Очень глубоко. Настолько, что сюда не проникают солнечные лучи. Надо мной километр вязкой, густой, черной воды. С такой глубины невозможно вынырнуть, и я даже не пытаюсь. Вокруг меня абсолютная, непроницаемая тишина. Так не бывает, ведь на любой глубине можно что-нибудь услышать. Просто кто-то невидимый выключил звук.

Я знаю, чтобы не спугнуть это черное безмолвие, нельзя даже думать. И сразу, словно в ответ, где-то там, высоко, светлеет. Мягким, бархатным прикосновением начинается мой подъем к далекому мерцающему своду.

Вода уже не черная, сейчас она как свинцовое грозовое облако. Но и облако быстро меняется, покрывается сединой. И вот уже могучая сила выталкивает меня, с каждой секундой ускоряя движение в зеленеющей воде, стремительно приближая к чему-то невероятно яркому, ослепительно-белому, такому, что невозможно выдержать. А тишина еще со мной, хотя я уверен – ненадолго.

Сейчас больше всего мне хочется туда, навстречу свету, к первому резкому вздоху, к тому чувству высвобождения, которое почему-то давно знакомо.

За несколько мгновений до того, как я прорываюсь к слепящему солнцу, что-то заслоняет его. Передо мной возникает картинка. Даже не картинка, а фотография. Сначала маленькая. Но она быстро увеличивается. Вот уже совсем большая. Очень знакомая. Трое на фоне моря. Девушка, парень и ребенок. Кажется, я видел их когда-то, но теперь не узнаю. Еще немного – и я вспомню. Сейчас. Лица всё ближе. Свет вокруг меня медленно гаснет. Лишь фотография остается горящим экраном.

На снимке отчетливо проступают белые буквы, они выписаны очень причудливо. Разобрать трудно, но я уверен, что читал эту надпись раньше. «СУХУМИ-86». Она должна означать что-то важное для меня. Конечно, мне уже почти удалось узнать, это же…

И я выныриваю. Удивительно, тут нет криков чаек, шума волн, шелеста откатывающейся гальки, детского смеха.

Вместо этого какой-то огромный и спокойный голос произносит:

– КОТОРЫЙ ЧАС?

Невероятно трудно понять смысл сказанного, хотя, наверное, тут нет никакого смысла. И когда я уже схватил убегающее эхо, другой голос, тоже уверенный и сильный, мягко разжимает мою руку с обрывками слов:

– СЕМНАДЦАТЬ ПЯТНАДЦАТЬ!

Как же приятны, оказывается, могут быть голоса. Необязательно понимать, что они говорят, сам звук их прекрасен, он мягко качает, переполняя меня неизведанным раньше восторгом.

Такое хочется слушать и слушать, и, видимо, понимая это, первый голос снова приходит из своего ниоткуда:

– ПОРА ЗАКРУГЛЯТЬСЯ. ШЬЕМ!

Мне необходимо увидеть тех, кто говорит. Кто произносит эти удивительные и красивые слова.

И вдруг отчетливо понимаю, что мои глаза закрыты. Не просто закрыты – на них давит тяжелый груз. И кроме этих голосов, никто на свете не сможет сдвинуть его.

– Помогите открыть глаза! – прошу я, но получается только протяжный и громкий стон.

И тогда возникает третий голос, самый главный, заполняющий все вокруг, не оставляя ни сантиметра пустого пространства:

– ОН ПРОСЫПАЕТСЯ. ЕЩЕ ФЕНТАНИЛ!

На столе надрывались оба телефона, городской и местный. Городской был красного цвета, местный – серого. Местный звонил в тональности ля, а городской – в ля-диез. Интересно, какой из них замолчит первый? Да наверняка местный. Первым заткнулся городской. Местный выдал еще две мажорные трели и тоже утомился.

Мы с Лидией Васильевной синхронно вздохнули.

Я работаю в отделении пятый год, а в кабинете у Суходольской всего второй раз. Визит в кабинет заведующей означает серьезный разговор. Первый такой случился года три назад. Тогда она снимала с меня и Вани Рюрикова стружку, причем с Вани заочно.

Абсолютно не по делу. Я сел с язвой на больничный, но жирная Танька Лаптинова, наша сестра-хозяйка, пустила слух, что мы с Ваней гуляли на чьей-то свадьбе. Ни много ни мало – неделю. За Суходольской водилось подобное – она иногда верила в самые немыслимые вещи. Когда долго работаешь в реанимации, поневоле становишься мистиком.

Не успел я выйти на работу, как был вызван на ковер для дачи показаний. Ивану повезло, он успел в отпуск свалить.

– Леша, есть сведения, что ты специально взял больничный, чтобы пойти на свадьбу с Рюриковым! – скрестив на столе руки и уставившись в бумаги перед собой, начала Лидия Васильевна. – Что скажешь?

– Что скажу? Скажу, что вы не первая, кто из самых лучших побуждений пытается связать нас брачными узами, но… – Я выдержал трагическую паузу и продолжил: – Но увы! Я несвободен, да и Ваня женат. Что же нам делать, Лидия Васильевна? Может быть, местком подключить?

– Моторов! – сделаным возмущением воскликнула Суходольская, хотя я видел, что она еле сдерживается, чтобы не расхохотаться. – Скажи, ты можешь быть хоть минуту серьезным?

– Могу! – поклялся я. – Могу, Лидия Васильевна, но только за большие деньги!

– Уйди, Лешка! – взмолилась Суходольская. – Уйди с глаз долой и только попробуй попадись с сигаретой, язвенник!

Но это было давно, а сегодня инициатива встречи принадлежала мне. Начальство всегда боится разговоров, которые происходят по просьбе подчиненных. От таких бесед ничего хорошего, только головная боль.

Обычно у Суходольской в кабинете обсуждались два вопроса, и оба малоприятные. Ей либо признавались в тайной беременности с целью поклянчить легкую работу и перевестись с суточного графика на дневной, либо сообщали об увольнении по собственному желанию.

– Не вздумай, Лешка, сказать, что уходишь! – нахмурившись, первая нарушила молчание начальница, одним махом вдвое сузив круг потенциальных проблем. – Сам видишь, какая у нас сейчас ситуация!

Ситуация у нас всегда была будь здоров, но мы оба понимали, что если я подам заявление, никто насильно меня не удержит.

– Лидия Васильевна, – горько вздохнув, приступил я. – Так уж сложились обстоятельства, что вынужден просить вас о переводе на дневной режим работы! – И, к своему большому удовольствию, видя, как вытягивается у нее лицо, успокоил: – Шучу!

Суходольская перевела дух. Она была классным врачом и неплохой теткой. Мне нравилось с ней дежурить, особенно поначалу. Хотя иной раз как отмочит что-нибудь, так хоть стой, хоть падай.

На прошлой неделе, например, прочитала судебный очерк в «Литературке» и головой покачала:

– Похоже, порядочные люди только в КГБ остались!

Неужто Юлиан Семенов своими опусами про чекистов умудрился хорошим людям так голову запудрить, что даже Лидия Васильевна про их порядочность заговорила? Ладно, блажен, кто верует. Не будем на мелочи отвлекаться.

Я устроился поудобнее на стуле, сделал серьезное лицо и спросил:

– Вы знаете, который раз я проваливаюсь в институт? – И, не дожидаясь ответа, с отчаянной гордостью мазохиста сообщил: – В этом году уже пятый! И нет гарантии, что поступлю на шестой! В последнее время сам чувствую, что отупел до невозможности! Да и вы наверняка это замечаете!

– Леша, когда я называла тебя тупым, я другое имела в виду! – виновато стала успокаивать меня Суходольская.

Как-то в прошлом году, под настроение, я сказал ей, что хочу немного передохнуть и хоть одно лето провести не за учебниками и конспектами, а на берегу речки с семьей.

Вот тогда Лидия Васильевна, видимо решив меня подстегнуть, возмутилась:

– Только попробуй расслабиться, Лешка, всем буду говорить, что ты тупой. И первым делом твоей жене расскажу!

И потом недели две, стоило нам столкнуться, подмигивала мне и заявляла что-то вроде:

– Да, Моторов, у тебя даже взгляд какой-то отупевший, куда тебе в институт, давай в парикмахеры!

Парикмахеры в представлении нашей заведующей были самым маргинальным элементом.

После традиционных утренних выволочек она всегда добавляла:

– Не нравится в больнице работать? Идите в парикмахеры!

Меня часто подмывало ей возразить, что парикмахеры – они хоть человеческой жизнью живут, ночами не работают, дома спят, да еще на чай получают. Но никогда этого не говорил, во-первых, по малодушию, а во-вторых – сознавая весь героизм нашей профессии.

А вот сегодняшний мой разговор – он такой немного дезертирский.

– Лидия Васильевна, вы же догадываетесь, что всю жизнь здесь работать я не смогу, а из медицины уходить пока не собираюсь! Вот на досуге подумал и решил себе запасной аэродром завести, – торжественно объявил я, но тут опять зазвонили телефоны, сначала местный, а через секунду городской.

Мы снова вздохнули и взяли паузу.

Я – медбрат. Ходячее недоразумение. Мне уже двадцать два. В этом возрасте все приличные люди институты заканчивают, планы на жизнь строят. А я прячусь от старых знакомых. Ведь разговор обязательно скатится – кем и где работаю. А так не хочется говорить, что в больничной иерархии я нахожусь на самой низкой ступени. Санитаркам и буфетчицам и то легче. Они могут прогуливать, воровать, в запой уходить. С ними заигрывают, на многое глаза закрывают. А медсестры и медбратья – самый бесправный класс. Пушечное мясо. Может быть, это такая расплата за тот мой пионерский инфантилизм?

Врачом я задумал стать давно, можно сказать, в детстве, а точнее – в пионерском лагере. Лагерь был от Первого медицинского института, назывался очень просто – «Дружба», и попал я туда абсолютно случайно, получив грандиозное предложение играть в лагерном ансамбле на гитаре. Вожатыми там были молодые ребята-студенты, которые своими ежедневными медицинскими байками добились того, что я сам не заметил, как растворился во всей этой атмосфере приукрашенной романтики и более ни о чем, кроме как о врачебном поприще, не помышлял. И с тех пор пошло-поехало.

Пролетев первый раз в институт и поддавшись на уговоры друзей-приятелей, я решил годик перекантоваться в медицинском училище. Чем зря тратить время на работу санитаром, лучше пойду один курс поучусь, на гитарке в местном ансамбле побренчу, а там и поступлю. Но ни через год, ни через два никакого поступления не случилось.

И пришлось, согласно диплому, идти работать медбратом в реанимацию Седьмой городской. Причем попал я туда мало того что добровольно, а можно сказать, пролез всеми правдами и неправдами. Настолько сильное впечатление произвело на меня во время зимней практики это отделение и его заведующая Лидия Васильевна Суходольская.

И хотя реальность оказалась много суровее, работать там, особенно в первое время, очень нравилось. В конце концов это и сослужило мне недобрую службу. Я безропотно принимал все просьбы выйти сверхурочно, остаться после суток поработать в день или после суток выйти в ночь, а иногда отбарабанить два суточных дежурства подряд.

Постепенно выяснилось, что при таком графике ни о какой более-менее пристойной подготовке в институт и речи быть не может.

И в самом деле, какие репетиторы, какое корпение над книгами и конспектами, когда забежал домой, поел, поспал – и опять на суточное дежурство. А коррупция в медицинских институтах и тогда была неслабая, про существование списков знали все, и мои ежегодные попытки поступить с наскока смахивали на авантюру.

Тем не менее я каждый раз брал отпуск в июне-июле, месяц сидел над учебниками, судорожно пытаясь реанимировать школьные знания. В финале получал двойку по физике, последнему институтскому экзамену, и с чистой совестью, хотя и не без затаенной ненависти ко всем этим Ньютонам и Гей-Люссакам, выходил на работу.

Вот так, вместо короткого и необременительного этапа, я получил тяжелую работу за гроши с отчетливой перспективой деградации. Ловушка захлопнулась. Но мне и правда очень нравилась медицина, я и думать не хотел не то что о смене профессии, но даже о том, чтобы поменять реанимацию на более спокойное место.

Работа в любом другом отделении давала возможность прекрасно спать по ночам, не быть по локоть в дерьме, не драить как проклятый полы и мебель, не ворочать и не перестилать больных. Но представить себя в роли постовой сестры, раздающей таблетки, я не мог, посему продолжал тянуть свою лямку и даже из-за нищенской зарплаты поначалу не дергался. Потому что очень быстро реанимация стала родным домом, да и кличка моя здешняя – Паровозов – мне почему-то нравилась.

Но мысли о дальнейшей судьбе, как ни гнал я их от себя, все более настойчиво сверлили слабый разум. Понятно: хочешь не хочешь, а что-то менять придется.

У меня была парочка закадычных друзей, тоже медбратьев, но которые и не думали впрягаться в сестринскую работу, а устроились по блату массажистами. Их рассказы о каторжном труде всегда вызывали умиление и звучали примерно так:

– Что за жизнь, второй год тачку поменять не могу, сплошные расходы. Ирке своей в прошлом месяце канадскую дубленку купил, а то ей зимой на улицу выйти не в чем, неделю назад достал с переплатой ковер на пол в детскую, чтобы ребята не простужались, а то бегают босиком по паркету, в августе в Гагры двинем всем семейством, забыли уже, как море выглядит. А тут еще только за последнее время троих постоянных клиентов потерял. Одного посадили, другой помер, а третий и вовсе в Израиль свалил. Теперь еле шесть сотен в месяц наскребаю. Нет, конечно, и в клинике перепадает кое-чего, но это так, по мелочи…

Подумал я, подумал и тоже решил в массажисты идти. А что, куплю Лене дубленку, сынку Роме ковер, и махнем мы тогда на радостях в Гагры. А тачку и брать не буду, чтобы потом не менять.

В то время в Москве только одно учебное заведение готовило массажистов и выдавало официальные дипломы. Находилось оно у черта на куличках, в Конькове, от метро «Беляево» несколько остановок пилить на троллейбусе. Но не в расстоянии дело, а в том, что попасть туда «с улицы» было невозможно. Студентами становились лишь те счастливчики, которым присылали путевки из Главного управления здравоохранения по запросу администрации с места работы. Путевок было мало, а желающих хватало.

Не все знают, но большинство сотрудников массажных кабинетов по факту являлись обычными медбратьями и медсестрами. Они, естественно, прилагали невероятные усилия, чтобы получить пожизненно высокий статус массажиста с дипломом.

Терять было нечего, и я решил рискнуть. Задача предстояла непростая, поэтому пришлось разбить ее на два этапа.

Этап первый проходил сейчас в кабинете Лидии Васильевны под неумолкаемый телефонный звон.

Из конъюнктурных соображений я подловил Суходольскую в минуты максимально хорошего настроения, оно у нее случалось, когда на больших консилиумах ей удавалось виртуозно показать, какие все вокруг дурни.

– Ладно, Лешка, делай как знаешь, ступай поговори с Коростелевой! – наконец произнесла заведующая. – Но учти! Если закончишь эти свои курсы, будешь всем нашим больным массаж делать!

И, уже стоя в дверях, я утвердительно кивнул:

– Массаж? Нашим больным? Непременно буду делать. Прямой и непрямой!

Главная сестра больницы Маргарита Николаевна Коростелева была женщиной душевной. И хотя она периодически забывала мое настоящее имя, упорно называя Сашей, я всегда легко откликался, тем более что Александр, пожалуй, звучит мужественнее, чем Алексей.

Вот и сейчас Маргарита приняла меня подчеркнуто приветливо. Правда, по мере того как я выкладывал свой план, на ее лицо набегала тень.

– Сашенька, ты пойми, нашей больнице третий год из ГУЗМА ни одной путевки на массаж не дают. А ведь у нас почти все массажисты не обучены. А ты к массажу никаким боком, Сашенька, при всем моем к тебе отношении! Да и зачем тебе это нужно, ты же профессионал, каких поискать!

Говоря о моем профессионализме, Маргарита конечно же мне польстила. Она имела в виду даже не мою работу в реанимации, а один конкретный случай. Муж ее подруги перед весьма важной заграничной поездкой, а тогда все заграничные поездки были важными, видимо вообразив себя этаким Винни-Пухом, наелся меда и получил сильнейшую аллергическую реакцию. Ни в поликлинику, ни в «скорую» он обращаться не стал, справедливо опасаясь, что его могут надолго заточить в больницу хотя бы из зависти.

Тогда меня и прислали к ним домой частным образом. Ситуация там была более чем серьезная, настоящая анафилаксия. Я сразу предложил госпитализацию самотеком, но получил хоть и слабый, но категорический отказ. Он готов был умереть, но увидеть свой Париж. Делать нечего, я вздохнул и принялся за работу. Через пару часов, когда стало ясно, что в домашних условиях удалось сделать почти невозможное, меня вернули в отделение. Супруга спасенного позвонила Маргарите и, заходясь от восторга, поведала о моем истовом служении Гиппократу.

А мне магнитофон у них в квартире запомнился. Такого я не то что у друзей-массажистов не видел, но даже у Кольки Рюрикова, служителя Московской патриархии.

– Хорошо, Сашенька, постараюсь тебе помочь, но ничего, сам понимаешь, обещать не могу! – произнесла Маргарита, и я понял: никакого рвения она проявлять не будет.

Эх, пролетел я, похоже!

Человек предполагает, а бог располагает. Несколько мощнейших взрывов в толще солнечной магмы изменили положение гигантских субгалактических электромагнитных полей. Спутники Сатурна ускорили вращение по своим орбитам, на Венеру обрушился метеоритный дождь, а метаново-аммиачный океан на Уране разразился внеочередным штормом.

На планете Земля в то субботнее утро большая ржавая гайка, скрепляющая муфту водопроводной магистрали, проходящей по второму этажу Московской городской больницы номер семь, вдруг треснула и разломилась. Из разомкнувшихся частей огромной трубы забил фонтан. Спустя мгновение остальные гайки, не справившись с дополнительной нагрузкой, последовали заразительному примеру и коварно соскочили с болтов, с которыми многие годы состояли в интимных отношениях.

Из трубы диаметром тридцать сантиметров под могучим давлением вырвался столб холодной воды. Первое встреченное им препятствие – стулья в малом конференц-зале – этот поток разметал, как шарики для пинг-понга.

Субботнее дежурство всегда самое спокойное. Начальства, как правило, нет, за исключением дежурных администраторов. Конференций и пятиминуток тоже нет, персонал, работающий всю неделю по дневному графику, по субботам также сидит дома. И главная прелесть этого дежурства заключается в том, что заканчивается оно утром в воскресенье.

Это значит, что или поспать можно подольше, или, наоборот, пораньше домой свинтить. Если обстоятельства позволят. По субботам всегда выходят заслуженные люди. У медсестер в такую категорию обычно попадают беременные девушки, матери-одиночки и фавориты руководства.

В тот раз, как и во многие другие субботы, я не просто стоял в графике, но вдобавок был элитой из элит, «шоковым» медбратом или, как еще называли, бригадиром. Причина такого необыкновенного карьерного роста заключалась в том, что больше чем за десять лет до описываемых событий одна африканская страна освободилась от оков колониального гнета.

Многократно воспетое в советское время движение за свободу и независимость до сих пор окружено романтическим ореолом. В реальности романтики там меньше, чем на живодерне, а вот крови и грязи на порядок больше. В любой бывшей колонии, особенно африканской, все события были до тошноты схожими. Сначала что-то случалось с метрополией, где менялась политическая ситуация в результате революций или выборов. Затем новое демократическое правительство предоставляло независимость своим колониям, которые в конце двадцатого века, чего уж греха таить, выглядели полным анахронизмом. И тут начиналось самое интересное. В получившем свободу и независимость молодом демократическом государстве разворачивалась борьба за власть. Обычно это выражалось в масштабной резне, приводившей к полному исчезновению одного из населяющих страну народов. Но часто это было лишь увертюрой.

Уцелевшие в сражении за трон царьки, прекрасно понимая, что в скором времени последуют за теми, кого сами они замучили, убили или даже съели, судорожно начинали искать возможности этой участи избежать. И помощь им приходила почти всегда одна и та же, эффективная и долговременная. В виде единственно всесильного и верного учения – марксизма.

Только марксизм надежно гарантировал пожизненное правление, отмену выборов, отсутствие какой бы то ни было критики, попрание всех законов, исчезновение оппозиции, а самому диктатору – своевременную техническую, экономическую, а главное – военную помощь. Заваленная старым советским оружием, полудикая, раздираемая гражданской войной страна бросалась с упоением воевать не только со своим народом, но и с ближайшими соседями, по большей части такими же новоявленными марксистами-ленинцами. И через несколько лет бывшая процветающая колония начинала напоминать марсианский ландшафт, если, конечно, марсианский ландшафт похож на выжженную напалмом пустыню.

Наши престарелые вожди искренне любили своих младших черных братьев, осыпали их высшими государственными наградами, устраивали торжественные кремлевские приемы в их честь, называя их при этом партийным словом «товарищ». Одного такого президента, Бокассу, известного садиста-каннибала, даже пригласили в детский лагерь «Артек», где на торжественной линейке его немедленно зачислили в почетные пионеры. Говорят, товарищ Бокасса был растроган и выразил бурное восхищение упитанностью советских детей.

Страна Ангола, освободившаяся от португальских колонизаторов, оригинальностью не отличалась. Все по полной программе. Сначала марксистская группировка захватила крупнейшие города и посадила президентом своего вожака, потом, стремясь убрать возможных конкурентов, новая народная власть начала этнические и прочие чистки, залив страну кровью по колено.

В ответ с севера и юга в Анголу вторглись коварные интервенты, наймиты мирового империализма. Почти сразу же начался голод, к границам потянулись потоки беженцев, вспыхнули эпидемии. А после того как для защиты завоеваний социализма в Анголу стали прибывать советские и кубинские войска под видом военных советников и переводчиков, пошла настоящая карусель. Оружия за короткий период противоборствующим сторонам было поставлено столько, что можно было воевать аж до второго пришествия.

Десять лет подобной благодати превратили красивую и богатую ресурсами страну в дикое поле. А в такой ситуации самые востребованные гражданские специалисты – это врачи и медсестры.

Наша старшая сестра Надька завербовалась в один из военных госпиталей Луанды. Пару месяцев она ходила на курсы португальского, хотя я ей настоятельно советовал параллельно освоить испанский, справедливо предполагая, что многочисленные кубинцы будут интересовать Надежду Сергеевну куда больше, чем местное население.

В начале 1985 года мы проводили нашу, уже бывшую, старшую в путь-дорогу. В ординаторской накрыли стол, сказали много всяких хороших слов. Когда пришла пора прощаться, у себя в кабинете Надька по очереди расцеловала меня и Ваню и даже всплакнула. При всех ее особенностях она не была подлой и злой. Я растрогался и, погладив Надьку по спине, проникновенно зачитал ей на ушко стихи Корнея Чуковского:

Начались судорожные попытки среди остатков старой гвардии найти достойного кандидата на пост старшей сестры. Почти сразу выяснилось, что быть хорошим исполнителем – это одно, а стать эффективным управленцем – совсем другое.

И вот после череды проб и ошибок на эту должность была предложена самая яркая и оригинальная медсестра отделения Тамара Царькова.

Тамара была родом из абхазского городка Гудаута, находящегося на морском побережье севернее Сухуми. Та часть Тамариной жизни, которая пришлась на Абхазию, была окутана тайной, но, по отрывочным сведениям, ее русская мама работала официанткой в ресторане на озере Рица, а мингрел папа носил фамилию Гватуа.

Когда Тамаре исполнилось семнадцать, ее, студентку медицинского училища, с соблюдением всех горских обычаев похитил местный абхаз, спустившийся для этой цели с заснеженной вершины. Но тоскливая жизнь в маленьком горном селе, разумеется, не могла устроить такую незаурядную личность – Тамару всегда манил большой город. Через пару месяцев, в одну из безлунных ночей сбежав от знойного супруга-похитителя, она убедила маму не мешкая ехать с ней в Москву, что они и сделали. В том же семьдесят четвертом году она быстро вышла замуж за Петьку Царькова, сына священника, у которого в ту пору был самый большой дом в селе Коломенском, на месте которого сейчас стоит кинотеатр «Орбита».

Столичная жизнь и вправду оказалась яркой и динамичной, что полностью соответствовало ожиданиям темпераментной южной красавицы. Все отлично устроилось, да и мама получила хлебное место буфетчицы в кинотеатре «Ашхабад». Спустя год у Томы Царьковой родился мальчик Денис.

Она попала в Семерку в семьдесят восьмом, как сама многократно всем рассказывала, договорившись там сделать аборт по блату. Нарядная и современная больница пришлась ей по душе, да и медицинское образование требовало реализации. Через неделю Тамара вышла на работу в реанимационное отделение.

С первых же дней стало видно, насколько новая медсестра Царькова отличается от остальных. Она была веселая, стремительная, схватывающая все на лету и острая на язык.

– Привет, лимита! – так обычно с порога здоровалась Тамара. – Какие дела у нас, какие сплетни?

Сестры из числа деревенских дергались, подобное обращение их обижало, а главное, они знали о немосковском происхождении новенькой. Но назвать лимитой саму Тамару ни у кого не поворачивался язык. Во-первых, все уже поняли, что она отбреет так, что будешь месяц заикаться, а во-вторых, Царькова, особенно на их фоне, выглядела просто королевой. Тамара ходила в дубленке, носила серьги с бирюзой, а на работу, когда было настроение, приезжала на новеньких маминых «жигулях». А ее недавно приобретенный трехкомнатный кооператив в Чертанове – это было совсем за гранью понимания который год живущих в общаге лимитчиц.

Пару раз пробовали жаловаться начальству. Но, как я подозреваю, само начальство тоже немного побаивалось Тамару, что, в принципе, было разумно. Поэтому та никогда не тушевалась, а вела себя раскованно и непринужденно.

– Ну что, колхоз, все женихов ждем? – с нескрываемой насмешкой произносила она, когда, по своему обыкновению, девушки из общежитий заводили свою бесконечную тоску о том, кто женился, кто развелся, кого поматросили и бросили, кто и на такой вариант согласен, а кто и всякую надежду потерял.

С этим у Тамары всегда был полный порядок. Вот уж кто не страдал от недостатка мужского внимания! Не успела она развестись с сыном коломенского попа Петькой, как тут же на шашлыках в одной развеселой компании познакомилась с красавцем ювелиром и закрутила с ним умопомрачительный роман, закончившийся скорой свадьбой. Молодая жена называла ювелира Анатолий Дмитриевич, а ювелир мало того что обожал Тамару, взяв ее с ребенком, так еще осыпал с головы до ног собственноручно изготовленными драгоценностями и каждую ночь клал к изголовью полные нежности записки. Дело в том, что она просыпалась в четыре утра, а в шестом уже была на работе.

Записки эти Тамара зачитывала вслух при всех, а незамужние ее коллеги с помертвевшими лицами внимали чужой любви. Страстные ночные депеши ювелира начинались примерно так: «Доброе утро, моя сладкая дынечка…»

А вдобавок в Москву прибыл тот самый абхаз, который в свое время умыкнул Тамару и которого она столь коварно бросила ради большой и красивой Москвы.

К слову сказать, меня всегда поражала ее способность легко и быстро расставаться с людьми, особенно с мужиками.

Так вот, видимо, этому абхазу настолько запала в душу юная и строптивая лань, что, измучившись от одиночества на своей поросшей кизилом скале, он собрался и поехал за ветреной Бэлой в Москву – в тайной надежде повторить подвиг многолетней давности. Но, прибыв в столицу, незадачливый абрек устроил грандиозную драку с какими-то мужиками, косо на него посмотревшими, после чего отправился на несколько лет валить лес.

Впоследствии, пройдя такие испытания, как страсть, похищение, коварное бегство, одиночество, следствие, суд и лагерь, бедняга стал истинным христианином, окончил семинарию и теперь – известный в своих краях праведник-священник с большим приходом.

Притихшие девицы обреченно слушали рассказы Тамары, понимая, что ничего подобного, даже сотой доли такого великолепия, в их жизни не будет.

Работала она всегда здорово – быстро и легко. Когда случалось что-нибудь экстренное, Тома превращалась в настоящий вихрь. Недаром из всех сестер отделения только ее и Ленку Щеглову сделали операционными сестрами, послав на специальные курсы. Во время Олимпиады было решено развернуть операционную прямо в нашем отделении, напротив противошокового зала.

К тому моменту, когда я стал работать в реанимации, Тамаркиному Денису исполнилось семь лет и он пошел в школу. Царькова тотчас объявила, что она мать-одиночка и теперь имеет право работать на полставки. В нашем отделении, где все пахали как проклятые, ей поставили только четыре субботы. Из начальства никто не пикнул.

Из этих четырех суточных дежурств два она продавала, причем за большие деньги, на одно брала больничный и только раз в месяц выходила сама. По собственному же признанию – чтобы быть в курсе всех сплетен и новостей. Зарплата ее интересовала мало. Больница превратилась для Томы Царьков ой в место, где лежала трудовая книжка, капал стаж. А что? Очень удобно. И для будущей пенсии хорошо, и за тунеядство не привлекут.

Работал я с Тамарой редко, зато дежурства у нее покупал часто. Отказать ей было невозможно. Она умела убедить любого, и происходило это по стандартной схеме.

Царькова являлась на работу ни свет ни заря, чуть раньше шести. Мощным пинком распахивала дверь в комнатку, где спала отдыхающая смена, и радостно заявляла:

– Ага, спите, бляди! Кто мои сутки купит? Леха Моторов, купи ты! Один хрен, ничего не делаешь! И хватит дрыхнуть, наглая рожа, пошли покурим!

Это при том, что в лучшем случае я засыпал в половине пятого.

Если мое следующее по графику дежурство наступало уже завтра, Царькова благородно переключалась на новую жертву.

– Так, девочка, тебя как зовут? – спрашивала она, к примеру, Олю Караеву, маленькую, невзрачную девушку, которая к тому моменту работала в отделении больше года.

– Оля… – отвечала та слабым голосом, опустив глаза в пол, понимая, что ничего хорошего такой вопрос не сулит.

Народ сразу же вставал в кружок, чтобы насладиться предстоящим зрелищем.

– Слушай, Оля, купи у меня сутки! – без разведки начинала Тамара.

– Но, Тамар, я сама вот только сутки отработала, – шепотом произносила Караева.

– Ой, поглядите на нее, сутки она отработала! Ну и что ты сейчас собираешься делать? – с усмешкой приступала Царькова. – Домой пойдешь?

– Да… – еле слышно соглашалась Оля.

– Поспишь? – И, заметив утвердительный Олин кивок, с удовлетворением продолжала: – Встанешь, пожрешь?

Оля опять кивала, не поднимая глаз.

– А потом… потом ты наверняка телевизор усядешься смотреть! С папой, с мамой! – Тамара брала паузу, чтобы увидеть очередной кивок, подтверждающий ее слова.

И, не скрывая торжества, зная, что сейчас на нее смотрит куча сотрудников, заканчивала:

– А родители твои будут сидеть и думать: что же за дочь такая у нас, только спит, жрет да телевизор с нами смотрит! И никого-то у нее нет! Ни жениха, ни ебаря, ни мужичонки какого разового! А я тебе, между прочим, за свое дежурство двадцать пять рублей дам!

Не дожидаясь согласия, она вынимала всегда набитый деньгами кошелек и, достав четвертак, засовывала в карман пунцовой, едва не плачущей Оле.

– Так! Кто со мной? Пошли быстро покурим, а то мне домой нужно бежать! – закончив трудовую вахту, ставила точку Тамара.

До сих пор не знаю, почему такая, как она, моментально выделила меня изо всей толпы пришедших в том году новеньких. Может, из-за первого совместного дежурства?

Мы познакомились в октябре восемьдесят второго. Я к тому времени два месяца как пришел в отделение, но Тамару видел лишь мельком, при ее графике это было неудивительно. Тем более что Царькова работала только по субботам, а меня по субботам почти не ставили.

Заступив на сутки, как положено, в начале девятого, я, к своему удивлению, выяснил, что Тамара находится на работе уже больше двух часов. И как только я появился в блоке, она скептически посмотрела в мою сторону, усмехнулась и, обратившись к дежурному врачу, произнесла:

– Виолетта Алексеевна! Мы пойдем с новым мальчиком покурим, вы пока все равно в блоке сидите, а нам всего десять минут нужно!

Мы пришли в гараж, Тамара села напротив, закурила и принялась с большим интересом меня разглядывать. По завершении осмотра она глубоко затянулась, выпустила дым и полюбопытствовала:

– Так, мальчик, как тебя зовут?

Я представился. Тамара прищурилась и задала еще вопрос:

– А ты, Леша, в Москве живешь?

Узнав, что я живу в Москве с рождения, тяжко вздохнула и осведомилась:

– Вот что, Леша, скажи честно, ты дебил или наркоман?

Я как-то сразу растерялся, но Тома охотно пояснила:

– Если ты москвич и прописка тебе не нужна, значит, ты полный придурок, раз добровольно пошел сюда работать, горшки выносить. Тут же все по уши в дерьме, ни пожрать, ни поспать, да и платят копейки! А может, ты наркотики собираешься тырить? Мне ведь с тобой сутки работать, нужно же знать, чего от тебя ожидать!

Я стал сбивчиво объяснять про желание поступить в институт, про то, как мне здесь понравилось во время практики, про то, чему я собираюсь здесь научиться.

Тамара, не дослушав, перебила, облегченно переведя дух:

– Понятно, значит, все-таки дебил! – и, потушив сигарету, стремительно встала. – Ладно, Леша, пошли работать, но смотри у меня!

Уже в блоке Царькова заявила, что пришла сюда в шесть утра и все давно без меня сделала, повесила капельницы, измерила всем давление, пульс, температуру, осталось только сделать кое-какие назначения, и она меня отпускает ДО ОБЕДА.

Я ушам своим не поверил, надо было знать наше отделение – здесь перекурить бывает невозможно отпроситься, позвонить отойти, а тут отпускают, причем не просто, а до обеда!

– Но учти, Леша, когда я тебе скажу, ты меня тоже отпустишь. Все, иди гуляй, время пошло!

Гулять надоело через двадцать минут. Спать, как назло, не хотелось, курить тоже, я слонялся взад и вперед по коридору. Пытался сунуться в блок, но Тамара меня прогнала. Пошел в лабораторию – там все занимались делом. Заглянул в первый блок, где сказали, чтобы я их не отвлекал. Четыре часа показались мне бесконечными.

Наконец время мучений закончилось, и Тамара разрешила вернуться на рабочее место. Мы по очереди отбежали пообедать, потом сделали назначения, потом перекурили, потом перестелили, потом опять назначения.

После ужина Царькова закурила и объявила:

– Все, Лешечка, теперь моя очередь! Я тебя отпустила, правильно? Вот и ты меня отпускаешь на то же время. Я обычно с двенадцати до четырех сплю. Плюс сегодня четыре часа дополнительных. Сейчас без десяти восемь, как раз успею зубы почистить и спать пойду. С восьми до четырех!

Так и сделала. Постелила себе в сестринской на софе и спать легла.

А на прощание добавила:

– Попробуй только хоть на шаг из блока выйти, попробуй икебану не навести и только попробуй хоть на секунду меня раньше разбудить, аферист!

Даже в свое единственное дежурство в месяц Тамара Царькова умудрялась спать полноценных восемь часов.

Вот такую Тамару сделали старшей сестрой отделения. Прошла неделя, и всем уже казалось, что она с рождения только и делала, что работала начальником. У нее это, похоже, было в крови. На какой-то момент ей даже удалось затмить нашу Суходольскую. А в моей жизни перемены начались практически сразу.

Первым делом Царькова вызвала меня в кабинет и сказала строго:

– Моторов, аферист, вот ты здесь уже три года, а мыть полы по-человечески так и не научился! Развезешь грязь, вечно перемывай за тобой, наглая рожа! С этого месяца будешь работать только по «шоку»!

Надо понимать, что это означало.

Пациенты в реанимацию попадали двумя путями. С улицы, по «скорой», или из других отделений и операционных самой больницы. Те, которые поступали с улицы, находились в критическом состоянии, нередко в атональном. И дабы не тратить драгоценное время, «скорая» въезжала по специальной эстакаде на второй этаж прямо в гараж нашего отделения. Принять такого больного называлось у нас «принять эстакаду».

Из гаража больной попадал в противошоковый зал, или сокращенно «шок». И хотя работа по «шоку» была, безусловно, ответственная и невероятно напряженная, требующая высокой квалификации, быстроты реакции и особого склада характера, именно она считалась самой блатной синекурой в нашем отделении. Потому что тут после выброса адреналина можно было передохнуть до следующего поступления. А ночью – и это самое главное – спать, пока не привезут очередного больного. Настоящая лотерея. Иногда не везли всю ночь, а иногда в течение часа приезжали по четыре «скорых». И тогда хоть вешайся.

На «шок» всегда ставили стареньких, очень редко новеньких и почти никогда – медбратьев. Только в неполных бригадах.

Новации Царьковой сразу вызвали протест в сестринской среде. Тут Тамара показала, что значит административный ресурс в ее исполнении.

– Так, Сорокина, ты сколько тут работаешь? Девять лет? Сколько ты за девять лет заинтубировала? В сердце уколола? Не знаешь? А я тебе скажу. Ни разу! А Моторов каждый день по сто раз это делает! Боровкова, пока ты одну капельницу заряжаешь, пять раз кончить можно. А посмотри, когда остановка, как Лешка работает, даже я сейчас хрена с два за ним угонюсь! А ты, Мартынова, когда вызов в роддом будет, со своей толстой жопой за сколько туда добежишь? Часа за два? А он знаешь как носится? Все, не отвлекайте меня больше, мне аптеку выписать нужно, и хватит тут в моем кабинете торчать, марш работать!

А еще через неделю состоялось собрание, на котором обсуждался вопрос увеличения оплаты санитарской работы. Раньше всем сестрам доплачивали двадцать процентов от санитарской ставки, что было чистым издевательством. Распределение этих двадцати процентов было абсолютно несправедливым, их давали и тем, кто работал на полставки, и тем, кто пахал как вол. Санитарок в нашем отделении отродясь не держали, и все, что было связано с уходом за беспомощными больными и надраиванием помещений, приходилось на сестер. Это была львиная доля их труда, причем за сущие копейки.

Но тут на реанимационное отделение дали дополнительные санитарские ставки, которые было решено распределить по-новому. Собрание я прогулял, мне потом рассказали во всех подробностях, что там происходило.

Всех сестер разбили на три категории. Первую составили редкие полставочники, в основном студенты. Им постановили платить двадцать процентов. Во вторую попали почти все остальные сестры, которым решили дать тридцать процентов.

А третья, самая немногочисленная, группа должна была получать сорок процентов от санитарской ставки. Неслыханное богатство, между прочим! Двадцать восемь рублей. За двадцать пять рублей, к примеру, можно было купить флакон французских духов. Если, конечно, найдешь.

В число таких счастливчиков, естественно, вошла сама Царькова, Оля Николашина как мать-одиночка, и Люся Сорокина как самая заслуженная сестра, работающая с момента открытия больницы и хоть и не одиночка, но мать двоих детей. Никто не возражал.

Тут Царькова посмотрела на всех внимательно и сказала с нажимом:

– И еще Леша Моторов!

Народ сразу загудел. Я, честно говоря, не очень уж надраивал стены и тумбочки, у многих махать тряпкой получалось куда лучше.

Тамара еще раз обвела всех взглядом и спросила, кто конкретно против. Поднялись две-три руки.

– Вот что, с Лешкой работать легко и просто! За это и приплатить можно, а вы… – Царькова посмотрела на тех, кто продолжал тянуть руки, – вы можете хоть завтра сваливать в другое отделение, без вас обойдемся! Я здесь начальник, и как решила, так и будет. А теперь марш отсюда и окна откройте, а то надышали!

С этого времени я стал ощущать себя человеком, состоящим при серьезном и важном деле, а не мальчиком-поломойкой с медицинским уклоном. Я принимал пациентов, которых привозили по «скорой», – от жертв авиакатастроф до бедолаг, перебравших тормозной жидкости.

Чего я только не насмотрелся и в чем только не поучаствовал.

Кроме того, наши врачи, начиная буквально с первого моего дежурства, ежедневно и бескорыстно делились со мной секретами мастерства. И очень скоро незаметно для себя я насобачился производить кучу разнообразных специфических манипуляций, о которых далеко не каждый доктор слышал. В результате эти навыки у меня быстро вытеснили сестринские, и, например, пунктировать перикард у меня получалось много лучше, чем подкладывать грелку.

К тому же я бегал с врачами на вызовы по всем этажам и корпусам больницы. Там тоже было весело. То кровотечение, то эпилептический припадок, то кома. А однажды меня и дежурного доктора Андрюшу Орликова на директорской черной «Волге» с красными бархатными сиденьями отвезли на сверхсекретный нагатинский ракетный завод. Рабочий, шлифуя какую-то деталь, необходимую для функционирования оружия массового уничтожения, выдал остановку сердца прямо у токарного станка.

Я получал неимоверное удовольствие ото всей этой сумасшедшей свистопляски, после которой работа в реанимационной палате, которая у нас называлась блоком, представлялась вытягивающей жилы тягомотиной.

Это заметили многие, но первой высказалась конечно же наша Суходольская.

Как-то раз мы с ней возвращались после удачной реанимации в терапии, куда нас вызвали на остановку сердца. Домчались на шестой этаж пулей и увидели традиционную картину. Врачи и сестры отделения, вместо того чтобы хоть сделать вид, будто отчаянно борются за жизнь пациента, в полном составе с укоризненными и скорбными лицами поджидают нас даже не в палате, а в коридоре. Как будто они не реанимационную бригаду вызвали, а попа для отпевания. Мы, разумеется, наорали на них, параллельно вкололи мужику адреналин и атропин в сердце, заинтубировали и начали качать.

Уже в лифте, затолкав туда каталку с пациентом, которому все-таки удалось запустить сердце, Суходольская, наблюдая, как я между шестым и вторым этажом ухитрился вставить подключичный катетер, признала:

– Да, Лешка, конечно, в экстренной ситуации ты в нашем отделении лучший!

Потом поняла, что перехвалила, нахмурилась и добавила:

– Но все говорят, если Леша Моторов соизволил зайти в блок, то, для того чтобы там его удержать хоть на минуту, нужно бежать и обе двери чем-нибудь тяжелым подпереть! Не любишь ты рутину!

Вот уж кто на самом деле ненавидел рутину, так это сама Лидия Васильевна. Она просто притягивала к себе разнообразные приключения, поэтому работа с ней была сплошным водоворотом событий. Да что там работа!

Я всегда не любил гладить. Не то чтобы не умел. Именно не любил. Я мог гладить вещи с ровной поверхностью, например пионерский галстук. Или носовой платок. Или детскую пеленку. Тогда я воображал, что шипящий утюг – знаменитый ледокол «Красин», с хрустом проламывающий арктические торосы, идущий на помощь экспедиции под руководством итальянского генерала Умберто Нобиле.

А гладить вещи сложные я терпеть не мог. На первом месте по противности стояли медицинские халаты. На втором – рубахи с длинным рукавом. На третьем – брюки.

Нагладишь манжеты и рукава у халата, переходишь на спину, а эти дурацкие рукава уже мнутся, начинаешь гладить спереди – мнется спина, да еще пуговица обязательно расплавится. Одно мучение. Рубахи отличались от халатов лишь отсутствием хлястика и были короче, но у них сложнее воротник. Брюки как будто ровные, но там эти вечные стрелки, которых всегда получалось не меньше трех.

Так как припахать в тот день было некого, я начал гладить сам. Сначала, матерясь, погладил рубашку, светлую, с длинными рукавами. Немного успокоившись, приступил к голубым брюкам из легкой фланели.

Эти приготовления были обусловлены не предстоящим свиданием, как могли бы подумать некоторые из числа особо наивных. Просто я уходил из дому на ночное дежурство, после которого мне предстоял очередной, бог знает какой по счету, вступительный экзамен.

Пару часов спустя я, весь такой сумасшедшей красоты и наглаженности, вывалился в подземный переход метро «Коломенская» и около дверей наткнулся на толпу, окружавшую нечто наверняка интересное, но пока невидимое.

Люди, вытягивая шеи, смотрели куда-то вниз. Обычная картина, когда происходит что-то нехорошее и экстраординарное. Подозрения усилились, когда я заметил, как идущая навстречу врач-эндоскопист Инна Головнина, поравнявшись с толпой, заглянула туда с высоты своего роста и, поморщившись, прибавила шаг.

Я заработал локтями и стал пробираться к центру событий. На асфальте лежал пожилой человек в старом синем костюме, с запрокинутым белым лицом. Рядом на корточках примостилась молоденькая девушка в медицинском халате, как я понял, фельдшер пункта неотложной помощи метрополитена. Она безуспешно пыталась набрать в шприц содержимое ампулы, но у нее ничего не получалось, так сильно тряслись руки.

Напротив, вполоборота ко мне, расположилась женщина, которая, без сомнения, являла собой архитектурную доминанту всей композиции. На ней было цветастое платье, но не это главное. Она подозрительно хорошо и грамотно массировала сердце, что не так просто, как кажется.

Наверняка тетка журнал «Здоровье» прочитала, но все равно, пока они в него не начнут дышать, толку будет мало.

Тут эта правильно качающая тетка на секунду подняла лицо, чтобы сдуть челку, упавшую на глаза. Через мгновение я плюхнулся на колени рядом с ней.

– Лидия Васильевна, вам квалифицированная помощь не требуется? – Говоря это, я успел отобрать у девочки шприц, ампулу, набрать адреналин, выхватить из раскрытого чемоданчика ампулу с хлористым кальцием, сбить кончик носиком шприца и, насадив иглу, ввести смесь в левый желудочек сердца.

– Ого, Лешка, ты еще откуда взялся? – радостно воскликнула Суходольская и даже пожала мне от неожиданности свободную руку.

– Просто мимо проходил, сегодня в ночь выступаю! – набирая очередной коктейль, пояснил я. – А вам, я гляжу, на работе не хватает!

– И не говори! – усмехнулась она и, продолжая качать, мельком взглянула на часы. – Между прочим, до начала дежурства всего семь минут!

Она уже было нахмурилась, но передумала и, вырвав у меня из рук шприц, всучила мне обрывок бинта:

– Давай-ка лучше подыши, корифей! – И сама воткнула иглу в сердце.

У меня к этому времени уже был один опыт реанимации в уличных условиях, вернее в парковых, на берегу канала, но там был утопленник, почти безнадежное дело, а тут свежий труп с «сухими» легкими. Так что дышать «рот в рот» у меня получалось не хуже, чем у аппарата искусственной вентиляции легких. Экскурсия грудной клетки была сумасшедшая.

Сердце пошло спустя полминуты, а тут и «скорая» подоспела. Пришли два одинаковых амбала и тупо стали смотреть на наши героические усилия. Потом они долго чесали в башке, потом не спеша сходили к машине за носилками и чемоданчиком.

Лидия Васильевна вырвала у одного из них чемоданчик и быстро заинтубировала заведенного нами пенсионера. Мы помогли его переложить, и эти двое из ларца все так же неспешно потащили носилки к машине. Суходольская шагала рядом и с помощью мешка-респиратора делала искусственное дыхание.

Уже на улице, когда «скорая», взвыв сиреной, рванула с места, я с ужасом понял, что моя сумка, в которой лежал экзаменационный лист с паспортом и которую я беспечно бросил в переходе, сейчас не висит привычным грузом у меня на плече.

«Вот и все, сходил на экзамен!» – пронеслось в голове, но не успел я затосковать по этому поводу, как за моей спиной раздался робкий голос:

– Молодой человек, а сумочку-то вашу я держу! – И какая-то добрая пожилая женщина протянула мне мое сокровище.

Я очень жарко и, самое главное, искренне ее поблагодарил, выслушал восторги по поводу нашей самоотверженности, попрощался и повернулся к Суходольской. Та даже не обратила на весь этот эпизод никакого внимания, продолжая смотреть вслед «скорой помощи». Я знал, о чем она сейчас думает. Довезут эти паразиты его живым или нет.

– Лидия Васильевна, ну я пойду! – Мой голос вывел заведующую из оцепенения.

– Так, Лешка, паразит, ты почему до сих пор здесь? – нахмурилась та. – Марш на работу!

Я перешел дорогу и встал в очередь на маршрутку. Мои наглаженные накануне брюки выглядели так, будто ими неделю терли бетонную стену. К тому же я своими коленями собрал все окурки, плевки и даже дефицитную в то время жевательную резинку. Рубаха выглядела лучше, но ненамного. А от поцелуев с реанимированным пенсионером стояла противная кислятина во рту.

Разумеется, я опоздал на полчаса. У дверей меня уже поджидала Тома Царькова. С выражением лица, которое, видимо, должно было означать: «У всех сотрудники как сотрудники, а у меня либо аферисты, либо дебилы, либо проститутки!»

– Так, Лешечка, ты, я вижу, совсем охамел! Думаешь, я вечно покрывать тебя буду? Сколько времени? А ты когда должен на работе быть? Ну все, сволочуга, ты у меня дождешься! Вот всю жизнь теперь в блоке работать будешь!

– Тамарка! – начал я виновато оправдываться. – Просто еду в метро, а там Суходольская мужика реанимирует, вижу – одна не справляется, ну я, понятное дело, ей помог, то-сё, вот и задержался!

Обычно находчивая, Тамара, выслушав все это, несколько раз подряд глубоко вдохнула, прижала ладонь к груди и дважды поперхнулась. Так обычно описываются начальные симптомы тромбоэмболии легочной артерии. Я забеспокоился.

Но тут, слава богу, Тамару прорвало. На ее крик высыпали все, включая сотрудников лаборатории.

– Наглая рожа, реанимировал он, нет, ну всяких я видела, сама врать умею, но чтобы так!!! Все, Моторов, не вздумай теперь ко мне подходить! И по «шоку» больше работать не будешь! Вот скотина, поглядите на него, стоит улыбается!!! Да еще Лидию Васильевну приплел, завтра же все ей расскажу, бесстыжий!!! Бегом переодевайся и чтобы генеральную уборку сегодня сделал! Лично проверю!!!

Даже не предложив традиционный перекур, Царькова стремительно прошла к себе в кабинет и так бабахнула дверью, что лампа в коридоре испуганно замигала и погасла.

Через мгновение Тамарка высунула голову и уже в спину мне проорала:

– Реанимирует он! В метро! А в автобусе ты еще оперировать не пробовал, аферист?!!

Утром, когда я удрал на экзамен, отпросившись на полчаса пораньше, Суходольская вошла в ординаторскую и, не сказав свое обычное «начнем», обвела присутствующих веселым взглядом и сообщила:

– Ох и здорово же мы вчера с Лешкой в метро мужика реанимировали, не поверите, даже завели, а где Моторов-то сам? Небось уже всем растрепал?

Тамара Царькова опять прижала руку к груди, поперхнулась, но на этот раз ничего не сказала.

Наша больница потихоньку разрасталась, почти год, как открыли новый терапевтический корпус, который в народе сразу окрестили «голубым». Нет, пациенты там были с традиционными взглядами на жизнь, персонал в большинстве своем тоже, просто во внешней отделке выделялся синий цвет.

Через неделю после того, как туда стали прибывать первые больные, нас с дежурным врачом Витей Волоховым срочно вызвали на предагональное состояние. Когда мы примчались, то застали лежащую на полу процедурного кабинета женщину серого цвета, а над ней рыдающую и заламывающую руки молоденькую девочку-ординатора, которая выглядела немногим лучше.

Оказалось, женщина находилась здесь на обследовании и после ужина у нее разболелась голова. Во время вечернего обхода она пожаловалась дежурному ординатору, внимательной и серьезной девушке. Любой бы на месте дежурного врача всучил формальную таблетку анальгина, но эта, только что окончившая институт и поступившая в клиническую ординатуру, решила показать себя настоящим врачом и клиницистом. У постели больной она провела не меньше часа. Собрала анамнез, послушала, пропальпировала, проперкутировала, наконец измерила давление и пульс. Действительно, имелась незначительная гипертензия около ста пятидесяти и тахикардия девяносто шесть ударов в минуту.

Юность любит динамизм и бескомпромиссность. Молодому доктору очень захотелось помочь максимально быстро и эффективно. Она вооружилась фармацевтическим справочником Машковского и через полчаса пришла к выводу, что лучшее средство для снижения давления и заодно частоты сердечных сокращений – вещество под названием «новокаинамид».

Несмотря на то что у нас в реанимации подобные препараты лились ведрами, именно к назначению новокаинамида всегда относились с опаской. Уж больно он был дубовый, что ли. Эффект от него, конечно, потрясающий, но при этом непредсказуемо резкий и такой… как бы понятнее выразиться? В общем, как от совковой лопаты, если ею от души врезать по затылку. Вот почему его вводили максимально осторожно. Брали ампулу, разводили на пол-литра физраствора и медленно капали под контролем монитора. Обычно через пару минут давление с двухсот пятидесяти заваливалось до ста двадцати.

Девочка-ординатор таких тонкостей не знала. Завела больную в процедурный кабинет и распорядилась ввести новокаинамид внутривенно шприцом. А чтобы подействовало наверняка, приказала ввести две ампулы, чего мелочиться.

Хорошо, что «шоковым» врачом в тот день был Волохов. Если бы дежурил, например, Виталий Кимович, по кличке Кимыч, который никогда и никуда не торопился, уверен, в нашей патанатомии стало бы одним вскрытием больше. Но недаром Витя Волохов в прошлом легкоатлет, кандидат в мастера по прыжкам в длину. И мы успели с ним вовремя. Сознание отсутствовало, давление не определялось, был слабый и редкий пульс на бедренных артериях.

Через некоторое время после сумасшедших усилий нам удалось стабилизировать состояние, больная выровняла давление и пульс, и мы с Витей переложили ее с пола на кушетку. Воспользовавшись паузой, я насильно влил в доктора-ординатора, у которой продолжался тихий истерический припадок, разведенную ампулу реланиума из реанимационной укладки.

Еще минут через десять, когда они обе пришли в себя, мы стали свидетелями сильного зрелища.

Женщина открыла глаза, увидела зареванного доктора и с большим чувством и достаточно твердым голосом произнесла:

– Светлана Львовна, вы мне жизнь спасли, огромное вам спасибо, никогда этого не забуду! Дай вам бог самой здоровья и счастья!!!

Ни я, ни Витя против таких пожеланий, естественно, возражать не стали, сказали только постовой сестре, чтобы та, если что, звонила. А я еще попросил справочник Машковского, от греха подальше, спрятать до утра.

И пошли к себе в отделение. Пока ждали лифт, из процедурного кабинета доносились слова искренней и восторженной благодарности.

Мы возвращались по подвалу, который соединял «голубой» корпус с основным рукавом. Разговаривали. О том, какая непростая штука жизнь. На этом отрезке пути было потрясающее эхо, и наши слова разносились по всему подземелью.

Сколько ни говори на вечные темы, никогда не надоест. У меня, к примеру, всегда есть в запасе парочка историй про жизнь и смерть. Про смерть сегодня не хочу, давайте поговорим про жизнь. Про Таню Богданкину и пельмени.

Медсестра Таня Богданкина пришла в отделение спустя год после меня. Ровно через неделю у нее случилась первая неприятность. Мы тогда стояли курили в гараже, беседовали. Как вдруг распахнулась дверь и влетела чокнутая Степанида Андреевна, старшая операционная сестра, в сопровождении главной сестры больницы Маргариты Николаевны.

– Ага!!! Вот, оказывается, где прячется эта мерзавка!!! – завопила Степанида, тыча в Таню подагрическим пальцем. – Все, я узнала тебя, теперь не отвертишься!!!

«Ничего себе, – думаю, – ну просто Гоголь какой-то, „Вий“, не иначе!»

Таня, отвернувшись, что-то пробормотала непарламентское, сплюнула и в сердцах бросила окурок в ведро. Степанида, пытаясь унять одышку, плюхнулась на лавочку. Одной рукой она держалась за сердце, а пальцем второй продолжала указывать на Таню Богданкину, испепеляя ее взглядом.

Пока Степанида свистела, вцепившись в лавку, Маргарита Николаевна подошла к раздосадованной Тане и произнесла, как всегда она умела, мягко и доверительно:

– Деточка, ты все же прислушивайся к замечаниям старших товарищей, особенно если они такие… – тут Маргарита показала взглядом на Степаниду Андреевну, – такие заслуженные люди! А курить лучше бросай, ты же девочка и к тому же в больнице работаешь!

Подхватила Степаниду и пошла на выход. Та успела обернуться и на прощание погрозить Тане кулаком.

– Леш, давай еще покурим, – сказала удрученно Богданкина, – сам видишь, весь кайф обломали!

Оказалось, что рано утром Таня забежала в гости к подружке, которая работала на седьмом этаже в «травме». Они решили по-быстрому поболтать и, как водится, курнуть. Встали на лестнице и не успели прикурить, как сразу напоролись на Степаниду Андреевну. Та произнесла, как и полагается мудрому наставнику, речь в весьма дружелюбной форме, типа: «Что вы стоите тут с цибарками в зубах, профурсетки, еще халат напялили, форму медицинскую позорите, надавать бы сейчас вам по губам, бесстыдницы, да я в ваши годы на целине, в мороз, одна на триста километров, на сто больных, а ну быстро говорите, из какого вы отделения, нахалки!!!»

Таня огрызнулась, мол, что хочу, то и делаю, а где я работаю – не ваше дело, и вообще, ступайте, женщина, куда шли, не доводите до греха.

Но надо было знать Степаниду Андреевну. Она не поленилась и, прихватив Маргариту Николаевну, прочесала все пятнадцать этажей главного корпуса. Так как Богданкина обнаружилась после обеда, нетрудно подсчитать, что на поиски ушло две трети рабочего дня Степаниды. Ну, для такого важного дела, как воспитание подрастающей смены, времени не жалко. Вот такой был дебют у нашей Тани.

А теперь о главном. О жизни. Понятно, что жизнь человека весьма хрупка. О том, что человек смертен и смерть может быть внезапной, знают многие, не только те, кто читал «Мастера и Маргариту». Но внезапная, быстрая смерть подчас бывает настоящим подарком судьбы. И наоборот, жизнь постоянно на грани смерти, без радости, во всем ограниченная, сопряженная с тяжелым хроническим и прогрессирующим заболеванием, может рассматриваться как сущее наказание.

На одиннадцатом этаже правого крыла больницы располагалось сосудистое отделение, часть которого была отдана автономному отделу кардиохирургии. Там проводились сложные операции на открытом сердце, а контингент составляли больные с тяжелыми пороками. Почему-то почти все они были жителями Архангельской области, видимо, существовала какая-то разнарядка.

Среди пациентов, которых направили в кардиохирургическое отделение, был больной с тетрадой Фалло. Тетрада Фалло – один из самых тяжелых пороков сердца, уже из названия видно, что там четыре сложнейших патологии. Часть детей, родившихся с этим пороком, умирает в первый год жизни. Но и из выживших лишь немногие дотягивают до совершеннолетия. Обычно детей с тетрадой Фалло стараются оперировать в раннем возрасте, но случается, что такой больной попадает на стол зрелым человеком. Если, конечно, кто-нибудь берется за такого.

Жизнь ребенка с этим заболеванием лишена большинства детских радостей, такие дети не бегают, не прыгают, не скачут. Большинство даже не ходит в школу – они не в состоянии подниматься по лестнице. У них, как правило, нет друзей среди сверстников, взрослые смотрят на них, и особенно на их родителей, с неподдельной жалостью и скрытым удовлетворением от сознания здоровья собственных чад. Потому что дети с тетрадой Фалло отличаются от остальных, кроме всего прочего, и внешне. Они синие, почти черные, настолько мало в их крови кислорода.

Маленькие черные человечки, сидящие на корточках, – типичная их манера отдыхать после нескольких шагов.

Вот такого больного решили прооперировать наши кардиохирурги. Точнее сказать – решили, но не сразу. Они недели две думали, советовались, перебирали анализы, делали дополнительные снимки, кардиограммы. Очень боялись, что не снимут его живым со стола. Наконец вздохнули, перекрестились и назначили день операции.

Обычно кардиохирурги заканчивали операции к обеду или чуть позже. Крайне редко больных привозили в шесть вечера. Однажды, помню, операция закончилась в девять.

Этого доставили к нам в первый блок ближе к полуночи.

Все, что можно было получить по части осложнений в момент операции, получили, причем в самой тяжелой форме. Кровило там, где не должно было кровить, не сшивалось, где должно было сшиваться, не разрезалось, где должно было разрезаться. Даже машина искусственного кровообращения выкинула фортель. Отсоединилась одна из пластиковых магистралей, и, пока это заметили, около литра крови вылилось на пол.

У анестезиологов тоже было не лучше. Уже на этапе вводного наркоза начались чудеса – сначала с интубацией, затем с подключичкой, потом возникла крапивница на один из компонентов наркозной смеси, потом вдруг давление упало по нулям… В общем, тихий ужас, врагу не пожелаешь.

При этом вся огромная хирургическая бригада думала об одном. Как и почему до сих пор он жив, этот уже изначально безнадежный пациент.

И вот, когда все было сделано, он выдал остановку. Хотя в момент кардиохирургических операций сердце останавливается по самой процедуре вмешательства, но тут, как говорится, больной встал наглухо. Сердце стали массировать и дефибриллировать, но оно не запускалось. Дефибрилляция открытого сердца выглядит так, будто сердце накрывают сверху и снизу двумя здоровыми ложками. Это два электрода, по которым идет ток высокого напряжения.

В какой-то момент один из двух хирургов, производящих процедуру, заметил, что нижняя ложка выехала из-под задней стенки сердца. Он решил поправить электрод, но забыл сказать об этом коллеге, который стоял к нему спиной. Тот занимался тем, что набирал заряд на приборе, нажимая на кнопку «набор», а после набора напряжения нажимал на кнопку «разряд», а после разряда нажимал на кнопку «сброс». Потом он повторял все заново, и так много раз подряд. Вот какая техника была у нас в то время.

Операция шла больше двенадцати часов, поэтому у этих двоих синхронные действия дошли до сомнамбулического автоматизма. В общем, как только Сергей Петрович Иванцов взялся обеими руками, в мокрых от крови перчатках, за оба электрода, стоящий к нему спиной новичок Ваня Акулишин машинально нажал на кнопку «разряд».

Эффект получился грандиозным. Тот случай потом вспоминали много лет. Иванцов подпрыгнул метра на два, а затем, приземлившись на пол, переколотив все стоящие рядом со столом дренажные банки, принял почти горизонтальное положение и, набрав скорость, выбил головой дверь в предоперационную. Пролетев ее на бреющем полете, он протаранил еще одну дверь – в коридор, где и рухнул без сознания. Самое удивительное, что сердце у больного запустилось. Часть хирургов побежала оказывать помощь Иванцову, а другие начали зашивать грудную клетку пациента.

Сергей Петрович потом больше года подволакивал правую ногу и не чувствовал правую руку. Вот они, эти опыты с электричеством.

Больного прикатили к нам в реанимацию и положили на третью койку в первом блоке. Дела были – хуже некуда. Главное – он не держал давление. Ни в первые сутки после операции, ни в последующие. Это был скверный прогностический признак. Давление поддерживалось только бешеными дозами прессорных аминов, которые постоянно вливали внутривенно. Дыхания не было, сознание вроде было, но как тут поймешь!

В принципе, все знали, что ловить здесь уже нечего. Но прошло несколько дней, и доза препаратов для поддержания давления стала заметно снижаться, а еще через сутки и вовсе свелась к одной-единственной ампуле дофамина. Это было очень здорово, значит, включились таинственные резервы организма.

Но вскоре появилось ослабление дыхания справа, и на контрольном снимке грудной клетки обнаружилось скопление жидкости в плевральной полости.

Дежурный кардиохирург спунктировал плевру, откачал жидкость, и расправившееся легкое снова задышало.

Тут бы всем радоваться и готовить больного к переводу в отделение, как вдруг в анализах наметилась четкая тенденция к падению гемоглобина. Еще через пару дней сомнений не осталось. Возникло внутреннее кровотечение, и оно прогрессировало. Стал понятен и источник. В момент плевральной пункции игла прошла через увеличенную от венозного полнокровия печень. А ткань печени – она как отварная свекла, мягкая, ранимая и подкравливать будет постоянно. Вот уж действительно, твою мать!

В таких случаях есть два варианта. Или смотреть, как пациент медленно умирает от кровотечения, или срочно брать на операцию, что в его состоянии равносильно смертному приговору. Всегда не завидовал людям, которым приходится решать подобные дилеммы, но считаю, что любое действие лучше, чем бездействие.

Оказалось, что многие разделяют деятельный подход к лечебному процессу, и беднягу все-таки подняли в операционную, где его поджидала бригада, на этот раз печеночных хирургов, которые, на счастье, тоже имелись в нашей больнице в отделении печеночной хирургии на восьмом этаже.

Надежда умирает последней. Хотя шансов не было. Одно то, что больной с таким диагнозом, как тетрада Фалло, дожил до тридцати лет, уже считалось огромным достижением. Перенести такую операцию с кучей осложнений в момент ее проведения, с длительной остановкой сердца в финале, выраженной сердечной недостаточностью послеоперационного периода, и заработать через десять дней ранение печени… Это было уж как-то слишком. Даже для нашего отделения.

Поэтому мы немало подивились, когда его живого сняли со стола. Хотя жизнью это назвать можно было с огромным преувеличением. Ни дыхания, ни сознания, ни давления. Наверное, состояние мумий, которых находили в египетских пирамидах, вселило бы больше оптимизма в реанимационную бригаду. Но глаза боятся, а руки делают.

Час за часом, день за днем, сантиметр за сантиметром он переходил на сторону жизни. Снова держал давление, хлопал глазами и уже начал сопротивляться аппарату, пробуя самостоятельно дышать.

И вот в первом блоке собрался консилиум. Были все наши и целая куча кардиохирургов под руководством профессора Соловьева. Больного отключили от аппарата. Час смотрели. Дважды проверили кровь на газовый состав. И наконец выдернули трубу из трахеи. Трахеостому не стали делать, подозреваю, из суеверия. Осталось проверить очень важное. Уровень сознания. После сумасшедшей гипоксии, остановки сердца, длительной гипотонии, кровопотери можно было запросто получить так называемую социальную смерть. Другими словами, пациент с полным правом мог превратиться в мычащего идиота.

– Тебя как зовут? – строго и громко спросил Юрий Яковлевич Романчук, старший ординатор.

– Сергей… – просипел тот.

Уже неплохо.

– А лет тебе сколько? – не отставал Юрий Яковлевич.

– Тридцать один будет… – раздался хрип.

– Живешь где, адрес твой?

Вопрос был нелишним. Потому что свое имя и возраст помнят даже полные кретины. Не верите – поспрашивайте!

– Архангельская область, город Шенкурск, улица Ломоносова, пять!

Ну слава богу! Все обменялись многозначительными и одновременно радостными взглядами. Энцефалопатии нет, можно идти и со спокойной совестью расписывать дальнейшую терапию. Так и сделали. Минут через десять, убедившись, что и давление, и пульс, и дыхание в норме, всей толпой двинули в ординаторскую.

Из всего персонала в блоке осталась только одна дежурная сестра из новеньких. Таня Богданкина.

Ужин в нашем отделении был самым приятным моментом дежурства. Во время ужина мы всегда собирались вместе, всей нашей сестринской бригадой в полном составе, и, кроме того, иногда приглашали дежурную лаборантку. Именно за ужином можно было потрепаться, посплетничать, а то и впервые за день увидеть друг друга. Так как особого времени на гастрономические изыски не было, мы ограничивались пищей быстрой в приготовлении и калорийной.

Обычно это были сосиски традиционного серого цвета, или жареная картошка, или омлет, как правило, из ворованных яиц, ну и конечно пельмени. В тот день на ужин Таня Богданкина взяла из дома пачку пельменей, которую еще с утра засунула в морозильник.

Таня была девушкой отзывчивой, как и многие новенькие, пока их не засасывала и не перемалывала рутина. Она искренне сочувствовала больным, и это сострадание компенсировало временное отсутствие реанимационных навыков.

То, что происходило с этим несчастным, которого только и успевали, что оперировать да откачивать, не могло оставить ее равнодушной.

Поэтому, когда все начальники с умным видом отчалили в ординаторскую, Таня робко подошла к постели больного, обтерла ему мокрой пеленкой лицо и спросила:

– Ты чего-нибудь хочешь?

Тот, не задумываясь, просипел:

– Хочу, очень хочу, мне бы… пожрать!

Елки-палки, и правда мужик уже третью неделю, бедный, без еды доходит, всякая глюкозка в вену не в счет, в чем только душа держится, кожа да кости.

– Сейчас, подожди, я быстро! – пообещала Таня и пулей понеслась в буфет.

Обед уже закончился, буфетчица успела даже вымыть кастрюли. Таня вздохнула и открыла морозильник.

Когда она вошла в блок с дымящейся тарелкой в руке, там по-прежнему никого из персонала не было, ее напарница Маринка Ляпичева все еще торчала на вызове, а врачи сидели в ординаторской.

Таня поставила тарелку на тумбочку, пододвинула стул к кровати, села и начала кормить.

Остановка сердца произошла на третьей ложке. Это был многократно описанный в специальной литературе послевоенного времени «синдром возобновленного кормления». Так внезапно умирали узники концлагерей и блокадники. Их нужно кормить буквально из пипетки, но Таня про синдром не слышала, зато вой тревоги монитора над третьей койкой услышали все.

Картина была еще та. Остановившийся больной, ложка с пельменем около плеча, полная пельменей тарелка на тумбочке и забившаяся в угол, абсолютно растерянная и подавленная новенькая медсестра.

Когда раздается пять коротких приказов в секунду, когда нужно в протянутую руку моментально дать или ларингоскоп, или трубку, или шприц с сердечной иглой, или шприц вовсе без иглы, молниеносно набрать нужный препарат в нужной дозе, зарядить и повесить капельницу, прикатить дефибриллятор, снова набрать шприц, надо быть собранным и четким до автоматизма. От Тани в ее состоянии толку было немного.

Поэтому наши врачи в тот раз начали оказывать реанимационное пособие без участия медсестры. И пока сбегали в соседний блок за подмогой, свинство развели такое, как будто в блоке взорвали парочку противопехотных мин, кстати, запрещенных к применению всеми гуманитарными организациями планеты.

Можете не верить, но он завелся. Да и на аппарате-то провел потом не больше суток. В каком-то смысле бегать туда-сюда стало для него привычным делом.

Через неделю его перевели долечиваться в кардиохирургию. Я приходил туда смотреть, как он осторожно, на еще плохо слушающихся ногах ковылял по коридору.

Пару лет спустя кто-то из наших кардиохирургов, вернувшись из командировки в Архангельск, рассказал, что этот Серега из Шенкурска жив, здоров и не синего цвета, а нормального, розового, работает диспетчером на местном деревообрабатывающем комбинате. Женился на молодой веселой девушке, которая должна вот-вот родить. И сам ходит веселый и довольный жизнью.

Таню, конечно, здорово ругали, чуть не прибили, думаю, ей до сих пор не хочется вспоминать тот случай. Потом прошло время, она всему научилась, стала опытной и грамотной сестрой. Такие всё делают правильно и, уж конечно, не отдают больному свой ужин.

А в нашем подвале поселился Минотавр. Это я его туда поместил, скуки ради. Когда среди ночи один брел из родильного дома по подвалу, возвращаясь в отделение. Только прилег, как меня вызвали на срочное донорство. В то время в экстренных случаях иногда практиковалось прямое переливание. Теплая кровь намного эффективнее консервированной. Тем более когда речь идет о массивной кровопотере.

В роддоме возникло профузное кровотечение у роженицы, которая на девятом месяце зачем-то потащилась в Центральный детский мир, где ее придавили в перманентной гигантской очереди. Ребенка спасли, а с ней дела обстояли намного хуже.

В предоперационной у меня по-быстрому выпустили поллитра крови и отправили восвояси.

Вот когда я шел обратно, тогда и придумал себе Минотавра. Путь был неблизкий, слегка подташнивало и от хронического недосыпа, и от язвы, и от недавнего донорства. Голова кружилась. Но это скорее от сигареты. Я всегда в подвале любил курить, особенно вот как сейчас – идешь, а конца ему не видно.

Еще подумал, когда буду проходить ответвление в «голубой» корпус, пощелкаю пальцами, чтобы услышать необыкновенно сильное и долгое эхо. С этим новым рукавом наш подвал стал походить на Критский лабиринт. Ну а какой же Критский лабиринт без Минотавра? Значит, он здесь и живет, в подземелье, охотится на припозднившихся безмятежных дурачков вроде меня.

Наверняка огромный, подлый, противный. Притаился за углом, об стену рога точит. Даже показалось, что в самом дальнем конце, там, где морг, мелькнула какая-то тень. Сразу чаще забилось сердце. А, ерунда, просто такая запоздалая реакция на кровопотерю. Но шагу я все-таки прибавил.

Ну и кто же я тогда? Уж конечно не герой Тезей, тем более что мне никаких клубков и не надо, чтобы из этого лабиринта выбраться. Как говорится, мне тут каждый камень знаком. Я здесь практически в ежедневном режиме ношусь. Вернее, в ежесуточном. Скорее всего, я этот, как его, Мальчик-с-пальчик!

И попробуй догони, Минотавр дурацкий! Сил не хватит! Весело придав себе ускорение – а носился я в то время и в самом деле быстро, – уже буквально через минуту запрыгнул в буфетный лифт. Вот черт, надо же, эхо проверить забыл!

Но когда закрывались двери, я услышал это.

Далекий и устрашающий вой.

Столб воды толщиной с телеграфный столб разметал в стороны стулья и скамьи, стоящие в малом конференц-зале, моментально затопив его. Достигнув дверей, первая волна секунду постояла в размышлении, будто витязь на распутье, а затем, разделившись на три основных рукава, с гиканьем и свистом, заходясь от собственной безнаказанности, устремилась на простор.

Самый мощный поток завернул на лестницу и Ниагарой обрушился на первый этаж. Два других, образовав бешено раскручивающийся водоворот в холле у лифтов и затопив попутно отделение эндоскопии, ворвались в основной коридор.

Тому, который свернул направо, не повезло: дверь в отделение гемодиализа была плотно закрыта, и ему только и оставалось, что в бессильной злобе биться об нее, как потревоженный сторожевой пес кидается на забор.

Зато левому удалось поглумиться на славу! Превратив за секунды оба кабинета ЭКГ в Атлантиду, он вальяжно, без суеты, солидно – так катит по улице тройка с бубенцами – взял курс на реанимацию.

Несмотря на неоднократные заверения моего деда Якова о том, что род наш ведется от самого царя Соломона, я очень любил работать по субботам. Подозреваю, что и царь Соломон, окажись он на моем месте, с удовольствием выходил бы на вахту в этот святой день, к тому же «шоковым», да еще когда бригада нормальная.

Жаль только, что вот уже год, как мой друг Ваня Рюриков уволился, ну тут никто не удивился, для медбрата три года – обычно предельный срок. Медбратья или в институт поступают, или вовсе из медицины сваливают. Третий вариант бывает только в виде исключения, тем более в таком отделении, как наше.

Да если бы не Тамарка Царькова, я бы и сам отвалил отсюда, но она своими новациями мне здорово здесь жизнь скрасила. У меня даже свободное время появилось, которое еще называют «досуг».

Это означало, что после работы я не тащился, по обыкновению, на пределе сознания домой отсыпаться, а мог несколько часов заниматься всякими-разными вещами. Например, в кино пойти. Слава богу, андроповское лихолетье кончилось, и мирных граждан перестали отлавливать с милицией по магазинам и кинотеатрам.

Причина, по которой я обзавелся этим своим досугом, очень проста. Я получил возможность спать на дежурстве.

Если не было поступлений и вызовов в другие отделения, можно было дрыхнуть почти шесть часов. И хотя сон этот был весьма специфический – уж больно он всегда поверхностный и неспокойный, – результат проявился сразу. Наутро я практически был человеком. Справедливости ради нужно сказать, что спокойная ночь в реанимации выдавалась далеко не каждый раз, но мне странным образом везло.

Везение это заключалось в том, что, когда я дежурил, все утро, весь день и весь вечер больных везли, везли, везли… На вызовы в отделения я бегал, бегал, бегал… Но ночи проходили, как правило, всегда спокойно. У нас существовало поверье, которое всегда проповедовал Кимыч, что чем больше человек нагрешил, тем больше у него поступлений по «скорой». У меня выходило так, что грешил я много, разнообразно и со вкусом. Но почему-то днем.

Все начали дико завидовать. Старенькие стали говорить всякие гадости, типа «А что же тебе, Моторов, теща все никак машину не купит, ты ведь уже три года как женат!». Видимо, у них в деревнях срок три года считался достаточным для поощрения верности зятя автомобилем. Я им на это ничего не отвечал, лишь загадочно улыбался.

Тут и новеньким захотелось дрыхнуть по ночам.

Таня Богданкина подошла как-то ко мне и говорит:

– Моторов, сволочь, не надоело тебе одному по «шоку» работать, не обнаглел ли ты, часом? Давай в следующем месяце я сама Тамарку попрошу, пусть меня разок в «шок» поставит. А ты в блок иди, поперестилай малость, тебе полезно, а то, наверное, забыл уже, как это выглядит!

На том и порешили.

Таня ходила весь день довольная, как будто пылесос в лотерею выиграла. Ни одного вызова, ни одного поступления. А после ужина, как только она перемыла всю посуду и надраила пол в сестринской, тут и понеслась душа в рай! Таня приняла шесть «эстакад» и четыре раза сгоняла на вызов. Ладно, если бы просто не прилегла, так даже ни разу не перекурила. Последнее поступление случилось перед самой пересменкой, в пять минут девятого.

А у меня в блоке было всего трое больных, которые сами крутились, вертелись, какие-то астматики, один до того обнаглел, что даже газету стал читать. Поэтому я полноценные четыре часа сна получил, да еще в блоке потом часа полтора за столом кемарил.

– Нет уж, Лешенька, работай ты сам по «шоку»! – сказала мне после пятиминутки зеленая Танька. – У меня жизнь одна!

Я с ней часто организовывал бартер. То есть отпускал на пару часов поспать, а она мне крутила из марли шарики, салфетки, рисовала все сводки и температурные листы. И заодно надраивала «шок». Делала Танька это с дикой скоростью и всегда со своими фирменными шутками и прибаутками.

Не успевал я ее отпустить, как сразу начинались у меня чаепития и перекуры с Волоховым и Орликовым в «харчевне». Мы вели разговоры, травили байки, ржали. Иногда я так увлекался, что поднимал Таньку не через два условленных часа, а через три с лишним.

И хотя Танька была этим весьма довольна, притворно меня ругала:

– Моторов, опять в блоке не сидел, сволочь! Ну конечно, давление не измерял, капельницы все убежали, моча уже скоро в приемный покой польется! Правильно, ты же у нас умные разговоры ведешь со своими друзьями! А ну сознавайся, в «харчевне» сидел? С Виктором Ивановичем и с Андреем Вячеславовичем чай пил? Да что ты врешь, я же от вашей ржачки три часа ворочалась, так и не заснула!

А марлевые шарики и салфетки я делать так и не научился.

Вот и в тот день я пришел еще до завтрака во второй блок, где работала Николаша, и мы стали с ней горячо обсуждать, на какое время я должен ее отпустить к знакомому травматологу за полкило накрученной марли. Николаша – так звали в нашем коллективе Олю Николашину – вела переговоры как одесская торговка рыбой, делано возмущалась, закатывала глаза, хамила, но цены не сбавляла.

Оля была девушкой, испорченной повышенным мужским вниманием. Под конец дежурства она обычно обводила глазами сестринскую, притворно вздыхала и произносила:

– Надеюсь, я ничего здесь не забыла? Кроме своей чести, разумеется…

По Олиному мнению, в обмен на шарики и салфетки я должен был отпустить ее предаваться греху аж до ужина, причем, помимо всех капельниц и остальных назначений, мне также вменялось в обязанность вымыть полы и перестелить двух здоровенных битюгов на аппарате. От сменщицы, новенькой сестры, помощи ждать не стоило. Я уже собрался было плюнуть и пойти охмурять девок из первого блока, как тут со стороны послеоперационной палаты раздался дикий визг, причем коллективный.

Примерно такие же вопли я слышал, когда однажды изловил мышь и выпустил ее вечером в сестринской.

Мы выскочили в коридор, и причина визга сразу стала понятна. Да что там понятна, я и Николаша моментально промокли, потому что прибывающая вода растекалась по нашему мраморному полу и уже была сантиметров пять высотой. Потоки накатывали откуда-то со стороны эндоскопии, и по всему видно было, что размер катастрофы там – будь здоров.

Маргарита Николаевна Коростелева очень любила свою работу. Больница была даже больше чем ее вторым домом. Это было собственноручно свитое гнездо, которое она любила, лелеяла и оберегала. В эту субботу, как и во многие другие, наша главная сестра приехала на работу, чтобы лишний раз убедиться, что все в порядке.

Она шла по первому этажу, когда увидела лужу около бухгалтерии. Что за бардак? Кран забыли закрыть в туалете, что ли? Маргарита посмотрела направо, потом посмотрела еще, только внимательнее, а потом уже побежала в направлении лестницы.

Когда мы с Николашей увидели это весеннее половодье, то, поначалу не поняв масштабов бедствия, с любопытством принялись разглядывать, как по послеоперационной палате плывут коробки от лекарств, листы историй болезни и чья-то левая тапочка.

– Ого! – восхитился я. – Прямо как в Венеции! Николаша, тебя когда-нибудь на гондоле катали?

Николашина принялась в ответ хохотать особым смехом женщины, лично знакомой не с одним гондольером.

Но через минуту воды стало по щиколотку и шутки кончились.

– Так, Ольга, быстро беги и скажи Климкиной, чтобы больных на аппаратах в первый блок перевозили! – забеспокоился я.

Та на хорошей скорости, рассекая волны словно глиссер, умчалась по направлению к ординаторской. Действительно, не хватало еще, чтобы аппараты замкнуло.

А я стал пробираться вперед. Надо бы разуться и подвернуть штаны, да уже поздно. В коридоре у эндоскопии вода доходила почти до сидений привинченных к полу кресел. Когда я свернул в холл, передо мной открылась потрясающая панорама. Таким количеством воды можно оросить все засушливые, пустынные и целинные земли разом. Из распахнутых дверей конференц-зала навстречу ко мне неслись стулья, лавки, столы. Воды здесь было уже по колено. С трудом преодолевая течение, я начал двигаться вперед, но тут боковым зрением отметил какое-то шевеление на лестничном пролете.

Я даже не сразу узнал Маргариту Николаевну, которая, вцепившись в перила, пыталась подняться на второй этаж, а обрушивающиеся сверху потоки воды сбивали ее с ног. Помощь в моем лице пришлась весьма кстати.

– Леша! – видимо, от стресса назвав меня правильно, чуть не плача воскликнула Маргарита. – Что происходит, где же это прорвало?

– Не знаю, но думаю, что где-то рядом! – прокричал я. – Слышите, как шумит?!

Лавируя между проплывающей мебелью и стараясь не отпускать друг друга, мы добрались до дверей конференц-зала. И точно, у дальней стены красиво бил в потолок здоровенный фонтан, придавая всей картине некоторое сходство с Женевским озером.

Тут сзади раздались взволнованные голоса, шум, всплески – это к нам стали прибывать люди, вернее подплывать. Диализная сестра Наташка, обе сестры из послеоперационной палаты, а от нашего отделения – Лариса Анатольевна Климкина и почему-то Николаша. Я был уверен на все сто, что она уже со своим травматологом и тот вдохновенно помогает ей расстаться с честью в очередной раз. Нет, гляди-ка, вернулась. Вот плохо мы знаем друг друга.

– Ничего себе! – произнесла Лариса Анатольевна, держась за косяк, чтобы не унесло течением. – Сейчас же лифты замкнет!

– Сейчас все замкнет! – с апокалиптическим восторгом пообещал я. – И пол обрушится!

Словно в подтверждение моих слов, откуда-то снизу, со стороны лестницы, раздался вопль:

– Да что же это такое, сделайте что-нибудь! У меня больных в диагностике заливает! Воды по колено! Ливень с потолка!

Вопли означали, что вода прорвалась в приемный покой.

Мы быстро распределили роли. Лариса Анатольевна вызвалась звонить дежурному администратору, чтобы тот связался с городом для закрытия больницы. Одна из послеоперационных сестер понеслась успокаивать своих больных, которые уже входили в роль Ихтиандров. А Маргарита Николаевна сказала, что сама побежит во второй цех, где находились все наши технические службы.

– А ты, Лешенька, очень тебя прошу, не уходи, посторожи здесь пока!

И что же я, интересно, буду здесь сторожить? И от кого? Чтобы оставшиеся стулья мародеры не украли?

Со мной за компанию решила остаться Николаша и две медсестры – диализная и послеоперационная.

Прекрасно, вот так и будем тут стоять, пока и правда пол под нами не провалится. Сторож ручья Леша Моторов со своими тремя наядами.

– Девчонки, чешите-ка вы лучше в отделение и залейте, куда только можно воды! – приказал я, входя в роль старшего. – А то когда перекроют, ни умыться нельзя будет, ни в туалет сходить!

И остался один. Только сейчас я почувствовал, как же холодно! Даже ноги перестали двигаться – так их свело. Я взгромоздился на подоконник, разулся и стал ждать. По моим подсчетам, воду должны были перекрыть минут за десять. Пять минут бежать до второго цеха и еще пять минут для решительных действий.

Но время шло, фонтан не ослабевал, а вопли снизу, справа и слева не утихали. Вместо слесарей появилась Николаша, прекрасная, как Биче Сениэль. Она мужественно, по пояс в воде, добралась до меня и уселась рядом. Мы с ней сидели, дрожали, курили и стряхивали пепел в воду. Сегодня наш конференц-зал вполне сгодился бы для сдачи норм ГТО по плаванию.

– А ты знаешь, Николаша, что из всех возможных катастроф самое большое количество жертв всегда при наводнениях? – решив блеснуть эрудицией, поведал я. – Когда разливается Янцзы, бывает, что гибнет по нескольку миллионов китайцев!

Николаша уважительно хмыкнула. Мы бросили свои окурки, проследив, как они меньше чем за секунду наперегонки умчались в сторону лестницы.

Тут в холле опять возникла взволнованная Маргарита Николаевна.

– Ребятки, молодцы, что сидите! – похвалила она нас.

Как будто от нашего сидения была хоть какая-то польза. Я давно заметил, что одно только чье-то присутствие подбадривает сильнее, чем эффективные и грамотные действия.

– Представляете? – поделилась Маргарита со мной и Николашей. – Прибегаю я во второй цех, а там все наши слесаря и электрики пьяные! Совсем!

Чего же не представлять, очень даже хорошо представляю. В нашей стране освобожденного пролетариата гегемон только и делает, что празднует это свое освобождение вот уже почти семьдесят лет.

– Пришлось городскую аварийную службу вызывать, обещали срочно прибыть, все-таки мы больница!

И точно, не успела Маргарита договорить, как фонтан стал на глазах слабеть, чахнуть, пока и вовсе не захирел.

Сразу стало тише.

За считанные минуты уровень воды спал на три четверти. Остальную мы несколько часов вычерпывали ведрами. Маргарита Николаевна, Лариса Анатольевна, обе послеоперационных сестры, я и Николаша. А на первом этаже с шумом и чавканьем работала помпа.

Посреди конференц-зала на мокром стуле сидел больничный слесарь Юра и с любопытством наблюдал за нашей работой. Он был пьян в дугу, курил и периодически заводил долгие разговоры сам с собой.

Когда мы закончили и я пошлепал в отделение отпаиваться горячим чаем, Маргарита Николаевна окликнула меня.

– Леша, ты тогда про свои курсы массажа говорил, – улыбнулась она. – Как будешь дежурить, загляни ко мне в кабинет!

Спустя некоторое время в моей трудовой книжке появилась запись, датированная восемьдесят шестым годом:

Пару раз кадровики, обнаруживая сей текст, начинали проявлять интерес: что же за авария такая? На это я всегда с укоризной качал головой: «Неужели забыли, какая авария произошла в восемьдесят шестом?» Они сразу виновато потупляли взор, а потом смотрели на меня украдкой с выражением уважения и жалости. Хотя Чернобыльская катастрофа разразилась тремя месяцами позже.

Я не фаталист.

Однако уверен, что любое событие или действие, даже совершенно случайное и ничтожное, может привести к непредсказуемым и грандиозным событиям. О таком полно всего написано, неохота даже повторяться.

Также не считаю себя невезучим. Видел я настоящих неудачников, за ними не угнаться.

Но все же общая тенденция была.

Вот мне шесть лет. Идет в лагере игра «Зарница». Обе наши пионервожатые вырезают из красной бумаги погоны, а из желтой – звезды, приклеивают звезды к погонам и пришивают во время тихого часа нам на рубахи. В палате я один не сплю, подглядываю – уж очень хочется получить самую большую звезду. Почему-то именно на мне желтая бумага заканчивается, и во всем лагере я – единственный рядовой среди майоров, лейтенантов и капитанов.

Приезжает из Италии отец одноклассника Сашки Кузнецова, тот на радостях выносит во двор мешочек с красивой разноцветной жвачкой. Все чинно выстраиваются в очередь, Сашка, шурша пакетиком, с важным видом раздает. И когда остается последний шарик, самый красивый, в виде футбольного мячика, а я единственный, кому еще ничего не досталось от Сашкиных щедрот, он вдруг засовывает этот чудесный мячик себе в рот, смотрит на мою протянутую руку и в недоумении пожимает плечами. Мол, он и сам не знает, как так получилось, и быстренько скрывается в подъезде.

Во втором классе ужас как захотелось гэдээровский автомат, миниатюрную копию «Калашникова», который продавался за четыре рубля на первом этаже нашего дома, в магазине «Тимур». Три месяца копил деньги, клянчил по двадцать копеек. Накопил, пришел, уже чувствовал тяжесть автомата в руке, а мне говорят: «Последний продали сегодня, мальчик, где же ты раньше был, мы ими целый квартал торговали!» Я не сдался, засунул деньги в варежку, сжал их покрепче в кулаке, сел на метро, добрался до большого «Детского мира», долго искал, нашел! Радостный, побежал платить. А путь мой пролегал мимо центрального входа.

Там всегда давка была. Одна толпа входила, другая выходила, перемешивая ногами бурую грязь таявшего снега.

И только я разглядел впереди кассу и сорвал варежку в счастливом предвкушении, меня кто-то толкнул, я оступился, варежка перевернулась, и все двугривенные высыпались в это болото, которое с довольным чавканьем проглотило мои четыре рубля. Я долго ползал у людей под ногами, шаря окоченевшими руками в холодной густой жиже, пытаясь спасти утонувшие монетки. Меня толкали, ругали, отдавили все пальцы. Я ковырялся там с час, если не больше, но собрал только рубль с мелочью.

Ну и потом – в том же духе. Взять хоть работу в больнице. То на народную дружину от отделения заставят выходить, хулиганов ловить, как самого крайнего, то в дни экзаменов суточных дежурств налепят, то лопатой снег с эстакады поручают зимой сбрасывать, будто я дворник.

Поэтому я нисколько не удивился, когда узнал, что в политике поступления на массажные курсы произошли очень серьезные изменения.

Маргарита Николаевна при мне из своего кабинета позвонила по секретному телефону и вежливо, но с особым нажимом произнесла, что ей для одного мальчика НАДО получить в этом году путевку. Дальше, по мере разговора, по отрывочным словам и выражению лица главной сестры я понял, что путевка будет, но случилась какая-то лажа.

Действительно, чиновница заверила, что путевку даст, коли сама Маргарита Николаевна хлопочет.

Но добавила:

– Мальчику вашему нужно держать экзамен, который будет проходить через неделю. И почему вы так поздно, уже три месяца как все готовятся!

Оказалось, что больницы и поликлиники стали заваливать все инстанции жалобами на блат при распределении мест на курсах. Было решено количество путевок не ограничивать, давать всем желающим, чтобы те подавились.

Зато ввели жесткий письменный экзамен по анатомии и сократили на треть число мест для студентов. Постановили принимать раз в полгода группу из двадцати человек. И первая двадцатка московских массажистов должна быть сформирована через неделю.

Чиновница уверяла, что рада бы помочь, но результаты экзамена будет проверять специальная комиссия, к которой она лично не имеет никакого отношения.

– Ну что, Сашенька? – с сомнением посмотрела на меня Маргарита. – Успеешь за неделю подготовиться?

– Успею, Маргарита Николаевна! Неделя – большой срок! – бодро ответил я.

Зачем ее расстраивать, что у меня на этой неделе три суточных дежурства.

Я стал штудировать анатомию с рвением чернокожего легкоатлета, переборщившего с допингом. Дошло до того, что почти перестал спать, в том числе и после дежурств. Учил в транспорте, в очередях и даже в лифте. В момент любой паузы на работе, включая перерывы на обед и ужин. Приставал с вопросами к нашим уже подзабывшим институтский курс анатомии врачам, которые, завидев меня, начинали шарахаться в сторону, как от заразного.

Дома я забывал про еду и перекуры. Ночью, когда засыпали домашние, мы с Леной садились на кухне, и она проверяла по учебнику мои познания.

Как бы там ни было, но на пятый день я чувствовал себя полностью готовым.

В воскресенье я приполз с суточного дежурства, наповторялся пройденного так, что у меня разболелась голова. И даже пораньше лег, чтобы завтра со свежими силами сдавать экзамен.

Я проснулся утром в понедельник с температурой тридцать девять, с разламывающейся головой и ватными ногами. Вокруг меня колыхался горячий воздух. Первый и самый хреновый день гриппа. В прихожей мне еле удалось одеться, руки не слушались.

Не пойти на экзамен нельзя, другого шанса не будет, это точно. Хватит быть мальчиком, у которого высыпались деньги из варежки.

Не помню, как доехал из Тушина до Беляева, как потом ехал на троллейбусе, как шел пешком.

Помню лишь, когда я вошел в училище и свернул к аудитории, то поразился, какая здесь толпа. И впрямь дали путевки всем желающим. Они стояли и заламывали в волнении руки. Права Томка Царькова – аферисты, наглые рожи! Три месяца зубрят, приезжают здоровенькие и еще переживают. А мне хуже, чем Павке Корчагину в тифозном бараке!

С час нас мариновали, потом объявили, что абитуриентов очень много, поэтому экзамен будет проходить в несколько этапов, согласно спискам и расписанию. А результаты будут вывешены здесь же в следующий вторник.

С трудом – все двоилось перед глазами – я нашел себя в списках. Моя группа приступала к экзамену в шесть вечера. Это означало, что надо где-то перекантоваться часов этак восемь.

Смутно помню, чем я тогда занимался, кажется, сначала спал, сидя на подоконнике, потом вроде выполз на улицу, несколько раз пил воду из крана в туалете. В холле продолжала шуметь толпа абитуриентов, обсуждая текущий экзамен и вопросы, что достались выходившим. Я и не пытался вслушиваться, так плохо соображал. Вдобавок с голодухи стала ныть язва, но у меня не было ни сил, ни денег пойти куда-то поесть. О том, чтобы ехать домой, даже думать не хотелось. Я бы не вернулся.

Наконец нас запустили, раздали вопросники. С превеликим трудом я силился вникнуть в написанное и с еще большим трудом вписывал ответ в тестовое окошко. Помню только, что сдал листочек и вышел первым. Казалось, еще три минуты – и я прямо за столом окочурюсь. В коридоре еще толкались абитуриенты, кто-то из них о чем-то стал спрашивать, но быстро отстал.

Только получив свое пальтишко в гардеробе, я обратил внимание, что списки кончались цифрой триста шестьдесят. Нехило. Восемнадцать человек на место. Почти как в МГИМО.

Шесть дней я болел от души. На седьмой выздоровел и пошел на сутки.

Был понедельник, значит, завтра будет вынесен вердикт. Честно говоря, я слабо верил в счастливый исход.

Видя, как я маюсь, наш врач-лаборант Фингер предложила:

– Лешка, у меня в этом училище работает хорошая знакомая. Ну хочешь, я ей позвоню после обеда? Наверняка твоя оценка уже известна.

– Конечно хочу, Людмила Геннадьевна, сделайте доброе дело! – воскликнул я.

Кому охота тащиться после суток в Коньково, да еще заранее представляя негативный результат…

Было около пяти, я проносился по коридору, когда на тумбочке около пультовой зазвонил телефон.

– Реанимация слушает! – засевшим в кровь паролем выпалил я.

– Будьте добры Людмилу Геннадьевну! – отозвался телефон приятным женским голосом.

Я почувствовал, как у меня началась бешеная тахикардия. И, с трудом переведя дыхание, максимально спокойным голосом наврал:

– Людмила Геннадьевна отошла в другой корпус, могу ли я ей что-нибудь передать?

– Да, передайте, пожалуйста, что все в порядке. ЕЕ МАЛЬЧИК ПОСТУПИЛ!

– Огромное вам спасибо! – завопил я.

Теперь вдобавок и в голове застучало.

– Да пожалуйста! – удивленно ответил голос. – Вы только передать не забудьте!

– Передам, обязательно передам! – Мои заверения звучали искренне. – Еще раз спасибо!

Я издал победный клич, лихо прищелкнул пальцами и, опустившись на колено, послал воздушный поцелуй Тане Богданкиной, которая вышла на шум.

Та, выразительно покрутив пальцем у виска, снова скрылась в блоке.

Когда на первом занятии нам раздали экзаменационные работы, у меня на пятьдесят ответов оказалась одна ошибка. Абсолютно дурацкая.

Многие только тем и занимаются, что всю жизнь ноют. И детство, видите ли, у них было обделенное лишь потому, что бумажные погоны не те пришили да игрушечный автомат купить не удалось, и юность полна лишений по той причине, что институт не сразу свои двери распахнул. И зрелость убогая, без общественного признания – из-за того, что всего-то пару раз, причем по-человечески, попросили побросать лопатой снежок с эстакады. Ходят, стонут, на всех разобиженные, можно подумать – самые бедные-несчастные.

Слава богу, я не такой. Нет, конечно, и у меня не все гладко, но покажите человека, у которого жизненный путь ровный и блестящий, как серебряное блюдо. Не найдете.

А мне грех жаловаться.

Пойдем с раннего детства. Пока все мои сверстники сидели за заборами в своих коклюшечных детских садах и там над ними измывались полуграмотные няньки и воспитательницы, я жил как у Христа за пазухой на нашей фамильной даче – с бабушкой, в компании своих двоюродных сестры и брата. Нас там не шпыняли, не гоняли, не докучали воспитанием. Да можно сказать, вообще не воспитывали.

Только обучали самым необходимым вещам. Молиться Богу, чистить зубы, читать, играть в шахматы, жевать жвачку, держать правильно ложку, лепить снежную бабу говорить слово «сволочь» с миллионом интонаций, ловить блох у кошки, играть на гитаре, поливать огород из лейки, петь хором, зажигать спички, слушать Вертинского и опять молиться, только уже на ночь.

А когда я все это постиг, уже было не страшно вытолкать меня в самостоятельную жизнь. И конечно, я там не пропал.

Первый раз на сцену с гитарой я вышел в пять лет. А в шесть, в пионерлагере, мое выступление произвело настоящий фурор, что позволило мне сразу стать знаменитостью даже среди старших отрядов.

В третьем классе я получил свою первую, но, правда, предпоследнюю почетную грамоту, в четвертом победил в школьном конкурсе политического рисунка, разоблачавшем хунту генерала Пиночета. В пятом классе выиграл районную историческую олимпиаду, в шестом – географическую. В седьмом занял первое место в общешкольной викторине «Знаешь ли ты биографию В. И. Ленина?», и в том же году одна девочка в пионерлагере «Березка» пригласила меня на белый танец.

А с восьмого класса, когда я начал ездить в другой лагерь – под названием «Дружба», так там вообще началась сплошная полоса счастья.

И после школы – пусть некоторые говорят, что в институт не поступил, да к тому же слишком рано женился, зато жена красавица и сынок Рома хороший и смешной, белая голова. А что работа тяжелая – так я это сам выбрал, зато при деле состою и человек в нашем отделении не самый последний. Не случайно изо всей кучи народа меня практически одного отобрали, чтобы в кино снимать.

Самое интересное, что я здесь не дебютант зеленый, у которого поджилки трясутся, а человек искушенный, познавший, так сказать, тернистый путь в мир киногрез.

Впервые я попал на экран, когда переходил в третий класс. Тогда в пионерский лагерь «Орленок» прикатил целый автобус с киношниками. Два дня они отбирали по всем отрядам детей, а потом приступили к съемкам.

По их замыслу я, вооружившись духовушкой, должен был бежать по футбольному полю наперегонки с другим мальчиком из нашего отряда, Вовкой Булеевым. Нам объяснили задачу: во весь опор нестись с ружьями наперевес до поворота, который заботливо обозначили красным флажком. Там повернуть, не сбавляя темпа, вернуться к исходной точке и только тут остановиться.

Я сразу смекнул, что могу попасть в историю. И опозориться просто не имею права. Поэтому когда киношники наладили камеру, свет и кто-то заорал в мегафон: «Мотор!», а наш вожатый Слава Сердечкин завопил: «Побежали!», я рванул с места так, что только пятки сверкали. Не хватало еще, чтобы все увидели, как меня обгонит Вовка!

Напрасно я беспокоился. Булеев отстал сразу, а на повороте он поскользнулся и шлепнулся на землю, как дурак, вдобавок ко всему выронив ружье. Правда, я этого не видел, мне потом ребята рассказали. Я, пока бежал, только перед собой смотрел.

Режиссер нас похвалил, а Вовка Булеев до конца смены со мной не разговаривал. Как будто я виноват, что он бегать не умеет.

На следующий год, когда меня снова отправили в «Орленок», в клубе нам всем показали снятый фильм. Оказалось, это такое документальное кино о том, как хорошо детям живется в разных пионерских лагерях Подмосковья. Наш «Орленок» показывали минуты две. А сцену с моим участием – так вообще прокрутили за пять секунд.

Я бегу с винтовкой, подбегаю к столу, кладу винтовку и снимаю противогаз. Забыл сказать, что я там почти весь эпизод в противогазе. Не потому, что отличаюсь каким-нибудь необычайным уродством, нет, у меня все как у всех. Просто мы изображали игру «Зарница», которая, кстати, тогда была неделей раньше. Так что мое лицо показывали и вовсе полторы секунды.

Но мой друг Миша Кукушкин меня узнал. И еще одна девочка из отряда. И Вова Булеев тоже узнал. И опять со мной разговаривать перестал. Его даже не показали, вырезали, как потом объяснили знающие люди.

Прошло семь лет, и советский кинематограф проявил ко мне интерес во второй раз. Как ни странно, тогда я тоже был в пионерском лагере. Нашей «Дружбе» исполнялось двадцать лет, и под это дело завхоз Лев Маркович Генкин предложил снять фильм к юбилею и договорился с кинофотоотделом института, откуда приехал мужик с камерой – оператор и режиссер в одном лице.

Киноотдел медицинского института в основном только тем и занимался, что снимал разные учебные фильмы для студентов. Например, как правильно производить вскрытие, ампутацию или кесарево сечение. Вот почему этот мастер жесткого реализма поначалу растерялся, не зная, что ему делать с полутора сотнями живых и здоровых пионеров. Но за пару дней, проведенных на природе, он освоился и начал потихоньку снимать. Именно потихоньку, так как его совсем не было видно. И уж тем более он не орал такие слова, как «Камера!» или «Мотор!».

День примерно на пятый, после того как были отсняты футбол и танцы в столовой, он зашел к нам, музыкантам ансамбля, на репетицию в клуб и, смущаясь, поведал свою горестную историю, которая мне чем-то напомнила сказку Аксакова «Аленький цветочек».

Оказалось, что у него две дочери. Старшая – вполне обычная, в институте учится, все с ней нормально, ни забот ни хлопот. А младшая всю дорогу что-нибудь придумывает, фантазирует, и желания-то у нее какие-то необыкновенные. Вот, к примеру, в сентябре ей исполнится шестнадцать, тут бы попросить в подарок что-нибудь реальное, что хотят все нормальные девушки. Наряд какой-нибудь, джинсы там, сапоги, пальто. Так нет, придумала, чтобы ей нашли песню, и не просто нашли, а записали. Потому как ни на одной пластинке ее нет, уже проверено. А песню она услышала в прошлом году, когда они всем семейством ехали на юг и кто-то невидимый в соседнем купе пел ее под гитару. И кроме той песни ничего не хочет. А где ее взять, бедный работник учебной киностудии понятия не имеет. Да и слов-то толком, включая саму младшую дочь, никто не знает. Кроме двух строчек:

Тут мы все загоготали, как по команде. И, отсмеявшись, объяснили причину смеха удивленному режиссеру-оператору. Это был прошлогодний лагерный хит, от которого всех уже тошнило. В нынешнем сезоне его, слава богу, не исполняли за отсутствием подходящих солистов.

Посовещавшись, мы, можно сказать, насильно затащили в клуб первую попавшуюся пионерку старшего отряда Светку Антипову, попутно пообещав ей славу Розы Рымбаевой.

– Светка, – сказали мы ей, – ты всю дорогу себе под нос что-то напеваешь, сделай то же самое, только в микрофон!

По окончании короткой репетиции счастливый отец снял данный шедевр на камеру. Предупредил, правда, что на экран песня не попадет, не пионерского она формата, начальство не пропустит.

– Дочке вот только покажу, – говорит, – порадую, а то целый год как неприкаянная!

Никто, разумеется, возражать не стал.

А через два дня, когда мы шли курить на наше секретное место, он подошел, посмотрел на всех внимательно и почему-то обратился ко мне:

– Хочешь, парень, в эпизоде тебя сниму? У меня по сюжету пацан маленький в лесу заблудился, вот ты его как будто и найдешь! Соглашайся, роль геройская!

Я, конечно, согласился, дураков нет отказываться, тем более когда роль геройскую предлагают.

Оператор тогда попросил нас сделать факелы и раздобыть для них бензина, потому что по сценарию в этом эпизоде должна быть ночь. Факелы мы быстренько соорудили из палок и старых консервных банок. А солярку слили у трактора, который уже неделю стоял у главных ворот, его, видимо, колхозники по пьянке потеряли.

Съемки заняли две минуты, и мы пошли по своим делам, куда собирались ранее, то есть на перекур.

Премьера состоялась через несколько месяцев, во время профсоюзной конференции Первого медицинского института. Весь наш ансамбль к началу опоздал, ждали, как всегда, басиста Вову, пока он час прихорашивался. Когда наконец удалось пробраться в зал, оказалось, что фильм начался, уже показывали эпизод с футболом, где сборной пионеров противостояла парткомовская комиссия во главе с ректором. И когда я плюхнулся на свободное сиденье, на экране ректор института Владимир Иванович Петров как раз лихо пнул по мячу лакированным ботинком.

Мы, конечно, ржали, шумели всякий раз, когда видели знакомые лица, сказать по правде, они все были знакомы. На нас стали оборачиваться и шикать профсоюзные делегаты, видимо, смех сбивал их с делового настроя. Как вдруг…

Как вдруг показали сцену в клубе, нас на этой сцене и то наше выступление по просьбе оператора.

Исполнение было ужасным, Светка совсем не умела петь в микрофон, неимоверно фальшивила, а мы, все скопом, были похожи на полных дурачков! Почему эта песня попала в фильм, непонятно. Видимо, благодарный, выполнивший дочкин наказ оператор отстоял ее перед начальством.

Фильм шел еще минут десять, я подивился, как в том эпизоде, где нахожу паренька, получилась такая темная ночь и густой лес, хотя снимали перед полдником около нового корпуса. Искусство творит чудеса.

И вот снова минуло семь лет, и я в третий раз понадобился нашей киноиндустрии. Только завершилось мое феерическое поступление на массажные курсы, до начала занятий оставалось около двух недель. Был февральский вечер, уже давно стемнело, когда я добрался до квартиры в Тушине.

Дверь открыла Лена и с порога сообщила, что несколько часов назад меня дважды разыскивала Тамара Автандиловна с работы, которая потребовала, чтобы я с утра был в отделении.

Я очень удивился, завтра был выходной, хотя, сказать по правде, у нас предполагалась процедура оповещения на случай катаклизмов, войны и прочего. Но, как пояснила Лена, дело тут совсем не в войне, а в том, что я снимаюсь в главной роли в фильме про любовь. И первые съемки – завтра. По всему было видно, что она до сих пор под впечатлением от разговора с Томой Царьковой. Ну еще бы!

– Здрасьте, мне Лешу Моторова! Как нет дома, а где, интересно, он шатается? Понятненько, значит, спать после дежурства он не хочет, аферист! Так, девочка, ты кто, Лешкина жена? Как тебя зовут? Лена? А меня Тамара Автандиловна, я у твоего Лешки начальник. В общем, передай ему, чтобы он завтра к девяти, постиранный, наглаженный, был на работе! Я договорилась, он будет сниматься в главной роли в фильме про любовь! Пусть мне деньги за это платит, наглая рожа! Ну все, пока!

Минут через двадцать она перезвонила:

– Что, не пришел до сих пор? Вот придет, спроси его, скотину, где шлялся! Интересно, что он тебе наплетет? Да, чуть не забыла, пусть побреется, а то вечно ходит как чучело!

Я попытался дозвониться до Царьковой, но это был дохлый номер. Все знали, что, если ей звонить после восьми, в лучшем случае не подойдет, в худшем – облает.

– Кто мне вечером позвонит, тот мой враг номер один! – так обычно заявляла Тамарка. Она очень рано ложилась спать, чтобы явиться на работу к шести.

Без четверти девять я был в отделении. На полу «шокового» зала стояла здоровая камера, горели прожектора, а в гараже перекуривала съемочная бригада. Они-то все и объяснили, попутно одобрив мою кандидатуру.

Фильм назывался «Мгновения вечности» и был не про любовь, а про жизнь и смерть. И не художественный, а документальный. В нашем отделении они собирались отснять моменты, когда человек оказывается между этих двух основных систем координат.

Им очень нужно было показать момент реанимации или, на худой конец, как больного в критическом состоянии доставляют с улицы.

– У нас командировка на две недели. Нам сказали, что у вас веселее, чем в Склифосовского. За две недели отснимем?

– У вас к ужину пленка кончится! – заверил я киношников и пошел ловить Царькову.

Пятиминутка, судя по шуму голосов, закончилась.

– Слушай, аферист, откуда я знала, что фильм не про любовь? Сам же говоришь, какое там у них название? «Мгновения вечности»? Вот! Конечно, я сразу подумала, что так только про любовь назвать могут. Да сам ты дубина! Еврейская рожа!

Надо сказать, чем теснее становились мои отношения с Тамаркой, тем больше мы с ней ругались, причем оба от этой ругани получали большое удовольствие.

В такие минуты Царькова, давно распознавшая наметанным глазом генный материал, оставленный дедом Яковом, называла меня уже не «наглая», а «еврейская рожа», подчеркивая мою индивидуальность. А я, чтобы не отставать, говорил ей, что она абхазская дубина. Тамарке ее новое прозвище даже нравилось.

Как-то она шла по коридору и вопила, по обыкновению:

– Где ты, Моторов? Ну только попадись мне, дубина!

Потом остановилась и задумчиво сказала обступившим ее сотрудникам:

– Что-то я запуталась, это же я дубина, а он – рожа!

Однажды она с этой «рожей» чуть не допрыгалась. Заместителем главного врача по хирургии у нас работал невероятно важный мужик по фамилии Френкель. Раньше он занимал большой врачебный пост в обществе «Спартак» и к нам был переведен, видимо, с понижением. Он не любил подолгу говорить с нашими врачами, те его подавляли своей эрудицией.

Вот, к примеру, подходит он к Татьяне Александровне Жуковской и задает невинный вопрос о том, что обнаружилось на вскрытии у недавно умершего больного с панкреонекрозом. Почему бы не сказать бывшему спортивному врачу, что на вскрытии диагноз некроза железы подтвердился, а причина смерти обусловлена сердечно-сосудистой недостаточностью, и дело с концом.

Ну уж дудки! Татьяна Александровна начинает употреблять всякие слова, типа: полный аутолиз, колликвационный некроз, энзимная агрессия, ателектаз, баллонная дистрофия, секвестрация, дистресс-синдром. И так полчаса.

Вот почему Френкель стал совершать обход в нашем отделении рано, в начале восьмого. Тогда заканчивающие суточное дежурство врачи не столь красноречивы.

В тот раз во втором блоке находился только я, доктор Мазурок еще спал, пришлось самому коротко, по-солдатски, отрапортовать без лишнего выпендрежа, сколько за сутки поступило больных хирургического профиля, какие оперативные вмешательства проведены и каково послеоперационное течение.

Френкель, весьма довольный моим докладом, пошел к первому блоку, а я тем временем решил сбегать одолжить там же простыней.

И только я неслышно пристроился за могучей френкелевской спиной, как тут из своего кабинета нарисовалась Тамарка. Она встала посреди коридора, уперев руки в боки, поза ее не предвещала ничего хорошего.

Завидев ее, Френкель кивнул. Та небрежно кивнула в ответ и, заметив мою голову из-за его плеча, истошно заголосила:

– Вот только в коридоре тебя и вижу, аферист! Чем просто так здесь мотыляться, ЕВРЕЙСКАЯ РОЖА, занялся бы в кои-то веки делом!!!

И, стремительно повернувшись, скрылась в кабинете, мощно саданув дверью.

Френкель остановился. Вернее, остолбенел. Я уже говорил, что он был очень важный. Но тут он растерялся.

Я бесшумно юркнул во вторую дверь блока, а сам украдкой, в щелочку, стал подсматривать. Френкель медленно обернулся. И естественно, никого не увидел. Тогда он застыл в глубокой задумчивости. Сделал несколько шагов вперед. Потом опять остановился. Я понял, что он размышляет, идти ли ему разбираться или нет.

Постояв так с минуту, Френкель решительными шагами направился в холл, откуда был выход на лестницу и на первый этаж.

Вскоре он уволился из больницы и, как рассказывали, уехал в Израиль. Не исключаю, что последней каплей, которая довела его до эмиграции, были слова Тамары Царьковой.

Тогда, кстати, я сразу поведал Томке о комедии положений, в очередной раз обозвав ее дубиной, но Царькова лишь отмахнулась.

– Ты уж совсем его за дурака принимаешь, скотина! А то он не знает, кому я так могу сказать. Пошли лучше покурим!

Киностудия «Киевнаучфильм», приехавшая на съемки, была мной горячо любима и уважаема. Помимо захватывающих неигровых фильмов, эти киевляне снимали потрясающие мультфильмы про Алису, капитана Врунгеля и доктора Айболита.

Нас попросили, когда наступит подходящий момент, вести себя естественно, не тушеваться, не замирать, забыть про камеру, просто делать свое дело.

Вот чего у меня не было, так это скованности. Наоборот, я чувствовал в себе полную свободу и непринужденность, которая и отличает настоящую кинозвезду от простого смертного.

– Томка, а почему я снимаюсь, что у нас, народу мало? – спросил я Царькову, когда она налепила мне чудовищное количество суточных дежурств на эти две недели съемок.

– Ты чего, Леха! Я что, по-твоему, Караеву должна была поставить? Ее же за каталкой не видно! Или, может, Мартынову? Да она своей жопой пол-экрана загородит! Ты же знаешь, у нас кто умеет работать, у того ни кожи ни рожи! Без слез не взглянешь! А те, кто еще ничего, совсем безрукие, они и так не умеют ни черта, а перед камерой и подавно!

Интересно, а я в какую категорию у Томки вхожу? Видимо, в промежуточную.

– Ну а ты сама, Тамарка, – все не унимался я, – ты-то почему не хочешь стать звездой, этот фильм потом миллионы увидят!

– Нет уж, Лешечка, – серьезно сказала Тамара, – если меня снимать начнут, я прямо там же со страху обделаюсь!

Но в следующий раз я заметил, что она пришла по-особому нарядная и накрашенная.

А я ходил в идеально отглаженном халате, ни морщинки, ни складочки. Мне даже садиться не разрешали. Это чтобы на экран попасть человеком и не опозорить родное отделение. В сестринской в те дни наготове стоял утюг, и если где-нибудь мой халат заминался, его срочно переглаживали. А через пару дней кто-то додумался в «шок» повесить на плечики еще один – запасной.

Роли мы распределили так. Когда поступит больной, в предбаннике нужно быстро срезать ему одежду и моментально перетащить на койку в «шок». А там – по ситуации. Если пойдет настоящая реанимация, я начну качать, а кто-то из докторов при необходимости дефибриллировать. Подключичку доверили мне как большому специалисту, а интубировать – доктору, но так как на всю страну показывать, что медбрат катетеризирует центральную вену, нельзя, решено было допустить до съемок еще одну сестру, а меня выдать непонятно за кого. За какого-то боевого фельдшера. Сестра в этот момент подойдет и вставит кончик уже заряженной капельницы в канюлю катетера, попутно закрепив его.

Вот на эту роль назначили Тамару Царькову. Заодно ей доверялась процедура измерения давления. А мне надлежало присоединить больного к монитору и закрепить интубационную трубку. Потом врач приступит к аускультации. В общем, на экране все должно было получиться максимально натуралистично и вместе с тем впечатляюще.

Осталось дождаться подходящего пациента.

Те, кто работал в настоящей реанимации, знают главную прелесть этого отделения. Никогда не известно, что случится в следующую минуту.

Понятно, что и в реальной жизни тоже никто не представляет, что ожидает нас в ближайшем будущем. Но когда ты работаешь в таком месте, где сходятся несчастья, произошедшие в огромном секторе гигантского города, уж точно ничего нельзя ни спланировать, ни предугадать, а готовиться всегда нужно к худшему.

Таких двух недель, как те, что провели у нас киношники, не было никогда, ни до, ни после. НИ ОДНОГО ПОСТУПЛЕНИЯ С УЛИЦЫ. Ни одного вызова на этаж. И это в открытой для поступлений больнице скорой помощи, да еще зимой!

Киношники маялись, снимать рутинные поступления больных из операционной им было не с руки, а других вариантов не имелось. Они стали жить в больнице, в помещении операционной напротив «шока», куда им принесли матрасы, чтобы они могли снять поступление ночью или рано утром. Но и ночи были – сплошная тоска.

Дошло до того, что Суходольская позвонила на центральный диспетчерский пульт «скорой» и попросила больных в критическом состоянии везти только в реанимацию Семерки. «Передайте вашим бригадам, что примем всех, даже трупы!» – заверила Лидия Васильевна.

Никакого эффекта.

Я одурел от безделья, целые сутки напролет играл с киевлянами в кости, травил байки, а они научили меня петь нескладухи.

Или:

А вот еще:

А поступлений так и не было, и камера в «шоковом» зале ржавела без дела. Все только и делали, что обсуждали невиданную паузу в работе, а Кимыч, лежа на диване, с важным видом рассказывал, что похожее было в Олимпиаду, но это и без него знали.

Только я догадывался о причине такого странного затишья, но никому не говорил. Просто в нашем подвале заснул Минотавр.

Ну а жизнь шла своим чередом. Необъяснимая ситуация с отсутствием поступлений продолжалась. Конечно, это привело к полному срыву графика съемок. Киношники в последний съемочный день, отчаявшись запечатлеть что-либо путное при участии людей, засняли кучу реанимационной аппаратуры и записали ее звуки. Вечером они ткнули мне под нос ведомость, по которой я получал ни много ни мало девятнадцать рублей сорок копеек. Видимо, это такой тариф для несостоявшихся исполнителей главных ролей.

– Ничего, – утешали они меня, выдавая деньги, – в следующий раз повезет, снимешься!

– Ничего, – утешали съемочную группу, закрывая за ними ворота гаража и провожая их в ночь, – приезжайте еще, в следующий раз обязательно кто-нибудь поступит!

Поезд на Киев отходил в начале пятого.

Закрыв ворота, я направился в буфет вскипятить чайник. И пока брел по коридору притихшего отделения, принялся неторопливо рассуждать о том, что если учитывать странную семилетнюю цикличность моего участия в кино, можно предположить, что следующим выходом под софиты будет девяносто третий год.

Мне нравилось подчиняться магии числа семь.

Забегая вперед, скажу, что именно так и случилось. В девяносто третьем я попал в документальный фильм «Дом с рыцарями», снятый признанным мастером неигрового кино Мариной Голдовской. Он даже получил приз как лучший документальный фильм Европы. А я и не знаю, показали меня там или нет. Но это было уже в совсем другой моей жизни.

А сейчас не успел я дойти до буфета, как раздался резкий и требовательный звонок с эстакады.

«Наверное, киношники вернулись, забыли что-то», – подумал я и побежал открывать.

Это были не киношники. Это прилетела «скорая». До пересменки мы приняли еще три поступления с улицы.

Минотавр вышел из спячки и стал лютовать. За несколько дней к нам привезли какое-то несметное количество больных. Никто не отдыхал, не болтал, не перекуривал. А в блоках в одну из этих ночей умерли двое наших пациентов. Собственно, в любой реанимации всегда умирают люди, но эти смерти были из разряда тех, что запоминаются надолго.

Первым был пожилой мужчина с сепсисом, у которого после ампутации голени началась пневмония, а дальше пошло-поехало. Он находился у нас не меньше месяца, и у всех остался в памяти даже не он, а его жена. Кажется, весь тот месяц, пока он у нас лежал, эта женщина провела в холле у дверей отделения. Такое впечатление, что она не ела, не спала и жила от передачи до передачи.

За месяц он то улучшался, то снова тяжелел. Иногда нам казалось, что все, мы его вытащили. Но на следующий день он уходил у нас на глазах. Ему устраивали всякие новомодные процедуры, такие как гемосорбция и плазмаферез. Он стал одним из тех, кому я сдавал свою кровь по дежурству.

Той ночью он устал бороться. Получасовая реанимация к успеху не привела.

А под утро встала та девочка, из третьего блока.

Поговорим о деньгах. Не о том, что, согласно теории Маркса, деньги – это всеобщий эквивалент любого другого товара, – нет, мы поговорим о деньгах по-простому.

Денег всегда мало. Да можно сказать, их всегда нет. А если работать, как я, в реанимации, их и не будет. А безденежье, особенно хроническое, – состояние в общем-то малоприятное и, можно сказать, унизительное.

Тут, конечно, надо сделать скидку на описываемые мной времена. Тогда не было сегодняшнего разнообразия и разница в доходах граждан не исчислялась миллионами. Время было в этом плане наивное, даже какое-то инфантильное. Средний заработок в стране был около ста пятидесяти – ста семидесяти рублей в месяц. Многие получали еще меньше, пенсии – те вообще доходили до сорока рублей. Таким несчастным едва хватало на еду, транспорт и нехитрую одежду.

Как правило, никто из них не роптал, а люди пожилые говорили неизменное: «Одеты, обуты, чего еще надо, главное, чтобы войны не было». Войны вроде не было, но одеты и обуты все они были так, словно кто-то обрядил их в выкинутый на помойку по причине ветхости реквизит пьесы Горького «На дне». Те, кто помоложе, часто придерживались еще более простой философии: «На выпить-покурить хватает, а закуска у меня прямо на огороде растет». Это если, конечно, огород был. Ну а если нет, так и хлопот меньше.

Многие всю жизнь на что-то откладывали. Такое требовало целеустремленности и самопожертвования. Одна моя знакомая еще в первом классе решила скопить на дубленку. И все десять школьных лет прятала в укромное место те двадцать копеек, которые папа с мамой ежедневно выдавали ей на мороженое. После выпускного вечера она с немалым трудом вытащила заначку и пересчитала ведро двугривенных. Получилось около семисот рублей.

Три с половиной тысячи пломбиров, украденных у своего детства. На дубленку в самый раз.

Я и сам не чурался складывать по рублику, лелея мечту о японских часах, но все-таки копить – занятие тоскливое и безнадежное. Два года на джинсы, три года на телевизор, четыре – на холодильник, пять – на мебельный гарнитур, пятнадцать – на машину. Еще не успел накопить на последнее, а тут звонок с того света: «Пожалуйте в гробик!»

Хотя чаще приходилось откладывать даже не на что-то конкретное, а так, на всякий случай. Накопишь, поедешь по городу, а там вдруг повезет, наткнешься на дефицит! На дефицит натыкались следующим образом: нужно было ездить по большим центральным магазинам и смотреть, не стоит ли где здоровенная, часов на пять, очередь.

Конечно, и тогда были богачи, но это отдельная тема. Богачи таскали кошельки, полные денег, у них везде были связи, и дефицитные вещи доставались им легко, без давки в очередях. Богачами легко становились те, кому посчастливилось работать в западных странах.

К сожалению, заграничные поездки, а уж тем более длительная работа за рубежом – удел избранных. Обычные граждане тоже искали разнообразные пути заработать. Некриминальных способов было не так уж много. Например, завербоваться на Север или поехать на летнюю шабашку.

А к чему я это все завел? Ну, во-первых, мне хотелось хорошо одеваться, хотелось хоть иногда ездить на такси. Еще очень хотелось стереосистему. Да пусть и не стереосистему, сойдет и средненький магнитофон. И я отлично понимал, что у медбрата никакой перспективы материального благополучия нет и не будет. Покупка любой значимой вещи, например пальто, превращалась в настоящую финансовую катастрофу. Да какое там пальто! У меня и карманных-то денег, в принципе, не водилось. А деньги, как ни крути, давали ощущение свободы. Свободы и независимости.

Ситуация с оплатой в медицине сложилась любопытная. Таких мизерных окладов не было даже у несчастных учителей. Ставка медсестры – восемьдесят рублей, врача – сто десять. А вожделенный видеомагнитофон стоил две с половиной тысячи. Но так уж вышло, что людей в белых халатах давным-давно отправили на вольные хлеба.

Существует такой исторический анекдот. Первый нарком здравоохранения Семашко во время обсуждения заработной платы медикам заявил что-то вроде: «Хорошего врача народ прокормит, а плохие нам не нужны!» Действительно, только отгремела Гражданская, денег не было, а врачи всю жизнь занимались частной практикой. Государство и при царском режиме платило врачам немного, не надо строить иллюзий по этому поводу. Но вскоре любая частная практика сошла на нет, а потом стала и вовсе запретным делом. Гинекологи и стоматологи ушли в глубокое подполье, а остальные врачи, и хорошие и плохие, довольствовались нищими окладами в тоскливом ожидании, когда их начнет кормить нищий народ, и дружно проклинали наркома Семашко.

Деньги, конечно, брали. Рисковали, но брали. На чем иногда попадались, и тогда устраивались показательные процессы. Но брали далеко не все и далеко не повсеместно. Существовали традиции как в каждом лечебном учреждении, так и в каждой отдельной местности. Самое страшное, говорят, было заболеть в Средней Азии и попасть к местным эскулапам. И хотя деньги там, по слухам, платили все, причем огромные, толку от этого было немного.

На втором месте шли республики Закавказья. Там за мзду начинали шевелиться, но весьма вяло и куда-то не в ту сторону. Да и сами местные жители не очень-то доверяли своим темпераментным врачам. Все стремились попасть в Москву, в крайнем случае – в Ленинград. Делалось это очень просто.

Покупался билет на самолет, запихивался больной со всеми выписками, справками и снимками, часто с сопровождающим, и уже сразу по приземлении из московского аэропорта по телефону-автомату вызывалась «скорая». Безотказный вариант, к тому же недорогой.

Среди врачебных специальностей есть традиционные, представителям которых давали всегда. Это урологи и гинекологи. Не поблагодарить их почему-то считалось неприличным. Достаточно было посмотреть на стоянку машин у нашей больницы. Время от времени получали хирурги, делясь с анестезиологами. Терапевты, как и невропатологи, в среднем прозябали. Травматологи довольствовались традиционными бутылками. Мне кажется, что хуже всех приходилось реаниматологам. Во-первых, с такой специальностью особо не подхалтуришь. Не станешь же в свободное от работы время реанимировать граждан за деньги. А что касается работы в больнице, то здесь существовал своеобразный парадокс.

Казалось бы, по логике вещей, когда жизнь больного висит на волоске и этот волосок того и гляди может в любой момент оборваться, нужно расшибиться в лепешку, но заинтересовать персонал, в руках которого находится абсолютно беспомощный пациент, но что-то в моей теории не срабатывало. Скорее всего, потому что человек, попавший в реанимацию, пребывает там, как правило, либо без сознания, либо в сознании весьма спутанном. Да и родственники в отделение не пропускались. Только беседа с врачом в холле у лифта и передача, которую забирали сестры.

Видимо, по этим причинам нам редко приходилось слышать слова благодарности от выписавшихся больных. Тех, кто приходил сказать спасибо, я помню по именам. Происходило такое не чаще чем раз в год. Под благодарностью я имею в виду именно слова признательности, а не денежные знаки. Про деньги мы и подумать не могли. Нас так воспитывали.

Но однажды мне пришлось взять. Я почти закончил дежурство, когда, пробегая мимо холла, заметил жену больного, который лежал у нас с сепсисом. Я про него уже рассказывал. И про его жену, которая постоянно находилась рядом, насколько было возможно. И вот когда я проносился мимо, она негромко окликнула меня. Сначала показалось, что нужно принять очередную передачу, но оказалось, что дело не в этом.

– Леша! – негромким голосом начала женщина. – Спасибо вам за все! Я знаю, вы за ним ухаживаете, даже бреете. А позавчера кровь свою отдали, мне Виталий Кимович говорил. Вот возьмите, пожалуйста, и спасибо вам большое!

И она опустила руку в карман моего халата. Я опешил. Ничего подобного со мной не случалось. За пару лет до этого приходили цыгане, сильно шумели и размахивали мятым рублем, который я гневно отверг. Но чтоб, как сейчас, клали прямо в карман, такого не бывало. Я начал энергично протестовать громким шепотом. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь увидел этот позор. Но женщина, тоже шепотом, сказала, чтобы я не выдумывал, и, отступив на боковую лестницу, стремглав покинула место события.

Я настолько растерялся, что пошел и заперся в туалете. Как в шпионском фильме. Когда заглянул в карман, то стало совсем худо. Она дала мне четвертак. Двадцать пять рублей. С трудом помню, как сдавал смену, как прошла утренняя конференция. Только когда ехал в метро, решил, что деньги эти домой не понесу. Я вышел на полдороге, зашел в Краснопресненский универмаг, увидел там на первом этаже большую очередь и купил страшно дефицитную в то время бритву Schick и пару запасных блоков к ней.

Сразу стало легче. Настолько, что вечером наврал Лене, как родственница нашего больного подарила мне бритву.

– И ты взял? – спросила Лена.

Эх, черт, не надо было деньги брать, не надо было ничего на них покупать, вот и собственная жена осуждает.

– Наверное, не надо было брать! – сокрушенно сказал я. – Но уж больно бритва хорошая!

Лазейку я себе все-таки оставил.

– Да нет, почему? – удивилась Лена. – Ты же всегда такую бритву хотел. Просто принято монетку давать, если тебе нож дарят или, вот как сейчас, бритву. Ты дал монетку?

Так что я смутно представлял себе, как буду работать массажистом. Ведь все благополучие массажистов целиком и полностью зависит от так называемых «левых» денег. А это означает, что в карман теперь пихать будут постоянно, а самое главное – с моего согласия. И отпрыгивать и переживать просто глупо. Ладно, тоже мне проблема. Надо просто научиться называть цену твердым голосом и брать купюру уверенно и не краснея.

Ведь оклад был настолько мизерный, что буквально обрекал на нищенство. Восемьдесят рублей безо всяких надбавок. Притом что работа была физически достаточно тяжелой, хотя после реанимационных будней я воспринимал ее как приятную передышку.

В Москве хорошие массажисты были нарасхват, а я решил стать именно хорошим. В этой профессии на первое место выступали руки, даже не руки, а кисти. Нужно было иметь чувствительную, сильную и одновременно мягкую кисть, и казалось, что все это у меня в наличии.

Хотя, с другой стороны, я никогда не был мастеровитым человеком. Нет, конечно, в школе мне доводилось ходить на уроки труда, даже пару лет пришлось работать на токарном станке, но вот просить меня починить что-нибудь было себе дороже. Однажды в реанимации сломался утюг, как назло после очередной затеянной мной стирки, а это означало, что могла сорваться глажка халатов, к которой я припахивал молодых медсестер.

– Леша, починишь утюг – погладим твои халаты, если нет, тащи всю эту кучу домой!

Утюг и впрямь сломался, не грелся, и даже лампочка красненькая сбоку не горела. Я решительно взял ножницы, открутил винтики. И, заглянув в его внутренности, увидел, что один из двух проводов соскочил с клеммы и болтается рядом с ней. Что может быть проще? Я насадил на клемму провод, подкрутил посильнее и собрал утюг заново.

– Пользуйтесь, девочки! – объявил я нашим сестрам с деланым равнодушием, так, по моему мнению, должен вести себя настоящий мужик-хозяин, который может все – и утюг починить, и телевизор, и табуретку сколотить, и пельмени налепить.

Девочки не знали, с кем связались, и воткнули вилку в розетку. Результат оказался впечатляющим. Раздался оглушительный хлопок, из утюга выскочила очень красивая голубая молния, и сразу погас свет. Хорошо еще, что аппараты искусственной вентиляции легких работали от автономного щитка, а то неизвестно, чем бы все это закончилось. Я с ужасом вглядывался в то место, где стояла медсестра, включившая утюг, ожидая увидеть там кучку пепла. Но, слава богу, все обошлось. В потемках на фоне окна был отчетливо виден силуэт, и он шевелился.

– Ох и ни фига себе! – произнес силуэт человеческим голосом. – Что это было?

– Замкнуло, кажется! – обтекаемо сообщил я и побежал в щитовую вставить на место выбитый автомат. Уже при свете мы рассмотрели утюг. Вместо основания традиционной клиновидной формы была затвердевшая к тому времени лужица расплавленного металла. Даже имеющий техническое образование Юрий Владимирович Мазурок подивился подобному зрелищу. Что я такое натворил, до сих пор остается загадкой.

В конце концов, утешал я себя, человеческий организм – это не утюг, там все просто и предсказуемо.

Я вошел в палату и беззаботным тоном, словно сейчас не в первый, а в тысячный раз буду делать массаж, произнес:

– Здравствуйте, мне нужен больной Ичмелян!

В дальнем конце большой палаты, в правом углу у окна, приподнялась голова, и голос с небольшим акцентом произнес:

– Это я Ичмелян, здравствуйте!

Пока я пробирался к его кровати, то успел подумать, что сейчас многое станет понятным, получится из меня массажист или нет.

И, присев на стул рядом с койкой, решил немного побеседовать перед процедурой. Никто, впрочем, меня к этому не принуждал, но я от природы был любопытен, да и новый этап в жизни требовал пристального внимания и изучения.

Больному на вид было чуть больше тридцати, худощавый, лысоватый, а на лице очень умные и веселые глаза. Он представился, вернее, назвался вымышленным именем, так как для Москвы настоящее – Сетрак – оказалось сложным и плохо запоминаемым. Поэтому он и сказал, что его зовут Сережа. Но я, почувствовав подвох, выпытал подлинные данные и горячо заверил Сетрака, что запомню не только имя, но и даже отчество, если тот мне его скажет. Он весело, хотя и недоверчиво рассмеялся и еще раз представился:

– Сетрак Айказович.

– Хорошо, Сетрак Айказович, а теперь расскажите про себя и про свою болезнь! – устроившись поудобнее на стуле, попросил я и начал слушать.

Сетрак родился в Абхазии, а точнее – в Гумисте, пригородном районе Сухуми. Когда ему было четырнадцать, он, разгоряченный после того, как они с приятелями устроили бешеные скачки на конях из совхозного табуна, искупался в обжигающе-холодной воде стремительной реки Гумисты.

Он долго болел, у него началось воспаление спинного мозга – миелит, исходом которого стал паралич обеих ног. С тех пор передвигался он только с помощью кресла-каталки, потом, на двадцатилетие, родители купили ему машину с ручным управлением. Лечился Сетрак много и без особого успеха, в основном ездил на грязелечение в крымский город Саки, а в Москву приехал впервые в смутной надежде на чудо. Но в клинике заверили, что чуда не произойдет, порекомендовав общую в этих случаях терапию и назначив массаж.

Массаж я ему сделал на совесть, хотя на низкой кровати получалось неудобно, хорошо бы массировать на столе в отделении, двумя этажами ниже, но передвигаться сам он не мог, а лишних санитаров, как и кресел-каталок, не наблюдалось.

Я уже заканчивал, когда пришла его мама. Он сам так и сказал, когда в палату вошла пожилая женщина: «Вот и мама моя пришла!» И, обратившись к ней, произнес фразу, которая заняла полминуты. Сетрак говорил на армянском, и я понял только одно слово – «массажист». После чего сзади послышались шаги, и я почувствовал, как что-то зашуршало у меня в кармане.

– Что вы, не надо! – встрепенулся было я, но Сетрак приложил палец к губам, глазами показывая на соседей.

– Это обязательно! – негромким, но твердым голосом произнес он.

Тут и процедура подошла к концу, я пробормотал что-то насчет того, что завтра в то же время, и бочком выкатился в коридор.

Что за черт! Я совсем не хотел брать с него деньги, а тем более в клинике. Но, видимо, здесь свои правила, давно и не мной установленные. И хватит лицемерить! Я ведь именно из-за денег в массажисты подался, а тут строю из себя.

Так, надо перекурить это дело и собраться с мыслями. Я вышел в садик и присел на лавочку. Через минуту ко мне присоединились Вовка с Андрюхой, мои друзья-приятели.

– Мужики! – растерянно сказал я им. – Мне только что больной в карман что-то сунул! Что делать?

То, что сунула его мама, я уточнять не стал.

– Что делать? Радоваться! И обязательно с первой халтуры в пельменной за нас заплатить! – засмеялся Андрюха. – Сколько хоть дали?

– Не знаю, еще не смотрел! – честно ответил я и пожал плечами, но почему-то в глубине души совсем не хотелось, чтобы это был рубль.

– Треха! – уверенно подмигнул Вовка.

– Пятерка! – поднял ставку Андрюха. – Новичкам везет, мне семь лет назад за первый массаж в конце цикла так вообще червонец отстегнули!

– Скажешь тоже, червонец! – усмехнулся Вовка. – Да кто тебе сейчас червонец даст! Ну если только за цикл! Треха, к гадалке не ходи!

И они вдвоем заорали нетерпеливо:

– Давай не томи, Леха, показывай!

Я выплюнул окурок, нашарил бумажку и уже по ее размерам понял, что не рубль. На свет божий появилась новенькая, зеленая, хрустящая пятидесятирублевая купюра.

– Полтинник!!! – одновременно выдохнули Вовка с Андрюхой и так же одновременно закашлялись.

В клинике нервных болезней еще несколько лет назад работала легендарная Люба Мазутина, пока ее оттуда не турнули. Люба была абсолютно чокнутая, но почему-то ее сумасшествие приводило меня в дикий восторг. С Любой я учился в медицинском училище, причем в одной группе. Сначала я ничего такого за ней не замечал, даже в первых числах сентября попросил взаймы рубль на обед. Правда, когда отдавал, пришлось помучиться, впихивать почти насильно – она не хотела слышать ни про долг, ни про обед, называя все это пошлостью и ерундой.

Но чем дальше шло время, тем больше стали проявляться ее странности. Например, сидим мы, слушаем преподавателя по общему уходу, та рассказывает нам про типы лихорадок, как больные на пике высокой температуры часто становятся неадекватны, и вдруг Люба со смешком заявляет:

– Да они сами бандиты неадекватные, эти люди в белых халатах, уж я-то на них нагляделась!

Все, включая преподавателя, вздрагивают, а Люба с рассеянной улыбкой уже смотрит куда-то в стену перед собой, думая о чем-то своем. Взгляд у нее был очень тяжелый и глаза пугающие, темные, почти что черные, на пол-лица.

Через месяц выяснилось, что Люба забросала все инстанции от Минздрава до прокуратуры заявлениями, что в родильном доме, где ей довелось поработать санитаркой и откуда ее спешно уволили, акушерки по ночам подмывают новорожденных холодной водой. Была создана комиссия для расследования этой диверсии, но подтверждающих фактов не обнаружили. Оказалось все проще. Такова была месть за увольнение.

Потом в училище обратилась девушка, у которой Мазутина попросила пяток медицинских библиотечных книжек на неделю. Прошел месяц, затем второй, но никаких книг назад она не получила. Более того, Люба, с которой та неоднократно связывалась по телефону, наотрез отказалась книги отдавать. Тогда отчаявшаяся девушка, которую в свою очередь осаждала библиотека, угрожая пятикратным штрафом, пришла в училище на прием в дирекцию. Наш завуч Анна Аркадьевна выслушала эту несчастную, пообещала содействие и действительно через пару часов вызвала Любу к себе в кабинет.

– Люба, приходила твоя знакомая, у которой ты брала учебники! – начала строгим голосом Анна Аркадьевна. – Будь любезна, верни их!

– Даже не подумаю! – заявила та, переминаясь с ноги на ногу. Она, как всегда, куда-то торопилась.

– Но это же библиотечные книги, за них человек расписывался! – немного растерявшись, продолжала завуч. – Ты понимаешь, что у нее будут неприятности?

– И прекрасно, если у нее будут неприятности! – радостно потерев руки, воскликнула Люба. – Так ей и надо. И пусть вся эта история послужит для нее хорошим уроком!

– Каким уроком? – совсем опешила Анна Аркадьевна. – Что ты такое говоришь?

– А таким! Она меня знает всего без году неделя, а уже дает ценные книги, без расписки, да еще не свои, а библиотечные! – торжественно произнесла Люба. – Ничего, впредь будет осмотрительнее! Да вы не переживайте так, Анна Аркадьевна, эта растяпа мне еще потом сама спасибо скажет!

Анна Аркадьевна отправилась к директору, серьезному человеку с черной бородой, похожему на Карабаса-Барабаса.

– Александр Иванович! – начала она. – Давайте сделаем как в институте! Они уже третий год, прежде чем документы принимать у абитуриентов, справку из психдиспансера требуют!

– Ань, – даже не взглянув на нее, углубившись в чтение бумаг на столе, ответил директор, – ты понимаешь, если такое правило ввести, тогда, кроме нас двоих, здесь никого не останется!

Потом Люба принялась скандалить с нашим фармакологом Георгием Эдуардовичем. Тот имел привычку курить на уроке в открытое окно и пить кофе из большой кружки. Любе это сразу не понравилось.

И она на удивление быстро его выжила, меньше чем за семестр. Устраивая дурдом на каждом занятии, а в финале настрочив, как у нее водилось, кучу доносов.

Все-таки ее выгнали. Придрались к пропущенной недельной практике и выгнали. Хотя практику в училище прогуливали все. Люба сдалась не сразу, привычно забросав все многочисленные министерства, ведомства и карательные организации заявлениями, но ничего не помогло.

Тогда Люба устроилась санитаркой в реанимационное отделение Клиники нервных болезней. Мыла полы и выдавала белье. Поначалу ее хвалили и даже ставили в пример, она приступала к работе очень рано, в половине седьмого утра, а уходила на час позже, чем полагалось.

Но тут в приемном покое стало плохо пациенту. Надо понимать, что клиника отличается от больницы. В обычной больнице человеку может быть как угодно плохо, для этого больницы и существуют. А вот в клинике, куда все поступают по плану, такая ситуация приравнивается к чрезвычайному происшествию.

Не знаю, что там случилось, скорее всего банальный приступ стенокардии, только из приемного покоя моментально позвонили в реанимацию, что была на четвертом этаже. Трубку сняла Люба Мазутина.

– Алло, реанимация слушает! – спокойно сказала она.

– Реанимация!!! – завопили на том конце. – Срочно с сумкой в приемный покой, здесь экстренная ситуация!

– Сейчас все бросим и побежим! – с издевкой ответила Люба. – Тут своей работы полно, и за нас никто ее не сделает, да и больные уж точно не легче ваших!

– Да вы что там, с ума все посходили? – надрывалась трубка. – Здесь человек умирает! Кто это говорит? Дайте заведующего срочно!

– Подбирайте выражения! – оскорбилась Люба. – Кто еще тут с ума сошел, если вы не можете больному квалифицированную помощь оказать? Между прочим, дипломы у нас у всех одинаковые, да и клятву Гиппократа мы одну и ту же давали! Постыдились бы! А Михаил Михайлович в данный момент подойти не может, он занят!

И трубку повесила.

Поняв всю бесполезность телефонных переговоров, из приемного покоя, запыхавшись, прибежали люди, покричали, захватили реаниматолога с чемоданчиком и медсестрой и убежали.

Слава богу, все обошлось. Больному купировали приступ и отправили в палату. А с Любой решили провести беседу, и сделать это выразил желание сам заведующий отделением Михаил Михайлович.

– Люба, что ты себе позволяешь! – нахмурившись, начал он воспитательную работу. – Твое дело – сообщать кому следует, если нас зовут на консультацию или вызов, а не бардак устраивать! Ты хоть понимаешь, что твоя дурость чуть не привела к трагедии?

– Ты что на меня орешь?! – возмутилась Люба. – Ты мне что, папа родной? И нечего тут мораль читать! Лучше на себя внимание обратить, чем спирт казенный воровать да коллективные пьянки устраивать! Вот это скорее к трагедии приведет!

Михаил Михайлович внимательно посмотрел на Любу и все понял. Он был хорошим врачом и наверняка имел положительную оценку за институтский курс психиатрии. Поэтому он не стал горячиться и устраивать диспут. А просто на следующий день Люба была переведена из реанимации и стала мыть все лестницы в клинике и холл первого этажа. Но не на ту напали.

Примерно через месяц, в один из понедельников, главная сестра клиники вышла на работу после выходных. Зоя Алексеевна приезжала рано, в начале восьмого, как и многие, занимающие подобные должности. В вестибюле первого этажа она встретила санитарку Любу, которая к тому времени уже надраила полы и смотрела сейчас в глубокой задумчивости, опершись на швабру, на то место, где на стене была развешана всякая информация и наглядная агитация.

– Доброе утро, Люба! – поздоровалась с ней Зоя Алексеевна. – О чем размышляешь?

– Да вот думаю, странно как-то! – кивнув ей в ответ, произнесла та. – Уж третий день пошел, а некролога до сих пор нет!

– Какого некролога, Любаша? – с очень нехорошим предчувствием вскинулась главная сестра. – У нас что, кто-то умер?

– Так разве вы не знаете? – укоризненно сказала Люба. – Мне еще вчера позвонили, сообщили! Михаил Михайлович, он уже в пятницу после обеда плохо себя почувствовал, а вечером совсем худо стало! «Скорую» вызвали, но та не успела, сердце…

– Ах ты боже мой! – сокрушенно начала причитать Зоя Алексеевна. – Ведь молодой был еще совсем! Чуть больше сорока! Да как же так! Надо ведь что-то делать!

– Вот я и говорю, нужно же некролог повесить, а то нехорошо как-то! – сочувственно глядя на главную сестру, подсказала Люба. – Вы уж сами распорядитесь!

– Да-да, конечно, Любаша, все сделаем! – заверила ее та и пошла к себе в кабинет, потрясенно качая головой.

К началу утренней конференции все сотрудники клиники уже знали о несчастье. Сразу вспомнилось, что покойник в последнее время неважно выглядел, круги под глазами, осунулся. Да эта работа любого доконает, ни сна ни отдыха, один стресс. Интересно, кого-нибудь нового теперь пришлют отделением заведовать, или в самой реанимации кадры найдутся подходящие?

Заведующий отделением реанимации редко позволял себе опаздывать на работу, тем более на утреннюю конференцию в понедельник. Но сегодня, так случилось, ехал с дачи, а электричка застряла на полчаса. Когда он вошел в конференц-зал, дежурная смена уже отчитывалась по поводу событий выходных дней, но при его появлении докладчик осекся и замолчал. Все, как по команде, стали поворачивать головы к Михаилу Михайловичу, у многих от удивления открывались рты, некоторые даже вставали со своих мест. Подобного внимания к собственной персоне тот не видел, пожалуй, никогда.

– Извините, – в большом смущении развел он руками, – транспорт!

Хорошо, что в клинике не нашлось подходящей фотографии. Текст некролога уже был написан черной тушью на обратной стороне старой стенгазеты, но вывесить его не успели.

Моя месячная практика в клинике подходила к концу. Это была настоящая практика, без дураков. С нами занимались опытные врачи отделения, они смотрели на нашу работу, подсказывали, поправляли. Тех больных, которые передвигались сами, я массировал в отделении, к другим бегал на этажи. И хотя меня не покидало чувство некоторой несерьезности этого занятия, делать массаж мне нравилось. Причина моего скепсиса заключалась в том, что после работы в клинике я отправлялся к своему основному пристанищу, в реанимацию, и там погружался в совсем другую атмосферу.

«Чернобыльцев» из «голубого» корпуса тем временем стали увозить, размещая их по подмосковным санаториям и пионерским лагерям. О самой аварии стали говорить гораздо меньше, тем более как нельзя кстати случился чемпионат мира по футболу в Мексике. Советская сборная начала с того, что забила шесть безответных мячей венграм. Все ревели от восторга и заключали пари, медали какого достоинства привезут домой наши футболисты. Но, сыграв вничью с Францией и выиграв у Канады, те вдруг продули середнячкам-бельгийцам со счетом 3:4 и покинули турнир.

Вся огромная страна, прильнувшая к телевизорам, дружно выматерилась и так же дружно стала болеть за Аргентину. Марадона буквально творил чудеса, и даже когда он забил рукой гол англичанам, то никто его не осудил, все понимали, что это компенсация за Фолклендские острова.

В первых числах июля нам всем устроили экзамен по практическим навыкам, который у меня принимала сама Тамара Михайловна Турова в компании с заведующим отделением Борисом Львовичем.

– Молодец! – сказала она. – Руки у тебя хорошие, техника немного сырая, но это наживное. Только не торопись, работай чуть медленнее, и все будет хорошо!

Предложение работать медленнее очень позабавило, слышали бы его в реанимации, где всегда только и требовали, что увеличить скорость. Но похвала моим рукам от знаменитой Туровой – это был настоящий повод для гордости. Старожилы отделения утверждали, что Тамара Михайловна весьма скупа на оценки такого рода.

– Работаешь массажистом? Нет? А к нам пойти не хочешь? – продолжала она, окончательно меня смутив. – Смотри, если что, обращайся, местечко найдем! Правильно я говорю, Боренька?

Последнюю фразу Тамара Михайловна уже произнесла для заведующего, который утвердительно кивнул. Затем они оба покинули мою кабинку и перешли к следующему экзаменуемому.

– Вот и все, Орешкин, мы закончили! – похлопал я по спине больного. – Да и всему циклу конец, сегодня последняя процедура!

– Как это конец? – изумился Орешкин, рыжий парень, работающий в ГАИ в чине капитана. – Почему заранее не предупредил? Ты когда освободишься? В три? Все, заметано, в три я как штык на крыльце ждать тебя буду!

А я пошел попрощаться с моим первым пациентом в этой клинике Сетраком Ичмеляном. Мне всегда нравилось болтать с ним, пока я его массировал. Да и человеком он оказался очень приятным, располагающим к себе. Он часто рассказывал всякие случаи из приморской жизни, о своих приятелях-бандитах, о своем доме в Гумисте и о доме младшей сестры в Эшерах. А особенно охотно – про то, сколько и чего растет у него в саду-огороде.

– Мандарин – сто пятьдесят корней имею, апельсин – тридцать, персик – двадцать пять, лысый персик десять, – с удовольствием перечислял он. – Яблок – восемь сортов! Инжир, хурма, мушмула тоже есть!

Я произносил восторженные междометия, не прерывая процедуры, а Сетрак продолжал:

– Лимон – двадцать корней, орех грецкий, виноград, помидор тридцать сортов имею, лук, огурцы, баклажаны, фейхоа есть, зелень-мелень всякая, табак в том году для себя посадил!

– Кончай заливать! – начинал ржать кто-нибудь из соседей по палате. – Ой, не могу, персики, лимоны… Ты еще скажи – пальма у тебя на огороде растет с бананами!

Сетрак приподнимал от подушки голову и говорил, чуть растерянно и смущенно:

– Есть пальма, но не у нас, а у сестры в Эшерах! – начинал он, а эти дурни вовсю покатывались. – Честью клянусь, пальма есть!

Сетрак почти сразу стал зазывать меня в гости. Особенно после того, как понял, что никто в палате не верит такой щедрости богини Флоры по отношению к Автономной Республике Абхазия.

– Моторов, слушай, приезжай, бери жену, бери сына, гостем будешь, сам все увидишь! – серьезно начинал Сетрак. – На море загорать будешь, на Рицу поедем, в Афоне пещеру покажу, с друзьями познакомлю!

Ему сразу очень понравилась моя фамилия, и он стал называть меня исключительно Моторов.

– Раскатал губы, – снисходительно сказал Вовка и прикурил, – пока они здесь и ты с ними пашешь, тебя куда хочешь позовут, хоть в Ереван на свадьбу, а как до дела доходит – дохлый номер! При выписке ни телефона, ни адреса никто не оставляет!

– Это точно! – пуская кольца, задумчиво произнес Андрюха. – Тут в позапрошлом году с одним латышом месяц валандался. И массаж ему делал, и физкультуру, и вытяжение.

Тот меня тоже в Юрмалу все звал, даже свой телефон нацарапал! А когда позвонил ему, представился, то услышал: «Исфинитте, русский языкк не пониматть!»

И они с Вовкой дружно рассмеялись. Над коварным латышом и над моей наивностью. Я тоже было засмеялся, но, вспомнив те пятьдесят рублей, а заодно бумажку с адресом и телефоном, которые получил от Сетрака, устыдился. А может, преувеличивают Вовка с Андрюшкой, все же люди разные, вот хоть меня возьми, я тоже в пионерском лагере не всегда правильный номер давал. Просто как-то раз был один год, так я с утра до вечера только и делал, что на звонки наших пионерок отвечал, учебу полностью забросил.

Я подошел к койке, на которой спал Сетрак. Постоял в нерешительности, но затем все-таки потряс его за плечо. Тот быстро проснулся, потер глаза и, узнав меня, весело поприветствовал:

– А, Моторов, барев дзес! Как дела у тебя?

Сетрак все время интересовался моими делами. Причем мне казалось, что интерес у него этот неподдельный.

– Да все нормально, Сетрак, вот зашел попрощаться, сегодня у меня был последний день!

– Нет, Моторов, зачем прощаться! – строго ответил тот. – Ты еще этим летом в гости ко мне приедешь! Когда, ты говоришь, у тебя отпуск? Через неделю? Это хорошо, Моторов, через три дня у меня самолет домой, как приеду, твоего звонка ждать буду! А потом в гости тебя ждать буду! До встречи, дорогой!

– До встречи, Сетрак Айказович! – в тон ему ответил я, пожимая протянутую руку. – Обязательно позвоню!

Хотя совсем в этом не был уверен.

Ну а в три часа на крыльце меня уже ждал гаишник Орешкин. И мы с ним хорошенько напились прямо у него в машине. Он оказался славным малым, успел сгонять к себе на квартиру и взять две бутылки коньяка и закуску.

Это был самый паршивый июль на моей памяти. Низкие тучи, ветер и непрекращающийся дождь. А еще было очень холодно, как будто не июль, а март. Но даже не в погоде дело. Этим летом я впервые за многие годы не поступал в институт. Все, хватит с меня, достаточно. Это для особо одаренных, а не для такой посредственности, который физику осилить не в состоянии. Хотя именно сейчас экзамен по физике взяли и отменили. Но я вовремя раскусил ловушку, понял, что коварная судьба придумала очередное издевательство, искушает меня, наивного, а потом возьмет и кинет в очередной раз. Уже без помощи физической науки.

А на самом деле я малодушно дезертировал. Попросту перестав в себя верить. Зато у меня появилась красная книжечка, свидетельствующая о присвоении мне квалификации массажиста. И я уговаривал себя, что это компенсирует крушение детской мечты.

В отпуск мы собирались в один подмосковный академгородок, который находился в необыкновенно красивом месте на крутом берегу Оки с видом на заповедник. Этот город облюбовали разные режиссеры, которые на натуре снимали фильмы, спортсмены, которые интенсивно тренировались на лоне природы, а также бедная московская интеллигенция, которой не хватало денег на Сочи или Крым. А уж виды там были и в самом деле – среднерусская пастораль. Грех не снять.

Но в последний момент оказалось, что и мест в гостинице нет, и квартиру снять не получится. Да и по такой погоде непонятно, что там делать. Можно с тем же успехом в Москве торчать. И вдруг меня осенило.

– Лена! – сказал я жене с большим воодушевлением. – А хочешь, поедем на море, в Абхазию? Там хорошо, тепло, помидоры растут, персики!

Это был подлый прием. Говорить про помидоры и персики Лене. Если бы существовал змей-искуситель, он должен был подкатывать к ней именно с этими заветными плодами, а не с тривиальным яблоком.

Лена, которая в нашем дуэте всегда была эталоном осторожного благоразумия, дрогнула и вдруг согласилась.

– Моторов, барев! Ты где? Когда приедешь? – кричал в трубку Сетрак. – Билеты купил? Как не купил? Мы же договорились, давай сегодня за билетами и мне позвони, я тебя встречать буду!

И я поехал в аэрофлотовские кассы. Вот, ей-богу, везет дуракам и новичкам. Подойдя к окошку и сообщив, что нужно два взрослых и один детский до Сухуми на ближайшее время, я через минуту получил предложение вылететь послезавтра и обратно – через месяц. И хотя ровно через месяц уже нужно было выходить на первое после отпуска дежурство, я согласился. В конце концов, с Царьковой договориться для меня не проблема.

В дальнейшем я выяснил, что бронировать такие билеты нужно за сорок пять дней и при этом неделю провести в ночных очередях. Как объяснили потом знающие люди, в последний момент была снята чья-то бронь. А я в своем невежестве сохранил кучу нервных клеток.

– Молодец, Моторов, в понедельник тебя встречу! – радостно отозвался на весть о билетах Сетрак. – Какая машина у меня? «Шестерка», бежевая, с третьим движком! А-а-а, номер, номер не помню, Моторов, сейчас у мамы спрошу!

Меня тогда поразило больше всего, как это можно – не помнить номер машины, мне казалось, что все владельцы транспортных средств тогда знали номера своих колымаг лучше, чем собственное имя и фамилию.

Тамара Царькова, родившаяся в Абхазии, четко меня проинструктировала по телефону:

– Значит, так, Леха! У этих чурок в магазинах нету ни хрена, масло, сыр, колбасу – все везите с собой. Или тогда с тройной переплатой и только по большому блату! Конфеты берите с собой тоже. Местный чай – паршивый, но пить можно. Кофе на каждом углу варят на песке, хоть попробуешь настоящий! На рынке все вдвое дороже, чем в Москве. Сигареты можешь с собой везти, можешь местные курить. Ленку свою никуда одну, тем более на пляж, не отпускай, хотя она у тебя какая? Страшная небось? Ну тогда тем более не отпускай, если красивая, аферист!

В день отлета случился мой день рождения, был холод, двенадцать градусов, дождь. Мы уезжали одетые как в ноябре. В куртках и свитерах. В такси, которое везло нас до Внукова, из магнитофона надрывался модный Вилли Токарев, и к концу пути у меня голова была забита эмигрантской пошлятиной под завязку.

Самолет оказался огромный и пузатый, а у нас троих это был первый полет в жизни. Еще до взлета Рома нажал какую-то кнопку, пришла стюардесса. Поняв, что это ложный вызов, она мягко, но твердо попросила Рому никаких кнопочек больше не нажимать. Девушка не знала, с кем связалась. Рома в свои три с половиной года сам мог кого хочешь призвать к порядку, и замечания ему делать не рекомендовалось.

– Все, не хочу больше лететь на самолете, хочу на поезде! – заявил он. – И апче (так он произносил слово «вообще», верный признак у него сильнейшего негодования), не хочу я в вашу дурацкую Сухумию, а хочу к бабе Любе!!!

Тут пассажиры бросились его успокаивать, даже дали ему набор для игры в шашки. Рома еще повозмущался для порядка минут десять, а потом снисходительно успокоился. Тут и взлет объявили. Я приготовился смотреть в иллюминатор – сколько себя помню, всегда обожал высоту и вид сверху, излазил крыши всех районов, где мне довелось жить. Но не успел самолет оторваться от земли, как он вошел в слой низких, тяжелых дождевых туч. Прояснилось только около Ростова-на-Дону.

В Сухуми было тридцать восемь градусов. Когда мы вышли на взлетное поле в своих свитерах, в лицо ударила плотная и влажная волна. Не успели мы содрать с себя теплые вещи, как почти сразу к нам подошел высокий белобрысый парень и поинтересовался, не Алексей ли я из Москвы. Получив утвердительный ответ, он ловко подхватил наши пожитки и пошел с ними к стоянке машин.

Действительно у Сетрака была бежевая «шестерка». Наверняка с третьим движком. Сетрак искренне был нам рад, он представился Лене и подмигнул Роме. И, заметив у меня торчащую пачку «Мальборо», которую я купил пошиковать, выразительно поцокал языком. Я все понял и протянул ему сигареты.

Сетрак с наслаждением закурил и обратился к Роме:

– Тебя как зовут?

– Меня зовут Рома Моторов! – перекатывая букву «р», заявил наш сынок. – А при детях не курят!

И, состроив, по своему обыкновению, хитрющую рожицу, сразу показал, кто здесь главный, погрозив пальчиком.

Абхазия. Именно сюда приплыли аргонавты за золотой овечьей шкуркой. Именно здесь, на свое несчастье, прославленный воспитанник кентавра Хирона, предводитель аргонавтов Ясон, встретил Медею. Тут и сейчас полно греков, только не тех, древних, а местных, сухумских. А имя Медея и по сей день достаточно популярно.

У абхазов же есть легенда, по которой Бог, одаривая все народы землей, абхаза обделил. Тот опоздал по какой-то причине к раздаче, и Бог, видя, что уже ничего не осталось, отрезал ему кусок своей, Божьей земли.

Это похоже на правду. В Абхазии есть все, что нужно для счастливой жизни. Мягкий климат, щедрая земля, море, озера, леса и горы. Запах мандариновых листьев, кофе и эвкалиптов. И огромное количество народностей, мирно проживающих рядом.

Гумиста, где жил со своими родителями Сетрак, оказалась пригородом Сухуми, название которому пошло от горной реки, впадающей в Черное море. Место компактного проживания сухумских армян. Армяне появились здесь после русско-турецкой войны и со временем стали говорить на особом наречии, которое в том же Ереване понятно далеко не всем. Да и какая разница, понимают ли их в Ереване, главное, что им тут хорошо.

Дом Сетрака выглядел не хуже и не лучше прочих. Большой, двухэтажный, с огромным, во всю длину дома, балконом, и конечно, за домом тянулся сад размером с полгектара, где самое почетное место было отдано цитрусовым. Сетрак не обманул, такого многообразия фруктов и овощей, что росли у него в огороде, я не видел до этого нигде.

А на второй день Сетрак специально отвез нас в Эшеры, соседнее село, где был дом его младшей сестры Асмик. Он ткнул пальцем в угол у забора и закричал радостно:

– Смотри, Моторов, мне никто в вашей больнице не верил, а я правду говорил! Видишь пальму? Всем расскажи, что пальму видел!!!

И вправду пальма, хотя не очень большая и без бананов, но вполне реальная.

Нам поначалу было странно наблюдать, как Сетрак, инвалид, парализованный с детства, лихо гоняет на своей машине. И вообще, у него был очень насыщенный и вполне полноценный образ жизни. Он в своей комнате шустро перелезал с кровати на кресло-каталку, выезжал на нем на балкон, где была сооружена лебедка типа лифта, опускался на первый этаж и уже минуту спустя сидел за рулем своих «жигулей». А через час мог оказаться где угодно, хоть в Пицунде.

Наверное, ни в каком другом месте ему не было бы так хорошо. В этом смысле приморский город стал для Сетрака идеальным местом. К тому же он имел кучу друзей и знакомых, которые частенько с наступлением темноты съезжались на машинах к нему во двор. Они смеялись, играли в нарды, пили кофе и курили, иногда, судя по дыму, даже запрещенное. В общем, шла настоящая развеселая жизнь.

Наш Рома сразу стал местной знаменитостью. И не только из-за своего характера, но и из-за экзотической для этих краев внешности. Он был абсолютным блондином, белым, как дверца холодильника. Его немедленно стали все тискать, хотя Рома такого рода вольности не уважал.

– Ромик-джан, – частенько спрашивали взрослые, усаживаясь в кружок, – нравится тебе у нас?

– Нет, не нравится! – спокойно и твердо отвечал Рома, фирменно произнося букву «р», как будто заводил маленький моторчик.

– Вай, вай! – сокрушенно начинали качать головами гумистинцы. – Почему, Ромик-джан?

– Да надоели эти дурацкие грузины! – объяснял им Рома. – Пристают каждый день!

Сразу же следовал взрыв смеха, ох уж эти извечные подколки между армянами и грузинами, но хозяевам нашим было невдомек, что имелись в виду никакие не грузины, а именно армяне, просто Рома еще не понимал таких тонкостей. Хотя наш сынок был далеко не прост.

– Ромик-джан! – спросила у него однажды Майрам, мать Сетрака, та самая, что сунула мне в Москве пятидесятирублевую купюру в карман. – Какую бабушку больше любишь?

– Тебя! – не задумываясь, выдал Рома со своим традиционным лукавым выражением и рассмеялся.

– Вай, какой хитрый! – с восхищением произнесла Майрам. – Как еврей!

Майрам вела большое хозяйство, уже в пять утра она поливала огород, потом собирала урожай, а к восьми Сетрак отвозил ее на рынок, забирая под вечер.

– Плохой базар сегодня был! – возвращаясь, частенько сокрушалась Майрам. – Пришлось два раза цену сбавлять!

В тот период в Сухуми шла бойкая торговля помидорами.

– В этом году базар совсем плохой! – пояснял нам Сетрак. – Еле семь тыщ на этих памидор-мамидор заработали!

Нас это весьма забавляло. Такой плохой базар и слово «памидор-мамидор». Местные жители обожали рифмовать русские слова.

Кстати, как будет «помидор» по-армянски, они не знали. Я научил. Помню, спросил у них, как будет помидор на армянском. Они долго думали, совещались и сказали, что помидор на армянском языке будет – памидор. Пришлось им сообщить, что армяне в Ереване называют этот овощ «лолик». Это я у Битова прочитал, в «Уроках Армении». Они меня сразу сильно зауважали.

Кроме того, я выучил десятка два армянских слов и начал разговаривать с шутливым акцентом: «Лена-джан, иди сюда, слушай, что я тебе покажу, да?»

Майрам тогда кивала на полном серьезе: «Твой Алеша по-нашему говорить умеет!»

На третий день мы пошли на море. Первые два дня солнце закрывала небольшая дымка. Я и решил, что на пляже в такую погоду делать, только время зря тратить. Зато потом небо прояснилось, солнце уже в девять утра жарило вовсю, и я понял, что пора.

Сетрак отвез нас на пляж на машине, а обратно я сказал, что сами дойдем, не развалимся.

Черное море. Как же давно я его не видел. Последний раз мне пять лет было. Но детские воспоминания – они самые живучие. Я стоял на берегу, слушал, как волны перекатывают гальку, как кричат чайки, вдыхал запах соли и водорослей, будто снова попал туда, куда никому нет возврата…

Вот мой мячик сдувает ветром в море, он, набирая скорость, уплывает от берега, а отец все стоит и ждет, не торопится. «Я ему дам фору!» И когда мяч уже становится неразличим у линии горизонта, пускается за ним в погоню. Возвращается почти через час и смущенно говорит: «Не переживай, Алешка, твой мячик в Турцию уплыл!»

Вот я в местном парке отдыха, где на асфальтовом пятачке для детей устроили прокат педальных машинок. Десять копеек – десять минут. Машинок свободных нет, и мне достается лошадка. Я не хочу на лошадке, но стесняюсь сказать маме. Просто сижу верхом и никуда не еду. «Женщина, таки же если вы думаете, что мы вернем деньги, вы крупно ошибаетесь. Скажите вашему мальчику, чтобы он уже перестал портить всем нервы и начал кататься!»

Вот я с отцом в тире. Впервые в жизни. Отец заряжает ружье, показывает, как нужно целиться, как стрелять. Я долго целюсь в самолет. Наконец стреляю. Самолет остается на месте, зато ракета, с грохотом описав дугу, падает за бортик. «Ай молодец, бичо, снайпер, мамой клянусь!» – кричит усатый тирщик. А другой человек, сильно подвыпивший, долго говорит что-то. Отец улыбается и кивает головой. «Советовал тебя в Суворовское отдать!» – объясняет он на улице.

А еще бутылочные стеклышки, гладкие, совсем не острые, отшлифованные морем. Я очень любил их собирать…

Мы взяли напрокат тент и засунули туда Рому. Лена благоразумно присоединилась к нему минут через двадцать. Стало совсем жарко, настолько, что если смотреть вдоль берега, очертания деревьев причудливо извивались в потоках раскаленного воздуха. А мне захотелось загореть сразу, за один день. Чтобы в Москву приехать в состоянии неземной красоты. Я плавал, нырял, пускал блинчики, курил, собирал стеклышки, ловил крабиков. Но в тень, невзирая на призывы Лены, не залезал. Часа через три-четыре стало здорово пощипывать. «То, что надо!» – подумал я и разрешил всем вернуться домой.

По дороге кожу стало драть еще сильнее. А когда мы вошли в дом, Майрам, увидев, какого я цвета, вплеснула руками, заголосила что-то траурное на армянском и сразу же стала натирать меня мацони. Но было поздно.

Ближе к вечеру поднялась температура, всего трясло, не хотелось ни есть, ни курить. Казалось, что и кости тоже сгорели. Я болел три дня сильно и еще три дня умеренно. Вся спина превратилась в огромный волдырь. Меня показывали друзьям, соседям и даже дальним родственникам, приехавшим из Очамчиры. Все причитали, цокали языком, в общем – жалели, но подозреваю, что в глубине души считали дураком. В общем-то правильно. Только ближе к ночи я выползал на балкон и принимал воздушные ванны. Тогда ко мне присоединялся Сетрак, мы пили кофе и говорили с ним о разном. Про царство Урарту, про резню в Турции, про болезни, про машины, про то, как он ездит продавать мандарины в Россию, которая начиналась за рекой Псоу в сотне километров от Гумисты.

Продажа мандаринов являлась в то время основной статьей доходов для жителей Абхазии. Причем место имела контрабанда в огромных, чуть ли не в государственных масштабах. Дело заключалось в следующем. Мандарины со своих участков можно было продавать только местным закупочным кооперативам. Те платили копейки, и дураков сдавать им мандарины не было.

Все загружали свои автомобили мандаринами под завязку и выезжали на большую дорогу. Кругом висели плакаты:

«Цитрусовые в любом количестве за пределы республики вывозить запрещено!» Гаишники за сезон, говорят, делали себе состояние. Брали и давали все. Потому что в России мандарины стоили уже в несколько раз дороже.

Те, кто имели большие участки, могли заработать тысяч двадцать – тридцать. У семьи Сетрака было два сада. В Гумисте и в Эшерах.

Вообще понятие денег здесь было совсем другим, нежели в Москве. Мне казалось, что тут их воспринимают иначе, практически на вес. Я помню, когда жил в селе Махновка, на самой границе с Украиной, что значили там три-четыре сотни, которые местные жители получали с продажи урожая со своего огорода за год. Да какой там урожай, лук да картошка. Убогие домишки, редкие мопеды. Мотоцикл считался за несусветное богатство.

А здесь у всех были огромные дома, большие участки, почти все мужское население имело машины, причем дорогие, красивые, хотя малость аляповато отделанные. Попадались даже иномарки. Правда, почти на все цены были намного выше, чем в Москве, качество оставляло желать лучшего, а сдачу в магазинах никто никогда не спрашивал.

Я слышал еще в детстве от своей тетки Юли, что в Тбилиси никто не дает сдачу. Требовать сдачу считалось оскорбительным. Вскоре мне пришлось убедиться, что в Абхазии те же традиции.

На второй день, высадив запас своих московских сигарет, я пошел в местный магазинчик, перед этим выяснив у Сетрака, какой самый популярный местный сорт. Оказалось, что «Апсаны», так абхазы называли саму Абхазию.

В магазине стояла небольшая очередь, исключительно из мужчин. Все они, подходя к продавцу, делали одно и то же. Протягивали ему рубль и говорили: «Две пачки „Апсаны“!» Брали протянутые сигареты и уходили. И все бы ничего, да только пачка стоила сорок копеек. Значит, с каждого рубля продавец пятую часть клал себе в карман. Нормально. Кормить этого достойного сына Колхиды совсем не входило в мои планы.

Когда настала моя очередь, я протянул ему четыре рубля и сказал: «Десять пачек „Апсаны“, пожалуйста!» Продавец внимательно посмотрел на меня, перевел взгляд на трешку и рубль, нагнулся под прилавок и вытащил сигареты. Я сгреб их в сумку, и отправился домой в приподнятом состоянии духа.

– Сетрак! – произнес я гордо. – Мне вашего продавца удалось наколоть! Не дал поживиться этому жулику!

И поведал Сетраку о своем поступке, достойном хитроумного Одиссея.

– Ашота обманул? Молодец! – улыбнулся Сетрак. – Покажи-ка, Моторов, что он тебе продал!

Я протянул ему сумку. Сетрак вытряхнул на стол сигаретные пачки, посмотрел на них и еще шире улыбнулся.

– Считай, Моторов, – засмеялся он, – еще не родился такой человек, который нашего Ашота обманет!

Пачек было девять. Но оказалось, и это еще не все.

– Смотри, Моторов! – продолжал забавляться Сетрак. – Видишь мои сигареты? Здесь какая картинка на пачке? Синяя! А у тебя зеленая! Видишь полосочки на сигарете? А у твоих нет! Теперь понюхай! Чувствуешь, как мои пахнут? Табаком пахнут! А у тебя? Что говоришь? Рыбой и плесенью? Наверное, ты прав. Теперь мои закури! Нравятся? Вот и кури! А те, которые тебе Ашот продал, курить нельзя. Эти сигареты у него года три лежат. Тогда на фабрике крыша обвалилась, дождь сильный был. Табак намок, гнить начал. Бумага намокла, пачки намокли. Но план делать надо! Ашот не знал, что ты мой гость. Теперь узнает. Скажу ребятам, завтра сигареты твои поменяют!

А сами они всегда считали, что по-настоящему богатые люди живут в Москве. Ну еще в Ереване. В этом заключалось их какое-то детское простодушие.

– Чтобы в Москве прожить, два мешка денег надо! – утверждала Майрам. – Все москвичи – миллионеры!

Говоря это, она прищуривалась и с явным подозрением смотрела в мою сторону, видимо проверяла, куда я дел свои два мешка. Те деньги, которые мы с Леной зарабатывали вдвоем за месяц, здесь шутя тратились за полдня.

Большинство жителей абхазских пригородов числились в местных цитрусовых совхозах, но работали они там весьма формально, предпочитая заниматься какими-то своими частными делами, ходить друг к другу в гости, разъезжать по побережью, сидеть в кофейнях.

Другими словами, жизнь местных работников сельского хозяйства поразительно отличалась от той, что вели их коллеги в средней полосе России. По всем параметрам. Огромные каменные двухэтажные особняки, большие ухоженные сады, гаражи с машинами, современная дорогая мебель в домах. Японская аппаратура, яркая, модная, заграничная одежда.

И наверное, самое главное – никаких признаков пьянства. Здесь даже намека не было на то российское, вечное, непросыхающее с утра до вечера состояние людских масс, особенно заметное в деревнях. Непохмеленная, с тяжелым запахом перманентная дурнота, направление всех мыслей и едва ли не единственная цель – это стакан. Водка как путь к полной и обреченной деградации, когда сорокалетний мужик скорее напоминает больное животное с прокисшим мозгом, нежели человека. Постоянные унылые разговоры о том, где бы найти сейчас выпить, и обрывочные воспоминания, где и как нажрались накануне.

При этом у всех жителей Абхазии в подвалах были в большом количестве запасы чачи и вина, но никто не относился к этому как к смыслу существования. Так, приятное дополнение ко всей остальной жизни, только и всего.

По этой причине народу около бочки с чешским пивом в самом Сухуми, возле центрального кинотеатра, было один-два человека, не более. Местные жители предпочитали пить кофе. Кофе в Абхазии – отдельная тема. Его варили по-турецки, в джезве, на песке. Он получался удивительно крепким, ароматным и вкусным. Чашечка была маленькая, на пару глотков, таким кофе принято было наслаждаться под разговор и сигарету.

Когда я смог выходить днем из дома, мы начали колесить по окрестностям. Сетрак здорово водил машину, переключая какие-то рычажки в кустарно сделанном ручном управлении. Рычажки соединялись с проволочками, а проволочки – с тормозом, газом и сцеплением. Я предпочитал не думать, когда мы неслись по серпантину, что же будет, если проволочка, ведущая к тормозу, слетит с рычажка.

Сетрак от быстрой езды приходил в приподнятое настроение, чего не скажешь о Лене. Та откровенно боялась ездить по горным дорогам, кроме того, ее немного укачивало. Сетрак таких тонкостей не знал и развлекал нас по пути соответствующими историями.

– Моторов, вот на этом повороте «Волга» с «пятеркой» столкнулись и обе в пропасть свалились! – радостно объявлял он. – А тут видишь? Камнепад был, машина с дороги прямо в скалу врезалась, все сгорели!

Я украдкой смотрел на Лену, она сидела бледная, но держалась мужественно.

– А в прошлом году мой сосед Карапет ночью на буйвола налетел! Буйвол дальше пошел, а Карапет два месяца в больнице лежал, еле выжил! – продолжал веселить нас Сетрак. – А тут, смотри, ущелье впереди, машина военная упала, триста метров летела! Все умерли!

При этом нам навстречу из-за каждого поворота, казалось, прямо лоб в лоб вылетали легковушки, автобусы, грузовики. У меня что-то сжималось в районе солнечного сплетения, и я малодушно прикрывал глаза.

– А тут совсем смешной случай был! – бросив руль на повороте и показывая пальцем на длиннющий склон, который под углом сорок пять градусов шел к морю, захохотал Сетрак. – Одна фура с ереванскими номерами в поворот не вписалась, машина с трассы соскочила и вниз понеслась! Водитель из кабины высунулся и кричит: «Помогите, помогите!» Кто же ему поможет?!

И правда, какой смешной случай. Это просто моя работа в реанимации начисто чувство юмора отбила. Слишком живо себе все представляю. Нездоровый больничный реализм.

– Тамарка! Тут на твоей исторической родине с обратными билетами труба! – нагло врал я с переговорного пункта. – Переставь мои первые сутки с четырнадцатого на семнадцатое! А я тебе за это календарь с Кикабидзе куплю, на стенку повесишь!

– Пошел ты на хер со своим Кикабидзе! – справедливо возмущалась Тамарка. – Скотина, календариком отделаться решил! Чтобы тапочки мне резиновые привез! Розовые или красные, тридцать восьмой размер!

Потом я узнал, как она во время перекуров сообщала всем:

– Лешка, достал уже! Каждый день по межгороду звонит!

Со временем мы снова стали выползать на море, но уже без экстремизма. Начали уважать силу южного солнца и принимать его лучи как полагается – дробно и не форсируя.

На пляже, кроме нас, почти никого не было. Каждый день к нам подходил местный фотограф, загоревший дочерна молодой мужик. Но мы традиционно отказывались от группового портрета на фоне моря, считая это лишним и пошлым.

А вечерами у нас была культурная программа, Сетрак раздобыл у друзей видеомагнитофон, поставил под навес у гаража и устраивал киносеансы, которые заканчивались, как правило, под утро.

На следующий день мы жарко спорили, кто кому накостыляет, Брюс Ли Сильвестру Сталлоне или же наоборот. А иногда, отдыхая от фильмов, я играл с Сетраком и его друзьями в карты, в «буру» или «козла».

Раз в неделю мы предпринимали дальние вылазки, например, Сетрак отвез нас на знаменитое озеро Рица и по блату устроил экскурсию в новоафонские пещеры, где Роме больше самих пещер понравился маленький поезд, который ходил по тоннелю, настоящее мини-метро.

Мы действительно были у него в гостях, с нас никто не брал деньги ни за жилье, ни за еду. Но, чтобы не быть совсем уж нахлебниками, я каждый день старался делать Сетраку массаж, а Лена помогала Майрам по хозяйству.

Мне невольно доводилось подслушивать, пока я курил на балконе, как Майрам, разбирая с Леной многочисленные вещи, говорила:

– Лена-джан, скажи Сетраку: «Сетрак, почему не одеваешь что тебе мама купила? Почему брюки не носишь, которые шестьдесят рублей стоят?»

Отпуск подходил к концу, почти все деньги, которые были с собой, остались при нас. В последний день мы все-таки плюнули на условности, взяли и сфотографировались на пляже. Радуясь, что наконец заполучил таких лопухов, фотограф заставлял нашу троицу принимать различные позы, менял композицию и зафотографировал до исступления, аж на целых сорок восемь рублей.

Мы начисто забыли про этот эпизод, но где-то в конце октября, когда уже выпал снег, по почте в Москву пришел туго набитый конверт.

Там было два десятка фотографий, где мы стоим на фоне моря, и на каждой в правом углу сложной вязью написано «Сухуми-86».

У Сетрака в гостях мы провели ровно месяц. Это был наш первый полноценный летний отпуск, не омраченный очередным провалом в институт. Да и вообще настолько далеко в моем сознании отодвинулись героические медицинские будни, будто мне все это когда-то приснилось. В последний вечер, когда я курил на балконе и любовался звездами под пение цикад, то с неподдельным удивлением понял вдруг, что меня опять ждет тяжелая суточная работа, снова будет кровь, грязь и каталки с мертвецами.

Спасибо тебе, Сетрак Айказович, что ты хоть на время дал мне это забыть.

Андрюша Орликов решил завязать с хлопотной жизнью реаниматолога, поступив в клиническую ординатуру при Кардиоцентре. В конце августа он накатал заявление об увольнении и был таков, а мне сразу стало одиноко. В принципе, Андрюша все сделал правильно. Кардиолог – специальность востребованная, не скучная, да и работа не на износ.

В реанимацию мы пришли с ним в один год и в один месяц. В первый раз я увидел его во время пятиминутки в ординаторской, где он сидел на диване, румяный, длинноволосый, похожий больше на рок-музыканта, чем на врача, и с очень серьезным видом пытался незаметно для окружающих жевать резинку. Наряжен он был в какой-то явно импортный халат, из нагрудного кармана которого торчала ручка «паркер». Его почти сразу поставили дневным доктором в первый блок, поэтому мы виделись с ним достаточно часто.

Мое пристальное внимание Андрюша привлек тем, что после одной совместно произведенной трахеотомии он в протокол операции в качестве ассистента вписал меня. Обычно никто этого не делал, потому что медбрат никак не может числиться ассистентом на операции. Так я впервые попал в историю.

Мы стали частенько болтать о разных вещах во время перекуров на эстакаде. Летом – что хорошо бы осенью сходить за грибами. Осенью – что нужно зимой покататься на лыжах.

Зимой – что неплохо бы взять короткий отпуск да и махнуть весной в Таллин. Весной сокрушались о том, что из-за плотного графика нам ничего не удалось совершить. И с легким сердцем переносили задуманное на следующий год. Ведь у нас вся жизнь впереди.

К тесному общению мы приступили сразу после памятного празднования Нового, 1983 года, когда мы четверо – Витя Волохов, Ваня Рюриков, Андрей Орликов и я, – завершив первого января праздничную вахту, вылезли на свет божий из подвала, словно четыре танкиста, с бодуна потерявшие своего Шарика. В подвал после дежурства нас заманил Витя Волохов и, убеждая в необходимости опохмелки, заставил распить из горла бутылку теплой водки, от которой всех сразу стало тошнить. А выбирались мы на улицу через морг, все почему-то в побелке, в скособоченных шапках и болтающихся по земле шарфах.

В морге посреди траурного зала стояла наряженная елка, вокруг которой водили нестройный хоровод похабно накрашенные девицы. Увидев нас, они хриплыми голосами стали спрашивать санитаров, что это еще за алкаши привалили с утра пораньше.

Получив ответ, что мы дежурная реанимационная бригада, барышни чрезвычайно заинтересовались нашей компанией и стали наперебой приглашать на белый танец. Танцевать с этими снегурочками нам не хотелось совсем, и мы попросту сбежали. Минут десять еще стояли на улице около морга, обнимались, целовались, никак не могли расстаться.

Андрюше нравилось обсуждать книги, причем, как правило, американских авторов. Самыми любимыми у него были те произведения, где главный герой неделю квасит, а потом неделю дебоширит. Особняком стоял Сэлинджер. Хоть герои и ведут там себя сравнительно пристойно, но этот автор почитался им выше прочих.

Еще он рассказывал о фильмах, про которые мало кто слышал и совсем мало кто видел. Ему доводилось ходить на закрытые просмотры, а летом посещать Московский кинофестиваль. Судя по всему, фильмы там демонстрировались хорошие, во всяком случае, такие имена, как Феллини, Шаброль и Бергман, мелькали постоянно. А некоторые, не такие серьезные, Андрюша часто пересказывал во всех деталях. До сих пор помню его интерпретацию фильма «Око за око» с Чаком Норрисом. Оригинал, который я посмотрел двумя годами позже, показался мне куда менее динамичным.

Еще мы вспоминали наши детство-отрочество-юность, то есть драки, пьянки-гулянки и прочие приключения. При этом Андрюша вставлял в свои рассказы какое-то невероятное количество простонародных прибауток, будто его растила деревенская няня.

Жил он рядом с метро «Университет» в так называемом «преподавательском» доме. У него была потрясающая библиотека, и ни разу не было такого, чтобы, зайдя к нему в гости, я возвращался домой без книжки.

Иногда после легких дежурств мы устраивали настоящую культурную программу. Особенно было здорово, когда стояло теплое время года. Тогда мы садились на метро, доезжали до станции «Площадь Свердлова» и вдоль ГУМа по Красной площади спускались к Москве-реке.

Там мы покупали билеты в кинотеатре «Зарядье», если, конечно, показывали стоящий фильм, и приобщались к искусству. Если фильм шел барахляный, что случалось часто, мы сразу приступали ко второму действию. Перебегали дорогу и шли на пристань. Туда причаливали речные трамвайчики, которые ходили каждые двадцать минут.

Мы грузились на кораблик, брали в буфете по бутылке пива, усаживались на корму и отправлялись в плавание.

Я очень любил эти круизы. Сидишь с другом, пьешь пиво, болтаешь, а мимо справа и слева проплывает город, солнце светит, ветерок обдувает – красота!

Выходили всегда у Парка культуры и, не тратя времени, шли в «Пльзень», здоровенную пивнуху. Наливали в автомате по полной кружке, заказывали большую тарелку креветок и вели бесконечные умные разговоры, прерываясь лишь на то, чтобы сбегать налить еще.

В пивной мы торчали часа два, после чего не спеша проходили через весь парк с аттракционами, лишь иногда останавливаясь, чтобы пострелять в тире.

Затем долго брели Нескучным садом, болтали, курили, приближаясь к заветной цели – живому уголку недалеко от Окружной железной дороги. Там в загончике жил пони, настоящий, маленький, с теплыми губами. Его сторожила какая-то ведьма, которая время от времени выбегала из своего сарая и с воплями била пони по крупу дубьем.

Ну, тут у каждого свое проявление любви к нашим меньшим братьям. Мы же с Андрюшей, чтобы не разбудить эту кикимору, тихим чмоканьем подзывали пони к ограде, гладили по холке, кормили леденцами и сигаретами.

Далее наш путь лежал через железнодорожный мост, тот самый, на котором в новом, модном кинофильме «ТАСС уполномочен заявить…» наши отважные рыцари плаща и кинжала скрутили подлого американского шпиона.

Заканчивалось путешествие обычно у вестибюля станции метро «Спортивная». Если оставались деньги, мы покупали в палатке по бутылке пепси-колы, если нет, то просто стояли и курили, разглядывая толпу. Народ тоже пил пепси, курил и общался. Как правило, публика была вызывающе нарядная, и мы глазели на модную в этом году одежду, обсуждая детали.

Потом каждый ехал к себе домой. Я – через весь город в Тушино, а Андрюша – до следующей остановки. Ну тут он всегда был хитрецом. Не помню, чтобы хоть одна прогулка завершилась вдали от его жилища.

Мне кажется, что если с ним посидеть в мюнхенском «Августинере», то потом, выбираясь переулками, незаметно, за разговорами, через какое-то время все равно попадешь на Ломоносовский проспект.

В октябре я решил, что пора уходить. Пошел пятый год моей работы в реанимации. Всему, чему я хотел здесь научиться, я давно научился. Не существовало такой манипуляции врача-реаниматолога, которая не была бы мной освоена до автоматизма. От тоски я даже овладел люмбальной пункцией и скоро стал делать ее не хуже больничных неврологов. Несколько раз мне удавалось уговорить наших хирургов, и они подпольно брали меня ассистентом на большие операции.

Но без обучения в институте во всем этом не было особого смысла. Так, мелкий, ничего не меняющий штрих, доказательство самому себе. Когда-то, только поступив в училище, я опасался – а вдруг не выдержу вида крови? Вдруг не смогу сделать руками элементарные вещи? Поэтому, чтобы себя проверить, напросился на первой же практике, уже в середине сентября, работать санитаром в операционную.

Помню, как первый раз стоял у стола, где лежал молодой мужик, которому готовились произвести аппендэктомию, и страшно боялся, что, когда его начнут резать, я грохнусь в обморок. Не грохнулся. Даже потом потрогал пальцем ампутированный отросток. Ничего особенного. И тогда же остался с хирургической бригадой в ночь, они гнали меня домой, но я их все-таки уломал. А уже под утро упросил сестру в торакальном отделении, и она позволила сделать мой первый укол. Руки сразу стали чужие и ватные, ноги подкосились, во рту пересохло, а игла никак не хотела протыкать кожу. Но кое-как я уколол, и сразу стало легче. А когда после операций мне, как санитару, доверяли мыть кучу окровавленных инструментов, от счастья петь хотелось.

Сейчас я уже счет потерял самостоятельно сделанным трахеостомам, интубациям, не говоря о прочих мелочах. Но так получалось, что на этом моя большая медицинская мечта завершилась. Оставаться в реанимации дальше уже не было никакого смысла.

Как прелюдия перед поступлением в институт пятилетняя работа медбратом – это слишком, а как дело на всю жизнь – точно не для меня.

В последнее время даже традиционные беседы во время перекуров стали меня изводить. Особенно когда приходилось слушать старую сестринскую гвардию. Десять лет назад, когда открывали больницу, медсестер набирали из глухой провинции, заселяя их в общежития. Работали они не за страх, а за совесть, правда с какой-то унылой обреченностью, а разговаривали всегда про неустроенность личной жизни, про уборку картошки в родной деревне, про хорошее кино «Вечный зов» и про цыгана по имени Будулай. Раньше мне было как-то все равно, а теперь я сразу чесаться начинал.

В общем, пора было сваливать.

А вот для меня ли карьера массажиста, честно говоря, я не знал. Массажист в любом случае – что-то типа парикмахера, к которым с большим предубеждением относилась наша заведующая Лидия Васильевна.

Но может быть, именно на этом поприще я совершу то самое важное, что предначертано мне свыше? Хотя вряд ли. Что за предназначение – тереть чужие спины? Ладно, жизнь покажет.

Мой приятель Вовка решил уйти из клиники и вообще из медицины. Хороший знакомый его отца занимал в ту пору должность ни много ни мало директора Ваганьковского кладбища. Подивившись, как это молодой парень может жить на смешную сумму, которая в месяц со всеми «левыми» не дотягивала даже до тысячи, румяный и довольный жизнью директор столичного погоста, вдоволь отсмеявшись, предложил Вовке бросать к чертям такой альтруизм и пообещал устроить в бетонный цех при кладбище, который изготавливал цветники на могилы. Оклад был мизерный, но «левые» были совсем другие и сулили большие жизненные перспективы.

Прагматичный Вовка с восторгом согласился. Я было выразил легкое недоумение: уходить из клиники и становиться кладбищенским ханыгой, пусть и за большие деньги, казалось уж больно радикальным. Да и общение с коллегами по знаменитому ритуальному учреждению представлялось мне делом весьма специфическим.

При первой же возможности я поделился своими сомнениями с Вовкой, будучи у него в гостях.

– Леша, мужик прежде всего должен зарабатывать бабки! – раздраженно и назидательно бросила Вовкина жена, колдуя у плиты. – А нравится работа или не нравится – вообще не разговор!

И посмотрела на меня с нескрываемой жалостью. Дискуссия на этом сразу и завершилась.

В общем, в Клинике нервных болезней освободилась ставка массажиста. Меня там запомнили и, когда я пришел интересоваться местом, с радостью мне его предоставили. В принципе, уже можно было с октября выходить туда на работу, но я оттягивал, как говорится, до последнего.

Только сейчас я со всей очевидностью понял, как же будет тяжело уходить из реанимации. Там было все такое знакомое, родное, понятное. И как я, интересно, теперь буду жить? По ночам дома спать, все субботы и воскресенья опять же дома проводить. Работать только на ставку, с больными, которые в сознании, из которых не будут торчать дренажи и трубки…

Да мне к такому сто лет привыкать придется, если вообще привыкну. Я даже дома к телефону подхожу: «Реанимация слушает!»

По этой причине я оставил себе еще пару месяцев реанимационных дежурств для моральной адаптации к новым для себя условиям жизни.

А оформление в клинику мне посоветовали провести через систему перевода. В то время такое практиковалось. Если работник переходил в профильное учреждение, ему туда устраивали перевод. Тогда и статистика не портилась, и отпуск сохранялся. Любо-дорого. Договорились, что я выйду на новую работу в понедельник первого декабря.

Так, Леха, собирайся! – Андрюша Орликов, раскрасневшийся с мороза, жарко подышал на руки, пытаясь согреться. – Только для начала давай чайку выпьем и пойдем!

Сегодня, во вторник утром, Андрюшкина жена Таня родила в нашем роддоме девочку. Вот он и решил не орать под окнами, а, пользуясь случаем, проникнуть туда изнутри. Хотя он уже и не сотрудник нашей больницы, а клинический ординатор Кардиоцентра. Но кто про это знает?! Да я и сам здесь последнюю неделю, не считая сегодняшнего дежурства, еще только в четверг на сутки нужно выйти, и все! Прощай, нищая медбратская юность!

Я пойду в роддом как друг семьи, мы с Таней знакомы давно, почти столько же времени, что и с самим Андрюшкой. Я даже с ней пару раз танцевал, когда на дни рождения приходил, а она смеялась и говорила: «Вот не знала, что в вашей больнице такие медбратья!» Теперь знает. Хотя в глубине души мне казалось, что я тут лишний, нужно бы Андрюше одному сходить, но углубляться не стал.

Мы по-быстрому выпили в «харчевне» чаю, а перекурить решили по дороге. До роддома подвалом идти минут десять. Шли знакомой дорогой и весело болтали. Наступил вечер, подвал был пустой, звуки наших шагов разносились далеко. А в том месте, где находился переход в новый корпус, мы остановились и по очереди посвистели. Троекратное эхо было нам наградой.

– А вы к кому и откуда? – строго спросила нас роддомовская медсестра, когда мы подошли к посту. Там режим соблюдался всегда очень строго, ну это и правильно. Не проходной двор.

– Мы из реанимации, пришли к Орликовой! – бойко отрапортовали мы. – Сначала девочку посмотрим, а потом с мамой поговорим!

– Быстро вы как, вас сегодня и не ждали! – кивнула медсестра, открывая перед нами дверь бокса. – А мне наши сказали, что из реанимации только завтра придут.

Мы с Андреем посмотрели друг на друга и пожали плечами, непонятно почему это они нас завтра ждут и вообще чего нас ждать, если никто никого не предупреждал.

Но что-то вдруг неприятно зашевелилось внутри, какое-то ощущение смутной тревоги.

Мы подошли к маленькой кроватке, на которой лежал сверточек. Нагнулись, посмотрели на крохотное личико.

– И как тут дела? – весело спросил Андрюшка, вопрос был так, больше для порядка.

– Да ничего хорошего! – последовал ответ, и у меня все рухнуло куда-то вниз. – Вам же по телефону должны были рассказать, что здесь совсем все плохо! Уже и педиатр был, после того как судороги начались, гипоксия нарастает, а что, почему – пока непонятно! Маме пока еще не говорили, но, наверное, завтра к вам переведут!

Так вот почему сестра сказала, что нас не сегодня ждали. Она нас за детскую реанимацию приняла. При нашей больнице еще и детский корпус есть, там и реанимация своя, значит, их на завтра для консультации пригласили!

Мы прошли в палату, где лежала Таня. Дежурные слова поздравлений прилипали к нёбу.

– Андрюша, дорогой, поздравляю тебя! – потянувшись поцеловать мужа, произнесла она, и на глазах у нее заблестели слезы. – Нужно обязательно акушерке подарок сделать, роды были совсем непростые, ты не забудь поблагодарить!

Я стоял рядом, смотрел на бледного, растерянного Андрея и безуспешно пытался изобразить подобие улыбки.

Не надо было мне идти сюда, вот что! Я совсем не умею прикидываться. Хотя тут рано говорить, может, все обойдется. Да конечно обойдется, кто по первому дню выводы делает!

Обратный путь по подвалу мы проделали молча. Только уже около лифта я посмотрел ему в глаза.

– Андрюш, сам же понимаешь! – Я пытался выглядеть убедительным. – Может, там ничего страшного, перерастет!

Андрюша медленно кивнул. Его дочери оставалось жить недолго. Где-то совсем близко завывал Минотавр.

Вот и завершилось мое последнее дежурство в реанимации. Я уже отчитался на утренней пятиминутке, сидел в одиночестве в сестринской комнате, тупо курил и ждал половины десятого.

Сутки были – врагу не пожелаешь. Прямо с самого утра все пошло наперекосяк. То, что вместо пяти сестер вышло четверо, – к этому давно все привыкли. Но после завтрака Люсе Сорокиной позвонили из дома и сообщили, что у нее заболел ребенок, и она быстренько собралась и убежала. Замены не предвиделось. Это была катастрофа. А в довершение всего только до обеда прикатило четыре «скорых» по эстакаде, да еще с такими больными, что даже мне на них смотреть было страшно. Я зашивался на прием с улицы, а в блоках работало по одной сестре, причем обе были Танями. Таня Власова и Таня Тимошкина. И дежурного врача тоже звали Татьяной. Просто какая-то бригада «Таня в кубе». Можно было поставить их кружком и загадать тройное желание.

В прошедшие сутки ответственным реаниматологом дежурила Татьяна Александровна Жуковская, и это многое объясняло. Она была отзывчивым, милым человеком, знала живопись и театр, а еще имела хоть и оригинальную, но отчетливую гражданскую позицию. Например, она заявляла:

– Всех молодых людей, прошедших Афганистан, любой вуз обязан принимать без экзаменов!

Когда я спросил про Физтех, Строгановское и ГИТИС, Татьяна Александровна почему-то обиделась и сказала:

– Слава богу, это не вам решать!

Вообще-то с ней приятно было поговорить о разных вещах. Но работать реаниматологом – это был не ее сюжет.

Мне кажется, из нее получился бы хороший врач санатория, отделения физиотерапии, диспансерного кабинета. То есть где нужна именно душевность, где не случается ничего экстренного, не надо производить сложных манипуляций, да и при назначении лечения установлен некий лимит.

Но в нашем отделении даже спокойные дежурства Татьяна Александровна умудрялась перевести в такую плоскость, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Да и листы назначений у нее всегда были как поэма Лермонтова «Мцыри». В том плане, что точно не меньше по размеру текста. Даже самая скрупулезная и честная сестра вряд ли могла выполнить половину из этих предписаний. И слава богу. Потому как теоретический объем лекарственных средств, который предполагался к введению за сутки, приближался к массе тела самого больного. Одной кокарбоксилазы Татьяна Александровна за неделю назначала столько, сколько вся Польская Народная Республика не производила и за полгода.

Сутки, отработанные под ее началом, выматывали неимоверно. И физически и морально. Но утешением, хотя и слабым, было то, что она всех сестер подчеркнуто звала на «вы» и в минуты передышки могла сама предложить чай. А утром говорила неизменное: «Спасибо за дежурство!»

Почему-то больных ей нравилось называть старорежимным словом «голубчик». Меня почему-то это со временем стало здорово раздражать. Одно дело, когда ты стоматолог и в кресле перед тобой пациент, которому ты собираешься с хрустом влезть в пульпу. Вот тогда ему можно сказать: «Потерпите, голубчик!» А когда принимаешь воющего скота, подстреленного милицией и прикованного наручниками к койке по той причине, что он час назад зарубил топором всю свою семью, затем соседей, попавшихся ему в коридоре коммуналки, и под занавес – сержанта, который прибыл по вызову, то какой же он «голубчик»?

Однажды, будучи молодым и зеленым, я дежурил по первому блоку. На пятой койке лежала женщина, перенесшая тяжелейший и длительный приступ бронхиальной астмы, называемый астматическим статусом. Дошло до того, что она несколько дней провела на аппаратном дыхании. И когда аппарат отсоединили и больная заговорила, выяснилось, что в ответ на продолжительный недостаток кислорода у нее развилась постгипоксическая энцефалопатия. Проще говоря, она стала дура дурой.

За такими нужно следить в оба, пока они чего-нибудь не отчебучили. Больные в этом состоянии могут выпрыгнуть в окно, сбежать из отделения и голыми носиться по коридору, запустить тяжелым предметом в голову доктору и сотворить еще много чего занятного.

Наша пациентка всего-то достала из тумбочки зубную пасту и хорошенько натерла себе лицо, плечи и грудь.

– Зачем же вы это сделали! – с автоматическим легким укором начал я, отмывая ее пеленкой. – Придется вам руки привязать!

– Я прекрасно понимаю, что это не крем! – с явным высокомерием ответила та. – Но у меня зудит все тело! Если у вас есть что предложить мне более интересное, чем привязывать руки, не стесняйтесь!

– Вы считаете, – заканчивая водные процедуры, сказал я, – что от зубной пасты зудеть будет меньше? Вы как ребенок, честное слово!

– А у вас что, – с недоверием посмотрела она на меня, – может, и дети есть?

– Есть! – гордо сообщил я. – Сын, вчера ровно два месяца исполнилось! – Хотя, честно говоря, отцом я себя еще не ощущал.

– Ну а моему уже девятнадцать! – почему-то надменно произнесла она. – Вы думайте, когда сравниваете!

Вот в таком духе происходили все диалоги. Да я особо к ней и не цеплялся, других дел было полно.

Утром Татьяна Александровна заступила на дежурство и пришла в первый блок принимать смену у доктора Коротковой. И, подойдя к пятой койке, по своему обыкновению, не скрывая сострадания, спросила:

– Голубчик, миленький, как мы сегодня себя чувствуем, как у нас дела?

– Ужасно! – голосом Фаины Раневской произнесла та. – Ужасно у меня дела!

– Голубчик, что же случилось? – чуть не плача, воскликнула Татьяна Александровна и прижала кулачки к груди.

– Случилось то, – проинформировала больная, – что ваш медбрат Леша Паровозов – американский шпион!

Я, помню, сразу закатился, уж больно смешная производная от моей фамилии получилась. А та продолжала меня разоблачать:

– Его, видимо, давно завербовали, теперь он у них на крючке! Они только свистнут, так он сразу рад стараться, любой секрет продаст!

Она посмотрела на Татьяну Александровну, пытаясь понять, какой эффект произвели ее слова. И видимо, удовлетворившись, решила не останавливаться:

– А еще они надо мной издевались всю ночь! – И, победно оглядев присутствующих, пояснила: – Леша Паровозов и его мать, кувалда жирная!

И кивнула на мою напарницу Ленку Андронову, отчего та немедленно зарделась.

«Моей матери, жирной кувалде» Ленке только исполнилось восемнадцать, а называть ее жирной было явным перебором. Ленка находилась в той стадии аппетитности и румяности, от которой все хирурги-кавказцы приходили в неизменный восторг.

– А самое главное, он постоянно пытался руки мне связать, чтобы вдоволь поглумиться! – снова наябедничала она, и Татьяна Александровна вздрогнула. – А перед тем, как издевательства свои начать, всегда для храбрости спирт из стеклянной баночки выпивал! И пьет-то он не как все, по-русски, а только после того как взболтает!

И рукой показала на шкаф, где у нас действительно стояла священная склянка. Татьяна Александровна с явным подозрением посмотрела на меня. Потом снова повернулась к больной.

– Голубчик, не волнуйтесь! – Она принялась ее утешать. – Все будет хорошо!

«Голубчик», поджав губы, снисходительно кивнула. «Ладно, если вы мне гарантируете, что будет хорошо, так и быть, еще полежу у вас!» – выражал весь ее облик.

– Да, вот еще что! – в заключение вспомнила она. – Он всю ночь какие-то телефонограммы отправлял, этот ваш Леша Паровозов! Хорошо бы выяснить, куда и зачем!

От греха подальше я поскорее удрал домой, от Татьяны Александровны и «голубчика». Но с тех пор «Леша Паровозов» приклеилось надолго.

А таких суток, как прошедшие, давно не случалось. Поступления с улицы, вызовы на этажи, поступления из операционных, кровотечения, остановки, реанимации успешные и нет – все это было и раньше, но чтобы вот так, без просвета и перерыва, да еще с Татьяной Александровной, да еще при неукомплектованной бригаде, когда на все шесть коек в блоке совмещаешь кровь для переливания и стучат шесть аппаратов…

Все носились как угорелые, а я похудел, наверное, кило на пять, не меньше.

К ночи, когда все только усилилось и больные уже лежали даже в коридоре, отменился ужин, перекуры, – вот тогда я впервые с какой-то злостью подумал: ну и правильно, что ухожу! Выдерживать такое за сущие копейки, да к тому же безо всякой признательности со стороны начальства – это уже не для меня.

В шесть утра остановился кардиохирургический больной. И когда мы с Татьяной Александровной бросились качать, дефибриллировать, я успел заметить, что на соседней койке роддомовская больная, отвязав руку, медленно вырывает изо рта интубационную трубку. А я даже не то что подбежать к ней – и заорать-то толком не мог, все равно позвать некого. Так и наблюдал между разрядами дефибриллятора и массажем сердца, как она выдернула трубку, затем зонд с капельницей, а потом и сама соскользнула с койки, оставшись на полу с одной привязанной рукой.

Мы все-таки завели больного, подняли и уложили на место и привязали женщину из роддома, не знаю как, но я успел всех умыть и перестелить и даже пол надраить.

И около восьми, пользуясь неожиданной паузой, поехал с одной из Танек в морг. Этой ночью у нас умерло двое.

Обычно я ездил туда один, но тут почувствовал, что сил уже нет, вот и взял себе подмогу.

В том месте, где основной подвал переходил в корпус патанатомии, есть отчетливый спуск и небольшой поворот. Спуск видят все, а поворот маленький, незаметный. Нужно уметь управлять койкой в этом месте. Таня таких тонкостей не знала, более того, она взяла и выпустила койку из рук. Это была моя вина, забыл ее предупредить, потому что шел с ватной головой, мало чего соображая, непонятно о чем думая, и проснулся лишь в тот момент, когда тяжеленная хромированная финская кровать, нагруженная двумя покойниками, на скорости отвесила мне хорошего пинка под зад. Не ожидая подобного, я со всего маху впечатался в стальную, с колесом-запором на случай ядерной войны, дверь.

Как же здорово я приложился, даже половина тела онемела! Вернее, та половина, по которой ударила кровать, и еще половина, которая врезалась в дверь. Другими словами, болели обе половины, то есть весь мой хрупкий организм.

И пока я сидел, скрючившись, тихонько завывая от боли, понял, что просто больница не хочет меня отпускать. Поэтому и последнее дежурство такое, и сейчас вот под занавес получил.

– Поехали скорее, Танька, – простонал я не то Власовой, не то Тимошкиной, – ты только койку придерживай. А то как бы мне под конец инвалидом не стать!!!

Хорошо, что этого не слышал суеверный Андрей Орликов. Он всегда вопил, чтобы я не болтал лишнего. «Неужели ты не понимаешь, Леха, что все слова, которые мы произносим, имеют большое значение?! Ничего не говори просто так!!!»

А вот Минотавр радостно захрюкал, притаившись где-то за углом.

Я сидел на кушетке, курил, вливал в себя уже третью кружку чая и ждал половины десятого, когда должна закончиться общая утренняя конференция. Мне нужно было получить подпись главного врача на бумажке о переводе в Клинику нервных болезней, и с этого момента я уже перестану числиться сотрудником Седьмой больницы. Оставалось около двадцати минут. И тут я впервые критически себя оглядел, насколько это было возможно, в наше маленькое зеркало у рукомойника.

Как же я забыл, что наша больничная администрация не терпит, когда к ним вваливаются в затрапезном виде, в жеваных халатах, в форме со следами крови. Еще бы, ведь работа в администрации почетна и ответственна. Тех, кто занят на этом посту, видимо, очень раздражает, когда им напоминают, что есть еще и другие занятия, помимо марания бумаги. Другими словами, наверняка тут, помимо этики, присутствовал и такой мотив: нечего нести на себе следы того, от чего эти люди в больших креслах давно отвыкли и снова привыкать не желают ни за какие коврижки.

Но если говорить начистоту, то и у посетителей, шатающихся по первому этажу, вид моего гардероба вряд ли бы вызвал прилив положительных эмоций.

Моя хирургическая форма и халат были заляпаны всем, что можно собрать за сутки в реанимации. Кровь, гной, йод, фурацилин, марганцовка, зеленка – всего и не перечислить. Я поэтому и домой не таскал свои шмотки, а всегда стирал на работе.

Так, нужно быстро пойти погладить халат, у меня в шкафчике висел запасной, чистый, но не отутюженный. А потом переоденусь в гражданку, халат накину сверху, как раз время подойдет в канцелярию идти. Хорошо бы еще галстук повязать, как Юрий Яковлевич в таких случаях, да больно много чести! Я схватил утюг в лаборатории и уже направился в сестринскую, но тут за моей спиной загрохотало.

По коридору плелась Маринка Ксенофонтова и толкала впереди себя аптечную каталку с двумя здоровенными пустыми стеклянными банками, в которых у нас держали дистиллированную воду.

Понятно, значит, собралась ехать в стерилизационное отделение, где в подвале стоял дистиллятор. Как, интересно, она собирается это делать? Банки были здоровые, не то на двадцать, не то на двадцать пять литров. Для того чтобы их наполнить, нужно было поставить на пол каждую под кран дистиллятора, а потом, уже полную, погрузить на каталку. Тут и обычной девушке одной не справиться, а Маринка была не то на шестом, не то на седьмом месяце.

Она поэтому и работает на так называемом «легком труде» в качестве дневной сестры, именно в их обязанности входит воду привозить. Хорош, ничего не скажешь, легкий труд! На беременных, как на обиженных, воду возят!

Но начальству, впрочем, как и остальным, было на это плевать. А мне почему-то стало любопытно. И когда Маринка проезжала со своей каталкой мимо меня, я спросил:

– Марин, а ты собираешься одна эти банки с пола поднимать?

– Поднимать?

Похоже, она с трудом улавливала суть вопроса. Маринка и в обычном состоянии была тугодумом, а в данный момент у нее мыслительный процесс едва теплился.

– Ну да, поднимать! – уже нетерпеливо сказал я. – Или ты кого в помощь берешь?

Маринка медленно обернулась, никого не увидела, немного подумала и ответила:

– Не, я никого не беру!

– Марин, давай рассуждать! – с улыбкой, как в школах с трудными детьми, начал я. – Ты же за водой собралась?

Ксенофонтова кивнула.

– В стерилизацию?

Она кивнула опять.

– Марин, если ты едешь в стерилизацию за водой, значит, ты будешь банки водой наполнять?

Еще кивок.

– Отлично, значит, когда ты их наполнишь и каждая станет весом килограмм под двадцать, для того чтобы их привезти обратно в отделение, тебе надо будет их с пола на каталку поднять. Так или нет?

Марина с минуту похлопала глазами и согласилась.

– Вот в этом и вопрос! – подытожил я, не скрывая радости, что все-таки вышел на финишную прямую. – Как ты их собираешься поднимать?

Марина надолго задумалась, потом посмотрела на каталку, на бутыли, на свой уже большой живот и наконец на меня.

– Не знаю…

Что и требовалось доказать. Я взглянул на часы, на свой потрясающей красоты Orient. Минут пятнадцать в запасе еще было.

– Значит, так, Ксенофонтова! – заявил я, всучив ей утюг. – Дуй в сестринскую, там на столе мой халат валяется! Не успеешь погладить, как я приеду!

Маринка кивнула.

И, уже подхватив каталку, заворачивая к лифту, я крикнул:

– Не успеешь оглянуться, одна нога здесь, другая там!

Вот и подвал наш. Сколько же по нему я километров намотал! И не сосчитать! А времени здесь провел – прям как герой рассказа Короленко «Дети подземелья». Неужели я в последний раз вот так, с каталочкой? И тут вдруг стало нестерпимо грустно, даже комок к горлу подступил. Я вспомнил, каким зеленым лопушком сюда пришел и какой восторг у меня вызывала моя работа, как гордился, что работаю не где-нибудь, а в реанимации…

Я вздохнул, вытащил сигарету, прикурил и толкнул вперед каталку, придерживая банки, чтобы те не стукались друг об друга.

Мое сентиментальное настроение, а вдобавок и усталость после такого сумасшедшего дежурства совсем меня расслабили.

Я не почувствовал, как стоящий сзади Минотавр неслышно отделился от стены и бесшумно пошел за мной. След в след.

Первая полная банка уже стояла на каталке, а вторая медленно, но верно наполнялась. Дистиллятор был старый, кран на нем не меняли сто лет. Поэтому вода текла или совсем тоненькой струйкой, или разбрызгивалась во все стороны, стоило сделать чуть посильнее. Но не в моем характере стоять и смотреть на струю толщиной со спичку. Чем тупо ждать два часа, лучше откручу кран на всю, пускай брызгает!

Ну вот и все, полна коробочка! Я завинтил крышку и поднял банку.

Она была тяжелая и мокрая и, когда мне уже почти удалось поставить ее на каталку, вдруг стала выскальзывать у меня из рук. Я с силой сжал стеклянные бока, отчего банка завизжала, как живая, немного притормозила, но все равно поползла вниз. Пытаясь задержать падение, я резко нагнулся и в последний момент успел подставить правую руку под дно, когда до пола оставалось несколько сантиметров.

Банка упруго спружинила на ладони, слегка накренилась и несильно коснулась свободным краем кафельной напольной плитки. И, как в замедленном кино, будто все происходило во сне, стала раскалываться с довольно мелодичным звуком. А я, завороженный происходящим, вместо того чтобы отдернуть руку, застыл в своей неловкой позе.

И тогда самым большим и длинным осколком, который шел от горлышка до самого дна, эта банка с хрустом вонзилась мне в запястье под тяжестью всей еще не выплеснувшейся воды.

Она постояла, воткнувшись, соскользнула куда-то глубоко к локтю и только тогда, все так же медленно и торжественно, обломилась и упала.

Никогда не представлял себе, что может быть такая боль. Потому что боль чувствуют, а тут просто что-то оранжевое взорвалось в голове и я моментально оглох. Как будто мозг мой разлетелся, как эта банка, на миллионы осколков. А потом я увидел кровь. Алая струя била плотным фонтаном из огромной квадратной дыры в запястье и смешивалась с лужей воды под дистиллятором, щедро поливая осколки стекла.

Вот черт, да как это меня угораздило!!! Мне же сейчас к главному врачу идти!

Задохнувшись от боли и ужаса, я прижал почти отрубленную правую кисть, которая болталась на каком-то клочке мяса, к животу, и тот моментально стал теплым и липким от крови.

Так, надо срочно искать жгут и того, кто помог бы его наложить. Но в стерилизации почему-то, кроме меня, никого не было, и, дабы не искушать судьбу, я, не тратя время на поиски, шатаясь, вывалился в коридор.

В правую половину тела как будто всадили лом, идти было неимоверно трудно и скользко. Кровь заливалась уже в носки, а остановить кровотечение я не мог, как ни пытался. Попробовал запихнуть большой палец здоровой руки в рану, но мешал край осколка, который хрустел и резался. Попытался согнуть руку в локте, но стекло оказалось длинным, и я сразу почувствовал, как оно разрывает мясо. Пришлось охнуть и присесть.

Я находился в узком безлюдном коридорчике, который шел параллельно основному рукаву подвала. Нужно выбираться отсюда, да поскорее, пока весь не выкровил! Мне наконец удалось перехватить пальцами левой руки правое плечо и пережать артерию, во всяком случае, кровь перестала стрелять во все стороны частыми упругими фонтанами, а стала выливаться темным ленивым ручьем. Вот теперь и идти можно.

Но и в основном подвале никого не оказалось. Обычно в это время здесь настоящее броуновское движение, люди снуют туда-сюда, переходят в другие корпуса, буфетчицы едут на пищеблок, сестры-хозяйки – за бельем, медсестры – в стерилизацию. Куда же они сейчас-то все исчезли? Мне позарез необходим хоть кто-нибудь, подошла бы медсестра с куском бинта в кармане или хлястиком халата, мужик с брючным ремнем или подтяжками, да на худой конец, любой, кто на помощь позовет!

А пальцы слабели, все вертелось перед глазами, язык был сухой, как щетка. Я по-прежнему ничего не слышал. Мокрые насквозь от крови штаны мешали идти. Вдобавок стало холодно, начался озноб. Чтобы не упасть, я брел, плечом касаясь стены. Меня разрывало от боли, периодически подкатывала тошнота, а рука болталась мертвая и чужая, и уже не было сил ее сжимать.

Я ковылял по подземному лабиринту и загибался от банального кровотечения. Надо мной были пятнадцать этажей огромной больницы. Где буквально на каждом – перевязочные, процедурные кабинеты, операционные. Жгуты, шприцы, капельницы. Врачи, медсестры.

Все-таки мне удалось добраться до буфетных лифтов. Обычно это расстояние я шутя преодолевал за минуту. Сейчас показалось, что прошло несколько часов. Было слышно, как наверху гремят каталками и ведрами буфетчицы. Значит, вернулся слух. Лифты стояли где-то наверху, я нажал плечом кнопку и присел. Подо мной сразу стала натекать лужа. «Ничего! – успокоил я себя. – Все, успел, сиди, дыши ровнее, через минуту будешь в родном отделении, там помогут!»

И хотя от боли и слабости я мало что соображал, но тут вдруг неожиданно ясно вспомнил, что буфетные лифты месяц назад отрегулировали так, что они не останавливаются в реанимации. Я же сам горячо одобрял эту меру, чтобы посторонние меньше шастали.

Нужно вставать и идти, хотя больше всего хотелось лечь и уснуть. Боль отступила, стало легче и даже теплее. Да и кровь перестала так хлестать. Может, уже ничего и не осталось. Стиснув зубы, я чуть приподнялся. Сразу все завертелось перед глазами, но я оттолкнулся от стены и, шаркая, осторожно, словно боясь расплескать последнее, буквально пополз к холлу грузовых лифтов. В подвале по-прежнему не было ни души.

Не дай бог грузовой лифт где-то наверху или, еще хуже, только уехал наверх, тогда все у меня этим подвалом и закончится. Сил, чтобы выбираться на первый этаж по лестнице, уже не было.

Я всегда точно определял, где находится грузовой лифт. У грузовых лифтов, которыми управляли у нас старички-лифтеры, в ответ на вызов в кабине раздавался звонок. Чем ближе был лифт, тем громче в шахте раздавался звук звонка.

Если сейчас звонка не будет слышно, то, значит…

Я облокотился на кнопку спиной. Зазвенело неожиданно совсем рядом. Ага, лифт стоит прямо надо мной, на первом этаже. Повезло мне. Точно, сегодня уж везет так везет!

Я стоял и из последних сил все звонил и звонил, вдавливая кнопку спиной, не переставая. Услышал, как надо мной закряхтел дед-лифтер, вставая со своего стула, как он, не торопясь, возмущенно ворча себе под нос, зашел в лифт. Его можно было понять. Лифтеры очень не любили таких настырных. Они всегда говорили нам: «Позвонил один раз, тихонько, и отпусти кнопку. Видишь, в кабине лампочка загорелась, это мне подсказка, на какой этаж ехать. А быстрее лифт оттого, что долго на кнопку жать, не поедет!» Но я чувствовал, что если перестану облокачиваться о стену, то упаду.

Дед медленно, без суеты, закрыл обе наружные металлические створки, так же не спеша задвинул внутреннюю дверь-гармошку.

Он, похоже, и кнопку нажимал, как в замедленной съемке, с большой долей ответственности, так обычно спичку подносят к единственной свечке на именинном пироге малыша.

Полоса моей крови, шириной в ладонь, матово блестела в тусклом свете неярких ламп. Кое-где размазанная следами, она петляла, сворачивая за угол, обозначая путь, по которому я шел.

Мне хватило сил вышагнуть из липкой кровавой лужи и приготовиться к тому, чтобы рухнуть в лифт. И в то мгновение, когда металлические двери распахнулись, сквозь скрежет я услышал торжествующий хохот.

Он догнал меня, мой Минотавр. Догнал и забодал.

А знаешь, Лешечка, может, это и к лучшему, зато ты теперь опять наш. Кто его знает, как у тебя там с этим массажем сложилось бы! А сейчас полежишь, отдохнешь, на процедуры походишь! Дрыхнуть зато можешь сколько влезет! А если рука и не заработает, я бы на твоем месте не расстраивалась. Это бабе без руки плохо, особенно незамужней, баба и с двумя руками никому не нужна, а мужику – нормально, так, если хочешь знать, даже привлекательнее! Главное, что башка цела, аферюга! Ленка твоя если до сих пор тебя не бросила, то тут и подавно! Ей уж точно так спокойнее, а то тискаешь своими граблями кого ни попадя!

Я сидел в кабинете у Томки Царьковой, она, конечно, мастер утешать.

– Ты хоть бы показал жену свою, наверняка страшная как черт! Страшная и за такого, как ты, держаться будет! Красивая? Врешь небось! Вот когда она навещать тебя придет, хоть взгляну на нее, нарочно домой не пойду, дождусь! Чего ржешь? Пойдем лучше покурим, тебе же, как калеке, нужно теперь прикурить давать! Вот устроился, наглая рожа! Сейчас тебя все любить будут, жалеть, а ты пользуйся давай! А это время еще и вспоминать будешь как самое лучшее, поверь на слово!

Сегодня мне успели рассказать, что, пока шла операция, которая к тому времени тянулась больше шести часов, стемнело, Тамарка не выдержала и поднялась на тринадцатый этаж в операционную, хотя уже с час как могла быть дома.

Вернувшись, она, против своего обыкновения, не сказала ни слова, прошла к себе и там, уронив голову на стол, вдруг разрыдалась. Растерянные сотрудники, не решаясь пересечь границу кабинета, робко жались у дверей в нехорошем предчувствии. Плачущую Тамару никто до этого не видел.

Через минуту Царькова, оглядев их всех, промокнула глаза марлевой салфеткой и выдавила:

– Я зашла, а Лешка лежит на столе, весь такой маленький! А ручка такая тоненькая! Ему все его жилочки на дощечку положили и там сшивают! – И снова зарыдала.

Я, когда услышал об этом, был весьма польщен и немного озадачен. Может, она что-то знает, чего мне не сказали? Царькова никогда не отличалась сентиментальностью, ее слезы дорогого стоили и в то же время вызывали некоторое подозрение.

– Томка, говорят, ты в операционную поднималась? – издалека начал я. – И что ты там интересного увидела?

– Интересного? Ты же там в наркозе лежал, не соображал ни черта! – радостно объявила та. – Вот я пришла и руку тебе в штаны засунула! А там меньше, чем у моего Денисика! – И, уже довольная собой, засмеялась, еще бы, ее сыну Денисику было всего одиннадцать.

Это хорошо, Тамарка в своем репертуаре, значит, все в порядке, зря беспокоился.

Сегодня, в понедельник, мне, по идее, надо было приступить к работе на новом месте. Но я уже туда позвонил, объяснил, как мог, ситуацию и сказал, чтобы на меня не рассчитывали. Да и вообще сейчас никто, включая и меня, не знал, что же мне делать. Одно было понятно, что ждать предстоит долго в любом случае. Самое главное, что со мной еще никто не говорил, в выходные вокруг крутились только дежурные смены. Но все, что нужно, я услышал во время наркоза…

– ОН ПРОСЫПАЕТСЯ. ЕЩЕ ФЕНТАНИЛ!

Могучий голос произнес загадочную фразу, которая медленно, ярким павлиньим хвостом проплыла в голове и так же медленно стала таять. Кто-то просыпается, так бывает, сначала люди спят, потом просыпаются. Будить не нужно, когда будят, все то, что было приятно и дорого, может исчезнуть, как это часто бывает в уютных детских снах, которых я не видел очень давно. Надо мной смыкается вода изумрудного оттенка. А может, я сплю и вижу такой густой зеленый сон? Ну а если это сон, то и не будите меня, просто оставьте здесь, где так хорошо и спокойно.

– ОСТАЛОСЬ СУХОЖИЛИЯ ПРОШИТЬ, ПРИГОТОВЬТЕ ГИПС!

Гипс – значит, кто-то сломал ногу. Или руку. Сейчас наложат гипс кому нужно, и все будет хорошо… Наверное, и мне заботливо глаза залили гипсом, да, вот поэтому я и не могу их открыть, не могу, не могу, не могу… Только голоса слышу, но вот и они уходят, уходят, уходят, уходят, уходят…

Нет, это я ухожу от них в глубину. А вода надо мной все темнее, темнее, темнее, темн…

…Очень знакомый запах, такой бывает только в одном месте. В операционной. Запах кварцевой лампы, йода, сулемы и еще чего-то неуловимого. Приглушенные марлевыми повязками негромкие голоса, деликатный звон инструментов. Идет операция. Это же меня оперируют! Точно, это ведь я, на столе. Лежу с закрытыми глазами. Понятно, я спал, а теперь проснулся. Никому не скажу, пусть это будет моей маленькой тайной. Так, нужно сосредоточиться и все вспомнить. Я сейчас лежу в операционной, глаза не открываются, как ни стараюсь, зато все слышу и понимаю.

Если оперируют меня, значит, что-то случилось. Со мной случилось. Что-то плохое.

Немного дергает руку, ага, я чувствую, как ее шьют. Вкол-выкол, вкол-выкол, протянули ниточку, узелок… И снова вкол-выкол, вкол-выкол, узелок. Кто-то грамотный и неторопливый кожу шьет, я даже с закрытыми глазами могу это оценить. Ножницы характерно чирикнули, значит, обрезали хвостики. Теперь помазали чем-то. Щекотно и приятно. Наверняка йодом. Точно, потому как запах ни с чем не спутаешь, и почти сразу защипало. Защипало, а подуть никто не догадывается. От такой мысли мне почему-то стало необычайно весело. Ну а что же все-таки со мной произошло? Нужно напрячься, подумать, хотя именно это как раз крайне трудно сделать.

И тут я различил какой-то посторонний звук, причем загадочным образом понял, что его источник находится очень далеко. Это открылись двери пассажирского лифта, и почти сразу стали различимы шаги. Кто-то невидимый шел по коридору. Шел долго, но, сам не знаю почему, я понял, что целью невидимки была именно эта операционная. Интересно, как я могу его шаги слышать, это же невозможно. Вот бы узнать, какой мне наркоз проводили, если так слух обострился? С подобным чутьем я смогу на границе сторожевым псом служить вместо легендарного Джульбарса. Буду работать в паре со знаменитым пограничником Карацупой и шпионов с ним ловить! Хотя нет, у пограничника Карацупы овчарку звали Индус. А тогда Джульбарс, он у кого был? Впрочем, это не так важно.

Я много раз читал, что опиаты обостряют чувства. Зрение, слух, обоняние. Слух и обоняние и правда обострились до предела, а вот глаза разлепить сил не хватает.

А шаги все ближе и ближе, вот открылась дверь в предбанник, там, где к стене привинчены рукомойники. И почти сразу раздался голос невидимки, оказавшийся голосом заведующего анестезиологией:

– Ну что тут у вас?

Владимир Сергеевич Милушкин. Когда-то он работал в реанимации. Из всех наших врачей он больше всех проводил времени в блоке. Не ржал в ординаторской, не гонял чаи, а всегда крутил-вертел больных. Сам работал и от других требовал того же.

– Да вот уже заканчиваем! – произнес еще один знакомый голос. Ну конечно, это Василий Андреевич Дозоров, нейрохирург. – Сделал все по максимуму, травма паршивая, место топографически уж больно сложное!

– А какие повреждения? – опять вступил Милушкин, а я весь превратился в и без того обостренный слух. Сейчас мне все расскажут, и я наконец вспомню. Видимо, здорово мне башку наркозом забили. Сколько ни стараюсь, никак понять не могу, как же я в операционной очутился и зачем.

– Ему этой банкой все перерезало, что только можно. Лучевую артерию, вены, оба сгибателя, и поверхностный и глубокий. Она, видимо, полная была и тяжелая, поэтому в придачу дистальный перелом лучевой и локтевой костей. Осколок, вот он лежит, кинжал настоящий. У локтевой ямки конец был. Все мышцы посек! Но самое главное – у него срединный нерв перерублен. Я, конечно, шов сделал, попотел, но тут такое дело… Пока только большой палец заработает. И то под вопросом. В общем, здесь лишь время покажет. Год, не меньше!

– Эх, жаль его, он же массажистом недавно стал, уходить собрался! – вздохнул Милушкин. – Все, видимо, не судьба!

– Да какой уж здесь массаж, тут инвалидность, хотя сосудистые хирурги заверили, что рука жить будет, но нерв! – тоже вздохнул Дозоров, накладывая мне на руку мокрый и теплый гипс. – Хорошо, если карандаш держать сможет!

И тут я все вспомнил. И про массаж, и про мое последнее дежурство, и про подвал. Вспомнил растерянное лицо Маринки Ксенофонтовой, когда меня увозили в операционную. Она стояла в коридоре, а в руках у нее, на «плечиках», висел мой отглаженный халат.

Царькова оказалась права. Меня сразу все стали любить. Вместе и по отдельности. Мне это, конечно, нравилось. А еще я моментально стал знаменитостью, о которой говорили даже на больничной конференции, в том смысле, что вот как бывает, если нарушать технику безопасности. Что за техника безопасности такая, никто, конечно, не знал, но мне довелось стать первым в истории нашей больницы ее злостным нарушителем.

Я лежал на одиннадцатом этаже, в блатной трехместной палате, в самом конце коридора. Почти все пациенты здесь, в отделении нейрохирургии, имели черепно-мозговую травму, и только я, как белая ворона, гордо расхаживал с новеньким гипсом на руке. Помню, как очухался тут в первую ночь после операции…

…Кубик. Он бешено крутится в разных плоскостях, неумолимо приближаясь. Чем он ближе, тем быстрее становится вращение. Но когда кубик уже рядом и я могу дотронуться до него рукой и вижу, что это даже не кубик, а большой ящик, он вдруг берет и останавливается. Значит, сейчас произойдет что-то очень важное.

И правда спустя мгновение ящик быстро разваливается на части, а оттуда начинают высыпаться разноцветные стеклянные шарики, их бесконечно много, они падают и падают куда-то вниз. И я смотрю туда, в пустоту, и вижу, что глубоко подо мной каменный пол. Шарики, подскакивая, со звоном и стуком ударяются об пол, а их с каждой секундой все больше и больше, их стук становится все громче, настоящий стеклянный водопад обрушивается сверху, и наконец он сливается в одну фразу: ТЫ ЗАБЫЛ ПОЗВОНИТЬ ДОМОЙ!!!

…Я вздрогнул и открыл глаза. Сначала показалось, что вокруг меня полная темнота. Но через несколько секунд стал различим тусклый свет, который нарастал по мере того, как прояснялось в мозгу. Повернув голову, спустя еще некоторое время я рассмотрел горящую лампочку, ночник, который стоял на тумбочке у соседней кровати.

На койке лежал человек с перевязанной головой, таких мы в реанимации называли «черепками». Но в этом «черепке» было что-то необычное. Через мгновение я понял, что именно. Он читал. Да, в одной руке он держал книгу, а другую небрежно забросил на спинку кровати.

«Если он может читать, – начал я складывать нехитрые мысли, – значит, он в сознании. А если он в сознании, не исключено, что он может говорить!» Читающий да к тому же говорящий «черепок». Это было весьма смелое предположение, в нашем отделении такие больные в основном пребывали в коме, но я решил проверить, чем черт не шутит!

– Скажите, – чужим и хриплым голосом спросил я, – скажите, который час?

Мужик вздрогнул, взглянул на меня удивленно, как будто и для него тот факт, что я умею разговаривать, явился полным сюрпризом, затем он рассмотрел свои большие часы на запястье и сообщил:

– Да уже одиннадцать! Без пяти!

Одиннадцать! Лена там, наверное, с ума сходит! Хотя, конечно, ей давным-давно все сообщили. А если нет? Да что тут гадать, я должен сам взять и позвонить!

Так, нужно прояснить обстановку. Я лежу в нейрохирургии. В ординаторской есть городской телефон. Главное – туда добраться. Вот это самое сложное. Я начал осторожно, но вместе с тем с большим интересом ощупывать себя левой рукой. Ага, все ясно, правая рука в гипсе, бинтиком привязана за шею, кисть вроде на месте, пальцы тоже. До пояса я голый, а ниже, слава богу, в хирургических штанах. В реанимации мне вместо окровавленных чистые натянули, на дорожку, а в операционной я им не дался, когда они пытались с меня штаны стащить. Как чувствовал, что пригодятся.

Теперь обувь. Я с большим усилием посмотрел под кровать. Надо же! Мои кроссовки стоят рядышком, да еще кто-то заботливый из них шнурки вытащил. Вот за это спасибо! А на спинке стула к тому же больничная тужурка сложенная висит. Теперь осталось с койки слезть, тут очень важно обойтись без резких движений.

Но все прошло без лишних вегетативных реакций, даже голова не закружилась. Мне достаточно ловко удалось вдеть ноги в кроссовки, но с тужуркой дело пошло хуже, к этому гипсу нужно еще приноровиться.

– Парень, ты далеко собрался? – с интересом спросил «черепок». – Если что, я и проводить могу!

Я замычал что-то благодарно-отрицательное, не хватало еще, чтобы меня «черепок» под руку водил. Тут он, правда, сам с постели слез и быстро помог набросить пижамную куртку. Ну я и двинулся в путь-дорогу.

В коридоре было темно и пусто. Только лампочка горела на сестринском посту. Моя палата оказалась в самом конце отделения, путь до ординаторской был неблизкий. В обычное-то время я бы дошел за минуту, но не сегодня. Я преодолел, шаркая и держась за стеночку, метров тридцать и тут почувствовал, что засыпаю. Не просто засыпаю, а проваливаюсь в глубокий сон. Я пытался было открыть глаза, но они не открывались. Хотел заставить себя изо всех сил, буквально зубами вырывая метры, двигаться вперед, но не слушались ноги. Тогда я присел у стеночки и немного поспал. Потом проснулся и еще с десяток шагов прополз. Затем меня опять сморило. Я снова посидел на полу, подремал, набираясь сил, словно Антей. Вот таким образом, с перерывами на тихий час, по безлюдному коридору я приближался к ординаторской.

Когда все-таки мне удалось добраться до цели и толкнуть заветную дверь, я понял, что никуда позвонить сейчас не смогу, потому что по-настоящему вырубаюсь. Меня настигла и накрыла запоздалая волна наркоза. Я успел упасть на стул и сразу отключился.

Не знаю, сколько прошло времени, два часа или две минуты, но очухался я оттого, что кто-то интенсивно тряс мое плечо. Медсестра нейрохирургическая увидела меня и стала приводить в чувство. Я посмотрел на нее, потом показал глазами на телефон и продиктовал номер.

Трубку сняла Лена. Не помню, что я говорил, не помню, что мне отвечали, и уж совсем не помню, как я оказался снова в палате. Но с сознанием выполненного долга я проспал сном праведника до завтрака.

Уже потом я узнал, что домой никто не позвонил и не сообщил. Не зря беспокоился. Хотя к тому моменту Лена уже полтора часа как была в курсе. Она начала волноваться еще днем. И обзвонила все места, куда я теоретически мог заехать после работы. Вечером к поискам подключилась мама. При этом в Семерку звонили уже раз двадцать, но там или никто не подходил, или было наглухо занято.

Было почти десять, когда все-таки в реанимации сняли трубку. К телефону подошла Виолетта Алексеевна, дежурный доктор.

– Как, вы ничего не знаете?! О господи! А вы кто, Лешина мама? Неужели вам еще никто не сказал?! Да нет, ради бога, все в порядке, операция закончилась еще в шесть, он сейчас лежит в палате, в нейрохирургии!!! Вы его завтра уже навестить сможете!

Почему никто не сообразил, что нужно сообщить родным, непонятно. Хотя вечером, как выяснилось позже, ко мне в палату поднимались наши из реанимации, причем не один раз. Правда, я этого не помню. Может быть, не сообщили потому, что я выпал из четкого алгоритма действий. Когда больной поступает в реанимацию, мы всегда оповещали родственников или сами, или через милицию.

А я поступил сразу в операционную, минуя все перевалочные пункты, типа приемного покоя. А историю болезни мне оформляли задним числом уже в отделении после операции, куда вклеивали разные листочки, написанные анестезиологом, нейрохирургом и сосудистым хирургом. Так что я не обычный больной, а Летучий Голландец.

Когда у человека две руки, он ими может делать все, на что хватит способностей и желания.

А если рука у человека остается одна, особенно когда она левая у правши, это отнюдь не означает, что его возможности уменьшаются вполовину. Нет. С одной рукой ты жалкое подобие себя двурукого. Хотя со временем какие-то движения снова начнут получаться, даже что-то новенькое появится в арсенале. Вот я, к примеру, прекрасно научился прикуривать от спичек и раздавать карты одной левой. Но большинство действий, над которыми я никогда раньше не задумывался, теперь не удавались вовсе.

Я сейчас совсем не мог или мог, но невероятно халтурно: собрать шприц, завязать шнурки, поменять капельницу, сыграть на гитаре, приклеить пластырь, отпилить носик у ампулы, отжать тряпку, очистить апельсин, пришить пуговицу, написать быстро пару слов на бумаге, сделать массаж и произвести бурные аплодисменты.

Зато я научился сносно держать вилку в левой руке и утешал себя мыслью, что если когда-нибудь я попаду в ресторан, то не ударю там в грязь лицом. Ложку, правда, я тоже держал в левой руке. И сигарету. Курить сразу же стало не так вкусно.

Спустя какое-то время я сделал интересный вывод. У однорукого человека значительно сужается созидательный потенциал, зато увеличивается разрушительный. Из всех медицинских манипуляций мне теперь под силу только градусник вставить.

А деструктивных действий могу предпринять сколько душе угодно. Перекрыть капельницу, повыдирать все катетеры и трубки, отключить приборы и аппараты. Недаром в литературе прошлого калеки почти всегда изображались злодеями.

Моим соседом по палате оказался здоровенный мужик из бывших боксеров и бывший, кстати, сотрудник парка Горького. В больницу он попал после того, как ему, сидящему в кресле перед телевизором на работе, его подчиненный от души врезал молотком по темени. Так он разрешил какой-то производственный спор. Вот пускай японцы на своих предприятиях лупят палкой чучело начальника, дикий они народ, эти жители Страны восходящего солнца.

Нас почти никто не беспокоил, лишь дважды в сутки заходили сестры, чтобы впороть утренние и вечерние инъекции. Мы курили прямо в палате, никого не стесняясь, даже днем, и разговаривали о жизни.

Сосед увлекательно рассказывал мне, как на его бывшей службе в Центральном парке культуры и отдыха предприимчивые люди зарабатывают огромные деньги на лопухах отдыхающих.

Сделать это несложно, потому как отдыхающие и впрямь поголовно лопухи, а сотрудники – находчивые и весьма изобретательные люди.

Деньги делали все. Отличались только доходы и способы их извлечения. Тирщики зарабатывали на левых пульках, сотрудники аттракционов – за счет сокращения времени катаний и на левых билетах. В ресторанах на бутылку с напитком «Салют» наклеивали этикетку «Советское шампанское», а дежурные на колесе обозрения находили в конце очереди желающих прокатиться за полцены в обход кассы.

Время от времени кого-нибудь для острастки сажали лет на пять, но это никогда не сбивало с делового настроя остальных. Необходимый риск был тут как побочный продукт главного производства.

Вечерами я спускался в реанимацию, ужинал, болтал, а ближе к ночи опять поднимался в нейрохирургию. С большинством нейрохирургов я был хорошо знаком, с частью и вовсе поддерживал неформальные отношения. И когда у них не было ночных операций, они звали меня покурить, посмотреть телевизор или порезаться в шахматы. Из-за одного из них я еще в ранней юности слегка покалечился. Хотя сам тогда виноват был.

Лето семьдесят шестого, август, мы с мамой отдыхаем в Пущине, на Оке, мне тринадцать лет. Очень уютный, с хорошим снабжением современный академгородок, биологический научный центр Советского Союза. Семь научно-исследовательских институтов на двадцать тысяч жителей. Здесь всегда была особая атмосфера, цветы на клумбах, просмотры редких фильмов в Доме ученых, отсутствие очередей в винных отделах и матерной ругани на улицах. Атипичное Подмосковье во всей красе.

Кроме того, песчаные пляжи Оки, леса, полные грибов, и два часа пути до столицы на комфортабельном «Икарусе».

Этот город полюбился многим. Например, молодому режиссеру Никите Михалкову. Он ходил по городу высокий, джинсовый, стильный. Темные очки, вислые усы. Весь подчеркнуто западный, просто ковбой из вестерна.

В тот год он снимал в старой пущинской усадьбе. Как говорили, что-то по Чехову. Про какое-то механическое пианино. Актеры его группы во время творческой встречи в местном кинотеатре наперебой рассказывали, какой Никита рубаха-парень. И как легко и классно у него сниматься. Не то что у Тарковского. Тот всю душу вытянет.

Киношники жили в гостинице. Там же проживала сборная страны по конькобежному спорту. По вечерам артисты на стадионе играли с ними в футбол.

Днем, когда артисты были заняты на съемках, спортсмены тренировались. Надев роликовые коньки, они рассекали длинными ногами пространство многочисленных асфальтовых дорожек, покрывающих город. Автомобильного транспорта там в те годы почти не было, поэтому им никто не мешал.

В тот день мы с мамой возвращались с пляжа, было жарко, но бедняги конькобежцы не прерывали тренировок. Отрабатывали приемы мастерства на дороге около музыкальной школы.

«Женька, ну сам видишь, – надрывался тренер, – левая у тебя не доходит!»

Что там у этого Женьки не доходит и куда? Я, продолжая идти вперед, повернул голову, чтобы внимательно разглядеть длинноволосого Женьку. Ага, помню его. Он пару дней назад актера Никоненко во время футбола своей левой так подковал, что тот десять минут на бровке лежал, в чувство приходил. Женька с низкого старта начал скольжение у меня за спиной, как вдруг…

…Как вдруг все перевернулось у меня перед глазами, а стремительно подлетевшая асфальтовая дорожка больно ударила по физиономии.

Оказалось, я не заметил обувь, которую спортсмены складывали у бортика, споткнулся, грохнулся об асфальт, ободрал скулу и здорово рассадил себе ладонь. Подъехавший Женя, высокий оттого еще, что стоял на роликах, был лет на шесть меня старше, он ловко помог мне подняться и внимательно стал рассматривать мои повреждения.

– Ну ты как? – строго и вместе с тем участливо поинтересовался он, заглядывая в глаза. – Живой? Голова не кружится? Не тошнит? Дома обязательно и лицо и руку перекисью обработай, а то тут микробы всякие!

Он поднял свои кроссовки, оказывается, это через них я так здорово навернулся, и бросил на газон, от греха подальше. А потом снова покатил, ритмично перебирая ногами. Я шел домой, дуя в ладонь, меня отчитывала мама, а самому все чудились замечательные кроссовки, которые так небрежно кинул на газон тот парень. Я раньше таких и не видел. Кожаные, белые, с черными полосками и нерусскими буквами. У меня даже похожего точно никогда не будет.

Три милиционера, весь экипаж ПМГ, лежали в нашем «шоковом» зале. Все знали, что по ночам эти подвижные милицейские группы гоняют как ненормальные, у них и аббревиатуру переводили как «пи…ец мирным гражданам», вот и эти разогнались на гололеде, а на мосту, когда машину стало заносить, водитель ударил по тормозам, но было уже поздно. Патрульный автомобиль, проломив чугунные перила, пролетел пятнадцать метров вниз, перевернувшись в воздухе, и упал крышей на железнодорожные пути.

Больше всех досталось старшему лейтенанту, командиру экипажа, на него пришелся удар такой силы, что деформировалась голова. Как он был еще жив, непонятно. Водитель выглядел немногим лучше. Легче всех отделался сержант, который в машине находился на заднем сиденье. И хотя там тоже повреждения оказались будь здоров, как-то было понятно, что шансы у него есть.

– Салага, нейрохирурга вызвал? – спросил меня Витя Волохов. – Пора хоть кого-нибудь в операционную сплавить!

Основная работа здесь предстояла нейрохирургу. Хотя были и другие травмы, кроме черепно-мозговых, но это так, по мелочи. Переломы ребер, конечностей, да и у водителя, похоже, разрыв селезенки.

Мы с Витей зашивались по полной программе, обычно в такой ситуации помогали свободные сотрудники, работающие в блоках, но сегодня и у них было весело. Из отделений и операционных поступило рекордное количество больных, две койки уже стояли в коридоре. А три пациента, одновременно поступивших по эстакаде в «шоковый» зал, – это уж как-то слишком для нас двоих. Пришлось прикатить второй, резервный, аппарат и подключить к нему водителя ПМГ. Сержант, слава богу, дышал сам.

Пробираясь между тесно стоящими кроватями, мы понавешали капельниц, заинтубировали и все такое. Но четкой и грамотной работы в таком бардаке да с такими тяжелыми больными не получалось. А всё эти придурки со «скорой»! Вместо того чтобы развезти всех по разным больницам, прикатили к нам тремя машинами, тоже мне, санитарный поезд!

И если сейчас, как сказал Волохов, хоть кого-нибудь не сплавить в операционную, мы вообще всех троих потеряем. Но единственный дежурный по больнице нейрохирург сейчас оперирует и, как заверил дежурный на пульте, операцию уже заканчивает. Наивный, наверное, думает, что спустится к себе в отделение, ноги вытянет у телевизора, сладко закурит и чаю выпьет. Нет, для него первый чай, скорее всего, будет только утром.

Не прошло и десяти минут, как в «шок» стремительно, насколько позволяли сдвинутые койки, вбежал нейрохирург. Он был в больнице человеком новым, только пришел, как нам сказали, из ординатуры Склифа. Я к тому времени уже видел его во время утренних обходов, и он мне каждый раз кого-то смутно напоминал.

Сейчас он секунду проникался картиной, а потом начал по очереди колдовать с прибором, искать смещение сигнала, хотя это так, формальный момент. У всех троих анизокория, понятно, что хочешь не хочешь, а череп сверлить придется.

– И с кого же тут начинать? – видимо, самого себя спросил он, закончив обследование.

– Нужно как в военное время – с того, кто точно выживет! – подсказал Витя Волохов, показывая на сержанта, и был, конечно, прав.

– Доктор, начинайте со старшего по званию! – нарушая субординацию, влез я. – Вот он у них командир! – И я показал на старшего лейтенанта. По документам у него было двое детей.

Доктор внимательно посмотрел на меня, потом на Волохова, затем на больных. Да, ему не позавидуешь.

– Поднимайте этого! – вздохнув, распорядился он, показывая на старшего лейтенанта. – Я в операционную побежал!

И все-таки кого же он мне напоминает? Артиста, что ли?

Утром все три милиционера лежали на аппаратах в первом блоке. Я, только закончив надраивать «шок», стоял и курил в гараже. В предбаннике лежали три скатанные окровавленные милицейские шинели, на которых стояли три зимние милицейские шапки. Витя подошел сзади, полюбовался этой дивной картиной и сказал:

– Да, Леха, неслабо мы сегодня поработали! В реанимации нужно год за два засчитывать!

Я кивком головы выразил одобрение подобным новациям. Вот в рентгене именно так и считают – год за два.

– А скажи мне, салага, – продолжал смотреть на шинели Витя, – тебя никогда в ментовке ногами не били?

– Еще нет! – честно признался я. – А тебя?

Витя пробормотал что-то неопределенное, сплюнул и отправился в «харчевню» пить чай.

За двадцать минут до конца смены забежал нейрохирург, весь какой-то измочаленный, бледный, с кругами под глазами, форма заляпана кровью. Ему еще предстояло дневники тех, кого он прооперировал, успеть написать. Мы сидели в первом блоке за одним столом, я пристроился сбоку и линовал сводки.

– Эх, жаль, накрылся сегодня каток у меня! Домой, спать! – покачал головой доктор, не отрываясь от записей. – Зачем только коньки брал!

– А разве уже катки заливают? – вписывая цифры в графы, удивился я. – Вроде еще рано!

– Так я на искусственном льду катаюсь! – ответил он. – Я конькобежным спортом в юности серьезно занимался, вот теперь иногда хожу, форму поддерживаю!

– Простите, доктор, – чувствуя, что начинаю расползаться в улыбке, сказал я, – а вы в Пущине летом тренировались?

– Еще бы, каждый год до пятого курса со сборной ездил! – Он оторвал взгляд от истории болезни и, посмотрев на меня, поинтересовался: – А ты что, бывал там?

– Скажите, – продолжая глупо улыбаться, спросил я, – а у вас в то время кроссовки были, белые такие, красивые?

– Кроссовки? – удивился доктор. – Да, мне «адидас» тогда привезли, а ты откуда…

– А может, вы припомните пацана, который однажды через эти кроссовки навернулся, всю морду себе разбил и руку поцарапал! – обрадованно воскликнул я. – То-то я все думаю, где это вас раньше видел!

Доктор прищурился, видимо напрягая память, но уже через секунду удовлетворенно произнес:

– Точно, было такое! Надо же! А ты, видимо, тогда хорошо головой об асфальт приложился, если теперь здесь работаешь!

И мы оба загоготали.

– А в последний год в этом Пущине мы на танцы пошли и там с местными страшная драка приключилась! – рассказал, прежде чем уйти к себе в отделение, доктор. – И одному нашему парню, рекордсмену мира, местные сковородкой по башке врезали. И откуда же у этих уродов сковородка на танцах взялась?

Так я вторично познакомился с Женей Лапутиным.

Мы с ним сразу перешли на «ты», хоть это и являлось серьезным нарушением субординации. И не упускали возможности потрепаться, когда он заходил к нам в отделение. Благо повод для его визитов всегда находился. Население обожало проламывать друг другу черепа.

Женька всегда рассказывал что-то очень интересное, даже про обычные вещи. И сам проявлял большое любопытство и к собеседнику, и к окружающей его жизни.

Для врача он был подозрительно эрудированным во многих областях, особенно в литературе. В нашем отделении, когда ушла Элеонора Александровна, говорить о книгах можно было разве что с Орликовым. А вот Женя Лапутин, помимо того что много читал, несомненно, обладал вкусом, причем весьма изысканным. Для него литературой настоящей являлась музыка слов, эквилибристика построения фраз, глубина метафор. А сюжет представлялся делом вторичным и часто даже ненужным.

Литература настоящая, по его мнению, должна быть полностью свободна от политики, иначе это никакая не литература, а прокламация.

Я в данном вопросе с ним часто не соглашался. Действительно, как можно в такой стране, как наша, не замечать, что происходит у тебя под носом? Мы же не в Лихтенштейне живем, чтобы чистой литературой наслаждаться. Но особенно никогда не горячился, боялся его спугнуть.

Идеалом писателя для Жени был Владимир Набоков. В то время Набокова, конечно, не издавали, приходилось тайно доставать, но за чтение вроде как срок не давали, и на том спасибо.

А еще он девушкам нравился, всем без исключения, и это тоже получалось у него легко и непринужденно. Ну а что тут удивляться, кто, интересно, устоит, если парень хорош собой, модно одет, умно говорит, да к тому же хирург.

Вот историю вспомнил. Которая, правда, абсолютно ничего в нем не раскрывает и никак его не показывает. Ну что уж тут поделаешь, у меня почти все истории такие.

Примерно за пару недель до того, как я так удачно сгонял по воду в подвал, к нам по «скорой» поступил весьма любопытный пациент. Общение с ним оказалось делом специфическим, несмотря на то что он был в сознании и к тому же трезвый. Само по себе уже одно это было большой редкостью для поступающих с улицы. Ну так вот, пациент был в сознании, трезвый, но почти ничего не слышал. И не потому, что был глухонемым, нет. Он был обычным человеком, то есть совсем. В смысле – инженером. Просто ему в голову въехал автомобиль. Нет, никакой жути не случилось, и череп ему в лепешку не смяло. Он шел себе по улице вечером, было темно, подмораживало. Перебегая дорогу, он поскользнулся и упал на пятую точку. Тут-то ему в голову и въехал «москвич». Машина уже практически затормозила, но, как я сказал, подморозило, тормозной путь увеличился, вследствие чего наш инженер и получил несильный, но точный удар радиатором по башке.

В принципе, это был не наш пациент. Такого нужно было везти в приемный покой. Но «скорая», видимо находясь под впечатлением от того, что инженер смял своей головой капот у «москвича», доставила его в реанимацию, отдав тем самым дань уважения этому простому человеку.

Мы тоже не стали вставать в позу, дежурство было спокойное, Витя Волохов с утра находился в хорошем настроении, короче, больного мы приняли и стали лечить.

Хотя лечить, честно говоря, там было нечего. Ему даже подключичку не стали вставлять. У бедняги из всех повреждений была здоровая гематома под левой бровью, которая сползла на веко и полностью закрыла левый глаз. Ну и кожа прямо над веком лопнула, так бывает у боксеров-профессионалов. Именно сюда пришелся удар автомобиля.

А вдобавок имелась рана на затылке, он ее получил, когда от удара завалился на спину и тюкнулся головой об асфальт.

И хотя, как я говорил, он находился в сознании, но сознание это было относительным. Он был оглушен, как рыба, которую угостили динамитной шашкой. А ему самому, судя по всему, как ни странно, было хорошо. Он лежал в сладкой дреме, прикрыв глаза, и даже чему-то улыбался. Типичная эйфория контуженых.

Ну а мне нужно было сведения от него получить, вот я и стоял над ним и тормошил, не скажу что особо деликатно. И орал ему на ухо.

– Фамилия!!! Как фамилия твоя? – тряс я его за плечо. – Имя и отчество!!!

– А, фамилия… – выплывая из своих сладких грез, улыбаясь, мечтательно произносил инженер. – Фамилия моя Андреев!

– А имя, имя и отчество, – надрывался я, – и возраст, лет тебе сколько?!

– Имя… имя мое – Виталий! – не прерывая медитации, отвечал тот. – Виталий Николаевич!

– Виталий Николаевич, – я уже охрип, – ну а лет тебе сколько, и адрес, адрес свой назови!!!

Вот в таком ключе минут двадцать. Хотя было понятно, что нужно переводить его в нейрохирургию, пусть там лежит и грызет свой аминалон. Осталось только дождаться дежурного нейрохирурга, тот должен пациента осмотреть, зашить раны и перевод санкционировать.

В те сутки дежурил Женя Лапутин, которого я вызвал сразу, как только поступил больной. Целых полтора часа прошло, а его все не было. Обычно он являлся тут же, ну еще бы, конькобежец! Но сегодня явно не торопился. Я уже трижды звонил на пульт, там отвечали, что вызов передали, операции нет, ждите, нейрохирург пошел к вам. Пошел, но не дошел, странно. Может, спрятался в каком-то тайном месте и чаи гоняет.

Чтобы не терять время, я обрил инженеру затылок вокруг раны, обработал ее и быстренько заштопал. Красота!

Ну а веко я шить не стал, я вообще никогда за лицо не брался, этим пускай специалисты занимаются. Лицо – вещь такая, особая, им многие дорожат. А тут еще глаз рядом, не хватало мне еще к веку его присобачить.

Наконец, запыхавшись, прибежал Женя Лапутин. Он был как-то по-особому возбужден и немного помят. Нет, точно, что не чай пил.

Быстро прояснив обстановку, не обнаружив у больного признаков внутричерепной гематомы, Женя оставил запись в истории болезни и решил залатать веко.

– Моторов, ты за что деньги получаешь? – притворно заворчал он, приступая. – Давно бы уже сам зашил!

– Ага, конечно, сам зашил! Мне тут только полы мыть доверяют! – в тон ему ответил я. – А потом, ну его, Жень, еще глаз проткну!

Больной находился в прострации, то есть он, в принципе, понимал, что с ним делают, но особенно не углублялся и слабо реагировал. Так же, как и раньше, лежал и чему-то улыбался. Видно было, что наши слова доходили до него далеко не всегда.

– Жень, а что случилось? – дал я волю своему любопытству. – Где ты застрял?

– Да представляешь, – начал рассказывать Женя, делая первый стежок, подхватив веко пинцетом, – только я к вам собрался, прибегает гинеколог дежурный и как начала голосить! Оказывается, два алкаша из нашего отделения спустились в гинекологию баб снимать. И какую-то одну не поделили, взяли и подрались!

Ну дела! Хотя такое уже бывало. Нечего и удивляться, нейрохирургия на одиннадцатом, гинекология на десятом, а придуркам с проломленными черепами все кажется, что женщина, лежащая в гинекологии, как-то по-особому должна быть доступна.

– Я их больше часа растаскивал! Только растащу, как они опять друг на друга бросаются! Ну как собаки! – продолжал рассказывать Лапутин. – Они мне все пуговицы на халате оборвали!

Точно, почти все оборвали, только одну оставили. Чего только не бывает по дежурству.

– А мужики-то здоровые? – сочувственно спросил я. – Как ты один с двумя справился?

– Да не то что здоровые, нет. Просто один из них урка, весь в наколках. Он тому, другому, все время угрозы уголовные выкрикивал! Вот типа таких… – Тут Женя наклонился низко над больным, прошивая угол раны и натянутой нитью дергая веко, и прямо в ухо тому проорал: – Я тебе глаз высосу, сука!!!

Тут молчавший во время всей процедуры инженер приоткрыл здоровое веко и с лучезарной улыбкой спросил:

– Что, доктор, весь???

Кстати, это не первый раз на моей памяти, когда машина въезжает прямо в голову нашему пациенту. Я еще года не отработал, когда нам привезли по «скорой» рыбака. Между прочим, капитана милиции. Ксива у него была при себе. Я вот сам и не охочусь, и рыбы не ловлю. Ну с охотой у меня более или менее все ясно. Вот вы сами попробуйте почитайте, как я в детстве, Сетон-Томпсона, поплачьте, а потом начните палить в этих зверушек из ружья. А рыбалка вроде бы не такое откровенно кровавое игрище, но уж больно занудное. Лучше тогда грибы собирать, тут хотя бы на месте не сидишь.

Так вот, привезли к нам по «скорой» рыбака. Я всегда подозревал, что в большинстве случаев рыбалка – это предлог, чтобы хорошенько надраться на лоне природы, вдалеке от опостылевшей семьи. И жизнь исправно подтверждала мой смелый тезис.

Поступивший капитан упился на рыбалке так, что даже не мог принять вертикальное положение – его буквально штормило. Он, подчиняясь древним рефлексам, опустился на четвереньки и, словно иберийский бык, рысью поскакал через лес к дороге. В болотных сапогах, плащ-палатке, с удочками и рюкзаком за спиной. Хочется верить, что по пути это новоявленное парнокопытное не встретило ни детей, ни женщин.

А когда он доскакал до шоссе и стал его форсировать с целью очутиться на той стороне, где находилась автобусная остановка, то как раз и повстречался с автомобилем марки «запорожец». Сейчас «запорожец» – традиционный персонаж анекдотов про новых русских, где гордость украинской индустрии с завидным постоянством врезается в шестисотые «мерседесы». Даже поднадоело, столько про это сочинили историй.

А тот случай мне представляется куда более занятным. Когда несчастный маленький «запорожец» вылетел из-за поворота и водитель увидел посреди дороги такое чудище, он, видимо от испуга, забыл про тормоза. А когда вспомнил, то было уже поздно.

Милиционер услышал шум машины и остатками сознания понял, что та не собирается тормозить. Тогда он, продолжая стоять на четвереньках, низко нагнул голову и развернулся фронтально к несущемуся на него автомобилю, чтобы, как и положено настоящему быку, достойно встретить противника.

Коррида завершилась мгновенно, причем полной и безоговорочной победой представителя животного мира. «Запорожец» левой частью бампера врезался рыбаку точно в лоб. В результате столкновения машину подбросило в воздух, она встала на два правых колеса и на скорости съехала в кювет, где уже окончательно завалилась на бок и заглохла.

Вот какие крепкие головы у наших милиционеров! Бригада «скорой помощи» рассказала нам, что когда они приехали, то застали следующую картину. На лавочке у остановки автобуса с залитым кровью лицом сидел рыбак и, мерно раскачиваясь, мурлыкал что-то из репертуара Софии Ротару, а над смятым «запорожцем» рыдал в голос его владелец. Ремонта там было рублей на триста, а к тому же он пару ребер сломал и плечо вывихнул.

У доблестного капитана обнаружили крепитацию лобной кости, значит, все-таки она сломалась под бампером, и, учитывая оригинальность ситуации и сильное опьянение, доставили блюстителя порядка прямиком в реанимацию.

Я его помогал принимать. Меня нож, который у этого милиционера на поясе висел, впечатлил. Он был огромный, с зэковской наборной рукоятью из цветной пластмассы, с таким не на плотву, а на белую акулу ходить.

А когда я вышел на следующие сутки, он, лежа во втором блоке, не давал никому покоя. Без остановки требовал, чтобы мы ему или пассатижи дали, или отвертку. Тогда еще кто-то сказал мне: «Вот смотри, Леша, типичный случай так называемой „лобной симптоматики“». Это когда при травме лобной доли мозга человек становится полным дураком, да еще со склонностью к плоским и тупым шуткам.

Вот и мы, приняв постоянные требования пассатижей и отвертки за подобные изменения психики, привязали его покрепче к койке и седуксена не жалели. Правда, когда он очухивался, то всякий раз принимался за свое:

– Мужики, я вас как людей прошу, дайте мне отвертку! Ну или пассатижи! Поищите, не может быть, чтобы ни у кого не было!

И только под утро, когда его пришли перевязывать нейрохирурги, я понял, зачем ему понадобилась отвертка. Капитану размотали повязку на голове, и я в нескольких сантиметрах над правой бровью увидел головку винтика, которым ему сделали остеосинтез, скрепив сломанную лобную кость. А незадолго до моего выхода на дежурство врачи ему, оказывается, зеркало поднесли и дали полюбоваться на их работу. И тот еще мутной своей головой подумал совсем другое. Он спустя неделю признался:

– Я вроде помнил, как мне бампером по кумполу звездануло, ну и решил, когда в зеркало себя увидел, что у меня в башке болт от бампера застрял! Нужно ж, думаю, выкрутить, а то так и останется!

А мы его – седуксеном!

Да, совсем забыл сказать, рыбы-то он успел наловить. Целый мешок у него в рюкзаке был. По санитарным правилам, продукты у поступающих больных на хранение никогда не принимали. Для этого не было условий. Вся еда подлежала немедленной утилизации. Вот мы эту рыбу немедленно и утилизировали. Хорошо тогда посидели.

Сразу еще один интересный случай вспомнил. Про еду, охоту-рыбалку и капитана милиции.

Однажды, дело было зимой, капитан милиции, уже другой, решил поохотиться. Взял ружье, патроны и поехал на электричке в Домодедовский район. Я, кажется, уже говорил, что противник охоты, но есть профессии, в которых охотничий инстинкт должен только приветствоваться. Вот, например, милиционеры. Да уж лучше им по лесу бегать с ружьями, чем мирных граждан в отделениях ногами бить.

Так вот, вышел капитан милиции из электрички и давай охотиться. Бегал он себе по сугробам, бегал, надо сказать, весьма удачно, потому как взял и зайца подстрелил. Дедушки Мазая на него нет! Как вдруг нежданно-негаданно почувствовал капитан сильнейшую боль в животе.

Из последних сил, по целине, словно Мересьев, он дополз до трассы и там, поймав попутку, добрался до больницы.

В приемном покое его принимал хирург по имени Рашид, а по отчеству Рашидович. Рашид Рашидович осмотрел капитана, у которого к тому времени боль утихла, назначил ему анализ мочи и крови, а сам занялся другими делами, благо у хирурга их полно. Через часок он еще раз осмотрел пациента, которому уже окончательно полегчало, и заверил того, что ничего страшного нет, видимо, приключилась банальная колика.

– Вы подождите немного, я вам справочку напишу, – сказал Рашид Рашидович, – и пойдете домой с вашим зайцем!

Когда Рашид Рашидович вышел в коридор, чтобы на пульте дежурного взять бланк справки, его перехватила одна из медицинских сестер приемного покоя:

– Рашид, хватит тебе бегать, давай-ка поешь быстренько, пока горячее! А то, не дай бог, операция, опять до утра голодный будешь!

Вот есть такие хорошие сестры. Сам видел. Жалко, что не часто они попадаются.

– Какая курица необычная! – с чувством произнес Рашид Рашидович. – И размер и вкус!

– Ты чего, Рашид, какая курица! – удивившись наивности доктора, сказала сестра. – Это же заяц, который с твоим охотником поступил! Ты же знаешь, мы у больных харчи не принимаем, родственникам отдаем, а он один, без сопровождения!!!

– Ну и что мне сейчас делать? – чуть не плача говорил, сидя у нас в ординаторской, Рашид. – Был бы обычный человек, а то – капитан милиции! Еще дело о краже зайца заведет!

– С него станется! – авторитетно подтвердил Витя Волохов. – Менты – они любую пакость могут устроить!

– И что тогда будет? – совсем расстроился Рашид. – А я ведь кандидатскую писать начал!

– Что будет? – весьма воодушевился Волохов. – Будет то, что дадут тебе, Рашид, ватник и бензопилу «Дружба». И пойдешь ты на лесоповал! – Но, видя, что бедняге совсем плохо, сжалился: – Да ладно, больница тебя на поруки возьмет, вместо пяти лет года три получишь, ведь это у тебя первая ходка будет? Тогда и под амнистию попасть сможешь! Года через два!

Рашид вскочил и с отчаянием осужденного на казнь воскликнул:

– Я ему деньги предложу! Двадцать пять рублей! Нет! Пятьдесят!!!

– Взятка! – весело покачал головой Витя. – Взятка – это, Рашид, еще более серьезная статья! До восьми лет!

Рашид опустился на стул и запричитал, кажется, на аварском.

– Надо ему сказать, что ты зайца к нам в реанимацию принес, – потрогав того за плечо, предложил я, – а мы его тут реанимировали, и он в лес убежал! Хочешь, можем и справку написать!

Рашид даже не отреагировал, хотя остальные заржали.

– Ладно, кончайте шутить! – произнес очень серьезно Волохов, как будто не он начал. – Рашид, у тебя только один выход! Ты должен мента этого прооперировать!

Рашид вскинул голову в немом вопросе.

– Да что тут думать? Вот аппендэктомию в Америке уже при рождении делают! А мы чем хуже? Давай, Рашид, время идет!

У Рашида Рашидовича в глазах зажглась искра понимания. Он медленно поднялся со стула.

– И правда, пойду скажу ему, что у него аппендицит! А то, что боль ушла, это совсем плохо! Скажу, что гной в брюшную полость прорвался, поэтому и не болит, как раньше! Скажу, что на повторных анализах лейкоцитоз высокий!

Он решительно зашагал прочь из ординаторской. В дверях обернулся и гордо обронил:

– Чем мы, в самом деле, хуже американцев?

Через неделю, когда капитану сняли швы, он даже не спросил о судьбе зайца.

А я что-то, как всегда, увлекся, нужно перестать отвлекаться и придерживаться основной линии, а то так никогда не закончу! Хотя, честно говоря, уже и сам не совсем понимаю, какая здесь основная линия и зачем вообще я все это начал. Ну да ладно, разберемся. Ага, я рассказывал про то, как лежал в нейрохирургии со своей перерезанной рукой.

В общем, я лежал в нейрохирургии и очень любил, когда дежурил Женя Лапутин. Нейрохирурги почти никогда не отдыхали в ординаторской. Для этих целей у них была приспособлена маленькая узкая комната, где стоял стол, пара стульев, книжный шкаф, кушетка и телевизор.

Вот в этой комнате я проводил почти каждый вечер. Большинство нейрохирургов были молодыми ребятами, поэтому тем для разговоров находилось предостаточно. Мы болтали, курили и пили чай. Так как меня постоянно навещали и приносили кучу вкусных вещей, к чаю всегда было полно всякой всячины.

Еще мы играли в шахматы. Лучше всех из нейрохирургов играл Дима Козлов, а самым слабым игроком был, как ни странно, Женя. Мы играли с ним на равных, вот и еще одна причина, по которой мне нравилось, когда на дежурство заступал именно он.

Говорили мы с ним обо всем понемногу. Например, Женька рассказывал, что актриса Татьяна Друбич, с которой он учился в институте, никогда не жмотилась на деньги и поэтому у нее вечно стреляли на пиво. Что раньше у них дома жил доберман, а теперь французский бульдог. Про то, как на юге его пятилетняя дочь Янка сломала руку и он выскочил ночью на дорогу ловить машину, а водитель-баба содрала за пустяковый путь до больницы четвертак. Еще мы рассуждали о музыке, например о группе «Аквариум». Я считал, что в текстах Гребенщикова слишком много зауми и это такой у него вариант кокетства перед слушателями.

– Странно, что тебе не нравится, – задумчиво говорил Женя, – вот послушай, как звучит – «мандариновая трава»! Это же красиво!

Он везде искал эту свою красоту.

Ак нам в палату положили третьего – худощавого мужичка лет пятидесяти. Полез каких-то хануриков разнимать у магазина, так они его схватили за руки, разогнали и влепили головой в кирпичную стену гастронома. Чтобы не мешал. Мы беднягу тотчас захомутали в карты играть. В кинга. Это такой преферанс для не шибко умных. Как раз для нейрохирургического отделения.

Мне у них почти всегда удавалось выигрывать, тем более что я полулежал на кровати, а они сидели на стульях и, забыв про осторожность, так высоко задирали карты, что я часто видел не только всю раздачу, но и самое главное в этой игре – прикуп.

Мы начинали турниры сразу после завтрака, потом обедали, потом еще немного играли, потом у нас был тихий час, а после сна я принимал посетителей. Ко мне приходили каждый день, и поодиночке и группами. Чаще всех меня навещала Лена, едва ли не ежедневно.

И другие родственники тоже встрепенулись. Первой, не считая мамы и отца, приехала тетя Юля. Она строго посмотрела на гипс, покачала головой, вздохнула, потом внимательнейшим образом стала вглядываться в меня.

– Так, Алешик, скажи правду, у тебя нет депрессии? А то смотри! – И тетя Юля притворно нахмурилась.

Понятно, считает, что я чокнуться должен от того, что со мной стряслось. А у меня, сам не знаю почему, настроение все эти дни было просто прекрасное. Можно сказать, давно такого не было, да и в больнице лежать почему-то очень нравилось. В чем я горячо заверил тетю Юлю. Та сделала вид, что поверила, и, поговорив со мной обо всем, уехала, оставив кучу хороших книг и вкусной еды.

– Ого, «Лолита»! – восхитился Женя Лапутин, зайдя вечером ко мне в палату. – Помнишь, как там в самом начале: «Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу…» Никто так не умеет, как он!

Это он своего кумира имел в виду, Набокова.

А тетя Юля, на всякий случай, чтобы уж точно быть уверенной в том, что я не съеду с катушек, призвала на помощь тяжелую артиллерию. И через пару дней еще до обеда приехала Ася, моя двоюродная сестра. Вот кого я всегда рад видеть.

У нас с Асей часто так, то густо, то пусто. Мы с ней жили вместе все детство, то на одной даче, то в одной квартире, ходили в одну музыкальную, в одну обычную школу, не расставаясь годами, а то вдруг годами не встречались, особенно в последнее время. Я видел причину в том, что Асе, как настоящему артисту, нужно постоянно где-то черпать вдохновение, а какое может быть вдохновение от такого, как я? Она же все про меня знает!

А если серьезно, основная причина редких встреч, наверное, была в том, что вот уже три года, как умерла наша бабушка. И меня приводила в уныние пустота, оставшаяся после ее смерти в квартире на Фрунзенской набережной, где продолжала жить Ася. Но, конечно, все должно со временем пройти, главное, что Ася приехала сейчас.

– Да, Алешка, – покачав головой, произнесла она, – здесь одно утешение: какое счастье, что ты не музыкант!

Это точно, а еще счастье, что я не ювелир.

– Слушай, Алешка, каким же ты симпатичным стал! – с удовольствием оглядев меня, заключила Ася. – Ты мне честно скажи, девочкам нравишься? Ну как это не знаешь?

Подобные Асины вопросы меня неизменно веселили. Ей всегда было интересно знать, кто кому нравится, и уж особенно кто кого любит.

Мы поговорили об Асиной дочке Людочке, про Асины концерты, про общих знакомых.

– Ты как выпишешься, обязательно приезжай в гости! – целуя меня на прощание, сказала она. – Я буду очень рада!

И уехала.

– Иду я как-то вечером, – заводил очередной рассказ о своей лихости сосед по палате, тот, которого шибанули о стену, – а тут на меня человек семнадцать!

– Да как ты, интересно, понял, что именно семнадцать, а не пятнадцать? – начинал ржать второй, кому молотком проломили темя. – В потемках их в шеренгу построил и пересчитать успел?

– Да не помню я, почему решил, что семнадцать, – с досадой начинал морщиться первый, – да и какая разница?

– Разница в том, – не унимался второй, – что пятнадцать ты урыл бы одной левой, а с семнадцатью тебе наверняка пришлось повозиться! Ну а чем хоть закончилось это все, ты помнишь?

– Да отстань! – обижался первый. – Не хочешь слушать – не слушай, все, больше ничего не скажу, ничего не помню!

– Ничего не помнишь – значит, здорово тебя об стенку приложили! – довольный собой, произносил второй. – Вот нам Леша говорил, как это по-научному называется, когда не помнишь ни хрена, что было перед тем, как по башке получишь. Леш, как?

– Ретроградная амнезия! – уже раз в пятый просвещал их я. – Да она у вас у обоих есть, не ссорьтесь! Давайте лучше в картишки!

То, что ретроградная амнезия есть и у меня, я им не рассказывал. Вернее, не есть, а была.

Это случилось ровно год назад, в конце ноября. Перед ночным дежурством я зачем-то заехал на квартиру к маме, в ее отсутствие. Кажется, должен был захватить что-то. Ну а может быть, наоборот, должен был что-то оставить, не в этом суть.

Главное, что, когда я уходил, у меня упали на пол ключи. Хотя, если честно, я не помню, что у меня там упало на пол. Я уже потом сам дорисовал себе эту картину. Видимо, я нагнулся и поднял то, что уронил. Ну и потом, естественно, разогнулся. А на уровне плеча в комнате висела книжная полка. И не просто висела, а, в соответствии со своим названием, была нагружена книгами под завязку…

…Когда я очухался, то обнаружил себя сидящим на полу у стеночки. В голове моей свистело, будто там закипал чайник. Перед глазами все равномерно раскачивалось. Я посидел еще немного, пока не сфокусировался, и осторожно, держась за стену, поднялся на нетвердых ногах. Левая часть головы здорово болела, я потер это место ладонью, посмотрел. Крови вроде бы не было, и на том спасибо. Потом я потрогал полку. Ох уж эти книголюбы, разве можно такую кучу тяжеленных томов разом запихивать! Нет чтобы поставить туда, уж не знаю, рюмочки-стаканчики, блюдечки с чашечками! Тогда хоть полка не такая тяжелая будет.

В ушах по-прежнему свистело, правда, уже не так громко. Вот какая у моей головы своеобразная реакция на неожиданную встречу с источниками знаний. Я посмотрел на часы, циферблат которых растекался, прямо как на картинах Сальвадора Дали. До начала ночного дежурства оставалось полчаса. Пора ехать.

Мне стало по-настоящему хреново в пересменку, в четыре часа утра. Меня растолкали, я вывалился в коридор, и тут накатил страшный приступ тошноты. Сам не помню, как я оказался в блоке, только там все закачалось перед глазами, и, чтобы не упасть, я схватился за первое, что попалось под руку, – за тяжелый двухъярусный сейф.

Обычно врачи, если нет поступлений, в это время дрыхнут без задних ног. Не знаю, по какой причине не спалось Виолетте Алексеевне Коротковой, но она решила зайти в блок.

Ее взору открылась шикарная картина. Медбрат Леша Паровозов, заключивший сейф с наркотой в жаркие объятия.

– Леша, – осторожно, на всякий случай пятясь к дверям, спросила Короткова, – ты чего?

Я окинул ее мутным взглядом и, не отпуская сейфа, пробормотал:

– Что-то плохо мне, Виолетта Алексеевна, наверное, за ужином отравился…

– Отравился? – произнесла Виолетта, с сочувственным подозрением вглядываясь в меня. – Ну так сядь посиди или чаю попей!

Да какое там сядь посиди, когда в блоке шестеро и четыре аппарата. Не помню как, но я еле дожил до прихода смены.

– Андрюха, – сказал я наутро Орликову, – тошнит меня что-то, слабость, ноги как чужие и руки смотри как дрожат! Что это все значит?

– Это значит, Леха, что ты совсем дошел! – нахмурившись, произнес Андрей Вячеславович. – Ты посмотри на себя, скелет настоящий, тебя что, теща совсем не кормит? Пожрать тебе надо хорошенько, и все пройдет!

Дома я попробовал хорошенько пожрать, как велел мне старший товарищ, но кусок не лез в глотку, вместо этого я проспал двенадцать часов. Тошнить стало меньше, но слабость и дрожь в конечностях не проходили.

– Я тут вот что еще подумал, – строго, как настоящий врач и клиницист, начал Орликов на следующем дежурстве, – похоже, глисты у тебя! Нужно у Царьковой декарис спереть, хорошее средство, говорят.

Сказано – сделано. Я послушно погрыз ворованный декарис, прислушался к себе, но эффекта, как ни старался, не ощутил.

Зато еще через пару дней обнаружил у себя на темени здоровенную шишку, она мешала лежать на левом боку, когда я устраивался передохнуть в сестринской во время очередной суточной вахты.

«Ух ты! Какая у меня шишка здоровая, почти с кулак. – Я стал удивленно ощупывать голову. – Когда же я получил-то ее, вроде не дрался ни с кем?»

И тут вспомнил.

– Да, батенька! – сообщил мне наутро доктор Винокур, водя у меня перед глазами молоточком. – Нистагм у тебя – будь здоров, да и сам ты на себя в зеркало смотрел? Ты же зеленого цвета!

Я сидел в кабинете эходиагностики, который по вечерам служил нейрохирургам комнатой отдыха. Меня сюда Орликов затащил, когда я ему поведал про шишку и про полку с книгами.

– Так я сразу и подумал, – обрадовался Андрюша, – что у тебя эта дистония центрального характера! Пошли скорее в нейрохирургию, береженого бог бережет!

– Береженого бог бережет! – заверил Винокур, делая мне «эхо». – Нет, все в порядке, смещения нет, но я бы тебе советовал пару недель на больничном побыть. А хочешь, госпитализируем тебя?

Я решительно отказался, заявив, что крепкий сон и покой я и в домашних условиях получить смогу. Про дежурства свои я как-то сразу не подумал. Вероятнее всего, опять забыл. Коварная она, эта ретроградная амнезия.

Да все бы ничего, я и с работой своей наверняка бы разобрался. И не такое, как говорится, выдерживали, но тут…

…Но тут заболела Лена. У нее началась очень сильная ангина, с лихорадкой, интоксикацией, и хотя ей была предложена госпитализация, мы решили справиться сами. Да мы бы и справились, подумаешь, ситуация банальная, полоскание да антибиотики в инъекциях. Требовалось только колоть вовремя. А когда я дежурил, меня подменяла соседка, бывшая медсестра.

Я только Рому к маме увез, ему тогда два года было, он ни в сад, ни в ясли в ту пору еще не ходил. Мы по дороге заехали с ним в больницу за шприцами и за антибиотиками. Тогда Рома впервые побывал у меня на работе. Он потом в нашу больницу будет приезжать часто, она и ему станет родным домом. А тогда Роме очень понравилась Марина Ксенофонтова, которая нам дверь открывала. Он мне потом про это по секрету сказал.

Но когда мы с ним сели в сестринской и все наши прибежали на него смотреть, Рома не произнес ни слова, как ни упрашивали. Потом пройдет немного времени, и Рома Моторов будет много чего говорить. Его хохмы даже на цитаты разойдутся.

Когда мы подходили к маминому дому, пошел снег. Рома посмотрел на снежинки в свете уличного фонаря и произнес, как взрослый:

– Папа, ты мне завтра шубу привези!

Назавтра у него началась пневмония. Вот тогда-то пришлось побегать и забыть про свой травмированный мозг. Естественно, я ничего не стал говорить Лене, но она что-то чувствовала, хотя мы с мамой врали напропалую, а выяснять правду у нее не хватало сил.

Распорядок дня сразу стал невероятно плотным. Утром после дежурства я летел, борясь со слабостью и тошнотой, на всех парусах колоть Рому, который уже перестал ругать меня последними словами, потому как принял эти мучения как неизбежное. Потом я забывался рваным сном, затем вскакивал и ехал в Тушино заниматься Леной. А вечером опять бежал к маме. А потом опять на дежурство, отбегая на часок к Роме. В реанимации наши сестры кололи мне в вену ноотропил.

Самый тяжелый день был первый, когда позвонила мама и сообщила, что у Ромы температура за тридцать девять и уже была «скорая». Я даже не стал переодеваться и вылетел, как был, в хирургической форме, только куртку накинул. На счастье, около больницы проезжало такси, и я был на месте через десять минут.

«Скорую» сменила «неотложка». Малиновый Рома лежал на большой софе. Он был подозрительно серьезный и облизывал сухим языком сухие губы, а вокруг него стояли люди в белых халатах и собственный папаша в зеленой форме.

– Алеша, а у тебя есть знакомый педиатр? – спросила мама, когда немного все успокоилось. – Все-таки я хочу, чтобы Ромашку еще кто-то посмотрел, послушал!

И только я собрался сказать, что вот педиатров как раз у меня и нет, но тут вдруг вспомнил. Ретроградная амнезия сжалилась и временно отступила.

– Есть! – горячо подтвердил я. – Есть у меня знакомый педиатр, в доме напротив живет!

И стал набирать номер телефона.

В начале октября Витя Волохов, приехав в реанимацию на такси, простонал, что вот уже сутки, как у него страшные боли в животе, будто кто-то всадил ему раскаленный лом, да к тому же рвет без остановки. Никто тогда и не удивился.

Честно говоря, все ожидали чего-то подобного. Действительно, сколько же можно злоупотреблять! Вот и тогда на вопрос о нарушении диеты Волохов ответил сквозь стоны утвердительно.

Ну и конечно, диагноз затруднений ни у кого не вызвал. Налицо была клиника острого панкреатита, железа-то не железная. Витю положили одного в третий блок и начали лечить. Лечили три дня и три ночи. На четвертые сутки сняли ЭКГ. Вообще-то всем поступающим в реанимацию положено делать это в первые часы. Но тут то ли забыли, то ли решили, что больному с панкреатитом, да еще вдобавок молодому мужику, снимать кардиограмму нет никакой срочности. А так как у нас в отделении доктор Волохов являлся признанным авторитетом по расшифровке ЭКГ, ему сразу ленту и протянули, чтобы было нескучно лежать! Витя и без того был землистого цвета, а когда посмотрел на пленку, то и вовсе стал черным. То, что он нам поведал, уже через пять минут подтвердили прибежавшие кардиологи.

У Волохова оказался инфаркт миокарда, самый тяжелый, трансмуральный, да еще в абдоминальной форме. Клиника такого инфаркта очень напоминает катастрофу в брюшной полости. Так что мы не очень виноваты… ну, тут как посмотреть.

Самое главное, что, не считая антиаритмиков, лечение острого панкреатита, как ни странно, схоже с лечением инфаркта миокарда. То есть мы не сильно навредили, могло быть и хуже, со своими оно всегда так.

Волохова спешно отправили в блок интенсивной терапии при кардиологическом отделении. Он пролежал там месяц. Потом его отпустили долечиваться домой, на больничный.

Витя так обрадовался моему звонку будто я не сына позвал его послушать, а сообщил, что он стал лауреатом премии имени Ленинского комсомола. Не успел я подойти к его подъезду, как он сам уже выбежал оттуда с фонендоскопом в руке. И рванул, только пятки засверкали, и это с таким инфарктом! Соскучился по работе, вот что! Я со своим головокружением еле за ним поспевал. Он действительно жил на той стороне дороги и являлся выпускником педиатрического факультета.

– Пап, – строго спросил меня Рома. Пока его прослушивал Волохов, он стоял ко мне лицом. – Когда они все уйдут?

Я приложил палец к губам и прикрыл глаза. Рома послушался. Действительно, за последние полтора часа уже третий раз врачи прибегают. Через минуту Витя, закончив аускультацию, прошел со мной на кухню. В общем, он не сказал ничего нового, пневмония справа, но оснований для тревоги нет, антибиотики и желательно рентген. Но все равно стало легче.

Мы тогда поправились разом, все трое. У Лены и Ромы точно обошлось без последствий, а вот что касается меня – тут непонятно. Треснуться головой – это вам не шутки. А может, со временем какие способности уникальные проявятся, как в романах Стивена Кинга?

Так что сколько веревочке ни виться… Вот отказался год назад лечь в нейрохирургию, а все равно здесь очутился. Теперь в нашей палате на троих три черепно-мозговые травмы и три ретроградные амнезии. А рука только у одного меня не работает. И я в нашей палате – самый больной и несчастный в мире. Как Карлсон. За мной мои соседи-«черепки» даже ухаживают иногда, например ужин приносят. Я несколько раз сам пытался, пока однажды кашу на себя не опрокинул. Еще не приноровился как следует к новому, лучшему времени моей жизни.

Наверное, так случалось у многих. Просыпаешься и, еще не успев открыть глаза, понимаешь: произошло что-то очень плохое. Иногда ЭТО остатки еще не растаявшего сна, тогда уже к обеду от тяжелого настроения не останется ни следа. Часто – последствие неприятного разговора или конфликта, произошедшего накануне. Тут самое лучшее, если, конечно, возможно, быстренько нормализовать ситуацию. Например, покаяться, извиниться или просто спокойно поговорить. Ну а можно ходить весь день с испорченным настроением. Все зависит от вкуса и темперамента.

Я проснулся с ощущением непоправимого горя. Когда не хочешь ничего, не хочешь открывать глаза, не хочешь вставать. А самое главное – не хочешь жить.

Я пропустил завтрак, пропустил обед. Не находил в себе сил принимать участие в разговорах соседей и традиционных наших карточных баталиях. Даже в реанимацию идти не хотелось. Только лежал, уткнувшись в стену, и думал. Мысли, как тяжелые холодные кирпичи, ухали куда-то, заполняя унылую пустоту. К вечеру казалось, что и места во мне не осталось от этих ледяных мыслей-булыжников.

Попробовал было читать, но с трудом понимал написанное, пробовал поговорить с Леной, но не говорилось. Это был первый вечер, который я провел в палате безо всяких шахмат и болтовни.

Наутро стало только хуже. Мне уже вообще все расхотелось, даже курить. Я лежал на койке с закрытыми глазами и ненавидел себя и всю свою жизнь. Это было единственное отчетливое чувство, зато какое! От моей ненависти даже воздух вокруг изменился, сделался серым, вязким и густым, как кисель. А все окружающее меня многообразие стало скучным и бесцветным, как партийные передачи по черно-белому телевизору.

А дни шли, тусклые, липкие, как паутина, в которой я беспомощно болтался, боясь пошевелиться, чтобы не увязнуть сильнее, а ненависть к себе сменилась тоской такой силы и безысходности, что я перестал даже разговаривать, единственное исключение делая для Лены, которая меня продолжала навещать, но и с ней я был замкнут и односложен.

Почти все время я проводил лежа на койке и только иногда с большим трудом вставал и выползал в коридор, где подолгу стоял в холле, как бычок в загончике, уткнувшись лбом в холодное стекло.

А тут еще сняли гипс. И стало совсем невмоготу. Лучше бы я этого не видел. Тоненькая, страшная, желтая ручка, чужая и неподвижная.

Мало того что не двигаются и совсем не чувствуют пальцы, так еще и вид какой-то уродский. «Обезьянья лапа» – именно так назывались в медицинской литературе внешние признаки травмы срединного нерва. Очень похоже на то, что сейчас представляла собой моя рука.

Мой лечащий врач даже несколько удивился, что я не радуюсь такому важному событию. Василий Андреевич был педантичным, аккуратным, спокойным доктором и человеком. С атрофированным чувством юмора, кстати. Однажды при нем рассказали анекдот.

«Десятого ноября восемьдесят шестого года на заводе АЗЛК случилось чрезвычайное происшествие. По недосмотру дежурной смены с конвейера вместо автомобиля „москвич“ сошел автомобиль „мерседес-бенц“».

Все, конечно, начали веселиться. Все, кроме Василия Андреевича Дозорова.

Тот сидел за столом в ординаторской и писал историю болезни. Он прервал на секунду запись и посмотрел в окно.

– А как это, интересно, могло произойти? – спросил вдруг самого себя Василий Андреевич. – Они что, детали перепутали?

Все притихли, но Василий Андреевич уже снова писал. А через минуту поднял голову и радостно объявил:

– Ну точно, детали перепутали! – и вздохнул с облегчением.

Но то, что именно он меня оперировал, было очень здорово. Дозоров, как сказали, сделал все ювелирно. Да и, кроме него, никто бы и не взялся нерв шить.

– Здесь у нас специалисты по травмам центральной нервной системы, – поведал мне тогда Женя Лапутин, – а у тебя, Моторов, травма периферической! С тобой тут, кроме Васи, никто бы и возиться не стал!

Но сейчас как-то было не до того, чтобы рассуждать на тему моего везенья. Я даже дежурных слов благодарности не произнес, а только вышел из перевязочной и в палату по стеночке побрел. Идти было тяжело, голова кружилась, как в ту мою первую ночь после наркоза. Да и вообще, все у меня не слава богу, вот и сердце не бьется, как у нормальных людей, а дрожит мелкой дрожью.

Я лежал в палате и смотрел в потолок.

Да что же за жизнь такая, мне двадцать три года, почти все мои ровесники уже институты закончили, делом занимаются, у них хорошее настроение, ясная и понятная картина впереди. А что у меня? Ничего. Я и раньше-то, кроме как стать массажистом, ничего путного не придумал, права была Суходольская и когда тупым называла, и когда в парикмахеры идти советовала. А теперь и для этого занятия нет перспективы. Я вообще ничего не могу.

Буду где-нибудь в инвалидной конторе за крошечное пособие кнопку левой рукой нажимать. До конца жизни. Зачем такое существование нужно, только мучить всех вокруг. Ладно, не можешь жить нормально, так хоть наберись мужества прекратить всю эту комедию.

Вот угораздило же зимой здесь оказаться. Зимой в больнице все окна заклеивают, и не бумажками, а гипсовыми бинтами. Не оторвешь. А ведь удобно, одиннадцатый этаж, без вариантов. Стоп. Я же всегда считал, что уж кому-кому, а мне известна куча верных способов. Да уж, за эти годы я вдоволь насмотрелся. Все прошедшие мимо меня неудачные и удачные попытки поквитаться с жизнью многому научили. Пора и на практике знания применить.

Это только истерики и дилетанты вскрывают вены. Да еще прилюдно. Толку от такого мало, тут, даже если уединиться, вариант ненадежный, время нужно, а потом еще возьмет и затромбируется все, к чертовой матери. А мне напоследок смешить никого не хотелось. Я и так после своего похода в подвал как герой анекдота. Ну правда, столько на эти несчастные массажные курсы и времени и сил потратил, и как же бездарно все это в секунду пошло прахом. По собственной моей дурости. Сдалась мне эта банка, что ее подхватывать? Ну падает, и черт бы с ней. Другой бы еще подальше ее отпихнул, а я…

Хотя сколько же можно эту ситуацию прокручивать, все, поезд ушел! Да и не могло завершиться иначе. У такого, как я, именно так все и должно было случиться! Главное – сейчас сработать без осечки. А я здесь точно не дилетант. Я знаю то, чего не знают многие. Про то, что чуть глубже и медиальнее вены проходит артерия.

Я сидел на полу в запертой душевой кабинке и вертел в левой руке бритвенное лезвие «Нева». Такая вроде бы небольшая вещь, а какие у нее возможности! Явное противоречие между формой и содержанием. Хорошее у нас отделение, масса полезных закутков. И с бритвочкой можно уединиться, и к покойникам тут привыкли, знают, как с ними обращаться, и больных в сознании и посетителей, шастающих по коридору, нет. А в душевую днем никто и не заходит. У меня времени навалом.

Лезвие я стащил во втором блоке двадцать минут назад, как только спустился в реанимацию. Пока девочки отбегали курить, а меня посадили за капельницами следить. Я теперь могу разве что капельницу пережать. А когда новенькое лезвие в бумажке в карман сунул, про себя усмехнулся. Рядом же другие, без обертки, лежат, а мне новенькое и чистое подавай, как будто инфекции боюсь. Ну зато точно острое будет, придумал я себе оправдание.

Я сидел около приступочки, привалившись к стене. Покалеченную правую руку положил на стул и нащупал пульс. Какой-то он слабый и частый, странно, я же нисколько не волнуюсь. Наверное, просто дошел за неделю без еды. Ничего, и на низком давлении из артерии фонтан хлестанет будь здоров, как тогда в подвале. Тут главное – постараться пошире артерию вскрыть и вдоль. У меня это получится, я понимал, что боли почему-то совсем не боюсь. Горячая вода с большим напором хлестала из душа, жара была как в бане, но когда станет холодно, а станет уже через минуту, этот пар меня согреет.

Ну все, хватит время тянуть, пора и делом заняться. Я полюбовался уголком лезвия, посильнее разогнул руку в локте – а она слушалась с трудом, да еще после гипса – и устроился поудобнее. Двумя этажами ниже, в подвале, бесновался Минотавр. Еще бы, так подфартило, добыча сама в руки бежит. Вот и все. Сейчас я буду сидеть и с удовольствием слушать, как с каждым ударом сердца теплыми волнами будет уходить моя никчемная, никому не нужная жизнь…

И тут кто-то жахнул по двери кулаком, да так, что она едва не сорвалась с петель. Лезвие от неожиданности чуть не выпало. Неужели догадались? Но как?

– Леха! Моторов! Ты что там делаешь? Ширяешься? – раздался за дверью громкий голос Мазурка. – Как закончишь, возьми у меня ключ!

– Какой ключ, Юрий Владимирович?

Вот черт бы его побрал! Откуда же он взялся? Я старался, чтобы мой голос звучал естественно.

– Какой ключ, от чего?

– Да мне завтра уходить рано! Ты воду-то прикрой, я уже надорвался орать! И дверь отопри, что я там не видел?

Я бросил лезвие под стул, неловко поднялся и выключил воду, но дверь открывать не стал. Одетый человек, сидящий весь в пару на полу душевой, действительно может вызвать подозрения.

– Леха, значит, так, у меня в холодильнике плазма лежит. Завтра Орликов днем подойдет, это ему для дочки. Я Андрюхе позвоню и скажу, чтобы он тебя нашел, а то мне нужно пораньше смотаться! Короче, вылезай, я тебе все покажу.

Надо же быть таким невезучим! Сто лет сюда никто днем носа не кажет, ну почему именно сегодня и именно сейчас? Понятно, что на этот раз все сорвалось. Мне с трудом удалось подковырнуть прилипшее к полу лезвие, завернуть его в бумажку и опустить в карман. Ладно, еще успею. Я снова включил воду и помотал головой под душем. Совсем не обязательно всем знать, чем я тут занимался.

Завтра передам Андрюхе плазму, а там… У его дочки обнаружили неоперабельный порок сердца и тянули как могли. Я взял у Мазурка ключ от «храма науки», где стоял холодильник, – так Мазурок называл комнату, в которой проводил эксперименты со своей аппаратурой. Юрий Владимирович был очень умным.

Я не чувствовал ничего, кроме досады, оттого что мне помешали. Но, в конце концов, это лишь вопрос времени. И вероятно, от этого моего раздражения, когда настала пора вечерних инъекций, я впервые спросил одну из сестер Огурцовых, которая подошла к моей кровати с лотком в руках:

– А что вы мне колете?

Есть неписаные законы, клановая этика, по которой медицинские работники сами не лезут в назначенное им лечение. Этим они, во-первых, показывают уровень доверия к коллегам, а во-вторых, не забивают себе голову лишней информацией. Справедливо считается, что так лучше идет процесс выздоровления.

Я сам горячо приветствовал это правило, много раз имея в качестве пациентов врачей, которые терроризировали меня вопросами по поводу каждого моего движения. Но сегодня из-за скверного настроения я позволил себе отступить от кодекса хороших манер.

– Что вы мне колете? – повторил я вопрос.

Сестра Огурцова, как обычно, когда я к ней обращался, зарделась и пролепетала:

– Вот здесь, в первом шприце, пенициллин!

Ну понятно, все хирурги, если у больного рана, швы, назначают антибиотики, на всякий пожарный.

– А это, – поднимая второй шприц, гордо произнесла Огурцова, – анальгин с аминазином!

Я приподнялся на кровати. Затем, держась за спинку, борясь с головокружением, встал. Потом, окончательно обессилев, повалился на койку и, все еще не веря своим ушам, переспросил:

– С чем анальгин?!

– С аминазином! – немного растерявшись, повторила та.

– А ну села, быстро! – тихо, но твердо сказал я. – Живо рассказывай, кто и зачем мне назначил АМИНАЗИН!

И глазами показал Огурцовой на стул.

Хотя затуманенный мозг и противился, я стал внимать, слушая увлекательный рассказ о том, что же со мной случилось в эту последнюю неделю.

Сестры Огурцовы были девицами симпатичными, румяными, веселыми, хоть и малость чудными, но социально неопасными. Младшей было восемнадцать, а старшей около двадцати. Младшая была блондинка, а старшая брюнетка, младшая поскромнее, старшая побойчее. Работали они посменно, и чуть ли не каждую ночь выходила либо одна, либо другая. Я им, видимо, нравился. Когда они встречались со мной, то всегда опускали глаза и краснели. Особенно младшая.

– Запали на тебя наши сестрички Огурчиковы, – смеялся нейрохирург Дима Козлов. – Каждый раз меня про тебя пытают, я им объяснил, чтобы не лезли, ты же у нас семейный!

И вот именно оттого, что они ко мне относились с повышенным вниманием, это и случилось.

В отделении вдруг кончился димедрол в ампулах. И по всей больнице, как выяснилось, тоже. Ну кончился и кончился. Типичная ситуация. Но дело в том, что и мне был назначен димедрол. Вернее, анальгин с димедролом. Стандартное назначение в нейрохирургическом отделении. Там всем эту смесь вкалывают, особо не углубляясь. Вот и я по шаблону получал анальгин с димедролом, два раза в сутки.

А сестрам Огурцовым, к несчастью, хотелось сделать для меня что-то хорошее. Например, не нарушать ход лечения. Побегав по больнице и поняв, что димедрола нет нигде и непонятно, когда будет, они пришли в ординаторскую. Вернее, пришла одна из них, кажется старшая. И старшая Огурцова спросила у дежурного врача:

– Станислав Сергеевич, а чем можно заменить димедрол?

Если бы мне медсестра задала подобный вопрос, я для начала поинтересовался бы, для чего это ей нужно, а только потом показывал эрудицию.

Но Станислав Сергеевич Любомудров подобными глупостями заниматься не стал. Спрашивают – значит, нужно. Он был комсомольским секретарем всей нашей больницы, а у комсомольцев все четко. «Если партия сказала: надо, комсомол ответил: есть!» И полез в справочник Машковского. Потому что у комсомольских вожаков в голове одни фальшивые лозунги да полный джентльменский набор всякого пошлого лицемерия, а вовсе не медицинские знания. Он резво зашелестел страницами и уже через три минуты радостно выдал ответ:

– Димедрол можно заменить пипольфеном!

Огурцова перерыла все коробочки с лекарствами в отделении, но искомого не нашла. Она была девушкой последовательной до автоматизма, что часто бывает среди умственно отсталых. Такие запоминают последнее сказанное им слово. Огурцова снова поскреблась в дверь и спросила:

– Станислав Сергеевич, а чем можно заменить пипольфен?

Станислав Сергеевич странным образом тоже обладал подобным автоматизмом. Он не стал возвращаться к началу разговора, собственно, об этом его и не просили. Тем более по телевизору началась какая-то увлекательная передача. Он вторично взял в руки первый том справочника и обнаружил, что пипольфен является производным фенотиазина. Теперь осталось выяснить, какие еще бывают фенотиазины. На это понадобилось вообще меньше минуты. Первым в списке производных фенотиазина стоял аминазин. Потому что на букву «А». Вот и славно.

– Пипольфен можно заменить аминазином! – авторитетно заявил доктор Любомудров и опять углубился в телевизор.

Сестра Огурцова тоже успокоилась. Аминазина в отделении был целый ящик.

На самом деле аминазин по химической структуре похож на пипольфен. Всего-то на атом хлора в молекуле больше и боковой радикал немного отличается. Но заменять аминазином пипольфен, а уж тем более димедрол – это как если бы в тире поменяли духовые ружья с безобидными пульками на противотанковые гранатометы «Муха».

Потому как аминазин – самый зверский, самый дубовый и, наверное, самый сильный нейролептик. У которого есть сфера применения, но вообще-то единственное оправданное его назначение – вкалывать буйным психам во время затянувшихся припадков. Но тут важно не переборщить. Уколол раз, другой, ну третий – и все, стоп! Потому как противопоказаний куча да и осложнений полно.

От аминазина заваливается давление, начинается бешеное сердцебиение, возникает желтуха, а самое главное, накатывают такие приступы депрессии, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Уж на что в нашей реанимации всегда полно беспокойных пациентов, но мы почти никогда аминазином не пользовались. Запросто можно больного потерять, да и смотреть на таких, у которых взгляд надолго ушел в точку, тяжело.

Не случайно наша карательная психиатрия так любила сей препарат. Дня через три-четыре под аминазином – и даже самый неугомонный диссидент превращался в безобидный овощ. Я получал этот чудодейственный эликсир в инъекциях неделю, два раза в день. Утром и вечером. Почему не загнулся, ума не приложу. Резервы молодого организма.

Я тогда пообещал Огурцовой, что если она или ее сестра еще когда-нибудь ко мне подойдут со шприцом, я их удушу на месте, причем единственной левой рукой.

Завтрашний день был еще тяжелым, следующий много легче, ну а потом все краски жизни вернулись и заиграли. И хорошее настроение, и разговоры, и шахматы по вечерам.

А сестры Огурцовы подошли потом во время пересменки и чуть не плача прощения просили: «Мы же хотели сделать вам как лучше!» Эти матрешки меня почему-то всю дорогу на «вы» называли. Вероятно, от полноты чувств. Я их простил, конечно, они же не со зла. Взял только с них клятву, что они ничего не будут больше спрашивать по дежурству у Станислава Сергеевича.

Станислав Сергеевич, говорят, в последний год существования комсомола утаил взносы со всей больницы за несколько месяцев. И на эти немалые деньги махнул в Португалию. Говорят, неплохо там оттянулся. Потом это дело почти сразу всплыло, был жуткий скандал, хотели даже устроить персональный комсомольский суд, но тут всем на радость комсомол распустили, а через непродолжительное время и сама советская власть приказала долго жить.

Вскоре доктор Любомудров незаметно уволился. Лично я его не осуждаю. Если на наши комсомольские взносы человек полюбовался океаном, значит, хоть какое-то оправдание существования этой организации есть.

А вот первыми, кто в больнице с диким хаем вышли из комсомола, были мои добрые знакомые сестры Огурцовы. Причем сделали они это просто так. Безо всяких идеологических и прочих несогласий. Надоело, сказали, и отстаньте от нас!

Еще говорили, что одна из них, кажется старшая, стала путанкой, при этом не бросая работу медсестры. Прямо как в нашумевшей повести «Интердевочка». А какая-то вышла замуж за немца и уехала с ним в Германию насовсем. Бьюсь об заклад, наверняка та, что путанила, у нее просто возможностей для знакомства с иностранцем больше было.

Ну а я тогда дал честное слово, что не скажу никому про их стремление сделать как лучше. Я долго держал свое слово. Двадцать три года. Столько, сколько было мне в ту пору.

Через пару дней нашу палату решили покрасить. Прервав сладкий послеобеденный сон, заявились гремящие ведрами горластые тетки-маляры. Они обозвали меня «касатиком», мигом выволокли кровати и тумбочки со всеми пожитками в коридор и стали агрессивно наводить красоту.

Не успели мою койку выставить из палаты, к вечеру, как обычно, пришла Лена. Мы потолкались в нейрохирургии среди «черепков», но мотаться взад-вперед по коридору быстро надоело. И тогда я предложил спуститься в реанимацию.

В само отделение было решено не заходить. А вдруг там трупы в коридоре? Еще не хватало, чтобы Лена увидела этот некрополь. Мы уселись в холле около лифтов и только начали болтать, как дверь распахнулась и вышли наши женщины. Гаркалина, Климкина и Короткова. Я им сдержанно кивнул, они мне ответили и, подходя к лестнице, разговорились, причем громко.

– Это что же за красотка такая с Лешкой сидит? – спросила Климкина.

– Да наверное, жена! – смело предположила Короткова.

– Не может быть, чтобы такому охламону такая девочка досталась! – засомневалась Гаркалина. И уже на лестнице они рассмеялись тройным эхом:

– Вот повезло дураку!!!

– Так, Лен, пойдем отсюда! – сказал я. – Здесь, сама видишь, не дадут нормально поговорить! Давай лучше в сестринской посидим, если там поужинали!

По правде говоря, я привык, что в те редкие моменты, когда Лена приезжала ко мне на работу, все начинали пытать, моя ли это жена или я всех разыгрываю. Наверное, считалось, что если такой, как я, женился в восемнадцать лет, то должен был обязательно взять в жены какую-нибудь кикимору.

Я открыл дверь первым и осмотрел пространство. Никого, ни мертвых, ни живых. И только мы собрались юркнуть в сестринскую, как в коридоре появилась Тамара Царькова.

– Так, Лешка, это кто, жена твоя? – с большим воодушевлением начала Тамарка. – Куда ты ее тащишь? Тебя ведь Лена зовут? А меня Тамара! Давай, Лена, покурим! Не куришь? Вот смотри, какой ты, Моторов, аферист! На самом уже пробу негде ставить, а жену порядочную взял!

Я не зря боялся, что Царькова может что-нибудь подобное ляпнуть, поэтому и Лену ей не показывал, кто же знал, что она сегодня осталась порядок у себя в кабинете наводить!

– Так, ну если не куришь, пойдем все равно в «харчевню», поболтаем! – не собиралась сдаваться Тамара. – Мы с Лешкой покурим, а ты можешь чай пить! Тебе какой, покрепче? Да сиди ты, инвалид, я сама налью! Понятненько, Лешечка, а всем тут рассказывал, что у него жена страшная! Представляешь, Лен, какая скотина!

Я сидел, не пытаясь даже влезать в разговор. Где уж мне Царькову переговорить!

– Да, Лен, если там тебе чего нужно, вату там, но-шпу, баралгин, у меня в кабинете на столе целая куча навалена! Иди бери что хочешь, не стесняйся! Ты-то куда собрался, сиди, не тебе же предлагают, ворюга! Между прочим, он за эти годы тут вагон украл, не меньше! И куда только складывает? Говоришь, не домой? А куда тогда? Мне, например, это подозрительно!

Лене было весело, ну еще бы! Тамара – она всегда впечатление сильное производит. Тут Царькова затянулась, внимательно посмотрела на меня, как будто первый раз увидела, и произнесла:

– А вообще жалко, что Лешка твой руку перерезал! Ой как жалко! Уж лучше б ногу! Хоть какой-то прок от него был бы. Я б ему тогда костыль в аптеке выписала и заставила в конкурсе на лучшую медсестру от нашего отделения на гитаре сыграть.

Я захихикал. Лена сглотнула. А Тамара задумалась на мгновение и снова чему-то своему улыбнулась:

– Правда, мы еще лучше придумали. Таньку Тимошкину решили в японку нарядить. Макияж ей сделаем, в кимоно оденем, из нее японка очень хорошенькая получится!

Лена кивнула. Тома, вдохновившись, продолжала:

– Ну а ты-то знаешь нашу Таньку Тимошкину? Как не знаешь? Да ты чего? Ну ты даешь! Нет, ну надо же! У них с твоим Лешкой такая любовь! Да поглядите на нее, вся больница знает, а она – нет!

Тут Царькова внимательно посмотрела на меня, на мой испепеляющий взгляд, пожала плечами и, вновь повернувшись к Лене, закончила:

– Ой, ты только ничего такого не думай! Там же все по-детски! Да мы все от них просто угораем!

С тех пор Тамара всегда мне говорила:

– Смотри у меня, скотина, я теперь с твоей Ленкой подружилась, если что, выведу тебя на чистую воду, рожа наглая!

А моих соседей выписали, обоих в один день. До Нового года оставалась неделя. Тому, которому проломили голову молотком, я на прощание подарил медицинскую шапочку, чтобы он не стеснялся своей вмятины на темени. Когда они ушли, вся палата оказалась в моем распоряжении. Красота! Сколько себя помню, всегда любил одиночество. Уж сам не знаю почему. Скорее всего, потому, что мне редко удавалось в жизни побыть наедине с собой. Вечно какие-то крики и мельтешение.

Ну а может, еще и по той причине, что как собеседник для самого себя я был не из последних. И поговорить с таким можно, и поразмышлять. И никто здесь эрудицией не подавляет, глупостями не раздражает, да и тембр голоса у того, кто внутри тебя, можно любой вообразить. Тут главное не увлечься, а то психиатры – они не дремлют!

Распорядок дня был плотный. Я просыпался, умывался, завтракал, курил. И никаких больше инъекций, достаточно! Дальше шел на процедуры в отделение физиотерапии. Там мою руку грели, мяли, заворачивали в парафин, придумывали всякие-разные упражнения. У меня немного заработал большой палец. И это было уже само по себе явным прогрессом. Остальные четыре пока не торопились составить компанию старшему брату.

Потом я приходил в отделение и читал до обеда. А после обеда устраивал себе тихий час. Прямо как в пионерском лагере. Перед тем как погрузиться в сон, мне нравилось предаваться размышлениям. Вероятно, от вынужденного безделья темы были весьма масштабными, как полотна Рубенса в мюнхенской Пинакотеке.

Я лежал и думал ни много ни мало над тем, зачем мы все живем. Действительно, зачем живут обыкновенные люди, вот такие, как я? Ну или даже необыкновенные, как, например, Рабиндранат Тагор или Никола Тесла? Только без пафоса.

С другой стороны, если без пафоса, то представлять себе смысл жизни человека как обычной биологической субстанции ужас как тоскливо. Ничего там интересного, все предназначение сводится к деятельному участию в пищевой цепочке, причем на разных ее этапах. Ну и в финале, как правило, удобрять своим прахом поверхностный слой земной коры.

Если же считать человека единицей социальной, тут, конечно, куда больше поводов для утешения. Можно сказать, что жизнь каждого – это сложнейшее и весьма тесное взаимодействие с окружающим миром, себе подобными единицами и прочими меньшими братьями. А некоторые, наиболее выдающиеся, и после смерти много чего оставят потомкам. Изобретения, искусство, философские работы и главное – науку. А наука, что ни говори, опять же нужна для того, чтобы человек как субстанция биологическая занимал главенствующее место в пищевой цепочке.

Интересно, а я тогда для чего живу? Слишком сложный вопрос. Тогда так: для чего я работаю? Я работаю в реанимации. Даже сейчас я продолжаю числиться в нашем отделении. Мне же тогда не удалось подписать перевод, поэтому я – сотрудник нашей больницы.

Я работаю в реанимации потому, что это наиболее подходящее место для моего характера. Здесь результат труда быстрый и наглядный, а лечебный процесс, слава богу, не зависит ни от самого больного, ни от его родни, все предписания и назначения выполняются в срок и в нужном объеме.

Но если взять суть самой работы, то, не будь реанимации, наши пациенты в большинстве своем могут прямиком оказаться в морге. А мы тут для того, чтобы не допустить подобного исхода или хотя бы оттянуть этот момент. И чем дольше я работаю, тем больше у меня сомнений. Да нет, не в том, нужно ли реанимационное отделение, а все ли я правильно делаю, не перегорел ли, не стал ли циником, не обленился?

Но я же ничуть не лучше остальных. И так же, как все, оборзел и расслабился. Да взять хотя бы мой лишний перекур или чаепитие, у них же особая цена здесь, где смерть человека – обыденное дело.

Минотавр не ведает жалости. Но между ним и его беспомощной жертвой есть заслон. И он проходит по нашему второму этажу. А я уже и не знаю, не надломится ли что-то у меня внутри, когда я встречусь с этим зверем лицом к лицу.

Смерть. Это только в книгах она романтична. Особенно на поле брани. Voilà une belle mort![2]A в больнице смерть лишена возвышенных эпитетов. Хотите увидеть прекрасную смерть – летите в Париж и отправляйтесь в Пантеон. Мрамор, гранит, высокие слова, отлитые в бронзе. Это вам не привязанные бирки из клеенки, казенный посмертный эпикриз, мясной развал секционного стола. Когда нет подвига, даже поступка, только констатация умирания.

Больничные будни – тяжелая школа изнанки жизни. Я видел, как муж, узнавший о смерти жены, интересовался только квитанцией на ее грошовые серьги. Как родители разбившегося в лепешку еще живого пятнадцатилетнего мотоциклиста, возбужденные, прибежали с бутылкой шампанского, как на праздник, хлопотать, чтобы мы не слишком усердствовали, уж больно непослушным он рос. Как дочь, получившая известие о кончине матери, принялась радостно щебетать о сегодняшнем своем дне рождения и о том, что впервые его никто не испортит.

В реанимации молодые обычно ведут счет своим победам, рассказывают, кого и как они вытащили с того света. Я тоже таким был. Потом поутих. Потом и вовсе замолчал. Когда мне Витя Волохов рассказал про того доктора из Южной Африки, пионера трансплантации сердца, Кристиана Барнарда и его козу.

Однажды доктора Кристиана Барнарда пригласили на ранчо к президенту США, которым в ту пору был Линдон Джонсон. Барнард тогда находился в зените мировой славы, ну еще бы, первый в мире врач, осуществивший пересадку сердца и сделавший потом таких операций великое множество.

Тогда, в процессе беседы, президент Джонсон поинтересовался, сколько же всего знаменитый хирург спас жизней. Доктор Барнард внимательно посмотрел на президента.

– Одну, – сказал он и немного погодя повторил: – Я спас одну жизнь!

И начал рассказывать недоумевающему Джонсону о том, как давным-давно, в начале своей врачебной карьеры, его срочно вызвали на ферму в сотне километров от Кейптауна.

– Меня пригласили к умирающему от пневмонии фермеру, он был без сознания, его трясло в лихорадке, ситуация была критическая. Я решил остаться с ним до утра, пытаясь имеющимися у меня средствами добиться положительного исхода. Но к середине ночи улучшение так и не наступило. Тогда супруга больного, видя, что лечение не возымело эффекта, спросила меня, не пора ли испытать проверенный способ, к которому в подобных ситуациях прибегают местные знахари. Способ заключался в том, что резали козу, а ее шкурой обматывали грудь больного. «Не пора ли, доктор, резать козу?» – поинтересовалась она. «Знаете, – сказал я, – давайте подождем еще немного!» Уж очень было обидно, потратив на учебу столько лет, пользоваться таким диким методом. Вместо этого я решил продолжать лечение.

Под утро температура у фермера спала, он пришел в себя, а еще через некоторое время, убедившись, что состояние стабилизировалось, я попрощался с хозяевами. На лужайке около дома привязанная веревкой к колышку паслась коза. «Коза, сегодня я спас тебе жизнь!» – обронил я, проходя мимо. То был редкий случай, господин президент, когда сказанное не являлось преувеличением!

Была такая «коза» и у меня. Звали ее Анатолий.

Надо сказать, что впоследствии, как и любая легенда, история эта обросла немыслимыми деталями, настолько фантастическими, что я, когда слышал пересказ, порой и сам не узнавал тех событий, которые в действительности произошли зимой восемьдесят пятого. И ни в одном из вариантов почему-то никто не упоминал Веру Донцову. Наверное, потому, что она проработала у нас всего ничего. Так, несколько месяцев.

А я сейчас соберусь с мыслями и попробую рассказать, что же там произошло на самом деле.

Наша новая медсестра Вера Донцова была трехнутая на электрокардиографии. А что тут особенного? У каждого свой бзик, такие люди мне даже более понятны, чем те, у которых нет явных увлечений. Кто-то крючком вяжет, кто-то кошек разводит, кто-то собирает спичечные коробки, кто-то болеет за команду «Дуди». Вера Донцова приходила на каждое дежурство с толстой общей тетрадкой, куда вклеивала ленты ЭКГ и к каждой писала подробное пояснение. У кого эта кардиограмма снята, когда и с каким диагнозом лежал больной и какова судьба этого больного. Вера сначала пыталась показывать нам свою тетрадку, но она всем была по барабану.

Врачам хватало и так, а медсестры считали подобное поведение блажью и даже не скрывали своего отношения.

– Охота тебе всякой фигней заниматься! Ты че, самая умная? – говорили ей. – Если у тебя время лишнее есть, вот лучше пластырь на подключички нарежь!

А мне стало жалко Веру я тогда подошел первым и попросил взглянуть на тетрадь. Вера просияла и раскрыла передо мной свое сокровище.

– Вот смотри, Леша, это бигеминия, а это атриовентрикулярная блокада, тут узловой ритм, а здесь мерцание предсердий…

Я перелистывал страницы, а Вера сидела рядом и, как завороженная, шептала названия нарушений проводимости, ритма и прочих состояний, возникающих в сердечной мышце.

– Вера, – спросил я, – а где жемчужина твоей коллекции, покажи!

По тому, как загорелись Верины глаза, я понял, что дал точное определение, это была именно коллекция. Но через минуту тень упала на ее лицо.

– Нет у меня жемчужины этой! Пока нет! Если б ты только знал, Леша, – произнесла она с чувством, – о чем я мечтаю! Снять пленку в самый последний момент перед остановкой сердца. Потом еще одну на непрямом массаже, а уже после того как сердце запустят, третью!

Понятно все. Значит, ради этого она и пришла сюда работать. Коллекционеры – люди одержимые. А когда Вера вышла на первые сутки, мы разговорились и даже выяснили, что у нас есть общие знакомые. После седьмого класса я поехал в пионерлагерь «Березка». В нашем отряде был дико заносчивый и задиристый парень Юрка Донцов. Никому не давал прохода, тиранил всех по кругу, маленький отрядный деспот. Когда очередь дошла до меня, я вывел его за территорию и хорошенько надавал по зубам.

Он сразу стал на удивление кротким, милым и покладистым. Так я нашел к этому сложному подростку подход.

Как выяснилось, Вера доводилась ему старшей сестрой. К тому же она закончила то же училище, что и я, только двумя годами раньше. И мы с ней частенько на дежурствах вспоминали наших преподавателей. Среди них один был вне конкуренции. Учитель фармакологии Георгий Эдуардович.

У меня, как и у Веры, тоже имелось свое медицинское увлечение. Только оно было таким – тихим, без внешних атрибутов типа тетрадки. Все умещалось в голове. Как ни странно, это была фармакология. Почему я так сказал – «как ни странно»? Да все дело в том, что в училище я фармакологию не знал вовсе. То есть абсолютно.

Тому было несколько причин. Первая и, несомненно, главная – личность человека, который этот предмет преподавал, а именно самого Георгия Эдуардовича.

Внешности он был выразительной. Рыжий, с бородой, в тяжелых роговых очках. Необычайно толстый, веса в нем было не менее ста пятидесяти. А еще он всегда таскал огромный портфель из рыжей кожи, в котором была всякая всячина. Диски, книги, банка кофе, початый блок «Мальборо», лекарства на все случаи жизни и конечно же стерилизатор со шприцами. Георгий Эдуардович страдал сахарным диабетом и постоянно подкалывал себе инсулин.

У него был очень зычный, хрипловатый, густой голос. И он мог сказать что угодно и кому угодно. Причем, сколько я помню, никто и никогда не обижался, а сами просто напрашивались и страшно радовались таким своеобразным знакам внимания. Вот только с Любой Мазутиной у Георгия Эдуардовича не задалось, но тут уж такое дело, чего удивляться.

Надо сказать, что до поступления в училище я был воспитан в строгих школьных стереотипах отношений учителя и ученика. Георгий Эдуардович эту устоявшуюся систему поломал в момент.

Помню, как он явился на первый семинар. Большой, грузный человек с рыжей бородой вошел в аудиторию, толкнув дверь ногой, минут через пятнадцать после начала занятия. В одной руке у него был портфель, а в другой – дымящаяся чашка. Бросив портфель на стол, он не спеша подошел к окну, с треском распахнул створки, медленно распечатал пачку «Мальборо» и задумчиво стал курить, прихлебывая из кружки.

Докурив, он обернулся, оглядел нашу притихшую группу так, как будто был немало удивлен нашим присутствием. Потом поправил очки и еще раз внимательно нас осмотрел. Взгляд его при этом стал вдруг усталым и одновременно снисходительным. Так обычно смотрит профессор-психиатр на своих слабоумных пациентов.

– Запомните основное правило выписки рецепта! – произнес он своим неподражаемым хриплым басом. – Главное – не забыть поставить три точки после этих двух букв!

И, подойдя к доске, написал на ней:

Когда он с усилием стал рисовать третью точку, мелок, не выдержав, разломился и упал на пол. Георгий Эдуардович посмотрел вниз и произнес отчетливое:

– Бля…

Короче, занятия проходили весьма неформально. Мы гораздо больше обсуждали фильмы, литературу, жизненные ситуации, чем сам предмет. И мои разговоры с Георгием Эдуардовичем начались именно с обсуждения литературы, где-то на третьем занятии.

– Вместо того чтобы постоянно заниматься хрен знает чем и читать полную фигню, – обвинив нас всех скопом в дурном вкусе, начал он, – достали бы лучше «Уже написан Вертер» Катаева в «Новом мире». О зверствах эсеров в Одессе.

– Да уже прочитали! – реабилитируя разом всю группу, ответил я. – И далеко не в восторге!

– Не в восторге? – удивился Георгий Эдуардович. – Это еще почему? Такого раньше не публиковали!

– Да потому, что Катаев решил всю деятельность ЧК приписать эсерам, – ответил я, – вот и опубликовали! Старый конъюнктурщик. Неохота под конец жизни остаться в памяти автором «Сына полка»! Поэтому и пытается стать прогрессивным и честным. А на полную правду решиться – кишка тонка! Но слог хороший, спору нет!

После чего у нас с Георгием Эдуардовичем завязались отношения тесные, можно сказать, приятельские. Похоже, ему в мое отсутствие становилось скучно. Когда у него не было занятий, он частенько вызывал меня поболтать, делая это достаточно бесцеремонно.

Просто заходил в класс и говорил преподавателю: «Я с вашего разрешения Моторова заберу!» Никто никогда не возражал, мне казалось, что его немного побаивались.

Обычно мы шли с ним в учительскую, где лаборантка заваривала нам кофе. Поначалу я испытывал сильный дискомфорт, а потом ничего, привык. Ну еще бы, я же говорил, что был воспитан в школьных традициях. Там ученики не пьют в учительской кофе с преподавателями, не чешут языками на разные темы и уж точно при этом не курят учительское «Мальборо».

Да тут еще завуч Анна Аркадьевна заходила, смотрела на эту идиллию, в недоумении пожимая плечами.

– Жора, ну что ты со студентом здесь сидишь, чаи гоняешь? – строго начинала она. – У него, между прочим, сейчас анатомия!

– Ань, – не менее строго отвечал Георгий Эдуардович, показывая мне кулак, чтобы я не вздумал убегать. – Запомни! Моторов одно, а анатомия – совсем другое!

Женат Георгий Эдуардович был на известной в то время молодой актрисе, которая обладала выраженной русской, но немного холодной красотой. Поэтому она всю дорогу играла Снегурочек и прочих ледяных внучек. Кроме того, ее в умопомрачительных количествах снимали на рекламные календари «Внешпосылторга», и карманные, и большие. На них она фигурировала в разнообразных стилизованных русских нарядах, в кокошниках, сарафанчиках, юбочках, сапожках. Карманных календарей с ее изображением у Георгия Эдуардовича был полный портфель, и он часто во время занятий пускал их по рядам.

– Вот, посмотрите на мою благоверную! – с гордостью говорил он. – Только, чур, не тырить!

Самое интересное, никто не удивлялся, почему такая красавица стала его женой.

А Люба Мазутина нашего фармаколога сразу невзлюбила. Заявила для начала, что у нее бронхит, и каждый раз устраивала дикие вопли по поводу раскрытого окна, лишив Георгия Эдуардовича традиционного перекура во время занятий. Потом разоралась, что и кофе пить при студентах неэтично.

– Вы, – сказала Люба, – еще шашлык при нас есть начните, чего стесняться!

Георгий Эдуардович потихоньку начал звереть.

Ну а затем она написала, как всегда у нее водилось, во все инстанции, что вместо того, чтобы давать знания по такому, безусловно, важному предмету, как фармакология, преподаватель только тем и занимается, что рассказывает двусмысленные истории из своей личной жизни и хвастается молодой женой. И вдобавок распространяет среди студентов ее многочисленные фотографические портреты, которые являются, по сути, настоящей порнографией.

Поднялся жуткий хай, и в результате нашей группе фармакологию стал читать невероятно занудный Андрей Федорович по кличке Эфедрин. Мы все считали, что на этот раз Люба переборщила, и попытались устроить ей обструкцию, но ее это мало трогало. Она праздновала победу.

И когда Георгий Эдуардович заглядывал из коридора в приоткрытую дверь аудитории, вероятно пытаясь определить, где он сейчас должен вести семинар, Люба, легкомысленно покачивая ногой и вперив в него насмешливый взгляд, подмигивала:

– Георгий Эдуардович, зайчик, ну что же вы! Заходите, смелее!

Георгий Эдуардович скрипел зубами, наливался кровью и спрашивал с ненавистью:

– Мазутина, у тебя все с мозгами в порядке? Какой я тебе зайчик!

Люба с мягкой улыбкой, продолжая болтать ногой, отвечала радостно:

– Какой? Беленький такой, с ушками. А с мозгами у меня-то все в порядке, а вот насчет вас не поручусь!

Георгий Эдуардович, понимая, что ввязываться в дискуссию с Любой себе дороже, лишь бессильно рычал и громко хлопал дверью.

Иногда мы с ним напивались. Происходило это так. Он вызывал меня, обычно с последней пары, заводил в укромное место, вручал объемистую сумку, раскрывал бумажник и, протягивая рубль, говорил:

– Значит, так, Моторов, вот тебе рубль, быстро беги в магазин и купи что надо. Бутылку водки, бутылку сухого, бутылку крепленого. На закуску сыра там, колбасы, венгерских огурцов-помидоров в банке. Обязательно пару бутылок боржоми. Пачку кофе, яблок, апельсинов. Если на Погодинке еще «Мальборо» осталось, возьми блок. Ага, чуть не забыл, себе и девкам – что-нибудь к чаю. Да, и самое главное – всю сдачу до копеечки принеси! Как это тебе мало? По миру пустить хочешь нищего педагога?

И, очень довольный собой, с хохотом, выждав паузу, протягивал уже из другого бумажника крупные купюры.

У него действительно было два бумажника. Один – для мелких купюр, другой – для крупных. Причем денег было в обоих кошельках стабильно много, что меня всегда удивляло. Зарплата у преподавателя в медицинском училище была небольшая.

Я часа два бегал по магазинам, затем возвращался и передавал нагруженную сумку секретарю директора Тане. Вечером, когда училище пустело, мы закрывали дверь на замок и приступали. В приемной директора Таня с подругой накрывали на стол и приглашали нас с Георгием Эдуардовичем. Начинались наши вечерние посиделки вчетвером.

Говорил почти всегда один Георгий Эдуардович. Ему здорово удавались миниатюры – причем такие, с которыми по понятным причинам он не мог выступить перед всеми студентами. А еще его коньком был жанр матерного анекдота. Во время перекуров он подкалывал себе инсулин.

– Жить нужно весело, Моторов! – подмигивая, говорил Георгий Эдуардович, доставая шприц из стерилизатора. – Вот мне осталось-то всего ничего, лет десять, не больше!

Он ошибся ровно вдвое. Его не стало через пять лет.

Ну понятно, что с таким весельем уж точно было не до того, чтобы учить фармакологию. А когда семинары начал вести Эфедрин, я и вовсе перестал посещать данный предмет. Видимо, в знак протеста.

И тут перед летней сессией выяснилось, что я по фармакологии не аттестован. Быть неаттестованным еще хуже, чем иметь двойку. Но, говоря начистоту, предмета я не знал. До экзамена оставалось всего несколько дней.

Георгий Эдуардович каким-то образом прознал о моих неприятностях и сам тогда поймал меня в коридоре.

– Знаешь, Моторов, чем хороший студент отличается от плохого? – спросил он. И продолжил: – Хороший студент подгонит тачку к дому преподавателя и отвезет его с ветерком на экзамен. И получит заслуженную пятерку в зачетку. А плохой будет над книгами чахнуть, зубрить, чтобы в лучшем случае жалкую тройку заработать!

Мне не надо было намекать дважды. Утром перед экзаменом я сидел в такси перед подъездом дома, где жил Георгий Эдуардович.

– Сегодня экзамен буду принимать у одного Моторова! – объявил он с порога в ответ на радостный визг нашей группы.

Затем подошел к столу, за которым сидел обалдевший от такого визита Андрей Федорович. Сгреб у того часть билетов и присел рядышком, насколько позволяли его полтора центнера.

– Ну что, двоечник, тяни! – расхохотался он, поглядев на часы. – Да, и вот что, тому, кто отвечает без подготовки, я всегда ставлю на балл выше!

Ну я и пошел без подготовки городить такую ересь, что у подслушивающего флегматичного Эфедрина мигом запотели очки. Даже Георгий Эдуардович проникся.

– Так, все, достаточно! – махнул он рукой, прерывая мой поток красноречия. – Выпиши мне атропин в инъекциях.

Меня хватило лишь на то, чтобы поставить три точки после RP.

Георгий Эдуардович взял этот рецепт, внимательно прочитал, кивнул. Раскрыл мою зачетку, почесал голову, вздохнул, нарисовал оценку, расписался. Взял мой листочек, написал что-то и на нем. Протянул мне зачетку с листочком и показал пальцем на дверь.

– Сынок! – весело сказал он. – Поздравляю тебя с завершением курса фармакологии! Можешь идти! Я за тебя спокоен.

В коридоре я посмотрел. В зачетке стояло «отлично», а на листочке большими буквами было написано: МУДАК!

Когда я начал работать в реанимации, то понял, насколько прав был Георгий Эдуардович, давший мне такую объективную характеристику. В нашем отделении без знаний фармакологии я чувствовал себя законченным болваном. Я ничего не понимал, что происходит вокруг. Почему, например, при остановке внутрисердечно вводят хлористый кальций? Зачем капают соду, что такое нейролептики и каков механизм действия миорелаксантов? И мне было очень стыдно.

Вот почему я в то время начал частенько наведываться в магазин «Медицинская книга», что находился на Комсомольском проспекте, и форсированно латать бреши в образовании.

Учебники, справочники, пособия по фармакологии, анестезиологии и реанимации стали, как ни странно, моим любимым домашним чтением. Через пару лет я уже понимал многие вещи. Что, например, произойдет, если то или иное вещество попадает в организм, какие эффекты почему и когда наступят и на какой рецептор в клетке это вещество сядет. Я знал, что будет, когда выделится ацетилхолин и когда – адреналин. Как в ответ отреагирует частота сердечных сокращений, давление, величина зрачка и, самое главное, почему.

Помимо всего я мог заняться и всякой ерундой, лишенной практического применения. Взять и написать многие цепочки превращений, например как тирозин через дофамин переходит в норадреналин.

Видимо, по этой причине новая сестра Вера Донцова нашла во мне родственную душу.

Я даже записал и подарил ей несколько интересных, по моему мнению, пленок для коллекции.

И наконец настал тот день, вернее вечер. Было около восьми. Я работал во втором блоке с Таней Богданкиной. А на шестой койке доходил больной. По имени Анатолий, по фамилии Мерзавкин. Он служил грузчиком в «Трансагентстве» и где-то, может даже и на работе, получил разводным ключом по голове. Его прооперировали, удалили внутримозговую гематому, но Мерзавкин продолжал находиться в глубокой коме, а за него дышал аппарат.

Ухудшаться он начал еще утром. Стало падать давление, нарастать брадикардия. По всему было видно, что прогрессировал отек мозга. Мы, конечно, сразу засуетились, но все, что предпринималось, к успеху не приводило. К вечеру давление уже не определялось, а пульс был не чаще сорока. Я повесил очередную банку с допамином, подождал минут двадцать и позвонил в соседний блок Вере Донцовой:

– Вера, как только тебе свистну, беги в пультовую, я Мерзавкина на монитор вывел!

А сам отправился в ординаторскую за Кимычем. В ординаторской по телевизору шел хоккей. Играли наши с чехами. Кимыч в тот день дежурил по другому, первому блоку, но наш блоковый доктор Мазурок был на каком-то сложном вызове в роддоме. Кимыч нехотя поднялся с дивана и пошел смотреть Мерзавкина.

– Леша, ну ты же понимаешь, – сказал он, полистав историю болезни, – если у больного с ЧМТ[3] на фоне искусственной вентиляции такая картина, тут уже ничем не поможешь. Он же вклинивается!

«Вклинение» – это такой специальный термин, означающий, что отекающий продолговатый мозг сдавливается костными структурами черепа. Тут уж действительно без вариантов. Кимыч был прав на все сто.

Я успел позвонить Вере незадолго до остановки. Мы с Танькой Богданкиной еще пять минут честно реанимировали Мерзавкина, хотя в наших действиях и не было никакого смысла. Потом бросили. А Вера получила только две пленки из трех в свою коллекцию. Она сама все поняла по отсутствию массажных толчков на мониторе.

Я опять пошагал за Кимычем. Он бы нипочем не сдвинулся с места, но тут в матче объявили перерыв. Началась программа «Время». Кимычу снова пришлось преодолеть те полсотни метров, что разделяли второй блок и ординаторскую.

– Ну что, здесь уже ловить нечего! – взглянув сначала на труп, а затем на монитор, констатировал Кимыч. – Отключайте аппарат!

Что мы и сделали.

Я перекурил, написал бирки на двух кусках клеенки и отзвонился Оле Языковой, «шоковой» медсестре. Она забежала в блок, уточнила дату смерти и вписала данные во все сводки и журналы. Таков порядок. Осталось только сообщить домой, родственникам.

– Ну уж нет, пусть Юрка им звонит! – имея в виду Мазурка, распорядился Кимыч, которому я попытался сунуть в руки историю болезни. – Как с вызова вернется!

Кряхтя, оторвался от своего ложа и ушел курить трубку.

Я сидел за одним столом с Верой Донцовой и рассеянно смотрел, как та вклеивает кардиограммы себе в тетрадку.

– Послушай, Вера, помнишь, ты говорила, что никогда в сердце не колола?

Вера охотно подтвердила.

– Попробовать не хочешь?

Действительно, у нас можно было научиться всему.

– Давай покажу! – поднялся я со стула. – Уж больно случай подходящий!

Я вытащил использованный шприц из «замочки», так у нас называли большой белый пластмассовый лоток, собрал его, наполнил водой из того же лотка и подошел к койке, на которой лежал отключенный от аппарата труп Мерзавкина с уже написанными и подвязанными бирками. Учить колоть на трупе стерильным шприцом не стал бы даже слабоумный.

– Смотри, Вера, – сказал я, насаживая на шприц длинную сердечную иглу, – главное – правильно выбрать точку для вкола. Нужно колоть по левой парастернальной линии, между четвертым и пятым ребром.

И произвел вкол. Вера внимательно смотрела. Для нее мне приходилось делать все медленно.

– Иглу вводи не перпендикулярно, а немного под углом, – продолжал я, – для того чтобы потом из этого места не было кровотечения!

Вера кивнула, не сводя глаз с иглы. Слишком она напряжена, ясно, что с первого раза ничего не получится.

– Будет ощущение небольшого проваливания. Это значит, что игла в полости сердца, – я ввел иглу глубже, – и не забывай подтягивать поршень на себя. Как только кровь покажется, значит, ты попала куда надо!

Я показал, как нужно подтянуть поршень, и точно, в шприц сразу же поступила кровь. Вера кивнула.

– Здесь очень важно зафиксировать иглу, не дергать и спокойно вводить раствор в левый желудочек! – Тут я ввел немного, кубика два-три, и отсоединил шприц. – А потом, особенно когда нет монитора, не вынимай иглу сразу, а посмотри, если вдруг она забьется, значит, сердце пошло!

И вдруг игла забилась. На мониторе выросли единичные комплексы, и я сразу увидел пульсовую волну на сонных.

– Богданкина!!! – заорал я Таньке, которая копалась на другой половине блока. – Бегом сюда!!!

Одновременно с этим криком я выдернул иглу и, включив аппарат, моментально подсоединил к нему Мерзавкина.

Но как только я вытащил иглу, сердце сразу остановилось. Я качал, Танька с бешеной скоростью набирала шприцы, но все было без толку. Тогда я отсоединил иглу от шприца и просто вколол ее в сердце. Сердце опять пошло, учащая ритм, а затем секунд через десять, когда я вытащил иглу, вновь встало. И так несчетное число раз. Но в какой-то момент я уже не стал вынимать иглу сразу. А извлек ее очень медленно и осторожно, стараясь не дышать. Это сработало.

Мы с Богданкиной повесили Мерзавкину капельницу, набухали туда гидрокортизона, немного подождали, и я снова сбегал за Кимычем.

– Виталий Кимович, – произнес я максимально равнодушно, – а я его все-таки завел!

– Что ты там завел, Моторов? – злобно поморщился Кимыч. – Мотоцикл?

Я стоял между диваном, на котором он лежал, и телевизором.

– Какой еще мотоцикл? – оскорбился я. – Мерзавкина на шестой койке! Взглянуть не желаете?

Тут в телевизоре завыла финальная сирена. Наши выиграли у чехов. Кимыч тяжко вздохнул, сел и стал нашаривать тапочки.

– Слышите? – спросил я его. Сигнал монитора раздавался на весь коридор.

– Ну конечно, подсоединил к кому-нибудь и доволен! – плетясь за мной, с раздражением усмехнулся Кимыч. – Я тебя давно хочу спросить, Леша, не надоело ли тебе шутки шутить?

– Погоди, а ведь у него даже давление есть! – изумился Виталий Кимович, вдоволь наглядевшись на Мерзавкина. – Ты чего это с ним сотворил?

– Сеанс иглоукалывания, – туманно пояснил я, – патентованная методика!

Тут наконец вернулся доктор Мазурок. Какое счастье! Какое счастье, что не раньше. А то бы он успел сообщить родственникам.

К полуночи давление было уже сто тридцать, зрачок, будучи широким, заметно сузился, да и вообще Анатолий после остановки выглядел куда лучше, чем до нее.

Таня Богданкина порвала и выбросила написанные мной бирки, которые сама же повязала Мерзавкину к рукам и ногам. Мы их навешивали, чтобы в морге не перепутали трупы.

Мазурок оставил лаконичную запись в истории болезни об остановке и восстановлении сердечной деятельности, которая своей краткостью немного меня обидела. Но сам Юрий Владимирович ничего этого не видел, ему простительно.

А уж Вера Донцова выглядела просто именинницей. Еще бы. Как только она заметила первое биение иглы, тотчас понеслась в пультовую записывать свою долгожданную третью пленку.

Недовольной осталась только «шоковая» сестра Оля Языкова. Ей пришлось переписывать все сводки.

Ну и с утра мне досталось. От Андрея Кочеткова. Он был дневным врачом второго блока.

– Тебе бы все играться, Леш, – хмуро сказал он во время утреннего перекура. – И чем вы его так наширяли, что он двенадцать литров мочи выдал? Ну сам посуди, он же все равно не жилец. Сколько сердце стояло? Сорок минут? Не тебе объяснять, что это такое.

Бросил в ведро окурок и, расстроенный, пошел в блок.

Мне тоже было неспокойно, но по другой причине. Когда мы с Богданкиной вышли из больницы, я все-таки ее спросил:

– Танька, а ты вчера в воду для замочки порошок сыпала? Припомни хорошенько!

– Ага, набухала после обеда от души, аж полпачки! – радостно сообщила она. – А тебе что, порошка жалко?

Мы добавляли в воду для замочки шприцов стиральный порошок «Новость». Мне было его не жалко. Только я точно помнил, как ввел пару кубиков этой мыльной воды в левый желудочек Анатолию, когда показывал Вере Донцовой, как нужно делать внутрисердечные инъекции на трупе.

Прошел почти год, и в октябре восемьдесят шестого, вернувшись с вызова в нейрохирургию, наш старший ординатор Юрий Яковлевич Романчук сообщил:

– Знаешь, кого только что встретил? Мерзавкина твоего. Мне сказали, он на пластику лег. Не хочешь сходить, посмотреть на свою работу?

Я и отправился. Подошел к посту на одиннадцатом этаже и спросил у дежурной сестры:

– Слушай, где у вас тут Мерзавкин лежит?

– Да почему это сразу лежит? – засмеялась та. – Он же как конь носится туда-сюда! Никогда в палате его не застанешь. Вот фитиля длинного видел, всего в зеленке, мимо тебя прошел? Вот он и есть. Толя Мерзавкин. Он что, знакомый твой?

Я поговорил с ним минут десять. Выяснил, что он ничего такого не помнит, не видел ничего такого, о чем пишут в книгах, – разные узкие тоннели, коридоры, голоса, зовущие к свету…

Зато Анатолий мне поведал, что надоело до чертиков валяться в больнице, сейчас вот пластику сделают, дырку в черепушке законопатят, а там и ноги его больше здесь не будет. Ну и правильно. Ничего рассказывать я ему не стал, пусть живет себе спокойно. Дал ему только полпачки «Пегаса», все, что у меня было с собой. Больше я его не видел.

Вера Донцова тогда почти сразу уволилась. И только я понимал причину ее ухода. Она достойно завершила свою коллекцию. На самом почетном месте в толстой тетради с коричневой обложкой были вклеены три пленки ЭГК. И подписи к каждой:

В телефонной базе Москвы за 2005 год Анатолий Мерзавкин, пятьдесят третьего года рождения, реанимированный тогда по чистой случайности, числился проживающим по своему старому адресу. Надеюсь, что в его кровяном русле не осталось никаких следов стирального порошка.

– Леш, а ты читал Татьяну Толстую?

– Читал! Три дня назад у Кимыча «Новый мир» позаимствовал, там и прочитал!

– Ну и как? – прикуривая, спросил меня Женя Лапутин. – Что скажешь? Немного на Сашу Соколова похоже!

Я в то время еще не читал Сашу Соколова, но не обязательно было признаваться в этом Женьке. А подборка рассказов неизвестной мне ранее Татьяны Толстой понравилась очень. Мастерское владение пером, свой явный стиль, а главное – ее герои. Нелепые, трогательные, с трудом вписывающиеся в обыденную жизнь. И описание ощущений, таких, какие были только в детстве, там, за полупрозрачной шторой все еще близкого, но навсегда ушедшего времени.

Примерно это я и сказал Лапутину во время очередной вечерней посиделки.

Потом мы пару раз сыграли в шахматы, причем оба раза Женя продул. Да и вообще сидел какой-то рассеянный, думал всю дорогу о чем-то.

– Леш, а дать тебе кое-что почитать, – немного смущаясь, предложил он, – из неопубликованных рассказов Татьяны Толстой? Тут знакомый один из редакции «Нового мира» по секрету всего на день рукопись вынес. За ночь справишься? Там только два рассказа. А то мне после дежурства отдать их нужно!

– Давай, конечно! Утром принесу! – заверил я. – Два рассказа – это я быстро!

– Только знаешь что, – опять замялся Женя, – больше никому не показывай!

Да кому я, интересно, ночью неопубликованную Татьяну Толстую буду показывать, да еще в нейрохирургии? «Черепкам» в коридоре? Я так и ответил Женьке, но он даже не рассмеялся, как обычно. Залез в сумку, достал папку и в руки мне сунул.

– Ну все, иди читай, – он почти выталкивал меня в дверь, – только не забудь, утром отдашь!

– Все понятно, почему именно эти рассказы не опубликовали! – радостно сообщил я наутро. – Уж больно эстетские они, точно не для «Нового мира»! Написаны хорошо, но не для широкого читателя!

Женя рассеянно кивнул, забирая папку, мне показалось, немного расстроившись.

– Ладно, Леш! – хмуро пробормотал он и показал на стол, заваленный историями болезней. – Сам видишь, сколько писанины у меня!

Да, красиво я выступил, нечего сказать! А еще всегда гордился своей интуицией. Как же можно было не понять, что никакая это не Татьяна Толстая, а сам Женька написал? Написал и со мной поделился. Я у него одним из первых читателей стал. И вместо того, чтобы сказать ободряющие слова – а уж всем известно, что писатели ранимы до чрезвычайности, – я про слишком эстетское в его текстах начал разглагольствовать!

Ну не иначе как переширяли меня аминазином сестры Огурцовы.

Женька ушел из больницы через полгода. Решил и в медицине реализовать свое эстетическое начало. Устроился работать хирургом-пластиком в Институт красоты. Его почти сразу стали печатать. Первая повесть была в «Юности». Очень похоже на то, что он ценил в литературе. Красивые слова, мастерская прорисовка фраз. А мне почему-то всегда хотелось, чтобы он написал о нашей больнице. О врачах, медсестрах, больных, обо всех тех событиях, забавных и трагических. Тут такой кладезь сюжетов, на сто лет хватит. Умел бы я, как он, обязательно писал бы только об этом.

Сентябрь две тысячи пятого года выдался необычно теплым. Как будто у нас не Москва, а, по крайней мере, Барселона. Наступил вечер, уже смеркалось, но на Остоженке и пешеходов и машин было все еще полно. Да и вообще, Москва давно не та, что была когда-то, и не спит, и даже не отдыхает. А в таком месте, как Остоженка, и подавно.

Мужчина, припарковавший новенькую машину, направился к своему подъезду. Красивая машина, хороший дом, престижное место. По тротуару, шурша колесиками, раскатывались роллеры. Наверное, он думал о чем-то, когда эти два парня катили ему навстречу. Может быть, о работе в клинике, может, о новой книге, а может, о новом телевизионном проекте, в котором он был на ведущих ролях.

А скорее всего, о том, что тридцать лет назад тоже скользил на роликовых коньках по плавящимся от зноя асфальтовым дорожкам подмосковного городка, а тренер орал ему, что у него не доходит левая.

Парни подкатили к нему в тот момент, когда он подошел к подъезду. Первый, несильно толкнув его, немного запнулся, но быстро выровнял скольжение. Второй, посмотрев на то, как споткнулся и зашатался этот человек в хорошем костюме, догнал первого, и они, быстро покатив в сторону Гоголевского бульвара, исчезли, будто их и не было.

– Вы осторожнее там, на улице, – предупредила консьержка женщину, выходившую из подъезда, – у нас на ступеньках сидит кто-то, пьяный, наверное!

Женя Лапутин был еще в сознании. У него пылало в животе, под ним растекалась лужа крови. Кто и почему решил свести с ним счеты? Никто так никогда и не узнал.

Уже вызвали «скорую», сбегали за фармацевтом в аптеку по соседству, но что может фармацевт? А Женя все сидел на ступеньках, привалившись к стене. Он даже не заметил ножа у этого парня на роликах. Только толчок, укол и резкая слабость, лишившая возможности что-либо делать.

Прошло сорок минут, а «скорой» все не было. Наверное, ему, как хирургу, уже стало понятно по характеру раны, по кровопотере, что это все. А может быть, наступила спасительная эйфория, которая часто бывает в таких случаях.

Женя Лапутин умер там, где начинал свою работу хирургом. На операционном столе института Склифосовского.

Роликовые коньки привели его в мою жизнь, они же оборвали его собственную.

Траурный зал ЦКБ не вмещал всех тех, кто пришел с ним проститься. Я никогда раньше не видел такого количества рыдающих людей.

Женя лежал в гробу неожиданно большой и спокойный. Ему явно был тесен этот гроб.

– Как-то все это несправедливо! – сказал Женькин бывший коллега Винокур, когда мы подошли к нему с Орликовым. – Бог слишком много дал ему, чтобы так рано забирать к себе!

А когда мы шли к стоянке машин, Орликов прикурил и, не глядя на меня, произнес:

– А знаешь, он мне часто говорил, что хотел бы всех разыграть! Например, пригласить ораву народа к себе на день рождения, а самому не прийти!

Хорошо, что Андрюша сказал это тогда. Значит, Женька просто взял и разыграл всех, а сейчас смотрит на нас и радуется такой удачной шутке. А вокруг него шелестит мандариновая трава.

По телевизору, стоящему в маленькой врачебной комнате нейрохирургического отделения, заканчивалась передача «Веселые ребята». Жаль, что они так редко выходят в эфир. Вот уж действительно веселые и раскованные. И всякий раз, о чем бы ни была передача, на следующий же день она сразу растаскивалась на цитаты. Ну а эта была о современной музыке. Чего только нам не показали. Даже «Битлз».

Действительно, что-то в этой стране начинало меняться. Три дня назад я удрал из отделения, и мы с Женькой и Орликовым сбегали на выставку, которую в канун нового, восемьдесят седьмого года разрешили устроить на Каширке. Если такие полотна выставляют и не давят их бульдозерами, значит, все не так уж плохо. Да вот взять хоть художника Леню Пурыгина. За подобное еще недавно можно было несколько лет строгой изоляции схлопотать или психушку, а теперь висят картины, народ подходит, шепчется, смеется.

Тут на экране поплыли облака, заиграла музыка. При первых ее звуках Женя Лапутин подскочил к телевизору и прибавил громкость.

– Ого! Моя любимая песня! – воскликнул он вдруг серьезно. – Послушай!

Солистка вступила через пару тактов. Ага, это новая группа «Браво», а девушку, певицу, я уже видел, когда она задорный рок-н-ролл исполняла. Ее Жанна зовут, кажется. Озорная, сразу видно, а голос очень звонкий и сильный. Далеко должна пойти с таким вокалом. А песня и правда хорошая, не зря Женьке понравилась.

Меня выписали за день до Нового года. Я вышел, держа в левой руке котомку с пожитками и книгами, на ступеньки крыльца главного корпуса. Немного кружилась голова и подкашивались ноги. Забыл уже за месяц, как по улице ходить.

И когда в автобусе, увозящем меня от больницы, с визгом закрылись двери, как будто занавес опустили за всей моей старой жизнью.

Бытие определяет сознание. При всем моем неприятии теории Карла Маркса я полностью согласен с этим постулатом. Применительно к жизни человеческого общества подобное утверждение, по-моему, вполне справедливо. А что касается общества нечеловеческого, то какое нам дело, каким законам оно подчиняется.

Если человек не гений и не безумец, он всегда будет подстраиваться под те обстоятельства, в которые доведется ему попасть. Чаще всего это происходит бессознательно, тут и безо всякого Юнга понятно.

Но если меня бы спросили, по какой причине в Советском Союзе начался резкий крен, который был назван гласностью, я бы ответил:

– Это случилось для того, чтобы мне не скучно было торчать на больничном!

Таким образом, я искренне считаю, что мне, маленькому человеку, удалось изменить ход истории. Несогласные могут приводить разные доводы, спорить до хрипоты, но боюсь, меня им не переубедить. Я вообще давно понял, что не только личность подлаживается под общественную пружину, но часто бывает и наоборот.

Вот с чего бы это Горбачеву было затевать пресловутую перестройку? Абсолютно бессмысленный и даже вредный, с точки зрения партийно-номенклатурных понятий, акт. Продолжал бы себе вести страну проторенным курсом, плел бы традиционную гнусную демагогию, все делал бы как раньше, как те, кто управлял до этого, и горя бы не знал. Нет, он почувствовал, что медбрат Седьмой городской Леша Паровозов выписался из больницы и понятия не имеет, что делать с уймой неожиданно свалившегося на него свободного времени.

Говоря про уйму свободного времени, я немного преувеличил. Мне было чем заняться. Я ездил в поликлинику.

Многие сейчас же возразят, что всем доводилось бывать в поликлинике, подумаешь, занятие. Но я не случайно оговорился. Я не ходил, а именно ездил. Из Тушина, где я жил, на Коломенскую, где был прописан. Три раза в неделю.

Три раза в неделю я приезжал, стоял или, значительно реже, сидел в огромной гриппозной очереди. В ожидании приема я тратил от четырех до шести часов, а на дорогу в оба конца еще около двух с половиной. Кажется, нет ничего более унылого, чем очередь в поликлинике. Раз в год еще можно такое испытать для того, чтобы потом, выйдя на свежий воздух, со всей полнотой ощутить радость обыденной жизни. Но три раза в неделю – это было слишком.

Сам визит к врачу проходил весьма содержательно. Я заходил в кабинет и говорил: «Здравствуйте!» И не получал даже кивка в ответ. Продолжая стоять в дверях, так как мне никогда не предлагали сесть, протягивал сестре больничный лист. Та молча принимала его у меня из рук и передавала доктору.

Доктор по фамилии Валигузова, всегда в несвежем халате, брезгливо смотрела на эту синенькую бумажку, быстро делала там запись о продлении и передавала сестре. А сестра отдавала больничный мне, вместе с талончиком, всегда на послезавтра. Я говорил: «До свидания!» – и уходил. На всю процедуру моего поликлинического обслуживания доктор Валигузова тратила не более двадцати секунд.

Она даже не поднимала глаз. Наверное, боялась превратиться в соляной столп. Ей бы точно меня не признать ни на одном опознании, случись такое. А я лишь один раз отступил от своих протокольных «Здравствуйте!» и «До свидания!» – когда спросил эту росомаху, зачем устраивать наши встречи с подобной частотой. Та, естественно, не удостоив меня взглядом, с превеликим трудом впервые разлепила губы: «Так положено!»

Кем положено, куда положено? Ну почему они всегда так говорят? Да чему я тут вообще удивляюсь? Как будто не знаю, что из институтского выпуска терапевтами в поликлинику идут всегда самые серые, самые тупые, ничем не интересующиеся. Поставщик участковых терапевтов для поликлиник – это арьергард отстающих пофигистов, все шесть курсов пребывающих на грани вылета из института. А уже на рабочем месте они и вовсе стремительно деградируют, вот взять хоть мою Валигузову.

Самое интересное, что прикреплен я был к этой красавице по недоразумению. Вернее, со мной никто не знал, как поступить. У меня, по мнению врачей поликлиники, налицо был загадочный клинический случай. Долго судили, рядили и постановили отправить меня к невропатологу, потому что ведущей патологией была травма нервного ствола. А так как невропатолог болела, с легким сердцем отдали меня участковому терапевту. Спасибо, что не гинекологу. Хотя какая разница, кто закорючку в больничном листе ставить будет. У гинеколога, надо сказать, таких очередей не наблюдалось.

Но все-таки, когда мне закрывали первый больничный лист, я поинтересовался в кабинете заведующей, с какой целью мне надлежит так часто являться пред очи терапевта, которая не то что не смотрит на меня и мою руку, но даже со мной и не разговаривает. А может быть, рука эта уже давно отсохла или, наоборот, заработала? А может, я в процессе беседы скажу ей нечто, открою истину такой глубины, что сорвет она с себя свой нестираный халат, фонендоскоп, которым все равно никого не слушает, и пойдет тогда доктор Валигузова по дорогам в поисках высшей правды.

– Ирина Петровна – наш лучший врач! – строго сказала заведующая и, подумав секунду, с нажимом добавила: – И клиницист!

«Да, – думаю, – хватит здесь выделываться, задавать дурацкие вопросы, а то меня к худшему врачу и клиницисту определят живенько».

Но заведующая вдруг увидела в больничном листе место моей работы и сразу потеплела. И хотя интенсивность моих посещений доктора Валигузовой не изменилась, со следующей недели мне начали делать лечебную физкультуру и массаж. Тут уж совсем стало хорошо, потому что оба массажиста – парень по имени Толик и девушка по имени Алла – были выпускниками нашего массажного курса. И пока Толик массировал руку, Алла вела со мной веселые разговоры.

А потом я, как и всякое создание, ставшее самим собой в результате эволюции, стремительно изменился, получив дополнительные полезные свойства как пациент поликлиники. И перестал приезжать ко времени, указанному в талончике. Я подходил к кабинету Валигузовой ровно за десять минут до конца приема. Передо мной не было никого.

Таким способом я экономил несколько часов в день. И на сэкономленные часы устраивал себе прогулки по центру города. Вот во время одной из них я и столкнулся с тем, что для себя буду считать первым и явным знаком тех изменений, которые впоследствии сломают всю эту коммунистическую систему к едрене фене.

Я просто взял и купил газету. Систематически читать прессу, чтобы коротать время в дороге, я начал с конца четвертого класса. Тогда я жил у бабушки с дедушкой на улице Грановского, а в школу ездил в Измайлово. Почему мне не нравилось читать в метро книги, до сих пор не могу внятно ответить. Вероятнее всего потому, что любил это делать ближе к ночи.

Ночью я тайно включал лампу под оранжевым старинным абажуром, она стояла на тумбочке в прихожей, где находилась моя кушетка. Очень хорошо помню щелчок той лампы, когда нажимаешь на кнопку. Вот там я читал книги. За неполный год моей жизни на Грановского мне удалось подпольно проглотить все книги, что были в шкафу. Я осилил даже роман Алексея Толстого «Хлеб». Почему даже? Думаю, во всей стране сейчас найдется не более десятка человек, которые смогли до конца одолеть эту подхалимскую гнусность, выдающуюся по своему цинизму хотя бы и для такой литературной проститутки, как граф Алексей Толстой.

А газетам как чтению незанимательному самое место в метро. По правде говоря, меня жутко раздражало, что их нужно сворачивать-разворачивать. В метро и в то время была давка по утрам. А больше всего в покупке газет мне нравилось, что рядом с киоском «Союзпечать» стояли автоматы с газированной водой. За копейку вода была простая, а за три – с сиропом.

Однажды, когда я стоял и пил свою газировку, какой-то пожилой мужик подмигнул, наклонился и доверительно задышал в лицо перегаром:

– Эх, пацан, что за жизнь сейчас, никакой радости. Раньше тут в праздник везде лотки стояли, белую в розлив продавали, закусь! Возьмешь два раза по сотке, бутерброд с паюсной икоркой – и порядок! Большой портрет вождя висел, прожектора горели. У людей смысл существования был. А сейчас живем – ну как рабы!

Он в сердцах сплюнул, вытащил из автомата стакан, засунул его в карман, прикурил и ушел.

Итак, газеты. Самая ненавистная конечно же была «Правда». В этом коллективном организаторе, агитаторе и пропагандисте писали таким языком, на котором, в принципе, не должны говорить люди. За употребление подобного языка нужно ссылать за сто первый километр. Я покупал «Правду» только в том случае, если не было других газет. Самая скучная была «Сельская жизнь». Сплошные трактора-комбайны. Самая интересная конечно же «Литературная газета», но она выходила только по средам. Еще я любил толстую «Неделю». А уж самое-самое – это журнал «Крокодил». Там было то, что мне нравилось в периодической печати более всего. Карикатуры, юмористические рассказы и рисунки.

Народ в метро, бывало, смотрел на меня странно. Действительно, стоит мальчик лет десяти-одиннадцати, с портфелем под мышкой, и внимательно читает «Правду», страницами шелестит. Непонятно, чего ждать от такого?

И вот как-то раз, возвращаясь в Тушино после визита к выдающемуся клиницисту доктору Валигузовой, я вышел на станции «Площадь Свердлова». Решил прошвырнуться по магазинам. Это у меня тоже вошедшая в кровь детская привычка, как и чтение газет, и, что самое интересное, оставшаяся от того же времени. В том доме на улице Грановского совсем не было моих сверстников, да и никаких других детей тоже не наблюдалось. Вот и приходилось самому себя развлекать.

Я стал ходить по магазинам. Ничего не покупал, а просто бродил от прилавка к прилавку и с интересом наблюдал. Смотрел, как люди стоят в очередях, сидят в очередях и даже спят в очередях. Да что там спят – люди жили в очередях. Например, как в ГУМе или особенно в «Детском мире», где очереди были на несколько дней. Все многонациональное население Советского Союза стекалось в эти знаменитые московские магазины, где людские массы послушно выстраивались друг за другом.

Подобно огромным змеям, очереди ползли по всей длине гигантского универмага, сворачивали на лестницу, проходили по нескольким этажам и иногда вываливались на улицу. Эти змеи переваривали всех без разбора. И узбеков в халатах и тюбетейках, и кавказцев в папахах и кепках, и жителей Крайнего Севера в оленьих шкурах. Даже цыгане с цыганятами и те стояли в очереди. А счастливчики проталкивались к выходу с кучей свертков, перевязанных шпагатом, и брали небольшую передышку, чтобы побежать дальше, например в ЦУМ.

Сейчас столько завываний о том, как мы все хорошо жили, каким раем были эти сытые и мирные семидесятые. Ну насчет мира еще ладно. А что касается сытости, достаточно было зайти в любой провинциальный магазин и полюбоваться на тамошнее изобилие. Думаю, разговоры эти в основном идут от бывших партийных функционеров разного масштаба. Им, как и прочей номенклатурной нечисти, действительно было хорошо. Они пользовались знаменитым спецраспределителем на улице Грановского, и, главное, их в те годы перестали периодически отстреливать и гноить в лагерях, чем так любил заниматься кумир всей этой братии товарищ Сталин.

А я шлялся по магазинам, переходя из одного в другой, благо находились они неподалеку. Начинал с «Военторга» – собственно, бабушка и дедушка жили в его дворе. «Военторг» благодаря своему названию не пользовался столь бешеной популярностью, как другие центральные универмаги, а зря. Он был огромный, пятиэтажный, и когда там выбрасывали всякий дефицит, очереди выстраивались, но такие, небольшие, на пару часиков.

После осмотра «Военторга» я шел через Александровский сад к Красной площади. Несколько раз в неделю на этой главной площади страны с раннего утра накапливалась очередь. К обеду она достигала совсем уж неприличных размеров, заканчиваясь где-то за пределами Троицкого моста. Это была самая большая очередь страны. И вела она туда, где был выставлен на всеобщее обозрение забальзамированный труп человека по имени Ульянов-Ленин.

Я часто проходил мимо этих людей, многие из которых специально приезжали в Москву посмотреть на Ленина в Мавзолее. Люди как люди, преобладали простые лица. Народ стоял, переговаривался, многие смеялись чему-то своему, отбегали в туалет у входа на Красную площадь. Главная очередь страны шла достаточно быстро, тут в отличие от того же «Детского мира» ничего не продавали и у конечной цели отсутствовал кассовый аппарат.

Когда мне было лет пять, дедушка Никита, искренне желая добра, тоже отвел меня в Мавзолей. Нам повезло, стояло раннее утро, народ пока не подъехал, до мумии вождя мы добрались еще до полудня. Желтый Ленин в полумраке возлежал на красном бархате, в черном траурном костюме. На улице было намного интереснее.

Подобную гнетущую атмосферу я потом ощутил, как ни странно, в Фигерасе, доме-музее Сальвадора Дали. Ходил по бесконечным темным анфиладам и не мог избавиться от ощущения, что сейчас за поворотом обязательно увижу гроб с Ильичом.

Итак, я проходил мимо очереди, мимо Вечного огня, выходил на Красную площадь и сворачивал налево к ГУМу. Он был большой, но малоинтересный. На ГУМ я тратил полчаса, не больше. Потом шел в «Детский мир». В «Детском мире» на первом этаже всегда рыдали дети. Это из-за огромной секции игрушек. Тут я проводил около часа. А дальше выходил на улицу и брел к конечной цели своего пути. Но отнюдь не к ЦУМу как могут предположить некоторые. Странно, но почему-то я игнорировал этот знаменитый торговый объект столицы.

Я шел на Кузнецкий Мост, где в одном из домов находился маленький магазин под названием «Атлас», и торчал там до самого закрытия. В «Атласе» продавались географические карты. Они были тесно развешаны по стенам, физические, политические, исторические. Я купил бы их все, были бы деньги.

Вот таким образом мне удавалось организовывать себе досуг в семьдесят четвертом. В результате месяца через три я знал точную цену, до копейки, чуть ли не на любой товар, продаваемый в Москве. Специально ничего не запоминал, так получалось само собой. Однажды я вклинился в разговор, который вели четыре взрослые тетки, обсуждая цены почему-то на чертежные готовальни. Они немного путали цифры. Я их поправил. Они удивились. Начали наперебой спрашивать. Теток было много, а я один. Они пытали меня, сколько стоит пачка масла, холодильник «Бирюса», школьная форма, бутылка нарзана, удочка-трехколенка, набор карандашей «Живопись», килограмм морковки, лампочка на сто ватт, коробка скрепок, магнитофон «Комета», кухонный стол, проездной на автобус, буханка «Бородинского», кусок хозяйственного мыла, электрический чайник, порошок «Лотос», логарифмическая линейка и зубная паста «Поморин».

Потом они выдохлись. Посмотрели на меня с некоторым осуждением и жалостью, как на инвалида, который стал таковым по своей вине.

– Да… – сказала негромко одна тетка другой, – представляю, что из него вырастет! Женится – будет за каждую копейку отчет требовать!

А я, когда засыпал, подумал, слава богу, они меня не спросили, сколько стоит бутылка «Экстры» и пачка «Столичных». Цены на эти виды товаров мне тоже были прекрасно известны.

Так вот, возвращаясь в очередной раз из поликлиники, немного уставший, но верный своим детским привычкам, я потолкался в ГУМе, в магазине «Подарки», пора уж было двигать дальше. И тогда я решил купить газету, чтобы в пути не скучать. Перешел на другую сторону улицы Горького, где недалеко от Центрального телеграфа стоял киоск.

Как всегда, днем никаких стоящих газет уже не было. Поэтому я взял «Московские новости». Это издание всегда было самым пустым и дурацким. Выпускалось для иностранцев на нескольких языках и являлось чистой пропагандой. Существовал и русскоязычный вариант, но его и вовсе никто не читал. Когда я подошел к киоску, выяснилось, что, кроме «Московских новостей» и журнала «Садоводство», все разобрали.

«Садоводство» читать как-то совсем не хотелось, я бросил гривенник, подхватил газету и зашагал к метро. И когда в вагоне я ее развернул, то почти сразу наткнулся на эту статью. Она была написана каким-то историком Афанасьевым и посвящена фальсификации истории в нашей стране. Оказывается, освещение истории Октября, истории КПСС долгие годы было никуда не годным, пресловутому «Краткому курсу» и вовсе досталось на орехи, а тексты Ленина, как выяснилось, зачастую подавались предвзято.

Вот это да! Я поднял голову. Пассажиры, ничего не подозревая, ехали по своим делам, многие клевали носом, вагон раскачивался, была середина января.

Что может быть лучше, чем жить в собственной квартире? Хорошо, полная свобода, до поликлиники два шага, да и наведываться туда я стал всего раз в неделю. Невропатолог в начале марта вышла на работу, и я наконец расстался со своей Валигузовой. В последнюю нашу встречу эта знойная женщина-терапевт сидела и, морща лоб и шевеля губами, работала, то есть напряженно строчила переводной эпикриз. В какой-то момент она прервала свое нелегкое занятие, нахмурилась и вдруг впервые за два с лишним месяца взглянула на меня.

– Я что-то не пойму, где у вас травма срединного нерва? – с капризным недовольством спросила Валигузова. – На руке или на ноге?

– На руке! – горько вздохнув про себя, ответил я и на всякий случай подсказал: – На правой!

Было немного обидно: ходишь к ней три раза в неделю начиная с Нового года, а она так и не удосужилась узнать, хромой я или косорукий. Ну а еще, согласитесь, досадно, когда лучший врач и клиницист не знает, что срединного нерва на ноге нет и в помине.

А невропатолог оказалась классной теткой, мы с ней даже чаи с карамельками гоняли. Через неделю ей удалось выбить мне направление в городскую физиотерапевтическую лечебницу, где я принимал радоновые ванны, мою руку били электрическим током и подключали к ней всякие другие хитрые приборы.

В конце марта меня послали на ВТЭК. Это такое освидетельствование для инвалидов, где целая комиссия решает, что с ними делать дальше, лечить или пристрелить.

К тому времени я находился на больничном уже четыре месяца. Нормативный срок, после которого или сразу дают инвалидность, или продолжают терапию. Дожидаясь вызова, я сидел в очереди и чувствовал себя отъявленным симулянтом. Вокруг меня были однорукие, одноногие, на костылях и в креслах-каталках.

Мне разрешили продолжать сачковать.

– Ты молодой, – сказали, – полечись еще четыре месяца, чем черт не шутит, а вдруг поможет!

Свободного времени теперь появился вагон. На поликлинику у меня уходило полчаса в неделю, к тому же после переезда я перестал мотаться по Москве в поисках мебели, нужно было срочно придумывать себе конструктивное занятие, например латать дыры в образовании.

Я, сколько себя помню, все время читал, но есть книги, которые не откроешь в метро, не возьмешь в библиотеке. Их тайно провозили из-за кордона, перепечатывали на машинке, фотографировали, даже переписывали вручную.

Каналы, по которым шла подобная литература, всегда старались надежно законспирировать. Владельцам грозили нешуточные неприятности, вплоть до тюрьмы. Так что заполучить вожделенную крамолу можно было только с превеликим трудом, а некоторые и вовсе не имели такой возможности.

А у меня была тетя Юля.

Сестра моего отца, тетя Юля, безо всякого сомнения, личность сильная и колоритная. У нее и дома все не так, как у других. Я с раннего детства именно к тете Юле больше всего любил в гости ходить. В квартире там африканские маски с картинами по стенам висят, крокодилы деревянные на полках стоят, необычные тарелочки, чашечки и куча прочих занимательных вещей, кокос например.

И ходит тетя Юля всегда в восточном халате и в тапках с загнутыми мысами. У нее даже еда необычная, вроде бы ничего такого, но она умела как-то особенно вкусно готовить. Но главное – это разговоры, пока сидишь, ешь, обязательно ее слушаешь, а тетя Юля гораздо интереснее остальных могла рассказать о чем угодно.

Но характер у тети Юли стальной. Вот, например, с отцом моим она с восьмого класса не разговаривает. Уже сама забыла причину. Вроде бы у них ссора произошла, но никто уже за давностью лет точно и не помнит, что там случилось и почему. Включая саму тетю Юлю. Но не в причине дело, главное – принципы.

Поэтому никто и никогда ей в нашей семье не перечит. Да и зачем, даже когда ты в глубине души не согласен, тетя Юля может так красиво и убедительно построить разговор, что только и остается, что восхищенно кивать головой.

Тетю Юлю я, безусловно, уважал и, конечно, немного побаивался. Надо сказать, она была единственной, при ком я ни разу в жизни не закурил.

К ней я начал ездить сразу, как только меня выписали из больницы. Поговорив о том, каков нынче мой круг чтения, с большим сомнением покачав головой, она ушла в комнату и вернулась с целой кучей туго набитых конвертов из плотной черной бумаги.

– Вот, почитай Васечку! – сказала тетя Юля, складывая конверты в мешок и подмигнув со значением. – Думаю, удовольствие ты получишь!

Дома я вытряхнул пакет на диван. К моему большому удивлению, это были фотографии. Переснятый роман. На титуле значилось: Василий Аксенов. «Ожог».

Я прочитал Васечку. Три раза подряд. Четыре сотни фотографий романа, который, как мне кажется, я помню наизусть.

С тех пор я приезжал к тете Юле дважды в неделю, раз за разом опустошая ее диссидентскую библиотеку, читая запоем, иногда несколько книг одновременно. Теперь-то я начал понимать, что же именно в детстве обсуждали вокруг меня взрослые. Память у меня была хорошей, и все те слова, которые произносили в моем присутствии, я запоминал сразу и навсегда. Но расшифровать многое из услышанного в то время я смог только сейчас, двадцатитрехлетним. Постепенно передо мной открылось, что в такой-то вечер декламировали стихи Коржавина, а в другой – цитировали «Раковый корпус» Солженицына, а тогда – обсуждали «Крутой маршрут» Гинзбург.

О, эти разговоры моего детства! Бесконечные, часто за полночь, тут, как в грузинских тостах, эстафета переходит от одного к другому. Когда даже не обязательно понимать смысл, только по темпераменту, тембру голосов, интонациям, смеху понятно, как же это здорово – столько знать и уметь говорить так.

Можно просто сидеть рядом и слушать, как делали это мы, поколение внуков, Ася, Дима и я, если нас забывали загнать спать. Слушать – тоже очень приятное занятие. Лишь иногда, вдруг замечая наше присутствие, показывая на нас глазами, подмигивая друг другу, участники беседы понижали голос либо вовсе проглатывали слово. В такие моменты общий смех только усиливался.

Как же невыносимо потом было слушать других, особенно если темы поднимались схожие. Пресные фразы, бесцветные голоса, в лучшем случае косноязычно повторяющие услышанное накануне из телевизора, полное отсутствие своего мнения по какому бы то ни было поводу, а уж если оно, мнение это, появлялось, так уж лучше б его не было вовсе.

Самым замечательным временем конечно же считалось дачное, и особенно то, далекое, безвылазное, когда нас с двухлетнего возраста держали до школы в доме на Щербинке. Бабушка Люда, та самая, у которой случались вещие сны, решила, что детям лучше находиться на свежем воздухе в деревне, и поселилась на даче с тремя внуками. Насчет свежего воздуха и деревни все было немного условным, поселок на задворках фабричного подмосковного городка, разумеется, не отличался безупречной экологией, а местные, почти все поголовно – люмпены, не походили на рассудительных и степенных жителей русских деревень, какими их изображали столь любимые бабушкой писатели-гуманисты. Но это была лучшая пора моего детства.

Либеральная бабушкина политика никогда не ограничивала нашей свободы. Нужно было только вовремя появляться на ее зов к обеду и ужину. Неизменный чугунок с гречкой, суп в огромной кастрюле, который варился на неделю, укроп с огорода, эмалированные миски с нарисованным на дне грибочком.

Бабушка, безо всякого сомнения, считала себя толстовкой, видя свое предназначение в служении простым людям, искренне наслаждаясь созерцанием бестолковой и примитивной деревенской жизни. И видимо, как и все толстовцы, смутно чувствуя свою вину перед народными массами, она получала несказанное удовольствие, обучая грамоте местных старух, их внуков, ставила любительские спектакли с детворой, организовывала уличные концерты. В доме постоянно толклась разная публика. Чужие дети, их не совсем трезвые родители, но чаще других захаживали всякие немыслимые старушки, странницы-богомолки.

Придет, к примеру, такая, сядет за стол, нальет чай в блюдце, хлеб повидлом намажет и рассказывает. Как съездила за тридевять земель в город Кострому дочке подсобить да внучек проведать.

– Ой, Людмил Санна, дочь-то нонешней весной вторую девку родила, ну чистый ангел! Вся такая махонькая, хорошенькая, глазоньки лазоревые, рученьки-ноженьки сахарные! Как возьму ее – так сердце обмирает! А старшая – вот лошадь! Кобыла здоровая! На Ильин день уж три года будет. Все жрёть да жрёть! А пожрёть – так еще молока просит! А после – качай ее, качай! А морда у нее, Людмил Санна, – не поверишь – с твою!

Благодаря своему актерскому таланту баба Люда моментально перевоплощалась в своих собеседниц, то начинала им в тон «шутковать», сыпать прибаутками, то сокрушалась, удрученно покачивая головой, то, вдруг замерев, внимала очередным откровениям, как правило – невероятной чуши. И, глядя на эту пожилую, бедно одетую женщину в повязанном платке, частенько вставляющую в разговор соленое словцо, коверкающую на деревенский манер язык, никто бы в жизни не догадался об ее истинных увлечениях, отменном литературном и музыкальном вкусе, писательском даре. И что дружит эта простая тетка с внучатой племянницей Чехова, дочкой Куприна, состоит в активной переписке с внуками Льва Толстого и знакома с Пришвиным.

Дом был настоящий, деревенский, сложенный из толстенных сосновых бревен, которые, по преданию, привезли с Урала. С печкой, просторной террасой, увитой хмелем и виноградом. Между бревнами торчала пакля, которую я постоянно выдирал. Все удобства находились на улице, а бани не было вовсе. Раз в несколько месяцев нас забирали в Москву отмывать.

Бабушкина самоотверженность удивительным образом сочеталась с каким-то особым ее легкомыслием. Она ежедневно занималась с нами, научила читать и считать, пересказала все евангельские истории, давала уроки гитары и пения, чешского, украинского и старославянского, но вместе с тем ежедневно заваливалась спать после обеда, и эти два-три часа можно было стоять на голове, разносить дом, бабушка спала как убитая и за нас нисколько не волновалась.

Ну, в общем, и правильно. Что нас сторожить, мы же не совсем идиоты. Хотя похулиганить любили, особенно я и Ася. То занавески на окошках ножницами порежем, то в «лунный свет» поиграем. Это когда мы весь сахар и соль на пол высыпали, чтобы под ногами красиво хрустело. Потом веником с пола сметали перемешанные продукты обратно в сахарницу, вернее то, что от них оставалось, вместе с грязью. Дедушка и бабушка пили чай с соленым сахаром, в стаканах у них плавал всякий мусор, но они, как истинно духовные люди, не обращали на подобную ерунду никакого внимания.

Самое веселье случалось летом, когда в выходные приезжали взрослые. Родители, тети, дяди добирались из Москвы, шли с набитыми сумками через поляну, на которой уже вовсю шелестели деревца, наши ровесники. Бабушка решила засадить бывшее картофельное поле, превратив его в рощу.

И сама лично сотни три деревьев посадила, и других заставляла. Самое тяжелое было под саженцы ямы рыть, это взрослые делали, а мы с Асей и Димой ходили с лейками, поливали.

И вот родственники собирались, смеялись, шумели, из сумок доставали разную вкусную еду, накрывали большой стол на террасе, и уж тогда начиналось наше любимое. Разговоры обо всем и допоздна. А когда уставали от общения, то разбредались по углам, каждый со своей книгой. И только треск «Голоса Америки» из дедушкиного приемника нарушал тишину.

А потом наступал Новый год, вот уж где было счастье! Тогда нам официально разрешалось не спать, выключался электрический свет, трещали дрова в печке, на столе горели свечи, тускло блестела шарами наряженная елка, а мы втроем стояли и пели под бабушкину гитару.

А я стою, пою, а сам думаю, хорошо бы хоть одна хлопушка еще осталась, тогда можно выйти завтра на поляну, взорвать ее, на снег конфетти посыпятся, красиво будет…

Дачу продали после бабушкиной смерти. Когда я изредка приезжал в это место, на дачу родственников Лены, что находилась по соседству, через участок, то лишь через пятнадцать лет смог заставить себя посмотреть в сторону нашего бывшего дома. Там, за забором, еще очень долго было все как раньше, и от этого становилось только хуже. Потом я привык.

А на месте саженцев выросли сотни могучих деревьев, настоящий лес, и когда налетает ветер, я слышу далекий голос: «Ася, Алеша, Дима, обедать!»

Так как свое увечье я получил на работе и это квалифицировалось как несчастный случай на производстве, мне по больничному листу капала стопроцентная оплата. Что составляло, между прочим, целых сто пятьдесят рублей в месяц. То есть платили ровно ту сумму, что я зарабатывал на полторы ставки со всеми надбавками.

Сначала меня, конечно, попытались обжулить, заставить подписать акт, что я шлепнулся где-то на улице по дороге с работы. Но я, чувствуя подвох, подпись свою не ставил, а по наущению Суходольской всем объявил, что имею в родственниках видных юристов и хочу дать им сей акт на ознакомление.

От меня тотчас отстали, написали все, как оно было на самом деле, а профсоюзный лидер больницы Уржумцева моментально выписала материальную помощь от месткома, целых сорок рублей. Типичнейший подкуп рабочих масс, описанный еще то ли Энгельсом, то ли Марксом. На эти деньги мы с Леной купили банки для крупы и люстру в коридор.

Да и вообще нам вполне хватало на ту жизнь, к которой мы привыкли. Хотя, конечно, хотелось большего, но, учитывая, чем закончился мой поход за большими деньгами, желание это представало весьма абстрактным. Главное у нас было. Собственное жилище, пусть нехитро, но обставленное, еда в холодильнике и мой запас сигарет на кухонной полке. Курить я любил.

Первая моя попытка курнуть случилась, когда мне было около шести. Я шел в компании приятелей у нашего дома на Фрунзенской, с той стороны, где был детский магазин «Тимур». Идущий передо мной мужик бросил на асфальт окурок. Сам не знаю почему, вероятнее всего – из желания позабавить остальных, я нагнулся и вставил в рот картонный мундштук папиросы. И, радостно пыхтя, во главе своего отряда отправился дальше. Какая-то тетка с авоськами увидела это и зашлась в крике. Я бросил папироску, засмеялся и убежал.

Пару лет спустя мой одноклассник Игорь Туранкин подбил меня стащить у деда Яши пачку «Беломора», чтобы овладеть мастерством курения на территории балетного училища. Мы с ним честно высадили все двадцать пять штук в течение часа, правда, не взатяжку, мужественно прикуривая на сильном ветру. После каждого прикуривания, выдув пару раз дым, переходили к следующей папиросе. Я смекнул, что домой идти сразу лучше не стоит – от нас чудовищно разило табаком, – и заставил Игоря потратить те семнадцать копеек, что выдала ему сестра Галька на чернила. В гастрономе продавщица строго пересчитала нашу медь и бросила на весы горсть леденцов «Барбарис».

Курение как занятие систематическое началось у меня после переезда на новую квартиру у метро «Семеновская». Я учился тогда в четвертом классе, то был единственный год, когда мне довелось стать круглым отличником, а маму спрашивали на всех собраниях, по какой методике нужно растить гениев.

Хотя объективно именно тогда я только и делал, что стремительно деградировал. Перестал ходить в музыкальную школу, научился всем матерным словам, с книгой проводил времени меньше, чем на улице, вот и курить начал.

В тот день ко мне зашли два моих одноклассника, Славка и Валерка. Пришли и сообщили с порога:

– Мы начали курить! Курим гаванские сигареты под названием «Монтекристо». Стоят пятнадцать копеек. Только у нас деньги кончились. Будешь курить с нами?

Я с восторгом согласился. И деньги, как раз пятнадцать копеек, весьма удачно нашлись. Сигареты «Монтекристо» были невероятной крепости, уже взрослым я попробовал ими затянуться и чуть не помер. Но тогда мы не затягивались, и нам очень нравилось.

Перед тем как идти домой, Валерка или Славка заходили в булочную самообслуживания и тырили там что-нибудь заесть от запаха. Меня они не посылали, всегда говорили: «Ну тебя, еще спалишься».

Я считался у них за маркетолога. Купить десятилетнему мальчику сигареты в то далекое время было непросто. Весь запас той чуши, которую Славка с Валеркой несли у киоска про папу, который сломал ногу и послал их за сигаретами, перестал срабатывать. Тогда, вспомнив неожиданно двор на Грановского и дембелей, я придумал выход.

Я просто останавливал первого же попавшегося солдата, протягивал ему деньги и говорил подчеркнуто серьезно:

– Товарищ ефрейтор, вот вам шестьдесят копеек. Купите, пожалуйста, четыре пачки сигарет «Монтекристо»! Три нам, а одну вам!

Действовало безотказно. Те несколько месяцев, что мы курили, не было ни одной осечки. Всегда подходил я. Во-первых, я разбирался в званиях, а во-вторых, мои приятели объявили, что тот, кто придумал, пусть и осуществляет это на практике. Ну что же, вполне справедливо. Немного огорчало только то, что почти все солдаты вместо чудесных «Монтекристо» постоянно покупали себе «Приму» за четырнадцать копеек, а на оставшуюся копейку коробок спичек. Почему-то никого из них не привлекало такое шикарное название, а может, они и не читали знаменитый роман Александра Дюма о том, какая увлекательная эта штука – месть. Да и аромат «Острова Свободы», видимо, оставлял их равнодушными. Ну что тут поделаешь. Смолите свою «Приму», бойцы.

Мы курили где-то полгода, три раза в неделю. В остальные дни я был занят обучению ремеслу токаря в Доме юного техника. Потом меня разоблачили. Мамина знакомая, как только я вошел в дверь, повела носом, брезгливо поморщилась и поинтересовалась, давно ли я курю. Я был подвергнут словесной экзекуции, грех свой мужественно признал, но товарищей не заложил.

Мама, будучи неуверенной, причем с полным на то основанием, что я завяжу, отправила меня в гости к тете Юле, на перевоспитание. Я с удовольствием поехал.

Тетя Юля, как я уже говорил, всю свою сознательную жизнь не разговаривала с моим отцом. Но на меня эта вендетта не распространялась, а обоюдная радость при встречах была неподдельная.

– Алеша, Танька сказала, оказывается, ты куришь? Это же так пошло и совсем не вяжется с тобой! Неужели тебе хочется походить на всех этих подонков с тупыми рожами, которые с прилепленной к губе сигаретой идут, харкают себе под ноги и клешами подметают тротуары? И ты, наверное, считаешь, что с папироской выглядишь взрослее! Какая глупость! Так, дай сейчас же честное слово, что бросишь курить!

Ну как тут не дать! Я совсем не мог сопротивляться напору своей тетки, курить решено было бросить тотчас. Тетя Юля получила мои жаркие заверения, а потом мы очень вкусно, как всегда, поели и очень интересно поговорили.

Развязать мне довелось лишь через два года, в шестом классе. Тогда я перешел в свою последнюю, уже четвертую по счету, школу. Моим товарищем стал Андрей Фишов, хулиган-переросток из приличной семьи. Он в свои двенадцать был долговяз, и такому фитилю продавали сигареты во всех ларьках района. Мы любили с ним ездить на каток, что заливали в парке Горького, и там в укромных аллеях курили, оглядываясь, нет ли милиции.

Однажды мы решили от греха перекурить в туалете – в тот день милицейских патрулей было необычно много. И только проковыляли в дальний угол, как тут, озираясь по сторонам, зашли трое ребят, лет по пятнадцать. Сразу стало понятно, что сейчас нас будут трясти. Из народа там больше никого не было, и они с ходу потребовали отдать им по двадцать копеек. Это совсем не означало, что нужна была именно такая сумма. Двадцать копеек – ритуал традиционного уличного рэкета моего детства. Проба на слабину.

Здесь ни в коем случае нельзя дать понять, что ты пасуешь. Есть разные способы показать, что ты не такой уж фраер. Но когда еле стоишь на шатких коньках, а против вас двоих три здоровых парня, шансов мало.

И только они схватили нас за грудки, чтобы показать, что и они не фраера и переговоров не будет, как тут дверь распахнулась мощным пинком. Слава богу, взрослые люди. Вот и помощь подоспела.

– Стоять всем, сявки! – заявили взрослые люди, пришедшие на помощь. – Живо бабки из карманов!

Те, кто ввалились, уж точно фраерами не были. Шапки на затылке, широкие плечи, стальные фиксы, тельняшки под ватниками, походка вразвалочку, глумливые ухмылки. Их было человек семь, всем лет под тридцать. Они медленно подходили к нам, сплевывая на пол, показывая татуированными пальцами «козу». Двое остались у дверей «на атасе».

С такими я точно никогда не сталкивался, наверное, их и имеют в виду, когда говорят «блатные».

Первый, и, видимо, главный, с насмешкой оглядел всю нашу дружную компанию, подошел, не спеша вытащил пачку сигарет «Ту» из Андрюхиного кармана. Нас все еще продолжали держать за шкирку те парни. Видимо, их от неожиданности переклинило.

– А ну-ка вы, пионеры, – лениво кивнул на меня и Андрюху главный уркаган, закуривая наши сигареты, – сдернули отсюда по-быстрому!

Нам не нужно было повторять дважды. Мы в темпе поцокали к выходу, оставив страшных «блатных» мужиков наедине с незадачливыми малолетними коллегами. Мне даже тех ребят жалко стало, так они побледнели.

И только нам удалось вылезти на свет божий и отойти всего на несколько метров, как, откуда ни возьмись, налетел целый взвод патрульных милиционеров на коньках.

– Ага, это вы тут деньги сшибаете? – истошно заорали стражи порядка. – Нам прохожие сказали!

Наверное, там еще кто-то был, мы в потемках не увидели.

– Нет, это другие! – обрадованно заголосил Фишов. – Там мужики здоровые, все в наколках!

Услышав про наколки, милиционеры сделали охотничью стойку, дружно расстегнули кобуру и на хорошей скорости помчались на штурм туалета. Мы благоразумно укатили оттуда подальше. С того дня я опять завязал с курением. Уж больно хлопотное это занятие.

По-настоящему я стал курить из-за Аси.

– Алешка, давай собирайся и приезжай завтра часикам к двенадцати, – позвонила тогда Ася, – тем более что и Юрка будет. Очень хочется, чтобы ты на него взглянул и все, что увидишь, обязательно потом мне рассказал!

Я и поехал.

Ася продолжала жить на Фрунзенской набережной с бабушкой и дедушкой. Собственно, она всегда жила с бабушкой и дедушкой. Сначала и я жил вместе с ними, но, когда закончил третий класс, папа и мама получили отдельную квартиру на «Семеновской». А пока переезжали, взяли и развелись. Так часто бывает, когда вроде жизнь меняется к лучшему, выясняется, что хорошо бы все оставалось как прежде.

Я это понял со всей отчетливостью во втором классе.

Я никогда не был азартным, меня не привлекала игра ни в трясучку, ни в фантики, ни в карты. Не занимали увлекательные пари в пионерском лагере на полдник или сражения в крестики-нолики на щелбаны. Почему-то все это казалось невероятно глупым. Но в один вид игры на деньги я был вовлечен с малолетства, играя с завидным постоянством и втайне от остальных.

Я говорю о книжной лотерее.

Этот пластиковый бочонок с билетиками внутри впервые мне бросился в глаза, когда я еще не ходил в школу. В тот год начались мои разведывательные прогулки по окрестностям, вот во время одной из них я и набрел на книжный магазин, что был от нас в двух кварталах.

В секции, где продавали авторучки, карандаши, альбомы, краски и чернила, на прилавке стоял прозрачный цилиндр, а рядом скучала продавщица. Мне не хотелось донимать ее вопросами, да, впрочем, я всегда стеснялся задавать их незнакомым, поэтому взял и просто прочитал поясняющий плакатик рядом.

Оказалось, что это книжная лотерея. Правила были понятными и простыми. Берешь покупаешь билетик за двадцать пять копеек, разрываешь его и сразу смотришь, есть ли выигрыш. И если есть, можешь в этом магазине купить все, что хочешь. А выиграть можно было или пятьдесят копеек, или рубль, или три. Еще там было написано, что каждый четвертый билет выигрышный.

Мне все очень понравилось. Особенно то, что выигрыш можно проверить сразу, а не так, как рассказывала мама про другие билеты: после того, как их купишь, только через месяц в газете печатают, какой выиграл, а какой нет.

Через несколько дней, накопив необходимую сумму, я вернулся в магазин, смело подошел к прилавку и, протянув двадцать пять копеек, попросил билетик.

Продавщица удивленно взглянула, но тем не менее деньги взяла и стала крутить бочонок. Потом отодвинула маленькую дверцу и предложила тянуть любой.

– Ты только пошебурши ими получше, мальчик! Пусть еще перемешаются!

Я понял, что она за меня болеет.

Как мне и было велено, я старательно пошебуршал, приподнявшись на мысочки, и вытянул из самой глубины билетик. Следуя указаниям этой славной женщины, я надорвал его с двух сторон и развернул. Мелкими буквами было написано: «Выигрыш пятьдесят копеек».

– Вот видишь, выиграл! – с явным облегчением воскликнула продавщица. – Что брать-то будешь?

Я взял коробку карандашей и альбом для рисования.

И с той поры примерно два раза в месяц в течение двух лет я заходил туда, покупал билетик, всякий раз выигрывая свой полтинник. Я не проиграл ни разу! И никогда мой выигрыш не превышал традиционного. Я даже помню, что нисколько не сомневался в результате. Все было предельно просто: я давал свои двадцать пять копеек и получал вместо них билет на пятьдесят. Согласитесь, очень удобно. Пока вдруг не случилось ЭТО.

Наступил канун Нового года, суббота, оставались считанные дни до каникул. Я прибежал из школы, кинул портфель и помчался в книжный. Выигрывать свои законные.

Продавщица уже давно перестала удивляться моей везучести. Для нее это тоже стало вполне рутинным занятием. Крутить барабан, привычно удостоверяться в моем выигрыше и выдавать покупки. Обычно я брал карандаши, краски, альбомы, ластики, тетради и пластилин.

Я подошел к прилавку, поздоровался, протянул деньги. Дождался, когда бочка перестала вертеться, просунул руку в самый дальний угол. Разорвав билетик, я взглянул на него, и, видимо, у меня что-то изменилось в лице, потому что продавщица вдруг всплеснула руками и громко воскликнула:

– Неужто проиграл?

Я молча протянул ей билет. На нем значилось: «Выигрыш один рубль». Она тоже смутилась. Еще бы, всегда некомфортно присутствовать при крушении традиций.

– Рубль… – изумленно сказала продавщица. – И что на этот раз возьмешь?

Тут я совершенно растерялся и стал блуждать глазами по прилавку. И наконец увидел, то самое. У нас в классе началась мода на автоматические карандаши. У меня тоже была парочка, купленных на выигрыши с лотереи. Но тот карандаш, что лежал под стеклом! Такого не было ни у кого. Чехословацкий, металлический, желтого цвета, с медной кнопочкой-точилкой, с буковками на боку. Он стоил рубль десять.

– А ты сбегай домой! – посоветовала мне эта добрая тетка. – Возьми десять копеек, доплати. Так можно!

Я и побежал. Зажал в кулаке билетик, бегу и думаю, как так поскладнее наврать, только бы не выдать мою книжную лотерею. Чтобы не случилось, как у другого Алеши в рассказе про черную курицу и конопляное семечко.

Но ничего не пришлось и выдумывать. Прямо у подъезда я столкнулся с дядей Володей. Приехал Асю проведать. Дядя Володя хоть и был ее папой, но вообще-то уже несколько лет как у тети Юли завелся другой муж по имени Алексеич. Этого я никак не мог взять в толк, как ни пытался. Так вот, Алексеич однажды потряс мое воображение. Приехал к нам на дачу, как объяснила бабушка Люда, свататься. Я еще в школу не ходил. И всем начал подарки раздавать. Протянул по свертку дедушке и бабушке, Асе куклу и, пока все охали и ахали, вдруг сунул мне в руки огромную коробку конфет.

Нет, шоколадки нам иногда дарили, шоколадку нужно было разломать на много кусочков, чтобы хватило всем, но коробки с конфетами у нас отродясь на даче не бывало. От такого царского подарка любой бы опешил.

– Это что, мне? – спросил я шепотом. – Вся коробка?

– Тебе, тебе! – добродушно кивнул Алексеич, сверкая очками.

– Я же говорила, – засмеялась тетя Юля, – что они все здесь абсолютно одичали!

Конфет в той коробке было очень много, и кругленьких, и квадратных, и длинненьких, и все они лежали на коричневых хрустящих бумажках.

А что касается дяди Володи, Асиного папы, то мне он никаких коробок с конфетами не дарил. Да и вообще никому ничего не дарил. Наверное, потому, что он подолгу жил в Антарктиде, о которой потом писал толстые книги. И, как сообщила однажды тетя Юля, он в этой Антарктиде все себе отморозил. А когда все себе отморозишь, уж точно не до подарков.

И вот когда я столкнулся с ним прямо у дверей подъезда, он, как обычно, с прохладным и немного отрешенным видом поинтересовался, зачем я так быстро бегу. Сам не знаю почему, но я, задыхаясь, вдруг рассказал ему все как есть, про мой выигранный рубль, про чудесный карандаш, про недостающие десять копеек.

Теперь-то я понимаю, что тогда просто не оставил ему выхода. Дядя Володя улыбнулся, не торопясь расстегнул пальто, достал из кармана пиджака бумажник, так же неспешно его раскрыл и начал, звеня монетами, долго перебирать содержимое.

Медленно и торжественно он извлек из недр своего кошелька двугривенный и протянул мне. Тут бы насторожиться, за день второй раз нарушается традиция, рубль выиграл, а тут еще Асин папа сам деньги предлагает, и даже не десять, а двадцать копеек.

Но куда там! Я искренне его поблагодарил и припустился в обратный путь. Хватило еще и на набор запасных грифелей, чтобы менять их по мере стирания.

Я вприпрыжку возвращался домой, уже решив рассказать правду, представляя реакцию остальных. Действительно, все удивятся, взял и рубль выиграл, да еще такой красивый карандаш купил.

И только в лифте я заметил, что держу в руке пустую коробочку. Вот простофиля, грифели засунул в карман куртки, а длинненькую коробочку с карандашом, как основную ценность, сжимал в кулаке от самого магазина. И не почувствовал, как она открылась и как мой карандаш выпал на снег.

Я искал его, пока совсем не стемнело. Ходил, смотрел себе под ноги, в который раз проходя путь от магазина и обратно. Потом вернулся домой, молча поужинал и очень рано лег спать.

Больше я никогда не выигрывал в книжную лотерею.

Вот и мои родители развелись, получив новую квартиру, которую они так ждали. Зачем она тогда им была нужна? Жили бы, как прежде, на Фрунзенской, неужели нам плохо там было? А я бы с Асей играл и музыкальную школу не бросил, да и вообще.

А теперь я еду в уже бывший мой дом, где каждый раз испытываю невероятное волнение сразу, как захожу в подъезд, почти такое же, как на подходе к нашей даче, но только там еще сильнее.

Сегодня Ася хочет Юрку мне показать, удостовериться, что с ним все в порядке. Я уже про него слышал. От бабушки по телефону. Ася с ним познакомилась прошлым летом на даче, когда сидела в саду на лавочке, наигрывала песенки, а мимо проходили местные ребята. И все мальчики, как сказала бабушка, оказались на удивление неплохие, а Юрка, значит, самый из них на удивление неплохой.

Юрка действительно производил впечатление. Одной рукой он почесывал широкую грудь, а другую, ухмыляясь, протягивал мне. Ребята с такими лицами обычно норовили отобрать у меня на улице деньги. Хорошо, что он при Асе, а не сам по себе. Я немного поговорил с бабушкой, поиграл с эрдельтерьером Дэном, а потом Ася предложила нам втроем прогуляться. Ну мы и пошли.

Решили сходить на Ленинские горы. Было уже совсем тепло, конец мая, обычно в такое время бабушка всегда на даче, но этот год особенный. Летом должен завершиться долгий и, может быть, самый важный этап в жизни бабушки Люды. Ася будет держать экзамены в Гнесинское, а это означало, что те десять лет, что бабушка ежедневно занималась с Асей гитарой, получат наконец-то достойное воплощение.

Для бабушки это были не просто занятия. Ее потаенное «я», давно траченное временем актерское тщеславие, вдруг вышло и пробило себе дорогу талантом внучки.

А внучка находилась сейчас в том возрасте, когда ее едва ли не больше, чем перспектива Гнесинского училища, волновал шестнадцатилетний щербинский дуролом Юрка.

Мы шли к окружному мосту, чтобы по нему перейти на ту сторону реки. Подойдя к бульвару Третьей Фрунзенской, Ася вдруг прервала веселый разговор и заглянула в сумочку.

– Слушай, Юр, купи сигарет! – тоном, не терпящим возражений, приказала она.

Юрка радостно почапал к киоску. Ася, немного сбавив шаг, чтобы Юрка не сильно отстал, спросила:

– А ты, Алешка, куришь?

Я понял, что не могу опозориться перед Асей. Ася для меня всегда была необычайно взрослой, и все, что бы она ни делала, вызывало во мне стойкое уважение. Поэтому я произнес максимально небрежно:

– Ага, курю, конечно!

Ася удовлетворенно кивнула и крикнула вслед Юрке требовательно-капризно:

– Ю-ур! Две пачки!

Юрка дал понять, что услышал. Пока он стоял у киоска, Ася негромко поинтересовалась:

– И как он тебе?

Я ответил со всей прямотой:

– То, что надо!

Ася просияла. Через минуту Юрка подбежал к нам и вручил Асе сигареты. Одну пачку она протянула мне. Я начал было шарить по карманам, чтобы отдать Юрке деньги, но Ася посмотрела на меня таким взглядом, какой часто бывал у тети Юли, и произнесла:

– Алешка, ты что, совсем, что ли?

Я понял, что есть свои законы в ухаживании. Встречаешься с девушкой – будь любезен, покупай ее братцу покурить, а то быстро другие найдутся.

Мы перешли через мост, добрались до маленького прудика с купальней и уселись в траву неподалеку. Ася нам рассказала по секрету, что когда на прошлой неделе она пришла сюда с подругой, на том берегу расположился мужик, который, глядя на них, занимался онанизмом. Юрка радостно загоготал, а я украдкой посмотрел на противоположный берег. Слава богу, никакого мужика в этот раз не было. Мы все втроем закурили. Я разглядывал сигаретную пачку. Красивая темно-синяя. Надпись золотом: «Вечерние». Дорогие, сорок копеек стоят. Уважает Юрка мою сестру.

А тем временем Юрка решил поведать о своей жизни. Как они с другом Лехой Маяковским потрясающе интересно проводят время. В основном пьют портвейн и ходят через линию метелить городских, причем всегда побеждают. Мы с Асей уважительно слушали. Потом Юрка рассказал, как однажды, уже объединившись с городскими, они вместе дали шороху подольским. Вот какая содержательная жизнь у человека.

Потом Ася с Юркой показали, как они умеют курить по-цыгански. Я восхитился. Затем Асе настала пора идти шлифовать гитарное мастерство, а Юрке – на Курский вокзал на электричку. Когда мы встали, Ася подошла ко мне и немного приобняла.

– Какой ты худенький, Алешка, – засмеялась она, – сколько же ты весишь?

– Не знаю, – честно ответил я, – наверное, почти пятьдесят!

– А ты, Юрка? – с явной гордостью в голосе спросила его Ася. – Уж точно, что не пятьдесят!

– В прошлом месяце на весы встал, – сладко зевнув, ответил тот, – на восемьдесят четыре потянуло!

– Ничего себе! – восхитилась Ася. – Надо же, восемьдесят четыре! А почему так много, а, Юр?

– А это потому, – хохотнув, пояснил Юрка, – что у меня, Ась, как ты знаешь, одна вещь больно тяжелая!

– Ну, дурак! – с притворной обидой воскликнула Ася и даже шлепнула Юрку по спине. – Как не стыдно!

– Да ладно тебе! – снисходительно отмахнулся тот. – Я ботинки имею в виду!

Мы посадили Юрку на троллейбус, а потом я проводил Асю до подъезда. Домой ехать совсем не хотелось, но, как говорится, пора и честь знать. А с той пачки «Вечерних» я прокурил ровно двадцать лет.

Это оказалось совсем непросто – научиться спать по ночам. Да и вообще спать нужно днем. День – суетливый, бестолково мельтешащий, шумный, отвлекающий на всякую ерунду. А ночь – неспешная, солидная, без лишних звуков, отсекающая разом все, что не имеет значения, придающая происходящему привкус загадочности и романтики.

День неслучайно начинается утром, которое не зря считается временем разочарований. Отвратительное утреннее настроение куда естественнее, чем вечернее. Мне кажется даже, что нарочито бодрое пожелание доброго утра есть лицемерный способ скрыть вполне понятное раздражение. День, конечно, лучше, чем утро, но ненамного. Днем принимаются жесткие решения, рвутся старые связи, говорятся обидные слова.

Ночью же все по-другому. Обыденное кажется таинственным, масштабным, привлекательным и гораздо более интересным, чем оно есть на самом деле. Ночью ведутся задушевные разговоры и делаются важные признания.

Вот почему у многих именно к ночи ближе наступает пик работоспособности. Тут можно письма строчить, книги читать, к экзаменам готовиться.

Так что ночью спать глупо и расточительно. Особенно если работать по тому режиму, какой был у меня последние лет пять.

Но нужно возвращаться к нормальной жизни, тем более что она становилась с каждым днем все содержательнее. Во всем нужна тренировка. Я начал постепенно, шаг за шагом, отучать себя от ночных бдений. К маю мне удавалось, хотя и с переменным успехом, засыпать часа в два ночи. Теперь нужно было придумывать себе занятие на светлое время суток. Как нельзя кстати здорово потеплело, начался пляжный сезон.

Дом наш находился на берегу Москвы-реки. До ближайшего места, где можно расстелить тряпку, позагорать и покупаться, пешком было идти несколько минут.

Я просыпался, обходил окрестные газетные киоски и с кипой газет и журналов шел на речку. Проводил там время до обеда, потом отправлялся по магазинам, забирал Рому из детского сада и ждал прихода Лены с работы. А уже вечером я либо уезжал к тете Юле за очередной порцией литературы и разговоров, либо просто торчал дома, смотрел телевизор, благо было что посмотреть. А на ночь читал, пока не слипались глаза.

Но одно оставалось неизменным. Что бы там ни было, во сколько бы меня ни заставал сон, в четыре утра я просыпался от чувства голода. Я вставал, тащился на кухню, ставил табуретку перед холодильником, садился и начинал тупо пялиться в его недра. Дело в том, что именно в четыре часа в нашей реанимации всегда была пересменка с чаепитием. Я превратился в настоящую дрессированную собачку, над которой помудрил физиолог Павлов.

В начале пятого, после нехитрого завтрака, тихонько, чтобы никого не разбудить, я выходил на балкон. Небо светлело, близился рассвет, в роще около шлюза заливались соловьи. А я курил и смотрел туда, где над холмом с церквями виднелась крыша моей больницы. Можно даже было различить синий свет кварца на тринадцатом этаже, где располагались операционные.

Я стоял, прикуривал новую, чувствуя явное и мощное притяжение. Больница не забыла меня, она ждала. А еще ждал Минотавр. Этот уж точно никуда не делся, и терпения у него на десятерых.

Вода в Москве-реке прогрелась уже к концу мая. Я облюбовал себе место на деревянном кругу, бывшей сцене для демонстрации народных танцев. Наследие фольклорной программы, что проходила в Коломенском в рамках Фестиваля молодежи и студентов.

Я приходил сюда очень рано, мне нравилась та тишина, что была здесь сразу после рассвета. Часам к девяти народ начинал подгребать, а ближе к одиннадцати яблоку было некуда упасть. Такое впечатление, что никто не учился и не работал. Хотя что тут удивительного – на дворе лето, пора каникул и отпусков. Я валялся под солнцем, читал, курил, дремал, думал о всякой ерунде и глазел на девиц в купальниках. Попадалось много симпатичных.

Принято считать, что медики необычайно развратные, причем все поголовно. Как и в любом огульном утверждении, тут много преувеличений. В ответ я всегда предлагал взять и установить суточный режим работы в любом пристойном заведении, например в консерватории. Понаставить туда кроватей, склянок со спиртом, а вместо старых грымз билетерш и гардеробщиц нанять молоденьких девушек в халатиках. И понаблюдать, что там будет через месяц.

В выходные народу становилось уже неприлично много. Стоял такой гомон, что и читать было трудно. Больше всего шума, как обычно, производили маленькие дети и их мамаши. Дети, залезая в реку, визжали от страха и восторга, а мамаши истошно голосили, призывая своих чад к порядку.

Но меня бесили не они, а другие, которые, приходя на пляж с совсем еще малышами, самозабвенно загорали, нисколько не волнуясь за карапузов, возившихся у кромки воды. Видимо, пребывали в полной уверенности, что в такой чудесный солнечный день ничего плохого не может случиться – просто потому, что не может, и все! А скорее всего, вообще не думали ни о чем.

Она выла на одной ноте, ползая на коленях по грязному полу гаража, хватая нас за полы халатов и обнимая поочередно за ноги. Опухшее от слез лицо, всклокоченные волосы, безумные глаза.

– Что рот раскрыли, а ну-ка поднимите ее! – прикрикнула на водителя «скорой» Суходольская, вырвав крохотное мертвое тельце у фельдшерицы. И, на ходу сдирая рубашечку, не оборачиваясь, бросила:

– Держать крепче, сюда не пускать!

Так, быстро, вот детский набор для интубации. Слава богу, на клинке лампочка горит. Суходольская протягивает, не глядя, руку, в которую я тут же вкладываю ларингоскоп. Следом даю маленькую трубку, которая через секунду уже в трахее. Теперь уменьшить до предела дыхательный объем на аппарате, подсоединить шланг к канюле трубки, вытряхнуть и собрать пятикубовый шприц, ампула адреналина сама в руку прыгает. Черт, какие здесь дозы, в год с небольшим?

– Леша, одну десятую кубика адреналина! – вовремя подсказала заведующая, закрепляя трубку. – И кубик хлористого на разведении!

Сбиваю носики ампул металлическим кончиком шприца. Спасибо Царьковой, показала в свое время.

Тогда, на первом совместном дежурстве, она посмотрела, как я неловко ковыряюсь с пилочкой, и усмехнулась:

– А когда реанимация будет идти, ты что, такой же суходрочкой займешься? Здесь тебе не процедурный кабинет. Тут каждая секунда значение имеет. Ладно, смотри, Леша, и учись!

Взяла в руку две ампулы, коротко шприцом чиркнула и оба носика ровненько в лоток сбила, как срезала. Во дает!

В течение часа я тщетно пытался повторить подобное. Весь до крови изрезался, забрызгал не только столик, но и шкаф с лекарствами, стекло битых ампул противно хрустело под ногами.

– Да, заставь дурака Богу молиться! – оглядев поле битвы, с явным удовольствием произнесла Царькова. – Смотри не вздумай никому сказать, у кого подсмотрел. Сам не позорься и меня не впутывай!

Но теперь сбивать носики получается у меня не хуже, чем у самой Тамарки. И драгоценные мгновения на спиливание я не транжирю.

Насаживаю на шприц не сердечную, а обычную внутримышечную иглу. Да и та мне кажется уж больно здоровой. Пока Суходольская колет, я подсоединяю его к монитору. Этого картиночного, щекастого карапуза с остановившимся сердцем.

На мониторе асистолия, сокращений нет. Хотя это и без приборов видно. Суходольская качает, а я набираю второй шприц. Не успеваю насадить иглу, как Лидия Васильевна выдыхает:

– Есть!

Пошло сердце. Бьется часто, как бы в фибрилляцию не сорвалось. На всякий случай подкатываю мыском ноги дефибриллятор. Но почти сразу ритм выравнивается до ста сорока ударов в минуту. Для такого возраста – практически норма. У меня самого сейчас точно не меньше.

Теперь в наборе для подключички нужно срочно поменять катетер на детский, он тоненький, непривычный. Иглу вытряхиваю тоже не стандартную, а самую маленькую «дюфошку». Но и она выглядит огромной по сравнению с узенькими плечиками и тоненькой шейкой. Пока Суходольская пунктирует, я хоть и помогаю, но ловлю себя на том, что малодушно прикрываю глаза. Нельзя маленьких ребят такими страшными иголками колоть.

Заведующая смотрит на монитор, регулирует капельницу, а я начинаю мыть желудок. Суходольская сама завела зонд, мне не доверила. Я по красным пятнам на лице и другим признакам вижу, насколько она сейчас напряжена. Пока мы колдуем у койки, глазастая девушка – фельдшер «скорой», – нервно ломая пальцы, докладывает.

Мальчика зовут Сережа. Ему год и четыре. Его мама сегодня приехала в Орехово, навестить свою сестру. Та немного приболела, вот они купили авоську апельсинов и отправились в гости. Сестра обрадовалась, потискала племянника, потетешкала, пощипала за пухлые розовые щечки, пощекотала, посмеялась вместе с ним.

Потом посадила малыша на тахту, дала в руки красивую книжку с картинками и отправилась с его мамой на кухню, попить чайку и поболтать. Сережку можно было спокойно оставлять одного, он рос покладистым мужичком.

И действительно, пока они чаевничали, болтали и ели привезенные апельсины, из комнаты не долетало ни звука.

– Какой же у тебя парень молодец! – похвалила сестра. – Других на секунду бросить нельзя, сразу в крик, а твой уже полчаса книжку изучает.

– Это точно! – согласившись, кивнула мама. – Ты помнишь, Сережка и совсем грудным плакал мало, а теперь и подавно, даже когда полные штаны надует.

Они посмеялись, еще выпили по чашечке, а потом отправились щупать Сережкины штаны.

Сережа лежал на тахте и спал, уткнувшись лицом в раскрытую книжку. Спал уж очень крепко. Да и ручка как-то странно вывернута. И щечка почему-то бледная. В кулачке он сжимал какую-то стеклянную трубочку.

– Сережа! – понимая, что случилось что-то совсем нехорошее, позвала мама, у которой моментально пересохло во рту. – Сережа, ты чего?

Она подхватила его, приподняла, встряхнула. Голова бессильно мотнулась. Черные, страшные, закатившиеся глаза на белом, как бумага, лице.

Трубочка выпала из ручки. Не трубочка, а стеклянный пенал от лекарства. Пустой. Надпись на желтой бумажке: «Гедеон Рихтер. Беллоид. Драже, 50 штук. Сделано в Венгрии».

– Когда мать с ним на улицу выбежала и нас остановила, он еще дышал! – взволнованно продолжала девушка со «скорой». – У меня ведь антидотов никаких, даже капельницы и то нет. Мы на подстанцию возвращались.

Молодая, наверное – моя ровесница. Обычно таких на линию одних не ставят, вот и ей доверяют только перевозить больных из одного стационара в другой.

– Он минут за пять до больницы остановился, – заморгала та, – я и качала и дышала! Все правильно старалась делать! Все как вы научили! Я же осенью у вас в отделении на курсах была! Но он никак не заводился!

Она вдруг заплакала.

– Молодец! – серьезно произнесла Суходольская, продолжая смотреть на монитор. – Молодец, не плачь. Без тебя у нас ничего бы не получилось. В любом случае только массировать – уже хорошо. А ты еще и дышала.

Никаких целых таблеток я так и не отмыл, растворились, подлюки. Все пятьдесят штук и двух грамм не весят. Драже беллоида крошечные, с булавочное ушко, глазурью покрыты, сладкие. Вот Сережа их все моментально и слопал, как конфеты. Смышленый какой парень, сумел пробочку открыть.

Маленькие «конфетки», да удаленькие. Три яда вместе. Красавка, спорынья и барбитурат. Одной упаковкой запросто можно трех взрослых на тот свет спровадить. Не стоит оставлять такое в изголовье кровати, особенно когда ждешь в гости маленького племянника.

Пришла Светка-лаборантка кровь брать. Куда колоть – не знает. Такие пальчики крохотные, что любой растеряется. Да и вообще по сравнению с ним наша стандартная койка каким-то бескрайним полем кажется.

Сережа на глазах стабилизировался, порозовел, давление держит, жилка на шейке бьется, монитор синхронно пищит, ручки-ножки теплые. Правда, зрачки широченные, черные, но это конечно же действие красавки, хотя все равно страшно: а вдруг мозг полетел?

Мы уже вызвали детскую реанимацию из Филатовской, когда вспомнили про мать.

Обычно в такой ситуации всегда выходит врач, тем более что Суходольская умеет с родственниками говорить как никто другой. Но в этот раз она не захотела оставлять Сережу, а отправила меня.

Сережина мама сидела на лавке в гараже, обхватив себя руками, раскачивалась и смотрела под ноги. В гараже дула турбина, разгоняя горячий воздух по отделению. Было жарко, как в Сахаре, но ее колотило в ознобе. Лишь звук моих шагов заставил сжаться и замереть.

Кофта поверх ситцевого халата, на ногах одна тапочка. Значит, успела в гостях переодеться, а когда выскочила на улицу в чем была, вторую тапочку где-нибудь в сугробе потеряла.

Я присел рядом и тронул за плечо. Ее стало снова трясти. Страх еще не произнесенных слов.

– Он жив! – говорю я главное. – Жив, но пока без сознания, и сейчас к нему нельзя.

Замерев на мгновение, она медленно поднимает голову. Мне кажется, не совсем понимает, что я сказал. Повторяю.

И через секунду ее как прорывает, сползает с лавки и начинает рыдать. Сквозь слезы пытается что-то сказать, но разобрать трудно. Еще бы, он же у нее на глазах в машине остановился.

Пойду-ка ей чаю налью. Но, как назло, ни сахара, ни заварки нигде нет, буфетчица, по обыкновению, все домой утащила. Ну что же, тогда придется что-нибудь седативное придумать. Точно, в такой ситуации лучший чай – это реланиум. Тем более чего-чего, а реланиума, в отличие от заварки, у нас всегда навалом.

Я заставил ее выпить разведенную ампулу, отбежал посмотреть на Сережу, поменял капельницу и через десять минут все-таки сумел вытащить необходимые данные для истории болезни. А то мы, кроме имени, ничего не знаем. Но теперь на титульной обложке значится «Фролов Сережа». А потом я принес бахилы. Хватит ей в одной тапочке сидеть.

Тут и детская реанимация прикатила. Вылезли две тетки, обе важные, с ума сойти. Ну еще бы, они же приглашенные специалисты, а мы – так, серость, случайные люди. Сумка у них, конечно, классная, удобная, когда раскладывается, получается крохотный столик с полочками. Нам бы такую.

Сережа к тому времени уже на раздражители стал реагировать, правда, зрачки пока не сузились, но и тетки согласились, что это атропиновые дела.

И через полчаса увезли его к себе. А перед тем как с койки на подкат переложить, я не удержался и на прощание Сережу за щечку ущипнул.

Машина у детской реанимации финская, нарядная, с высокой крышей. Такие в наш гараж не проходят. Поэтому Сережиной маме пришлось несколько шагов по снегу сделать. Хорошо, что я ей бахилы дал. Она теребила в руках тапочку, семенила за тетками, тревожно и недоверчиво заглядывала через их широкие спины, где на носилках лежал ее сынок. Еще не пришла в себя, тут, конечно, время нужно.

Реанимобиль включил мигалку, красивая желтая машина запищала и задним ходом стала скатываться с эстакады. Все, я закрыл ворота и с наслаждением закурил. Некурящая Суходольская с завистью посмотрела на меня и вздохнула:

– Так, Лешка, пойду-ка я в кабинет и там валерьянки хлопну.

– Да толку от нее, Лидия Васильевна, давайте я вам лучше реланиум разведу, – радостно предложил я, – эффект с гарантией!

– Ага, a работать за меня кто тогда будет, – усмехнулась начальница, – после реланиума твоего?

– Я могу! Подумаешь, невелика хитрость!

– Кто бы в тебе сомневался, – засмеявшись, кивнула Суходольская, – корифей!

Махнула рукой и пошла в кабинет валерьянку глушить.

И тут в дверь отделения позвонили. Звонок был тревожный, настойчивый, кто-то часто-часто нажимал на кнопку и рвал за ручку. Нужно бежать открывать, пока нам дверь не высадили.

За дверью стояла она. Мать Сережи Фролова. Расхристанная, зареванная, заламывающая руки. Такая же, как и три часа назад.

У меня все скатилось куда-то вниз. Что же произошло? Не дай бог, Сережа в машине ухудшился!

– Что случилось?! – от неожиданности заорал я.

– Сережа… – рыдая, выдавила та, – Сережа Фролов… Мне сказали, его к вам привезли… маленького мальчика…

Так, ясно. Она окончательно сбрендила. Может, подумала, мы здесь ребенка подменили? Точно. Из машины на ходу выскочила и опять в больницу рванула. У нее по всем признакам психоз острый. Тут одним реланиумом не обойдешься. Нужно Суходольскую срочно позвать и еще кого-нибудь из наших.

– Стойте здесь! – приказал я, отступая в коридор. – Никуда не уходите!

И тут запнулся, увидев ее ноги. Вернее, сапоги на ногах. Не тряпочные зеленые бахилы, а зимние сапоги. Да и на самой не кофта надета, а зимняя куртка. Как же я сразу не сообразил? Они не просто сестры. Они близнецы.

– Никуда не уходите! – повторил я. – Ваш племянник жив, только его в детскую больницу перевели, сейчас точный адрес узнаю.

Нужно сбегать к Суходольской валерьянки одолжить. Для себя и для тети этого белобрысого Сережи.

Лидия Васильевна потом пару раз справлялась о нем в Филатовской. Все в порядке, говорили ей, хороший парень, веселый, неврологической симптоматики нет, скоро домой пойдет.

Вот и хорошо.

Раз в полчаса я плавал до красного бакена, что болтался посередине реки. А иногда просто сидел на берегу и кидал камушки в воду. Такая безмятежная пляжная жизнь мне очень пришлась по вкусу. И то, что тогда случилось в подвале, и мое пребывание в нейрохирургии, да и вообще больница, работа в реанимации стали казаться тогда далеким и нереальным. Вроде как все это было и не со мной вовсе. Я здорово отогрелся тем летом.

Раз в неделю заходил Витя Волохов. Он жил неподалеку и повадился наведываться за диссидентской литературой. Я давал ему книги под честное слово, точно под такое же, какое сам давал тете Юле. И в глубине души считал, что поглощать такое в одиночку не совсем порядочно. Просто распирало, так хотелось поделиться, тем более что Витя на глазах становился махровым антисоветчиком.

Волохов звонил в дверь, войдя, молча протягивал руку и проходил на кухню. Там он выпивал полстаканчика разведенного спирта для подъема настроения, благо у меня был запас, и начинал обстоятельно докладывать реанимационные новости. Например, о том, что вернулся, бросив ординатуру, Андрей Орликов. А еще про то, что толстая Ирка Мартынова до того оборзела, что сперла у поступившего по «скорой» магнитофон «Шарп». Потом он сдавал старую книгу, получал новую и откланивался. Через пару месяцев, когда спирт кончился, Вите стало тяжело чесать языком насухую, и обмен происходил прямо в коридоре.

Мы все-таки с ним доигрались. Витя по пьянке потерял свой «дипломат», скорее всего, просто забыл в пивной. Все бы ничего, да только в чемоданчике лежал последний том «Архипелага» Солженицына. Меня чуть кондрашка не хватила. Не только из-за того, что могли быть нешуточные неприятности с органами. Это полбеды. А вот как объяснить ситуацию тете Юле? Тут действительно была задачка не из легких.

Я не спал всю ночь, курил, мучился и ругал себя матом. Наутро стало только хуже, я отменил поход на речку, оделся в траурные цвета и поехал каяться. Витю я приплетать не стал, весь грех взял на себя и был прощен. Даже получил новую книгу. Сразу полегчало.

А уже наступил июль. Последний месяц моего пребывания на больничном. В поликлинику я теперь приходил вообще раз в десять дней, на месте невропатолога сидел молодой доктор-практикант, он понял, что смысла в моих посещениях этого заведения мало, и мы договорились, что три раза в месяц будет в самый раз. Так всем было лучше.

А рука вдруг взяла и заработала.

Нет, когда я сказал «вдруг», то конечно же приврал. В процессе выздоровления никогда ничего «вдруг» не происходит. «Вдруг» может все резко ухудшиться, а вот наоборот – вряд ли. Это только в кино показывают, как исцеление наступает за считанные минуты. В фильмах такое часто. Получает герой, к примеру, кувалдой по башке, пулю в грудь и заточку в бок. Потом его еще в реку сталкивают с обрыва, через три дня вылавливают в сети рыбаки, сутки везут на телеге до ближайшей больницы, там оперируют, причем, как правило, пьяные ветеринары, а наутро приходят к нему в палату милиционеры, несчастный открывает глаза и слабым, но строгим голосом произносит: «Это сделали Петька-беспредельщик и Васька отмороженный!» И уже к вечеру сам помогает вязать супостатов.

А в реальной жизни процесс выздоровления долгий и нудный. У меня потихоньку возвращались движения, пальцы хоть и вразнобой, но стали сгибаться. Весной я начал держать ложку в правой руке, завязывать шнурки и производить другие несложные процедуры. А ближе к лету, когда научился уверенно пользоваться карандашом, то приноровился делать всякие глупые записи и бессмысленные рисунки, вязать хирургические узлы и даже пробовал тренькать на гитаре.

Я придумывал себе разные хитрые упражнения, мне плохо удавалась тонкая работа, например схватить что-то кончиками пальцев. Поэтому я высыпал на стол сушеный горох из трехлитровой банки и, меняя попеременно пальцы, по горошине перекладывал всю кучу обратно. На такое поначалу уходил весь день. Горошины вели себя подло, все время выскакивали и к тому же норовили закатиться в самые узкие щели под кухонной мебелью.

Но вода камень точит. Через месяц я шутя расправлялся с этой работой за пару часиков. Потом перешел на гречку. Гречка – это вам не горох. Но и ее я постепенно укротил. Труднее всего было привыкнуть к тому, что пальцы ничего не чувствуют. Потому что, когда нет чувствительности, невозможно понять, держишь ты в руке какой-нибудь мелкий предмет, или это только кажется.

Вот почему всякий раз мне необходимо было контролировать свои действия еще и зрительно. Например, я смотрел, не держу ли случайно двумя пальчиками за уголок сторублевую купюру. Нет, оказывается, не держу.

В начале июля пришла пора настоящего испытания. Я съездил днем в «Детский мир» и купил это. Ночью, дождавшись, когда Лена и Рома уснут, вытащил заветную коробку из укромного места и, сидя на кухне, приступил к работе. Уже рассвело, когда я закончил. На цыпочках, чтобы никого не разбудить, прокрался в комнату и поставил результат моего ночного творчества на пианино у Роминой кроватки.

Это была пластмассовая модель танка КВ-85, склеенная мной собственноручно. Можно было смело выходить на работу.

Я вышел из раздевалки, подошел к блоку и робко заглянул внутрь. Полна коробочка, все шесть коек заняты пациентами, гудят аппараты. Сегодня у меня первый день, мне еще рано работать по «шоку». Нужно потренироваться. В общем, это справедливо. Я ходил по кругу, от койки к койке, измеряя давление с пульсом. Через полчаса принесут назначения, начну колоть, вешать капельницы, потом перекур, опять давление, потом опять назначения, потом обед, после обеда кого-нибудь да перестелим, снова назначения, давление, перестилания, назначения…

А утром, когда поеду домой, уткнувшись в стекло автобуса, меня, как всегда, будет немного подташнивать, от рук будет исходить неистребимый запах йода, из-за выкуренного за сутки дикого количества сигарет во рту будет сухо, а приходящие мысли станут тяжелыми и тупыми. Почти сразу растает и жаркое лето с речкой, и яркая, полная событий весна, длинная, холодная зима, переезд, поликлиника…

Все сотрется первым же дежурством. Я вполне ясно себе это представляю потому, что точно так же и отпуск, который в реанимации немаленький, забывается за первые несколько рабочих часов.

Всех восхитил мой загар. Мне никогда в жизни не удавалось стать таким, ну еще бы, почти три месяца проваляться на пляже, я даже сам на себя в зеркало с удивлением смотрел.

Белые глаза на черной, как у негра, физиономии. Многие тут же начали прикладывать свои бледные ладони, удивляясь контрасту.

Конечно же Суходольская не упустила возможности сказать колкость в мой адрес на утренней конференции, мол, пока мы тут все надрываемся, спасая человеческие жизни, некоторые, возвращаясь с курортов, мозолят нам глаза своей невозможной красотой. А я к тому же еще и поправился килограмма на три и вдобавок костюм себе новый справил, с таким модным пиджаком в большую красную и черную клетку.

Чужой отдохнувший вид всегда раздражает. Когда пашешь как проклятый без сна и отдыха и вдруг являются всякие, с больничного, веселые, довольные, нарядные, – глаза бы не смотрели. Поэтому я Суходольскую понимаю. У меня тоже такое чувство периодически возникало за время работы. Ничего, скоро все станет на свои места. Пройдет совсем немного времени, и у меня опять будет бледное, как у покойника, лицо с зеленоватым оттенком и круги под глазами.

Работа в реанимации, безусловно, относится к тому роду деятельности, который лучше не прерывать надолго. Не только потому, что теряется квалификация, нет, хотя это тоже немаловажный момент. Самое главное заключается в том, что после длительного перерыва, когда ты снова оказываешься в этом удивительном месте, то всегда поражаешься сам себе: «Как же я здесь раньше работал?»

Такие мысли приходят даже по возвращении из отпуска, а я тут не был восемь долгих месяцев.

Да, я действительно не был здесь давно. И как-то вдруг забыл, что опять придется хватать швабру, тряпку, драить полы, мебель, намывать больных, таскать судна. Вся прелесть неквалифицированного санитарского труда никуда не делась, я просто отвык. Но всем плевать, здесь такая работа, другой нет.

А в институт я больше не поступаю, достаточно. Во-первых, у меня уже нет никаких моральных сил для шестого поступления, и потом, в этом году с такой травмой, как у меня, точно, что не приняли бы документы. Завернули бы еще на этапе институтской медкомиссии. Я выполнил свою основную задачу, не стал инвалидом, но что мне делать дальше, даже не задумывался. Просто наслаждался тем отдыхом, который на меня свалился, в глубине души не желая ничем его омрачать.

После этого снова становиться рыцарем швабры очень непросто. Ну, тут я уже повторяюсь. Но никаких стройных идей по поводу своего будущего у меня не было. Я еще от прошлого прожекта не совсем отошел. Когда решил массажистом стать.

Так что впереди ждал полный туман. Вернее, та определенность, которая уже давно перестала устраивать.

Каким образом одна личность влияет на другую? Что нужно предпринять, чтобы заставить человека совершить то, чего он делать не собирается?

Да, в принципе, тут много различных способов, не раз описанных в художественной и специальной литературе.

Можно уговаривать, убеждать, взывать к чувству долга, к совести, жалости, подключать логику, приводить яркие примеры из своей или чужой жизни, действовать обманом, подкупом, грубой или тонкой лестью, насмехаться и подтрунивать. Также неплохо приказать, наорать, обозвать последними словами, угрожать всем, чем только можно, в конце концов, избить как собаку.

Все зависит от ситуации, привычек и чувства меры.

Что же касается меня, то, безусловно, я часто оказываюсь под влиянием людей, которых уважаю, ярких личностей, красиво говорящих и к тому же эмоционально убедительных.

Хотя, честно говоря, когда в ухо орут всякие придурки, это тоже дает свой эффект.

Люди, которых я уважаю, – прежде всего те, с которыми мне интересно. К сожалению, их не очень много. В нашем отделении к таковым относилась Лена Гаркалина.

Нет, конечно, я не нарушал субординации и называл ее Елена Николаевна. Она работала врачом-лаборантом, смотрела в микроскоп, считала форменные элементы, определяла газовый состав крови и делала много чего еще такого, чем обычно занимаются врачи ее профиля. Но лишь посвященные знали, что имеют дело с живой легендой.

Помню, как в восемьдесят третьем Гога, главный лицедей нашего пионерлагеря «Дружба», узнав, что я работаю с ней в одном отделении, восхищенно позавидовал.

– Повезло тебе, – сказал тогда Гога, – с таким человеком рядом быть. Это же элита!

Говоря об элите, Гога имел в виду не какой-то необыкновенный экстерьер, каковым обладают скаковые лошади, а одно вполне конкретное качество.

Елена Николаевна была несомненным лидером студенческой самодеятельности Первого медицинского института, стояла у истоков знаменитого конкурса «Весна на Пироговской», а кроме того, являлась одной из центральных фигур культового летнего студенческого лагеря «Сеченовец», что располагался на Черноморском побережье.

С ней у меня был связан один случай, из тех, которые запоминаются надолго. Елена Николаевна тогда только вернулась с Тихого океана. На океане она была по делу, не совершала морской круиз, не бродила по улицам города Гонолулу, а вышла в море в качестве судового врача зарабатывать на квартиру. И сама поехала, и мужа, красавца травматолога, с собой потащила. Работали они на огромной плавучей базе, где люди занимались тем, что вылавливали рыбу и сразу там же из нее лепили консервы.

Таким образом, супруги Гаркалины провели там не то полтора, не то два года, пока не вернулись с кучей денег приобретать себе жилплощадь.

И вот дежурю, значит, я по «шоку» вместе с Суходольской. Забежал на минутку в первый блок и тут заметил, что «бобровская» банка промывной системы у кардиохирургической больной переполнена и, кроме того, переполнена вторая, «страховочная», которая ведет к плевроаспиратору.

– Девчонки, – строгим голосом сказал я, – не забывайте банки вовремя выливать, наверняка аспиратор спалили!

– Так я только что выливала! – виновато произнесла медсестра Галька, студентка-полставочница. – Десять минут назад!

– Да как же ты выливала… – продолжил я и вдруг осекся, потому что, подойдя ближе, увидел цвет промывной жидкости в банках. Она была не розовой, как обычно, а интенсивно-красной, почти черной. Чистая кровь. И в тот же момент перед глазами возник протокол операции, который я читал часом ранее. Я всегда читал эти протоколы. Там была запись о ранении во время операции левого желудочка с последующим его ушиванием. А потом посмотрел на больную, которая на глазах становилась землисто-серой, и на монитор. Зайчик на дисплее выписывал брадикардию, которая почти сразу же сменилась единичными комплексами.

Через полсекунды я был около кровати и срезал швы с грудины ножницами, которые успел выхватить из стакана на столике. Хорошо еще, что Суходольская оказалась рядом. Ей хватило мгновения, чтобы понять ситуацию. Пока распаковывали набор для торакотомии, пришлось руками растаскивать грудную клетку. Так и есть! Литра два дымящейся крови в средостении, поди тут разберись откуда. Но я сразу полез к левому желудочку, и точно – дыра была там.

Сердце уже не билось, лишь мелко подрагивало. Некогда было раздумывать, я даже перчатки не успел надеть, да толку сейчас от них. Выдохнул и плотно вставил указательный палец через дыру левого желудочка в сердце. А другой рукой взялся за крючок. Напротив меня стояла Суходольская, качала сердце, а рядом во второй крючок вцепилась Елена Николаевна. А она-то здесь откуда? Оказывается, стояла у соседней койки, никого не трогала, набирала рядом кровь в кюветку для коагулограммы, а тут такие дела стали происходить. Вот пришлось принять участие.

Через пару минут прибежал хирург Гилин, тоже быстро сообразил что к чему, работать начал. Со стороны все выглядело, конечно, дико, неподготовленному смотреть – кондрашка хватит.

Лежит больная с распахнутой грудной клеткой, которую крючками в стороны растаскивают врач-лаборант Гаркалина и медсестра Галька. Кровищи море, Суходольская качает рукой сердце, а Гилин обшивает вокруг моего вставленного в левый желудочек пальца, который я вытаскиваю по мере ушивания.

Уже было далеко за полночь. Мы сидели на эстакаде, курили, и вот тогда Гаркалина посмотрела на меня, а у нее глаза в очках казались всегда огромными, и сказала:

– Леша, не вздумай из медицины уходить! Поступай! Нам тогда всем застрелиться нужно будет, если такие, как ты, в этой профессии не останутся. Ты же реаниматолог от бога!

Ничего себе! «От бога!» Мне так еще никто не говорил. И вроде как не шутила Елена Николаевна.

И вот как только я заступил на это свое первое дежурство после восьмимесячного перерыва, она поймала меня в коридоре, где я стоял и охмурял одну из наших медсестер, подошла, посмотрела своим неподражаемым взглядом поверх очков и говорит:

– Ого, Моторов, какой же ты черный! Смотри, с меланиновым обменом не шутят! И отстань от девочки, нужен ты ей больно, алиментщик! Скажи лучше, в институт поступаешь? Как не поступаешь? Разве не знаешь, что в этом году льготы стажникам дают? Как не слышал, с луны, что ли, свалился? Может, ты еще про перестройку не слышал? Ты кончай дурочку-то валять, беги быстро документы подавай, если, конечно, еще не опоздал!

Вот оно что! Оказывается, пока я валялся на речке, перетряхнули всю приемную комиссию, потому что пришел новый министр образования по фамилии Ягодин, который приказал институтам взять курс на демократизацию обучения, а самое главное – внесли изменения в правила приема. Ну а в медицинских институтах в этом году в качестве эксперимента решено дать льготы стажникам. Причем такие, не на словах, а на деле.

– Да туфта это очередная, Елена Николаевна! – отмахнулся было я. – Все равно одних блатных наберут, вот увидите!

Как оказалось впоследствии, я был абсолютно прав: все, кто располагал информацией, уже загодя, а многие задним числом, спешно оформляли своих деток-школьников санитарами и санитарками еще с девятого класса. Потом все факультеты будут забиты этими липовыми ветеранами здравоохранения. Да и в нашем отделении парочка докторов подсуетилась и ненаглядных чад, не вылезающих от репетиторов, провела через отдел кадров. Зато для таких, как я, у них всегда наготове был набор пламенных речей о честности и справедливости.

Я совсем не готовился. Ни дня, ни часа. А экзамены уже через неделю начнутся. Вот черт, ведь действительно шанс был! А я восемь месяцев дурака валял, балдел, свободой и гласностью наслаждался. Нет чтобы учебники читать, когда еще такая возможность будет!

Вместо этого я сказал:

– Да ладно, Елена Николаевна! Я уже пять раз пролетал, пролечу и на шестой! Тем более и прием документов наверняка закончен!

Она прибежала в блок через четверть часа.

– Так, Леша, слушай меня внимательно! Я все узнала. Сегодня вторник, последний день приема документов – в пятницу! Успеешь как миленький! Характеристику прямо сейчас подпиши у всех, завтра бегом в поликлинику за справкой, по дороге сфотографируйся, а диплом училищный, надеюсь, ты не потерял! В четверг подашь документы, еще на всякий случай у тебя день в резерве есть!

Я с удивлением понял, что ей не все равно. Но не уступал. Когда мы встретились через полчаса на перекуре, я затянул свое традиционное:

– Елена Николаевна, ну зачем себя обманывать? Я же опять провалюсь! В этом году даже книг не открывал! Да и в шестой раз поступать – уже комедия!

– Комедия – с такими мозгами полы мыть! – отрезала Гаркалина. – Ты что, биологию и химию на тройку не сдашь? Вот! А тебе, как стажнику, главное двойку не получить. Так что будешь радоваться тройке, как пятерке! И прекрати ныть про свои пять поступлений! Вот Толя Магид, мы уже все со счета сбились, сколько раз он пролетал! Но когда все-таки поступил, то все сразу забыли про его сто раз мимо, зато какой человек, каждая собака знает! А ты знаешь Толю?

Знаю ли я Толю Магида? Я столько раз о нем слышал, что, можно сказать, и знаю. Магид был самым знаменитым старшим вожатым в «Дружбе», том самом пионерском лагере, из-за которого я решил стать врачом. Так вот, Магид там работал долго, правда, при мне он уже не приезжал, состарился. Но что бы мы ни делали, какие хохмы, конкурсы, соревнования ни придумывали, всегда сын нашего завхоза Боря Генкин повторял одно и то же: «Толя Магид сделал бы лучше!» А оказывается, ему тоже пришлось помыкаться, не сразу студентом стал.

И далекий, неведомый Магид, сам того не желая, стал последним для меня доводом. Я сдался.

Это удивительно, но документы у меня приняли с первого раза. Был четверг, в крайнем случае, как сказала Гаркалина, в резерве оставалась пятница, но она и не понадобилась. Хотя раньше при подаче документов меня всегда норовили довести до ручки. То какая-то мымра заявляла, что, придя в джинсах, я оскорбляю в лице приемной комиссии весь славный и орденоносный институт, то вдруг объявляли поддельным мой школьный аттестат, то привязывались к подписи в характеристике.

А тут вдруг такой либерализм, даже, не побоюсь этого слова, расположенность. Особенно когда я дошел до собеседования.

Женщина в очках пролистала документы, поинтересовалась, какой раз я поступаю и кем хочу стать. Я честно ответил, что поступаю уже в шестой, а быть хочу анестезиологом-реаниматологом. Тогда она спросила:

– А каковы будут ваши действия при остановке сердца?

Ну я и начал говорить. Когда закончил, она посмотрела на меня удивительно теплым взглядом и улыбнулась:

– Умничка! Желаю тебе от всей души поступить!

Надо же, «умничка»! Эх, жалко, за собеседования не ставят оценки, только плюсики.

На подготовку к первому экзамену у меня оставалось два с половиной дня. Вернее, три, но не мог же я между дежурствами совсем не спать. Тем более я готовился тайно. Ну, по правде говоря, не готовился, а занимался самоуспокоением. Все-таки идти на экзамен, совсем не открывая книжек, неприлично. Но про свою шестую попытку решил никому не говорить – ни папе, ни маме, ни Лене. Не хотелось их в очередной раз смешить. Поэтому я раскладывал конспекты и учебники, пока Лена была на работе, а потом прятал, доставая их уже глубокой ночью. Знал только Рома.

В один из этих трех дней я забрал его пораньше из детского сада. «Дай, – думаю, – возьму Рому, дома ему всегда веселей». Пока он в комнате играл, я начал на кухне окислительно-восстановительные реакции щелкать. Решаю, а сам думаю: «Ну даже если поступлю, как же я буду, такой старый, со школьниками учиться? Они же меня на смех подымут!»

И тут чуть выше стола показалась белобрысая макушка. Это Рома пришел проверить, чем я тут занимаюсь. Он всегда за мной наблюдал, как бы я чего не учудил. Даже Лену встречал словами:

– Щас я все про него расскажу! В комнате он не курил, курил на балконе, но вещи свои раскидал, я их подобрал и на стул повесил!

Вот и сейчас Рома приподнялся на мысочки и спросил строго:

– Пап, это ты что там делаешь, рисуешь?

Я улыбнулся. Рома говорил «это» как «ето». А еще он смешно произносил букву «р». Длинно и раскатисто.

– Сынок, я книжки читаю, задачки решаю!

– Это ты зачем задачки решаешь?

– Да вот думаю учиться пойти!

Рома внимательно на меня посмотрел:

– Ты что, пап, дурачок, апче?

– Почему? – растерялся я. – Почему дурачок?

Он пожал плечами и пошел в комнату:

– Ну ты же старый!

Такое впечатление, что самая необременительная, веселая и высокооплачиваемая работа – конечно же у врачей. Понять, почему в медицинские институты всегда стабильно высокие конкурсы, не может никто. Есть во всем этом что-то метафизическое. Ну а максимально престижный и недоступный, вне всякого сомнения, – Первый медицинский. Вот это-то как раз понятно. Он самый старый, самый известный, самый уважаемый. Огромное количество клиник, кафедр, разбросанных по всей Москве, не говоря уже о медицинском городке, занимающем изрядный кусок земли в районе Большой Пироговской улицы и прилегающих переулков.

А вдоль Пироговки памятники Пирогову, Сеченову, Филатову и другим светилам стоят как часовые, показывая, что не на пустом месте возникла слава института, все эти признанные гении работали и передавали секреты мастерства именно здесь, в этих стенах.

Год от года слава института только крепнет, абитуриенты съезжаются сюда со всей страны. Иметь диплом Первого меда – не только вопрос престижа, а еще и гарантия получения хорошего рабочего места, особенно на Кавказе и в Средней Азии. Такой выпускник, как правило, быстро становится в этих солнечных республиках большим начальником. Пяти лет не проходит, как тихий и скромный студент из числа туркмен или узбеков превращается у себя на родине в важного и неприступного бая.

Поэтому я уже перестал поражаться многонациональному разнолюдью, царящему тут во время вступительных экзаменов.

Официальный конкурс на лечебный факультет обычно был около шести-семи человек на место. Но цифра эта и приблизительно не отражала состояния дел. Большая часть мест распределялась еще до всяких экзаменов. Профессия врача принадлежала к так называемым «кастовым», поэтому из года в год шло поступать несметное количество детей, внуков, племянников и племянниц академиков, профессоров, доцентов и прочих сотрудников института, да и не только сотрудников, а просто врачей, на разных уровнях имеющих возможность повлиять на экзаменационную оценку.

Сюда же, как правило, вклинивались дети и родственники влиятельных людей, не имеющих никакого отношения к медицине, но которым достаточно одного телефонного звонка для того, чтобы их протеже оказался в числе студентов. Еще каждый год принимали детей и внуков знаменитостей, тех, чьими именами назывались улицы и города. Такие, как мне рассказывали, даже не всегда на экзамен являлись, но может, это только слухи.

Абитуриент «с улицы» вступал в неравную схватку со всеми вышеперечисленными «блатными». Иногда кому-то везло, но с каждым годом вариантов такой удачи оставалось все меньше и меньше.

Так, значит, в этом году новый министр пытается сломать устойчивую коррупционную систему, дав льготы стажникам. Посмотрим, что у него получится. Пока что результат виден на цифрах. Всех абитуриентов разбили на четыре условные категории с общими экзаменами, но с раздельным конкурсом. Самыми несчастными оказались иногородние школьники. У них конкурс был тридцать два человека на место. У школьников-москвичей – около пятнадцати, у иногородних стажников – восемь, а у стажников-москвичей, к которым, слава богу, относился я, – три с половиной человека на одну студенческую вакансию.

А первым, главным, или, как его еще называли, «профилирующим» экзаменом вдруг впервые сделали химию. Химия – это хорошо, химия – это здорово. Может, это знак свыше?

Я взглянул на часы над дверью «шокового» зала. Без десяти восемь. У меня на руке Orient, а я по привычке сверяю время с этими круглыми белыми электрическими часами. Точно такие же раньше висели у нас в сестринской. Когда я пытался забыться сном, они мне весь мозг выдалбливали своим тиканьем. Вернее, это было никакое не тиканье. Ровно каждую минуту раздавался громкий щелчок и вслед за ним – резонирующий лязг: «ШШШЧИККК!!! ДЭНННННННШ»

Я лежал и думал: вот еще одна минута прошла, а я так и не заснул, вот вторая, вот пятнадцатая, вот сорок седьмая…

А сон считался у нас на вес золота, и каждое бездарно проведенное мгновение на диване было верхом расточительности. Я ненавидел эти часы и желал им смерти. Мне постоянно хотелось их раскурочить, и, мучаясь на диване, я всякий раз давал себе слово покончить с ними, но с утра дел сразу наваливалось столько, что было уже не до того. А ночью опять начиналась садистская долбежка по голове: «ШШШЧИККК!!! ДЭНННННННШ»

Помог случай. Однажды Раиса, медсестра из «стареньких», придя на работу как обычно рано, около половины восьмого, не нашла в шкафу своего колпака и полетела скандалить с теми, кто на него покусился. Выходя из сестринской, она с такой силой саданула дверью, что эти проклятые часы не выдержали и, вырвав изрядный кусок штукатурки, с грохотом свалились на пол. Только два провода остались торчать из голой стены.

Я тогда догнал Раису и похвалил ее за то, что она так здорово умеет закрывать двери, но та почему-то обиделась, даже назвала балаболом. Ну да бог ей судья. Зато с того дня лежать на диване, когда это удавалось, стало намного комфортнее без этого бездушного, поминутного механического клацанья.

Часы в «шоковом» издавали точно такие же звуки, но тут это никому не мешало. Здесь частенько творился такой бедлам, что даже если бы сюда притащили лондонский Биг-Бен, бой знаменитого колокола вряд ли бы кого смутил.

Я отжал тряпку и повесил ее на ведро. Пол сверкал чистотой, столики тоже, сегодня я убегаю раньше, нужно оставить все в безупречном виде. Хотя, когда в два часа ночи к нам привезли утопленника, я засомневался, что вообще когда-нибудь отмою «шок». Бедняга был весь в песке, даже не в песке, а в прибрежной земле, которая ровным слоем покрывала его с головы до ног. Кстати, никаким утопленником он не был. Эти умники со «скорой» поставили ему такой диагноз. Они просто взяли человека без сознания с берега реки, в плавках, вот и решили, что утопление. А мужика на самом деле кто-то крепко избил, били на берегу лежачего, поэтому он и оказался в таком виде. И пока мы над ним колдовали, вся подсохшая земля осыпалась на пол «шокового» зала.

За пять минут я переоделся, в третий раз проверил паспорт, ручку. Все на месте. Заглянул в ординаторскую.

– Юрий Владимирович, ну я побежал! – Доктор Мазурок сосредоточенно писал истории болезни. – А то мне к девяти надо, боюсь опоздаю!

– Подожди, Леха. – Мазурок встал со стула и, подойдя к своему шкафчику, взял там что-то с полки. – Вот возьми, я не забыл! Ни пуха ни пера!

На его ладони лежал значок «Кандидат в мастера спорта». Мы с ним насчет этого значка договорились на прошлом дежурстве. Вроде как он счастливый, с ним под видом спортсменов уже несколько человек поступало, и никому двойку не поставили.

«И сегодня эта славная традиция наверняка нарушится!» – мерзким голосом прокаркало подсознание.

Тьфу! Сволочь, типун тебе на язык!

Я вышел на эстакаду, остановился около ворот и глубоко вдохнул, как перед нырком.

Пошел третий час, как я вытащил билет, а меня все не вызывали. Обычно на подготовку дают минут сорок, максимум час, и будь любезен, иди показывай свои знания. Чего они тянут, другой на моем месте давно бы перегорел.

Но свой адреналин я сжег без остатка. Бессонное дежурство и домашние ночные бдения с химией в обнимку сделали свое дело. Удивительно, но я даже не трясся в привычном мандраже. Наоборот, в сон стало клонить. А потом, что зря волноваться? Только себя обманывать. Все равно не поступлю. Вот и буду сегодня вести себя как беспечный игрок-кутила, а то все приползаю сюда словно нищий за подаянием.

Ладно, пока за процессом понаблюдаю. В аудитории за тремя столами устроились экзаменаторы. Самым привлекательным из трех был тот, что располагался напротив. У сидящих за ним мужчины и женщины было хорошее настроение, и девицу, которая ничего путного не могла им сказать про свойства азотной кислоты, явно не топили. Можно сказать, подбадривали.

– Ну а какой газ выделится при взаимодействии разбавленной азотной кислоты с магнием? – весело спрашивали они. – Подумайте, не спешите!

Вот бы мне такой вопросик! Ох я бы им наговорил!

– Не знаю! – обреченно шептала красная как рак девица. – Ставьте двойку!

– Девушка, ну вы же не за двойкой сюда пришли! – воскликнули экзаменаторы. – Давайте, боритесь!

Эх, мне бы к ним попасть!

Девушка начала не бороться, а барахтаться. Последовали дополнительные вопросы. На первый она тоже не ответила, а со вторым – написать реакцию нейтрализации – вдруг справилась. Ну это вообще ерунда, школьная программа за седьмой класс.

Химия. Мой любимый предмет. Я даже думал, когда мне было четырнадцать, химиком стать. Да и предмет этот всегда удавалось сдавать пристойно, за исключением первого раза, но сейчас я вообще не готовился. Два дня на подготовку в такой институт – анекдот. Вот вчера как пришел на работу, только разложил на столе учебник Хомченко, тетрадки, листочки, так через десять минут «скорая» примчалась. Поездная травма.

Ничего, думаю, русские не сдаются! Часа через три, после того как с этой жутью разобрались, я опять попытался вникнуть в науку о свойствах, строении и превращении веществ. С тем же эффектом. Прикатили уже целых две «скорых», с интервалом двадцать минут. Падение с высоты и эпилептический статус. Перед ужином, слава богу, окошко нашлось, достал из ящика книжки-тетрадки, но тут последовали подряд два вызова на этажи. Ближе к ночи решил все-таки позаниматься, но сразу повешенного привезли, а через полчаса – ножевое.

Тогда наш дружный коллектив мне заявил: если ты, собака страшная, вздумаешь еще хоть раз про свои пестики-тычинки читать, мы тебя сейчас самого реанимировать начнем. Суеверные, невежественные люди! Так что вот какая подготовка к поступлению в самый престижный медицинский институт страны.

Вялая девица наконец отстрелялась, и ей те добрые люди взяли и ни много ни мало троечку поставили. Все с удивлением и завистью вздохнули. Потому как сегодня стройными рядами шли сплошные двойки. В этой аудитории передо мной человек пятнадцать ответило, и эта тройка первая. Нынче сдает последний поток. То есть люди, которые, как и я, принесли свои документы за несколько дней до конца их приема. И видимо, мест больше нет, поэтому решено всех зарубить. Может, это какая-то особая девушка, вот ее на тройку и натянули? Но экзаменаторы действительно веселые, и видно, что не сволочи. Я у таких точно тройку получу. А может, даже и четверку…

– Моторов! – произнесла лаборантка, читая фамилию в экзаменационном листе, и я обрадованно вздрогнул. Отлично, сейчас меня именно к ним и посадят. За другими столами еще отвечали.

– Моторов, идите за мной! – строго сказала лаборантка. – И не забудьте листы ответа!

И, вместо того чтобы посадить к той чудесной веселой паре, вдруг повела меня куда-то по коридору, вела долго, как на расстрел, и впустила в огромную комнату, приспособленную скорее для гарнизонных балов, нежели для экзаменов.

Здесь уже стояло целых четыре стола с экзаменаторами, а еще человек тридцать сидели и готовились. Меня даже не посадили, а оставили стоять, как я понял, до первого освободившегося места. Я быстро провел рекогносцировку. За один из четырех столов прямо передо мной плюхнулся какой-то дембель. За двумя ведут опрос сидящие попарно мужики, и вид их не внушает ни малейшей надежды. Как же знакомы их скучающие, недовольные лица, когда любой твой ответ эти мастера заваливания обдают глубочайшим презрением, а на тебя самого смотрят с брезгливой жалостью.

За четвертым столом сидела смешанная пара, мужчина и женщина. И они, на удивление, как и в первом кабинете, были настроены позитивно и дружелюбно. Видимо, экзаменаторы, как и большинство живых существ, лучше себя чувствуют вне рамок одной половой группы.

Тут за столом этих смешанных девушка закончила отвечать. Они еще о чем-то весело переговаривались, как я понял, ей поставили тройку, но и она согласна, что на четверку не тянет, и те довольны, что истерику никто не закатил, а то бывает.

И только я об этом подумал, как за столом слева истерика и случилась. Девушка в узбекском наряде вскочила, чуть стул не опрокинула, зарыдала и бросилась к дверям.

Все понятно, я хочу направо, тем более что там раньше место освободилось!

– Моторов! – злым голосом произнес вдруг один из тех мужиков, что довели узбечку до нервного припадка. У него в руках был мой экзаменационный лист. – Что вы там стоите, проходите сюда!

Жалко, что не добавил: «Живее!»

Да, попал я. Ну вот опять, что за черт!

– Так, задачу решили? – даже не взглянув, строго спросил другой, как только я опустился на стул.

– Решил, – спокойно ответил я, а действительно, чего уж теперь. – Вот на этом листе!

Тут они впервые, и к тому же с явным интересом, посмотрели на меня, затем оба уткнулись в лист с ответом, потом в билет с задачей, потом опять в мой листочек.

– Надо же, – через пару минут медленно и как-то неохотно признал первый, – и правда решил!

– А то мы уже и не надеялись, – подхватил второй. – Сегодня что-то никто с задачами не справляется!

– С почином тебя! – поздравил первый, перейдя на «ты». – Мы даже думали, может, бросить задачи проверять, все равно смысла нет!

Ого, они вроде как со мной поделились ситуацией экзаменационного дня. Неформальным разговором оказали доверие. Но я не расслаблялся. Мне было доподлинно известно, что и с решенной задачей можно было получить пару за милую душу. Все на собственной шкуре испытал. Надо с этими двумя быть начеку. Они сейчас пытаются мою бдительность усыпить, чтобы двоечку поставить. Нет уж, если повезет, буду изо всех сил пытаться на тройку вытянуть. Из принципа.

– Значит, ты считаешь, что неизвестное вещество – это бутанол, верно? – вступил первый, тот, что сидел слева. – А к какому классу веществ относится бутанол?

– Бутанол относится к спиртам, – осторожно, ища подвох, ответил я, – к предельным одноатомным спиртам!

Мужики переглянулись, синхронно кивнули и поставили мне на листок с задачей жирный красный плюс. Значит, они принимают решение безо всяких оговорок. Уже неплохо. Я выдохнул.

– Тут у тебя на целую монографию! – перебирая кипу моих листов с ответами, сказал тот, что справа.

Я пожал плечами, еще бы, у меня больше двух часов было. А буквами я писал крупными, почерк после травмы изменился, даже стал более красивым и разборчивым.

– Ну что же, первый вопрос билета – свойства металлов! – торжественно произнес тот, что слева.

И они оба углубились в чтение моей охапки.

– Сможешь написать реакцию цинка с соляной кислотой? – спросил правый. – Не торопись!

Подумать только, не торопись! Какая доброта! Ладно, не буду, хотя реакция пустяковая.

– Хорошо, а теперь расскажи, как с соляной кислотой будет реагировать медь, – прищурился левый.

Ага, вот где она, скрытая подлянка! Вопросик вроде простой, но нас не проведешь!

– Медь не вступит в реакцию с соляной кислотой, она не восстанавливает водород из кислот, в отличие от цинка! – пояснил я. – В электрохимическом ряду напряжения металлов они занимают разные положения по своей активности.

– А ты что, его наизусть помнишь, что ли? – с нескрываемым подозрением спросили они оба. – Не заливай!

Наверное, думают, что у меня шпоры. Тогда я взял и накатал за минуту им этот ряд.

– Ого! Надо же! – сказал правый. – И правда помнишь!

– А ты что, – удивился левый, – специально запоминал?

– Нет, не специально, – честно ответил я, – так случайно получилось, еще в школе!

Они уважительно кивнули и опять зашелестели листами.

– А как та же медь будет реагировать с концентрированной серной кислотой? – спросил правый.

– И укажите условия ускорения этой реакции! – добавил левый.

Я написал, указав условия. Они посмотрели на листок, на меня, потом друг на друга.

– А если бы реакция шла с калием? – спросил левый. – Что бы выделилось вместо оксида серы?

– Сероводород, – быстро ответил я, изобразив реакцию на листке, – вот!

– Молодец! – похвалил правый, да и левый согласно кивнул. Ничего себе, «молодец!». Значит, валить не будут. Может, и хотели, но передумали. Тройка, считай, в кармане, а стажники – они и с тройками могут пройти!

Так, ну-ка хватит мечтать, пройти он, видите ли, решил, почетный абитуриент. Мы же договорились, сегодня я весел, беззаботен, ни на что не рассчитываю. Такая игра.

Меня для порядка еще попытали свойствами металлов, потом наконец поставили мне на листе красивый красный плюс за ответ на первый вопрос и перешли ко второму.

Второй вопрос звучал так: «Окислительно-восстановительные реакции». Он тоже был общий, а общие вопросы всегда самые поганые. Поэтому я взял и выдал этих реакций целую кучу, благо время позволяло. Мужики принялись изучать, перелистывая страницы.

– Да, чувствуется, опыт в этом вопросе у тебя есть! – с уважением признал правый. – Много как понаписал!

Я хотел было ответить одной из прибауток Андрюши Орликова: «Много не мало!», но вовремя осекся.

Второй ничего говорить не стал, а предложил свою реакцию, которую я накатал за пару минут. Экзаменаторы переглянулись и вдруг как по команде улыбнулись.

«Четверка! – пронеслась отчаянная, подлая надежда. – Должны четверку поставить!» Тут меня стало немного потряхивать, но усилием воли я приказал себе расслабиться. Вроде отпустило.

– По какой книжке занимался? – спросил левый.

– По Кудрявцеву, – ответил я. И добавил: – Три года назад по блату достал!

– Да, хорошее пособие, – подтвердил правый, – жаль, давно не переиздавали!

И мне выписали очередной красный плюсик.

Они в который раз переглянулись, послав друг другу флюиды, видимо, у них был сыгранный дуэт, когда понимаешь партнера без слов.

– Ну что же, по билету вы ответили! – перейдя опять на «вы», сообщил правый. – Теперь мы должны вам задать дополнительные вопросы!

Твою мать! Вот где таился подвох. Сейчас они меня и прикончат этими дополнительными вопросами. Да еще на «вы» стали называть, нехороший это признак. Сердце сразу начало колотиться чугунной гирькой.

– Напишите дипептид фенилаланина и цистеина, – начал левый, – и обозначьте пептидную связь.

Я написал, обозначил. Неслабый такой вопросик!

– Молодец, – опять перейдя на неформальное «ты», обрадовался правый. – Правильно!

Уф! Пронесло! Я немного успокоился. Ну, может, хватит на сегодня? Но не тут-то было.

– А скажите, вот если к такому веществу, – спросил левый и нарисовал пропилен, – присоединится хлороводород, как пойдет реакция?

Я показал как. Они спросили почему. Пришлось рассказать про правило Марковникова. Они обрадовались. Настолько, что начали спрашивать снова и снова. Говорили: «А дай я его спрошу!.. А теперь я, моя очередь!» Целую кучу вопросов задали. Я отвечаю, а сам удивляюсь, откуда это помню, вроде давно уже забыл. Наверное, всему виной были бессонные ночи, я не спал почти трое суток, а в таком состоянии у меня случались просветления. Этим я в бабушку Люду пошел.

Мне был понятен азарт мужиков. Они уже две недели здесь торчат на экзаменах, им скучно. Все вокруг несут не пойми чего, вот им и приспичило поговорить с эрудированным человеком. А так не хочется взять и сорваться. Ответить мимо и испортить впечатление.

– А что, – борясь с волнением, робко спросил я, – оценку еще рано ставить?

Это их несколько отрезвило, они даже немного смутились. И правда, положено задать два, ну три дополнительных вопроса, а тут в общей сложности получилось около пятнадцати, не меньше.

– Да куда торопиться? – улыбнувшись, спросил правый. – Ты вот куда-нибудь спешишь?

– Нет! – честно признался я. – Никуда, у меня времени навалом. Просто я в шестой раз поступаю!

– В ШЕСТОЙ??? – восхитились они. – Да когда же ты успел, мы-то думали, ты после школы!!!

Это уже давно не удивляет. Все думают, что мне семнадцать. Нет солидности в моем облике. Нужно что-то срочно менять. Или потолстеть, или полысеть.

К примеру, вот только недавно ездили с Ромой на «Юго-Западную» за автобусными билетами в Пущино. Туда, особенно летом, билеты всегда лучше заранее покупать. Рома потребовал пепси и мороженого одновременно. Я его сразу облил и перемазал. Потому что он еще мелкий и не умеет из горлышка пить. И какая-то строгая тетка, поглядев на то, как я ему заливаю из бутылки в открытый рот и впихиваю мороженое на палочке, а все попадает за шиворот, не выдержала и, подойдя ближе, высказалась:

– Вот шпана, видели бы родители, как ты над братом измываешься, они бы тебе точно всыпали!

Рома пришел тогда в неописуемый восторг.

Значит, и эти считают, что я из вчерашних школьников, у которых конкурс тридцать два человека на место.

– Нет, я школу давно закончил, – скромно потупив взор, поведал я, – в восьмидесятом!

Говорю, а сам чувствую, ведь точно четверка наклевывается, четверочка! С четверкой мы еще поборемся! С четверкой по профилирующему предмету, может, пожалеют двойку стажнику поставить по сочинению и биологии. Стоп, опять я за свои конфабуляции, кремлевский мечтатель.

– Значит, в шестой раз поступаешь? – переспросил левый. – Неужели так хочется врачом стать?

Я сдержанно кивнул. Они тоже кивнули в ответ. Опять переглянулись, и левый крикнул ассистентам, которые сидели за столом с билетами:

– Пожалуйста, пригласите к нам председателя комиссии!

Это еще зачем? Зачем он нужен, этот председатель, мы и без него прекрасно управляемся, сейчас придет и все испортит!

– В твоем случае мы должны председателя комиссии приглашать, – пояснил правый, – так положено!

В моем случае? Наверное, когда больше пяти раз человек поступает, под видом председателя комиссии психиатра вызывают!

Через пару минут к столу подошел важного вида человек с округлым лицом, одетый в легкий светлый костюм.

– Так, что тут случилось? – внимательно оглядев нашу компанию, спросил он. – Какие проблемы?

– Владимир Андреевич! Здесь у абитуриента явная пятерка! – громко, на всю аудиторию произнес левый. – Блестящий ответ! Может быть, у вас, как у председателя, к нему будут вопросы?

Я даже поперхнулся. Пятерка! Ушам своим не верю! Да конечно пятерка, почему бы нет? Именно то, что мне сейчас позарез необходимо! Не тройка, не четверка! Только бы этот круглолицый Владимир Андреевич своими дурацкими вопросами не пустил все под откос! Хоть бы пронесло! И сразу же из потаенных глубин мутной волной поднялся предательский мандраж.

Я медленно поднял голову. Все – и абитуриенты, и экзаменаторы, и ассистенты – напряженно сидели и ждали. Наступила полнейшая тишина. И в этой тишине раздался веселый голос председателя:

– Ну так это же прекрасно, если явная пятерка при блестящем ответе! Не часто приходится слышать подобное. Остается только вас поздравить!

И он протянул мне руку. Я медленно выдохнул, поднялся со стула, мы обменялись рукопожатием. Потом я пожал руки моим экзаменаторам. Я видел, что и они довольны. А я к ним не хотел садиться, вот балбес!

И уже на выходе, после того, как мою оценку внесли в официальный протокол и в экзаменационный лист, я обернулся. Абитуриенты, отложив свои записи, смотрели на меня и улыбались. Многие показывали большой палец. Я подмигнул им и вышел.

На сочинение я пошел отдохнувшим. Суточное дежурство, которое по графику стояло накануне, слава богу, сняли. Пришлось орать дурным голосом, что когда их дети будут поступать, вот им пускай и лепят сутки через сутки, а с меня довольно, не снимете – на больничный сяду.

Когда всех запустили в аудиторию, я поразился, как сильно поредели наши ряды. Хотя вроде чему тут удивляться, я же видел, сколько отлетало с двойками на химии, а все равно наглядность селекции впечатляла.

Абитуриентов рассадили редко, чтобы те не подсказывали друг другу, раздали листы с печатями института и торжественно вскрыли конверт с темами. Этот момент для меня всегда был самым волнующим.

Сегодня я вырядился в свой новый костюм, в тот, где модный черно-красный клетчатый пиджак. Но сделано это было не для того, чтобы все отпали от моей загорелой морды в таком шикарном обрамлении. Каждый карман пиджака был набит шпаргалками. Я совсем не умел писать сочинения.

Сей прискорбный факт выяснился еще в начале восьмого класса, когда наш учитель по литературе Татьяна Ивановна сообщила, что за выходные к понедельнику мы все должны написать первые в жизни сочинения по великому памятнику древнерусской литературы, которым нас насиловали всю первую неделю сентября, – «Слову о полку Игореве». Раздала на выбор темы. Я еще подумал, вот ерунда, за час накатаю на любую. Да хоть про «золотое слово» князя Святослава.

И вечером воскресенья действительно за полтора часа накатал. Честно говоря, вся эта история о бесславном походе новгород-северского князя Игоря Святославича на половцев никаких чувств у меня, кроме тоски, не вызывала. Хотя подобное творение должно каким-то образом инициировать припадок патриотизма, так что ладно. Вот европейские школьники тоже небось сидят зубрят «Песнь о Нибелунгах» – и ничего, поди не развалились.

Я перечитал свой текст, и мне жутко все понравилось. В моем опусе происходящее было куда более динамичным и остроумным и уж точно более понятным, чем в оригинале. Действительно, когда ты четырнадцатилетний школьник, попробуй тут врубись в занудный сон Святослава, над которым в тереме златоверхом что-то треснуло в крыше, да еще вороны, каркая, летят с моря к Оболони, да еще какое-то «синее вино, с горем смешанное».

Я даже немного поржал, потому как у меня Святослав смахивал на старика-маразматика, Игорь вышел явным недотепой, а злодеи половцы и вовсе шпаной из подворотни.

Когда настал понедельник и Татьяна Ивановна предложила самому смелому из нас выйти и зачитать свое творение для коллективного разбора, я, нисколько не сомневаясь, прошел к доске. Почувствовал, что наступают мои пятнадцать минут славы.

Но увы! Смешки были жидкими, авангардные литературные изыски не нашли отклика у одноклассников, а что касается Татьяны Ивановны, то она меня просто четвертовала. Помимо того что я был обвинен в покушении на гордость отечественной словесности, обнаружилась тавтология, синтаксические ошибки и явно слабое раскрытие темы. И как итог – жирная тройка в журнал.

Больше сочинений я сам никогда не писал, даже не пытался, начав с энтузиазмом пользоваться шпаргалками. Это полностью отучило меня выражать свои мысли на бумаге, зато никто не обвинял в отсутствии литературных способностей. А те шпаргалки, которые я принес сегодня на экзамен, были с историей. Их написала тетя Юля, и, кажется, бабушка Люда тоже руку приложила.

Они включали около тридцати самых распространенных тем. Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Толстой, Горький, Фадеев – в общем, настоящая палочка-выручалочка. Уникальность этих шпаргалок состояла в том, что написаны они все были по единому шаблону. Специально, чтобы даже такие неспособные, типа меня, поняли алгоритм правильного написания сочинения. Фразы простые, пунктуация понятная. А главное, ими уже воспользовалась куча народу, в том числе и я неоднократно, причем ни разу никто не получил двойку и на экзаменах всегда присутствовала хоть одна из тем.

Первой же обнародованной темой из конверта стала «Гражданственность лирики Пушкина». Отлично, Пушкин – это хорошо, Пушкин – это здорово! Во-первых, цитаты даже дефективные наизусть помнят, а во-вторых, Пушкин у меня в левом кармане первым лежит.

Я осторожно вытащил крохотный листочек, положил его под черновик и начал сдувать. Одним глазом сдуваю, а вторым «секу поляну», потому как человек пять надзирателей ходят по рядам, ловят момент, чтобы броситься на жертву. Мои предосторожности лишними не были, за первый час двоих взяли с поличным и с позором вытурили. Раньше обычно не выгоняли, а просто делали отметку на листе. Но в этом году все более чем строго.

Я уже почти все перекатал со шпоры на черновик, оставалось несколько предложений, и тут ко мне сзади неслышно подошла лаборантка. Шпаргалка по-прежнему лежала под черновиком. Лаборантка, симпатичная девушка лет двадцати пяти, склонилась надо мной и напомнила:

– Вы не забудьте и на черновике число проставить сегодняшнее, на титульной странице, вот здесь!

И вдруг потянула лист на себя, чтобы показать где! Катастрофа! Сейчас она увидит под ним крохотную бумажку с текстом, меня вытолкают взашей и все пойдет прахом! Какого черта не убрал шпаргалку раньше! Ведь финальные предложения я помнил наизусть! Но привитый с восьмого класса страх перед самостоятельным творчеством не позволял полагаться на память. Пронеси, Господи!

Я взялся за углы черновика обеими руками, отбросив ручку. Лаборантка тянула, я не уступал. Наконец мы встретились взглядом. Я прочитал в ее глазах удивление, а она в моих уж не знаю что, но вдруг взяла и отпустила. Вздохнула, чуть заметно покачала головой и пошла к другому абитуриенту. И конечно же все поняла.

Когда начали сдавать работы, я уходил где-то в серединке. Мой путь пролегал мимо длинного стола, за самым дальним концом которого сидела та симпатичная лаборантка. Не успел я поравнялся с ней, как она почти шепотом произнесла:

– Ну что, Моторов, великий химик, сверились с текстом?

Я благодарно ей улыбнулся и пошел на выход. Значит, ей удалось посмотреть в мой экзаменационный лист. Интересно, почему не заложила? Мою пятерку по химии она, судя по всему, увидела уже потом. Наверно, я в этом пиджаке эффектно выгляжу. Точно, я сейчас со своим загаром очень даже ничего.

Через два дня, как нам и было велено, я приехал выяснить, нет ли меня в списке двоечников. Скорбный перечень обычно вывешивали у входа в корпус. Хотя мне представлялось, что все возможные двойки уже поставлены на химии.

Накануне дежурство было зверское – ни присесть, ни покурить. А так как нам сообщили, что список будет вывешен после десяти, я решил утром забежать домой позавтракать, благо путь теперь был короткий, всего пятнадцать минут от двери до двери. Но, приехав, почувствовал, что меня сморило. Ладно, думаю, посплю часок-другой, а там поеду, вердикт узнаю.

Но часом-другим не обошлось. Я проснулся около пяти, и когда в начале седьмого подбежал к дверям Санитарно-гигиенического корпуса, никакого списка там не наблюдалось, а самое главное, и двери были наглухо закрыты. Тут я увидел, как по тропинке в сторону ректората уходят ребята, которые крутились на подхвате в приемной комиссии. Пришлось их догонять.

Они охотно пояснили, что список был, висел. Но ровно в шесть часов его сняли и вывесят завтра утром. Раньше оставляли на ночь, а теперь передумали. Потому как те, кто получил двойку, приезжают, пишут там обидные матерные слова и рисуют неприличные картинки. А посмотреть сейчас нет никакой возможности, потому что список заперт в корпусе, а ключи сданы на вахту ответственным преподавателем, который недавно уехал домой. И без него на вахте ключи никому не выдадут. «Так что, – сказали мне эти ребята, – приходи завтра, все и узнаешь».

Надо же, опоздал! Ну что ты будешь делать! Ладно, придется потерпеть до завтра. И на дорожку спросил, больше для порядка:

– Ну а двойки-то есть?

– Да до фига! Человек двадцать с двойками! – радостно сообщил один из них. – Не меньше!

Ничего себе! Двадцать двоек – это значит, что почти каждого третьего отсеяли. Никогда такого на сочинении не было.

– Мужики! – взмолился я. – Вспомните, а фамилии Моторов там не было?

Мужики стали морщить лоб и вспоминать.

– Вроде был такой! – неуверенно произнесли они. – Но мы, если честно, наизусть не заучивали!

Я поехал домой в соответствующем настроении. Биология не лезла в голову, тем более Лена была дома. А я все еще строил из себя инкогнито из Петербурга, не раскрывая свою страшную абитуриентскую тайну. Но ближе к ночи все-таки не выдержал и позвонил отцу. У него была легкая рука. Все долгие годы моих поступлений он ездил и смотрел списки двоечников на сочинении. И никогда там меня не находил. Не потому что плохо видел, а потому что мне помогали шпаргалки. Короче говоря, я взял и раскололся. Отец заверил, что поедет и посмотрит.

Утром в начале десятого зазвонил телефон. Меня в этом списке не было. А двоек влепили двадцать семь штук.

Кабинет ректора Первого медицинского института находился на первом этаже нашей больницы. У него имелся еще один, в самом ректорате на Пироговке. Но помимо ректорской работы у Владимира Ивановича Петрова была должность заведующего кафедрой хирургии, так что он частенько наведывался к нам сюда, в больничные стены.

Елена Николаевна постучала в дверь и, не дождавшись приглашения, вошла. Она действительно была взволнована.

– А, Леночка, здравствуй! – приветливо кивнул ей немного смахивающий на бронзовый монумент Петров. – С чем пожаловала?

– Владимир Иванович! – чуть не плача, воскликнула та. – Помогите мальчику! У нас мальчик в реанимации медбратом работает. В этом году уже шестой раз поступает! У него только биология осталась, а химию он на пять сдал, представляете! Ему лишь бы не двойку! Помогите! У вас, может, никогда больше такого студента не будет!

– Леночка, успокойся! – ласково и твердо произнес Владимир Иванович. Он уже уходил с поста ректора, ему оставалось не больше двух месяцев. Можно было спокойно сделать доброе дело. – Скажи мне номер группы, фамилию и день экзамена!

– Спасибо, спасибо вам большое! – с чувством произнесла та. – Я сейчас все узнаю и прибегу!

– Хорошо-хорошо! – улыбнулся ректор. – Прибегай, я еще с час здесь буду.

– Томка, а ну давай быстро звони Моторову! – показав пальцем на телефон, облегченно выдохнула Гаркалина, прибежав в отделение. – Пусть скажет, когда он сдает и номер группы!

Царькова немедленно стала накручивать диск, но только длинные гудки были ей ответом.

Я решил пройти через эстакаду, еще из автобуса увидел, что ворота открыты. Хотя ехать сюда сегодня было необязательно. Незачем. Лучше бы сразу домой, а там спать до утра.

И только я показался в коридоре, как кто-то завопил:

– Елена Николаевна! Елена Николаевна! Моторов идет!!!

Откуда ни возьмись, она налетела, чуть не сбив с ног.

– Леша, где тебя носит, быстро говори номер своей группы и день, когда ты биологию сдавать будешь! А я к Петрову побежала, пока он не ушел!

Я взял ее за руку:

– Да поздно уже к Петрову бежать, Елена Николаевна! У меня сегодня экзамен был!

– Как сегодня, почему сегодня, а я думала, что завтра или послезавтра! И почему поздно? – почти закричала она. – Ничего не поздно! Петров мне обещал, он вмешается, может быть, еще все переиграем, на апелляцию подадим!

– Да потому поздно, что я сдал биологию! Час назад. На четверку сдал! – улыбнулся я. – А вы еще будете рассказывать, что есть такой балбес, который на шестой раз поступил. И удалось ему только благодаря вашей настойчивости и вере в него. Спасибо, никогда этого не забуду!

И с чувством поцеловал ее в щеку.

Вот теперь можно и домой.

Но почему мне так горько и тоскливо? Это неправильно, должно быть совсем по-другому. Ведь казалось, что, когда я осуществлю свою мечту, мое поступление все изменит. Прежде всего меня самого. Я сломаю рога своему Минотавру, стану веселым, довольным, уверенным в себе. Верил, что-то сразу произойдет, ангел ко мне с небес спустится, какой-нибудь шестикрылый серафим. Горизонт озарится радужными огнями, душа будет петь. Но ничего подобного почему-то нет. Только смертельная усталость и обида.

И что им стоило принять меня семь лет назад!

Если идти от угла Большой Никитской и Моховой в сторону Тверской, то, не доходя до гостиницы «Националь», будет поворот налево во двор. Пройдя здание геолого-разведочного института, нужно повернуть направо и продолжать движение, пока не упрешься в крыльцо здания из темно-красного кирпича. Это знаменитая анатомичка Первого медицинского. Раньше здесь принимали документы у абитуриентов, причем происходило все в большом секционном зале и в ряде случаев прямо за секционными столами. Тут же проводились вступительные экзамены. Я еще застал то время. Но в дальнейшем, после ремонта Санитарно-гигиенического корпуса на задворках ректората, все действо переместилось на Большую Пироговскую. А в анатомичке стали вывешивать только дубликат списка поступивших, но уже разбитый на вновь сформированные группы.

Свою фамилию я обнаружил почти сразу. В двадцать второй группе второго лечебного факультета. Мой порядковый номер в группе обозначался цифрой семь.

Пора было ехать на дежурство, я хоть и отпросился, но совесть тоже надо иметь.

Было весело и шумно, такое впечатление, что меня решила поздравить вся больница. Люди все подходили, пожимали руку, хлопали по плечу. Некоторые говорили:

– Ну наконец, а то ты уже всех достал, Леша Паровозов!

А мне только и оставалось, что смеяться и отвечать:

– А уж как я себя достал, вы даже представить не можете!

И это было чистой правдой.

Впереди ждал недельный отпуск, который я выклянчил, поедем в Пущино, где нас ждет Рома. Будем ходить, гулять, грибы собирать.

Потом нужно будет книжки в библиотеке получить, тетрадки купить. Халат приличный найти. Но все это приятные хлопоты. Ведь я теперь учиться буду. Хотя я так уже отвык от учебы, вдруг возьмут меня да и выпрут сразу, не дожидаясь первой сессии, за тупость.

Работу в реанимации я решил не бросать. Оставлю себе несколько дежурств. На полставочки. Ну или чуть больше. Во-первых, нужно семью кормить, а во-вторых, чтобы навык не растерять. А что полы опять придется мыть – подумаешь, ерунда. Может, у меня хобби такое? Буду, словно Гарун аль-Рашид, переодеваться в платье простого дервиша, хватать ведро, швабру, что уж тут особенного? Хотя учиться на дневном отделении и пахать сутками и ночами в реанимации будет непросто, но я и не такое выдерживал. Главное – не объективные трудности, а настроение.

Настроение было отличное.

Только в самом потаенном уголке души все еще ржавым гвоздем сидела досада. Так бывает, когда совершается что-то очень важное и большое, но происходит это как-то буднично, с опозданием, словно долгожданный яркий подарок, о котором мечтает ребенок, он получает случайно уже зрелым человеком.

Но все это ерунда, видимо, я просто пессимист. Нужно действительно съездить отдохнуть, поваляться на песочке, покупаться в Оке, походить по лесам. И побольше с Ромой говорить. Он ведь совсем взрослым становится.

А в ординаторской, где мы все сидели, я, по традиции, забавлял народ своими любимыми байками – историями из жизни Тамары Царьковой, все ржали, как ненормальные.

Веселье закончилось, когда мы услышали звук сирены, а потом увидели и саму машину через окно. Она мчалась, завывая, с включенной мигалкой к нам по эстакаде на второй этаж. Обычно мигалку, не говоря уж о сирене, бригады «скорых» вырубают еще на подъезде к больнице. Наверняка салаги какие-нибудь едут.

– Ну что, Леша, – на бегу кто-то бросил мне в спину, – не разучился еще работать?

Я пожал плечами. Вроде не должен. Если и забыл, то уже все вспомнил.

За запертыми воротами гаража продолжала заходиться сирена, но что-то особенное появилось в ее звуке, заставив вздрогнуть. Это в унисон вступил Минотавр. Интересно, когда я отопру дверь, то впущу его или выпушу?

«Скорая» ворвалась в гараж и с визгом затормозила. Водитель выскочил за подкатом. Похоже, что-то из ряда вон. Вместе с фельдшером они вытащили носилки. Следом показался врач, он, не прерываясь, качал. Эти ребята точно не были салагами, я их бригаду хорошо знал.

На носилках лежала девушка. Она не отвечала на массаж, и это было совсем плохо. Знакомый вой знакомого чудовища подбирался все ближе. Я действительно все вспомнил, зря сомневаются. Самое важное – то, что здесь и сейчас. Остальное не имеет значения.

Минотавр выпрямился во весь свой огромный рост, нетерпеливо перебирая копытами. Нужно посмотреть ему прямо в глаза и сделать шаг вперед.

Москва, 2009.

Я благодарю всех, кто поддерживал меня во время работы над этой книгой:

Анастасию Бардину, Сергея Трифонова, Ларису и Константина Ворониных, Светлану и Сергея Семичастновых, Инну и Володю Гуськовых, Риту и Ларису Эльбаум, Яну Шифрину, Анатолия Магида, Павла Анненкова, Татьяну Писанову, Дмитрия Баюка, Веру и Аркадия Красновых, Машу Одинокову, Алексея Колядина, Свету Нисман, Вадима Будагяна, Эллу Бикмурзину, Евгению Боровкову, Светлану Прусову, Григория Заславского, Елену Трогову, Екатерину Тарасову.

Особую признательность я хочу выразить Алле Долговой и Эле Аракеловой, без которых этой книги не было бы.

Спасибо вам всем за столь необходимые слова одобрения, за ваши замечания, за воспоминания, за помощь и за то, что вы были рядом.

И конечно же нельзя не вспомнить с благодарностью Городскую клиническую больницу № 7, которая была и остается источником вдохновения для автора.

Два танка выкатились на середину моста и там затормозили, качнувшись и клюнув носом, словно деревянные лошадки. Не мешкая, обе башни начали разворачиваться влево к огромному светлому зданию, потом замерли, как бы принюхиваясь своими орудийными стволами. Картинка была нечеткой, мешал утренний туман, впрочем, нет, не туман, там что-то горело впереди, заволакивая перспективу. Вдруг танки беззвучно дернулись, выплюнув каждый серое облачко дыма, и тут же на стене Белого дома распустились цветки разрывов.

Д-У-У-У-Х-Х-Ф-Ф-Ф!!! – донеслось через пару секунд со стороны Нескучного сада. И сразу злым двойным ударом в мембрану оконного стекла: ТУДУМ-ТУДУМ!!!

Бутылки с полиглюкином на средней полке шкафа задрожали мелкой дрожью, сбившись в кучу и стукаясь друг о друга.

– Ох, ничего себе! – не выдержал кто-то из ординаторов. – Боевыми стреляют!

– А ты как хотел, – мрачно произнес анестезиолог по фамилии Гребенкин, – чтоб они праздничный салют устроили?

Я тут же вспомнил, как мой Рома, когда был совсем маленьким, при первых залпах салюта всегда норовил спрятаться в укромное место. В шкаф или в кладовку.

– Тише, больного разбудите, черти! – показав пальцем на еще спящего в остатках наркоза мужика, негромко сказал доцент Матушкин.

– Сейчас его и без нас разбудят! – кивнул в сторону телевизора Гребенкин. – Да и хватит спать, война началась!

– А я еще вчера говорила, что нужно койки освобождать и всех, кого можно, выписать! – оглянулась на всех Людмила, старшая операционная сестра. – Теперь уж поздно, пусть лучше здесь побудут.

Да, правильно, пусть здесь переждут. Больница не самое плохое место, когда в городе начинаются военные действия и прочие катаклизмы. Два года назад, голодной осенью девяносто первого, буфетчица нашего роддома, возмущаясь отсутствием аппетита у рожениц, наваливала им полные миски каши и орала: «Жрите кашу, жрите, дуры! Ведь там, – она тыкала огромным черпаком в сторону окон, – ведь там не будет!»

– Ого, смотри-ка, БТРы пошли! – воскликнул ординатор второго года Коля Плакаткин. – На БТРах клевый пулемет стоит, КПВТ называется, дом насквозь прошить может!

Коля так воодушевился этим клевым пулеметом, что подскочил и стал тыкать пальцем в экран, полностью перекрыв всем обзор. Только я что-то еще видел, потому как стоял очень удобно, за спинкой койки: телевизор находился как раз напротив. На Плакаткина тут же зашикали, и он отошел. Где-то там, за окном, раздались отголоски пулеметной очереди.

В крохотную палату послеоперационного отделения с маленьким телевизором на холодильнике набилось человек пятнадцать. Здесь, в урологическом корпусе Первой Градской, это отделение гордо называлось «реанимацией». Наверное, для тех, кто настоящую реанимацию не видел.

– Эти коммунисты сами хороши! – вдруг зло сказала Людмила. – Помните, когда в мае на проспекте заваруха случилась? Тогда еще омоновца грузовиком задавили. Так потом двое прибежали к нам с разбитыми головами и давай по матери всех крыть, перевязку требовать. Мы, говорят, из «Трудовой России», за вас, суки, кровь проливаем.

А главное, поддатые оба. А я не выдержала и одному, самому борзому, отвечаю: ты на себя посмотри, чмо болотное, кто еще из нас сука! «Трудовая Россия» – она трудиться должна, а не по пьяной лавочке на митингах горлопанить! Они сразу хвост-то и поджали, притихли. Конечно, потом перевязала их, мне ж не трудно.

– Похоже, они горлопанить закончили! – хмыкнул Гребенкин. – Нынче эти ребята к решительным действиям перешли. Видели, как вчера мэрию захватили? Как они там людей избивали? На Смоленке вообще нескольких милиционеров убили. Хорошо хоть с телевидением у них номер не прошел. Слышал, неплохо их там шуганули!

– Говорят, у Останкина человек сто постреляли, если не больше! – сообщил похожий на боксера-легковеса Саня Подшивалко. – Ну и жизнь, без бронежилета на улицу не выйдешь!

– Такому крутому парню, как ты, Сашок, никакой бронежилет не нужен! – пошутил Плакаткин. – Тебя можно с голыми руками на танки посылать!

Все заржали, отчего послеоперационный мужик заворочался и что-то промычал.

– Чего веселитесь? – решил призвать всех к порядку Матушкин. – Смотрите, что творится, наверняка сейчас к нам навезут – мало не покажется! Кто дежурит-то сегодня?

– Да вот, господин Моторов! – кивнул на меня мой напарник по палате, здоровенный Игорек Херсонский. – Держись, Леха! Когда вам трудно – мы рядом!

Игорек всегда, даже с больными, разговаривал рекламными текстами, чем успел всех основательно достать.

– А вторым кто? – спросил Матушкин, потому как урологи дежурят всегда по двое.

– Витя Белов! – вздохнул я. Витя был неплохим парнем, работать с ним было нормально, если только он на дежурстве не поддавал. Тогда он превращался в полного дурака, и следить за ним нужно было в оба. Для меня оставалось загадкой, мобилизуют ли сегодняшние события Виктора Андреевича или, наоборот, расслабят.

– Ты не давай ему до киоска бегать, – словно услышав мои мысли, посоветовал Матушкин. – Не время сейчас, да и подстрелить могут.

Я представил себе, как Витя ползет под обстрелом к корпусу, вместо коктейля Молотова в каждой руке сжимает по бутылке паленой водки, а танковые снаряды ложатся все ближе.

– Вчера, от тещи ехал, видел в метро на «Пушкинской» патруль баркашовский. Пятеро, свастика у каждого на рукаве, – поделился врач третьей палаты Чесноков. – Документы у пассажиров проверяли. То ли евреев искали, то ли еще кого.

– Докатились! Гестаповцы по Москве разгуливают! – произнес Гребенкин. – Хорош, ничего не скажешь, этот говенный Верховный Совет, если его фашисты охраняют! Там, похоже, вся мразь собралась. Ну, ничего, сегодня их как крыс передавят!

– А я читал, баркашовцы вроде за русских людей, – шмыгнув носом, неуверенно сказал Саня Подшивалко. – Они только против мирового сионизма.

– Ты, Саня, явно с головой не дружишь, – заявил Гребенкин. – Нельзя быть за русских людей – и со свастикой. Из-за таких вот, со свастикой, половина пацанов моего поколения без отцов остались. Я считаю, если в нашей стране свастику нацепил – то можно сразу без суда и следствия к стенке ставить.

– Да там не только они, там и казаки! – нахмурился Херсонский. – Казачков-то за что? Казачки они всегда верой и правдой!

– Игорь, что ты несешь? Какие казачки? Нету никаких казачков. Их всех еще в гражданскую порешили, – раздраженно сказал Матушкин. – Сейчас не казаки, а урки ряженые, алкашня, клоуны в лампасах. А им еще, этим придуркам, автоматы выдали.

– Это Ельцин во всем виноват! – раскрасневшись, выпалила Людмила. – Ему народ доверился, а он, говорят, только и делает, что ханку жрет!

Послеоперационный больной при упоминании Ельцина приоткрыл на мгновение глаза, мутным взглядом мазнул по экрану телевизора, где в прямом эфире продолжались боевые действия, и снова задремал.

– Да ладно тебе, Людка, – примирительно сказал Чесноков. – Ельцин нормальный мужик. А раньше что, лучше было? Ты ж сама коммунистов не жалуешь!

– Раньше, Володь, из пушек по домам не палили, – отрезала Людмила, – и по телевизору это безобразие на всю страну не показывали!

И как бы подтверждая справедливость ее слов, опять за окном раздалось упругое ТУДУМ-ТУДУМ-ТУММ!!!

Все дружно уткнулись в телевизор. Один из верхних этажей Белого дома горел, и оттуда валил черный дым. Танков стало уже четыре, да и бронетранспортеров прибавилось. Какие-то люди в военном и гражданском разбегались кто куда.

Тут оператор дал крупный план набережных. Людка всплеснула руками, Чесноков ахнул, Саня Подшивалко открыл рот, Херсонский присвистнул, а Коля Плакаткин произнес негромко: «Едрена матрена!»

По обе стороны реки, буквально рядом со стреляющими танками, толпились зеваки. Среди сотен, если не тысяч любопытных я успел рассмотреть несколько мамаш с детскими колясками, женщин с собачками на поводке, старушек с сумками на колесиках и даже парочку велосипедистов.

– Нет, ну действительно! Край непуганых идиотов! – потрясенно развел руками Матушкин. – Они, оказывается, в цирк пришли! Да, сегодня работы много будет. Мне рассказывали, если в Америке перестрелка случается, все в радиусе километра на землю падают и руками голову прикрывают! Даже негры!

Протиснулся Дима Мышкин, под расстегнутым халатом какой-то уж совсем невероятный пиджак, подаренный, как и многое другое, старшим братом-банкиром.

– Мне тут на пейджер сбросили, что за сегодня доллар на сто рублей подорожал! – поправив красивые дымчатые очки, с важным видом оповестил всех Дима и зачем-то посмотрел на свой золотой «Ролекс». – Кто успел бабки в баксы перевести, неслабо наварить сможет.

– Да чокнулись все на этих баксах! – с осуждением зыркнула на Мышкина Людка. – Только везде и слышишь: «Баксы, баксы…»

– П-и-и-и-и-и-ть! – слабо простонал послеоперационный больной. Все на какое-то мгновение притихли, а Людмила принялась смачивать ему губы марлечкой, намотанной на ложку.

За окном опять гулко ударило, на этот раз особенно сильно.

– Совсем сдурели! – чуть не выронив ложку, возмутилась Людмила. – Они бы еще бомбить начали!

Тут дверь распахнулась, и заведующий мужским отделением Маленков, не обращая внимания на телевизор, громко спросил:

– Моторов здесь?

– Здесь, Владимир Петрович! – выглядывая из-за огромной спины Херсонского, отозвался я.

– Ты вот что, командир! – фирменным окающим говорком приказал Маленков. – Давай-ка ноги в руки и бегом в хирургический корпус! Там в операционной паренек лежит, его менты здорово побили. Сейчас брюхо вскрыли, оказалось, что мочевой пузырь ему в лоскуты разнесли. Помоги хирургам, а главное, катетер Петцера захвати, а то у них своих нет! Переоденешься прямо там, пижаму тебе выдадут! Если что – звони!

Надо же, мне все-таки удалось вернуться к нашему корпусу живым и, как ни странно, здоровым. Если не считать халата, ничего не пострадало, ну а может быть, именно белый халат меня и спас. И, окрыленный надеждой, я на эту мраморную приступочку перед дверью даже не запрыгнул, а взлетел. Обычно двери на ночь запирают, но чем черт не шутит, вдруг забыли? На всякий случай я дернул обеими руками за вертикальную ручку. Так и есть, закрыто, и внутри света нет. Лишь стекла задребезжали.

Я на ощупь нашарил звонок на стене и вдавил кнопку. Со стороны это наверняка выглядело красиво и трагично. Ночь, фигура в белом на темном крыльце, в обрамлении четырех белых колонн.

Да, звонок тут, конечно, знатный присобачили. Трели такие пронзительные, что на проспекте слышно. Этим звонком можно общегородскую воздушную тревогу объявлять.

Только сейчас я в первый раз оглянулся. Они были здесь, вся стая, уселись в двух шагах от крыльца полукругом, лишь дыхание слышно, некоторые тихонько поскуливали. Я снова позвонил, подольше. Да что там, все умерли, что ли? Такие дела вокруг творятся, а они дрыхнут. А если попробовать по двери ногой колотить? Самый большой пес нервно зевнул и со стуком захлопнул пасть, белые клыки сверкнули в темноте, как татарские сабли.

Наверное, это он мне халат разодрал, сволочь, хотя, может, и нет. Уж больно экземпляр здоровенный, похоже, кавказская овчарка, сейчас много породистых собак на улицу выкидывают, прокормить трудно. Правда, в потемках не очень-то видно, да и отгадывать породу собаки, которая тебя хочет сожрать, не самое время. Такой огромный барбос должен был меня вместе с халатом проглотить, целиком. Я еще раз позвонил и снова принялся что есть сил ногой дубасить.

Эх, нужно было наших по телефону предупредить, вот лапоть, сам виноват. А собачкам точно звук звонка не нравится. Сидят, не нападают, смотрят, что дальше будет. Сколько же их тут? Десятка два, не меньше, и все крупные и, похоже, очень голодные. Моих шестидесяти пяти кило им ненадолго хватит. А может, у них чисто спортивный интерес, они же меня как окружили кольцом, так и гнали, словно дичь. Ведь собирался по проспекту идти, да хирурги отсоветовали, мол, мало ли на кого нарвешься, на патруль какой-нибудь, костей не соберешь. Того парня, которого мы сегодня с хирургами утром штопали, как раз такой патруль встретил.

Что там произошло, не совсем ясно, но чем-то он сильно стражам порядка не понравился. Потому как молотили они его дубинками долго и от души.

Хотя кто их знает, может, они теперь так со всеми, у кого документы проверяют? Вчера во всем городе ни одного мента не осталось, как крысы по щелям попрятались, а сегодня они отрываются – за тот свой страх вчерашний.

А парень лежал на тротуаре пару часов, пока «скорая» не приехала, ну, ему еще повезло, нынче день такой, что мог до следующего утра ждать, если бы выжил, конечно.

Еще бы, разрыв печени, селезенки, тощей кишки, пневмоторакс, сотрясение мозга, да и мочевой пузырь ему порвали до кучи, потому меня и вызвали в помощь. А документы, кстати, у него в карманах нашлись. Паспорт и студенческий билет Горного института. Он тут рядом совсем, институт этот.

К тому моменту как я прибежал, хирурги ему уже в брюхо влезли, свое почти все сделали, меня ждали. Пузырь шить не так уж долго, тем более мне один из хирургов ловко ассистировал. Потом сам немного на крючках постоял, помогал. И только решил сворачиваться, стали раненые с Пресни поступать, а там сплошные огнестрельные, на любой вкус. И сквозные, и слепые, и рваные от рикошета. Наглядная иллюстрация к учебнику по военно-полевой хирургии. Так что пришлось остаться надолго, реаниматологи местные зашиваться начали. Вот тут-то и пригодилась моя реанимационная юность – кровь ведрами переливать, подключичные катетеры вставлять, плевру дренировать.

Один мужик, которому голень пулей раздробило, все никак не мог успокоиться, повторял как заведенный: «Там рядом стреляют, а они, суки, матрешками торгуют!» Это он арбатскими торговцами возмущался. Я все-таки не выдержал и спросил: ладно, хрен с ними, с торговцами, ты-то зачем туда полез? Он глаза отвел и пробормотал: «Да интересно ж посмотреть. Когда еще такое будет!» Действительно. Веская причина, чтобы всю оставшуюся жизнь на протезе скакать.

Потом опять в операционную отправился и шил, и на крючках повисел. И когда я в урологию решил вернуться, стояла глухая ночь.

Нет, надо было все-таки по Ленинскому идти, как Мишаня. Наш медбрат Мишаня слыл человеком божьим. С тех пор, как в одном из корпусов восстановили храм, ни одной вечерней службы не пропустил, став ревностным прихожанином. А после молитвы возвращался всегда по проспекту, вдоль ларьков. Ларьки стояли плотно, через каждые десять метров. Ассортимент в них был как под копирку: сигареты, водка, пиво, «сникерсы» да «марсы». Стоило это немало, но все равно здорово, идешь как по Бродвею, вокруг «Мальборо», «Кэмел» да кока-кола. Тут даже если не купишь, так хотя бы поглазеть можно.

Мишаня обычно брал в киоске водку подешевле, бутылку пластиковую кока-колы и в подвале, тряся бородой, распугивая крыс, все это в два приема выдувал. Вот как на него слово божье действовало. Один раз, правда, переборщил, купил с каких-то шальных денег здоровую бутылку «Абсолюта», так и бродил всю ночь по корпусу, словно зомби, глаза блестят недобрым пламенем, борода черная лопатой, ни дать ни взять Емельян Пугачев, сбрендивший при осаде Оренбурга. Циститные барышни, наталкиваясь на Мишаню в темноте, сильно нервничали.

А меня патрулями застращали, я и пошел по территории. Идти неблизко, от хирургии до урологии – почти троллейбусная остановка, где-то там посередине меня в кольцо и взяли. Сначала даже не почувствовал всю ответственность момента. Ну, выскочили из темноты здоровые собаки, погавкали, потом еще другие набежали, а когда стало понятно, что я для них добыча, было уже поздно. Назад не вернешься, ночь, кругом ни души, фонари не горят, ни черта не видно, все корпуса закрыты. Пришлось идти в кольце собачек, которые теперь не гавкали, а злобно рычали, дышали адским огнем, шерсть дыбом. Еще бы! От меня же после операций запах для них возбуждающий. Свежая кровь, свежее мясо.

И когда одна из псин, решив перестать церемониться, сзади рванула за халат и он с треском разъехался, я только и успел подумать, как же сейчас может нелепо окончиться моя жизнь. От шальной пули – даже по-геройски, от дубинок патруля – ну еще туда-сюда, а когда тебя съедают псы, да еще на работе, это никуда не годится.

Непонятно, почему они меня сразу не загрызли, наверно, мой белый халат их сбил с толку: днем этих собак часто подкармливали санитарки и буфетчицы, женщины, как правило, сильно пьющие, но сердобольные.

Я опять позвонил, теперь морзянкой. Три коротких, три длинных, три коротких. SOS – спасите наши души! Это почему-то подействовало. Буквально через полминуты зажегся свет в коридоре, затем в прихожей возле гардероба. За дверным стеклом появилась лохматая голова. Я выдохнул.

– Что нужно? Чего трезвонишь? Вот я милицию вызову!

Сонька, дежурная медсестра.

– Сонька, зараза, открывай быстрее, пока меня здесь не загрызли к едрене фене!

– Ой, доктор, это вы, что ли? Вы?

– Да! Я это, я!!! Сонька, быстрее открывай, говорю!

– А-а-а, так это вы, доктор? А у меня ключа все равно нету!

И ушла ключ искать. Ну что ты будешь делать! Слава богу, вернулась быстро, засовом загремела, крюком зазвенела, ключом заворочала.

– А мы думали, вы в хирургии до утра останетесь!

Думали они, оказывается. Сонька открыла наконец дверь.

Я ее вдавил внутрь грубо, не по-джентльменски, и в предбаннике оглянулся на этих друзей человека в последний раз.

– Лучше погляди, какие барбосы. Чуть не сожрали!

Сонька посмотрела на собак из-за моего плеча. Многие уже встали и потрусили куда-то во мрак вслед за вожаком. Наверняка искать очередного лопуха на ужин.

– Эти? Эти могут! – уверенно сказала Сонька. – Весной двух бомжей у четырнадцатого корпуса насмерть загрызли. Вы, доктор, напрасно тут ночью ходите!

Как будто я тут променад перед сном решил устроить. Бомжей, значит, загрызли, а доктора уважают. А может, и не уважают. Может, доктором как раз и побрезговали.

Я нашарил сигареты и прикурил. А пальчики-то дрожат! Понятное дело – выброс катехоламинов в кровь. Эх, жизнь наша – сплошная биохимия!

Бомжи. Новая московская напасть. С каждым месяцем их все больше. Еще несколько лет назад никто о таком и не слыхивал. А сейчас они везде. А уж вокруг нашей больницы и подавно. Ну, это и понятно. Тут корпуса заброшенные, и кухня рядом, а заболеет кто всерьез, так совсем удобно. В приемном покое, если такого бомжа кладут на кушетку, с него в разные стороны блохи начинают выпрыгивать. Сам много раз видел. Обычно в таких случаях монашек просят – так у нас сестер милосердия называют из общины при церкви. Они к таким подойти не гнушаются, а остальные блох боятся.

Бывало, бегаешь из корпуса в корпус, как заглянешь в оконные проемы полуразрушенных зданий, становится страшновато от копошения этих тел в лохмотьях.

Хотя есть вещи куда опаснее бомжей. Например, на прошлой неделе вышли на крыльцо покурить, сначала никто не понял, что за хлопки такие, а когда человек мимо пробежал с пистолетом, сообразили. Оказалось, какие-то отморозки на цветочников наехали.

Недавно азербайджанцы корпус неподалеку в аренду взяли под хранилище, там их бандюганы и постреляли. Теперь так коммерческие вопросы решаются. Некоторые потом приходили смотреть, как один из этих бедолаг лежал на холме из гвоздик, прямо как Ленин в мавзолее.

Я спустился в подвал, открыл свой шкафчик, лампочка еще, как назло, перегорела, долго шарил в потемках, достал запасной халат, не очень чистый, сильно мятый, зато целый. Еще в начале сентября замок со шкафчика сорвали, сперли заварку и сахар. Между прочим, купил на последние деньги. Хотел на дежурстве, как приличный, не халявный больничный сахар грызть, а свой. А главное, увели мой любимый японский фонендоскоп, только халаты с колпаком и оставили. Хотя чего уж теперь переживать.

– Сонька, пожрать что-нибудь осталось?

– Ой, доктор, а вы не ужинали? – Сонька сочувственно так спрашивает.

А я и не обедал, да, в принципе, и не завтракал, но говорить об этом не стал. Не из деликатности, а просто лень.

– Давайте я найду что-нибудь, я быстро! – Сонька – баба добрая, правда, малость бестолковая.

– Да ладно тебе, Сонь, не суетись, спасибо. Да и что тут найдешь, в два часа ночи? Лучше спать иди.

Я еще минут пять ее прогонял, наконец ушла. А сам на кухню отправился, а вдруг там что-нибудь да осталось.

Не успел выключателем щелкнуть, как пол на кухне зашевелился и брызнул во все стороны. Это потревоженная стая огромных тараканов побежала от меня по щелям прятаться. Тараканы здесь, как и все остальное, какие-то доисторические. Невероятных размеров, черные, под ногами хрустят, словно битое стекло. Пришлось взять паузу, пусть себе бегут в свои тайные квартиры.

Теперь можно спокойно, не бегая по членистоногим, плеснуть воды в чайник, плиту включить. Немного погодя огромный алюминиевый чайник весело засвистел, создавая некое подобие домашнего уюта. Начал было по кастрюлям шарить, съестное искать, да уже нет, конечно, ничего. Все пусто, только в одной ко дну прилипли холодные резиновые макароны. Греть неохота, тарелок чистых нет, но ничего, мы не гордые, можем прямо из кастрюли поесть. С неимоверным удовольствием я опустился на стул, поставил кастрюлю себе на колени и стал скрести ложкой по днищу.

Сразу Женя Лапутин вспомнился, мой давнишний приятель. Мастер парадоксальных вопросов.

– Ты заметил, что коммунисты очень любят макаронами закусывать?

Мы с ним раньше в другой больнице работали. Женька в нейрохирургии, а я в реанимации.

– А почему, Жень, макаронами и почему коммунисты?

– Да блюют они у меня в смотровой этими самыми макаронами! Я точно знаю, если ко мне коммуниста после ноябрьской демонстрации привозят, обязательно будет макаронами блевать! Наши коммунисты в глубине души итальянцы, без макарон не могут.

Справедливости ради нужно сказать, что Женька уже никаких блюющих макаронами коммунистов не лечит, у него давно другой контингент. Он нынче известный хирург-пластик и одновременно с этим модный писатель. Как это уживается в нем, непонятно. Хотя неординарные личности они своей особой жизнью живут, так что удивляться тут нечему.

Вдруг, откуда ни возьмись, появилась Сонька. Принесла сахар, заварку, печенье и даже сырок плавленый. Тут и чайник весьма кстати закипел.

– Соня! Откуда богатство такое? Магазин грабанула?

– Да у больного одного попросила, из палаты Сергея Донатыча, он в туалет встал, а я тут как тут! Говорю, доктор наш голодный пришел, всю ночь раненых оперировал, даже не ужинал. Он мне и дал, что у самого было.

– Слушай, тебе бы не медсестрой, а снабженцем работать! Давай уж тогда бери кружку, вместе посидим.

– Доктор, а раненых много сегодня?

– Хватает. Чувствую, еще и завтра везти будут.

– А кто они, раненые эти? Как его… баркашовцы?

– Да какие еще баркашовцы, так, прохожие, зеваки. Поглазеть сдуру пришли, там их и подстрелили. А боевиков – тех наверняка в тюремном лазарете пользуют.

– Да что ж такое делается, в Москве по людям стреляют! Из танков стреляют!

– И не говори, – вяло соглашаюсь я. – А что там по телевизору показывали вечером?

– Так арестовали этих, и Руцкого, и Хасбулатова, в автобус посадили и увезли. А Белый дом как загорелся, так его, говорят, до сих пор потушить не могут. Зато к ночи ближе уже и стрелять перестали. Вот вы, доктор, когда сейчас шли, выстрелы слышали?

– Утром шел, палили вовсю, а сейчас вроде нет. Знаешь, когда на меня собаки налетели, я уж, честно говоря, не прислушивался! Ладно, Сонь, ты спать иди, спасибо за чай, я и сам скоро лягу. Ключ от двери оставь, хочу перед сном воздухом подышать. Как у нас, все спокойно? Послеоперационных перевязали? Виктор Андреевич где?

– Да вроде нормально, всех перевязали, а Виктор Андреевич третий час как отдыхает! – Сонька заговорщицки подмигнула и указательным пальцем погладила себя по горлу.

Хорошо, что Витя спит, а не колобродит, как обычно, а то мне урезонивать его совсем не хочется.

– Спокойной ночи, доктор!

– Никогда, слышишь, Сонька, никогда не желай спокойной ночи на дежурстве. Плохая примета!

На кухне грязной посуды – как после банкета на триста персон. Все потому, что буфетчица пьет уже второй месяц, а новую поди еще найди. А мне ведь завтра над этими тарелками и кастрюлями умываться.

Еще в начале сентября бригада больничных слесарей поснимала все рукомойники и унитазы для замены на новые. Только потом что-то у них случилось – то ли раковины и унитазы кончились, то ли их сперли, то ли деньги, на них выделенные, пропили. Во всяком случае, больше ни один слесарь у нас не появлялся, а умываться теперь можно лишь в кухне над цинковым корытом мойки. И унитаз остался один на два этажа, и это в урологическом отделении, слава которого гремела когда-то на всю Москву.

Ладно, нужно перекурить и двигать на боковую, пока есть такая возможность. Пойду-ка на улицу, хоть и начало октября, а день сегодня теплый был, да и ночь почти как в августе. И если бы не пальба да не собачки – тут у меня пробежал холодок по спине, – так вот, если бы не пальба и не собачки, день был бы просто замечательный.

Я включил все лампы в предбаннике у гардероба, открыл засов, замок и осторожно выглянул наружу. Тихо, как бывает ночью на даче, недоставало лишь шума далекой электрички. Дверь на всякий случай не стал прикрывать, мало ли, а вдруг опять сафари приключится.

Свет из дверного проема высветил желтую полосу на асфальте, чуть впереди проступили очертания гипсового фонтана. Старожилы рассказывали, что он еще в конце восьмидесятых работал, создавая некую гармонию со старинным зданием корпуса. Но сейчас, как и все остальное, фонтан пришел в полное запустение и там только мусор и окурки.

Странно, дежурство уже на убыль, а пачка почти полная. Это потому, что в хирургии перекуров было – раз-два и обчелся.

Как утром вышел из метро, так минут пять стоял у ларьков, раздумывал, что лучше: сигарет купить или пару пирожков? Все-таки суточное дежурство. Вдалеке канонада, пушки палят, пулеметы, а я тут решаю глобальные вопросы бытия.

Сигареты все-таки перевесили. Потому что доктору стрелять закурить как-то несолидно, а поесть больничной кашки – это еще можно. Кто ж знал, что с кашкой не выйдет? А все из-за того, что нужно было в буфет сразу отправляться, а не пялиться в телевизор.

Где-то там, над макушками деревьев, в стороне Москвы-реки, было видно далекое зарево. Значит, еще не потушили Белый дом. Завтра с утра нужно где-нибудь новости послушать. А еще после утренней конференции неплохо бы сбегать в хирургический корпус, глянуть, как тот студент, жертва проверки документов, с ушитым мочевым пузырем. Вот попаду сейчас в чашу фонтана сигаретой, тогда все с ним будет хорошо!

Я прицелился, щелкнул – окурок, прочертив красивую дугу, залетел прямо в чашу, только искры брызнули. Отлично! Если процесс пойдет как надо, не исключено, что его уже с аппарата снимут, тогда он и говорить сможет. Будет, как обычно в таких случаях, глазами хлопать и слабым голосом у всех спрашивать, как он здесь оказался.

Я поднялся на ступеньку и тут запнулся: А ТЫ САМ-ТО КАК ЗДЕСЬ ОКАЗАЛСЯ???

Нет, если б кто другой, я бы не удивился, но меня-то как угораздило? Я ведь, сколько себя помню, всегда боялся врачей, не говоря уж об этих страшных инструментах. Потому что все это – шприцы, иглы, скальпели, щипцы, крючки – точно придумали для того, чтобы именно мне причинять нечеловеческие страдания. Я позорно дрожал от страха, даже когда у меня брали кровь из пальца. Но страшнее всего – это читать всякую наглядную агитацию, смотреть на жуткие картинки, развешанные по стенам в поликлиниках, где самым впечатляющим был плакат, изображавший жертв пьяного зачатия.

И когда на даче, в сарае, нашелся многотомник с иллюстрациями «Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне», мне потом этот военный опыт ночами снился. Ну и как же так получилось, что я в свои детские страхи окунулся с головой?

Самое интересное, что я полжизни работаю по больницам, а подобный вопрос возник у меня почему-то только сейчас.

Я закрыл дверь на все замки, выключил свет, бросил ключ на пост. Тихо, больные все спят. По дальней лестнице поднялся на второй этаж, к одиноко стоящему у дверей в операционную старому кожаному дивану. Пошарил рядом в тумбочке, вытащил замызганное одеяло и такую же подушку. Лег, не раздеваясь, только обувь и халат скинул.

Наверно, я никогда не полюблю Первую Градскую, как любил когда-то свою Семерку. Она мне и больницей-то не кажется, а каким-то историческим памятником. Было бы правильнее на ее месте краеведческий музей открыть. Тут так много всего случилось за двести лет – нужно Нестором быть, чтобы это описать. Лишь недавно профессор Лазо рассказывал, что когда французы вошли в Москву, Наполеона здесь лечили от гонореи. Значит, вот какой насморк помешал Бонапарту одержать убедительную победу под Бородином.

В этих древних стенах хорошо кино снимать, а не больных лечить. Недавно в нашей перевязочной снимали эпизод, где, по сюжету, мертвый Сталин в морге лежит. Вот для таких душевных фильмов Первая Градская самое место. А работать тут как-то не очень. У докторов ни кабинетов, ни ординаторской, ни комнаты отдыха нет. Врачебные столы стоят в общем коридоре, мы сидим пишем свои истории болезни, вокруг больные ходят, посетители, пристают с вопросами, каждую секунду за халат дергают.

Хорошо еще, что так, а то рассказывают, что при академике Лампадкине столы врачей находились прямо в палате. Это чтобы присутствие пациентов доктора дисциплинировало. Нужно было бы приказать и операции проводить прямо в палатах, чтобы и пациентов к дисциплине приучать. Все бы шелковыми стали!

В последнее время здесь вообще бардак невероятный, впрочем, как и везде. Часть докторов в поисках лучшей жизни подалась кто в челноки, кто в медицинские кооперативы. Те, что остались, либо начали бухать, как самоубийцы, либо отчаянно зарабатывать деньги на тех, кто за последние годы преуспел. Беда в том, что богатых пациентов в Первую Градскую нужно еще умудриться заманить, поэтому на таких идет настоящая охота. А зарплата нынче такая, что моей, например, хватает ровно на два блока самых дешевых сигарет.

Ладно, хватит о грустном. Вроде я собирался поразмышлять о другом. А именно о превратностях своей жизни. Так на чем я остановился? На том, почему именно сегодня вопрос о выборе профессии пришел мне в голову. Ну, значит, некогда было раньше об этом размышлять, вот почему! Хотя нет, одна попытка случилась у меня лет десять назад.

В то время я работал медбратом в реанимации, и часа в три ночи на центральный пульт больницы пришло сообщение, что на трассе по направлению к Домодедово лоб в лоб на гололеде сошлись аэропортовский «Икарус» и ночное маршрутное такси. В обеих машинах пассажиров под завязку, и всех, кто выжил, везут к нам. Мы к Домодедово ближайшие.

Нужно было срочно освобождать места для вновь поступающих, распихивать стабильных больных в другие отделения, готовиться к массовому поступлению покалеченных людей, а мне досталось отвозить трупы в морг. Обычно умершие ждут своей скорбной очереди до утра, но сейчас не та ситуация. С минуты на минуту тут такое начнется, что только держись, поэтому даже каталки, на которой эти трупы лежат, будут задействованы как койки.

Загрузил я двух покойников на каталку и повез их в подвал. Санитаров тогда всех повыгоняли, вот и приходилось самому этим заниматься.

Подвал в нашей больнице был что надо. От одного конца, где роддом, до другого, где морг, полкилометра, не меньше. Пока дойдешь, можно всю жизнь вспомнить. Добрался я до морга, а там сразу все пошло не слава богу. Обычно стоило лишь нажать на звонок, сразу же спускался лифт с местным санитаром-алкашом, но сейчас я до посинения давил на кнопку, а наверху никакого движения не наблюдалось.

Пришлось подниматься по лестнице в потемках, оставив у лифта каталку с мертвецами. Хорошо, что хоть дверь на боковую лестницу не заперли.

В комнатке, где я нашел бесчувственное тело санитара Сашки, надрывался телевизор. Через равные промежутки он издавал резкий и противный сигнал, а надпись на экране услужливо мигала: «Не забудьте выключить телевизор».

Я вздохнул и начал Сашку в чувства приводить. Толкал, пихал, один черт – не разбудил. А когда заметил на столе три пустые водочные бутылки, то сразу бросил это бессмысленное занятие.

Поэтому все сделал сам. Поднял каталку на лифте, перетащил в одиночку трупы на секционный стол, нашел журнал, записал туда данные. А перед тем как спуститься на лифте с каталкой, я в санитарской комнате все-таки выключил телевизор. Не забыл.

На обратном пути решил перекурить по дороге и тут обнаружил, что прикурить-то мне и нечем. Сигареты есть, а спички не захватил. Конечно, можно было в морг вернуться, на столе у Сашки пошарить, но возвращаться – плохая примета, дороги не будет. Надо же таким растяпой быть! В отделении уже не покуришь. И вдруг остановился и на все это как бы со стороны посмотрел.

Вот стою я ночью в подвале около морга, вокруг ни души, сам весь такой – сорок четвертого размера, впереди конца этому подвалу не видно, одинокие лампочки еле светят, как в тоннеле метро, да еще что-то с противным звуком капает из труб. И я переживаю, что не взял спички!!! Ну, дела! Сказал бы кто-нибудь мне лет пять назад, что так будет, не поверил бы никогда! Да я от одной мысли со страху бы окочурился. Какая нелегкая занесла меня в этот подвал? Да как такое вообще произойти могло???

Но ответить себе я тогда не успел, потому что уже добрался до реанимации, а там такое творится, мама дорогая! Первые «скорые» в гараж заехали, только успевай поворачиваться!

Значит, приходилось все-таки задумываться о странностях своей судьбы. С чего вдруг закрутилась эта карусель? Где же она, эта отправная точка?

Я лежал на диване в больничном коридоре, смотрел в потолок, а мимо меня в темноте бродили больные. Так всегда по ночам – кому в туалет, кому покурить, у кого ночные боли, а у кого просто бессонница. Все они шаркали, кашляли, кряхтели, сморкались, что-то бормотали, а я все пытался понять, что привело меня на этот вот диван.

Ну и руки у меня стали! Не руки, а грабли. Сухие, потрескавшиеся, в каких-то царапинах, ссадинах, такое впечатление, что совхозная земля въелась в них навечно. Всего-то три недели прошло от начала моей трудовой биографии, а будто всю жизнь только и делаю, что руками навоз мешу. Я их и щеткой тру через каждые полчаса, и ногти до мяса состриг, а ничего не помогает. Теперь с такими граблями на гитаре не очень-то поиграешь, ну да все равно не с кем. Хоть в совхоз опять иди редиску дергать и в пучки увязывать.

Все потому, что из наших трех восьмых классов решили собрать лишь один девятый. Новая директриса оповестила нас об этом еще в апреле. Согнала всех в актовый зал и обрадовала.

– Отберем, – говорит, – в девятый класс самых достойных: отличников, спортсменов, комсомольцев и…

– Красавцев!

Насчет красавцев – это уже я подсказал. Меня всегда пробирало на публичные шутки. И в тот раз все загоготали, к моему огромному удовольствию. Все, кроме директрисы.

– А тебя, – сощурилась директриса, – КРАСАВЕЦ, я на пушечный выстрел к девятому классу не подпущу!

Тут все еще сильнее закатились, и я по инерции.

– Ну а что вы хотите? – спросила мою маму наш классный руководитель Татьяна Ивановна. – Новый директор – человек с амбициями, не может же она оставлять без последствий плоские остроты учеников. Так что ситуация серьезная. Действительно, для всех желающих мест не хватит, будет конкурс, где все зависит от успеваемости и общественной работы, а у Алеши, извините, ни того ни другого. Даже не знаю, что делать, хотя сыну вашему, разумеется, нужно в институт поступать. Но тут сами понимаете, если у директора предубеждение!

– Да это из фильма цитата, – завопил я, – комедия, «Кавказская пленница», там еще Шурик этот, в очках!

– Вот пойдешь в ПТУ, будет тебе комедия, – отрезала Татьяна Ивановна.

При слове «ПТУ» мама охнула и схватилась за сердце. Честно говоря, в ПТУ мне и самому как-то не сильно хотелось.

– Значит, так! – повернулась в мою сторону Татьяна Ивановна. – Списки девятиклассников директору подает классный руководитель в середине мая, и рядом с каждой фамилией нужно указать положительные качества кандидата. Скажи-ка, Алеша, у тебя какие достоинства, кроме того, что ты, хм… красавец?

– Я, – говорю, – Татьяна Ивановна, помимо того, что красавец, еще и по химии отличник, у меня весь класс контрольные сдувает. Успеваю четыре варианта за полчаса отщелкать. И что без такого красивого все будут на химии в девятом классе делать, ума не приложу!

Тут меня мама за рукав дернула.

– Химия… – Татьяна Ивановна задумалась. – Одной химии мало, нужно еще что-нибудь. Ведь ваш ансамбль на танцах играет, это раз! Так и напишем!

– Да какой ансамбль, Татьяна Ивановна, – пожал я плечами, – Вовка Антошин в ПТУ уходит, а Юрка Вагин с родителями в другой район переезжает. Так что все, нет уже никакого ансамбля, остались только мы с Лешкой Бакушевым!

Мама сделала страшные глаза и снова дернула меня за рукав.

– Ладно, это не важно, напишем, что ты в художественной самодеятельности активное участие принимаешь, – сказала Татьяна Ивановна. – Кстати, у нас же ветераны будут на День Победы из Людиновского подполья, вот вы им на концерте и сыграйте!

А у нас школа имени Алексея Шумавцова, героя-подпольщика из города Людиново, и ветераны подполья этого к нам каждый год приезжают, традиция такая.

– Значит, за вами выступление, а главное, назначу-ка я тебя командиром пятой трудовой четверти, – объявила Татьяна Ивановна. – Напишу, что у тебя авторитет среди учеников.

– Мечтаю, – я даже руку к сердцу приложил, – мечтаю, Татьяна Ивановна, стать авторитетным командиром-совхозником, может, агрономом потом заделаюсь в совхозе нашем.

И тогда мама дернула меня за рукав в третий раз.

Так я и попал на бескрайние поля совхоза под названием «Огородный гигант», правление которого находилось в небольшой избушке недалеко от метро.

Четыре года назад, когда мы с мамой переехали на Коломенскую, все дивились: вроде Москва, дома стоят высокие. А чуть к реке подойдешь – жизнь какая-то прямо деревенская. Пьяные компании с гармошкой орут «Арлекино», пацаны костры жгут на берегу Москвы-реки, моторки по реке плывут, тарахтят, а на другом берегу огромное стадо коров. Начали считать – шестьдесят три коровы насчитали.

Теперь мы на том берегу и работаем, где коровы пасутся. Нас туда на пароме с нашего берега возят вместе с совхозниками.

А концерт мы тогда с Лехой Бакушевым перед ветеранами здорово отыграли, сделали попурри из военных песен и на две гитары разложили. Некоторые ветераны плакали, а одна тетка, вся в орденах, даже нас с Лехой расцеловала. Я играл, а сам все глазом на директрису косил. Вроде понравилось ей, сволочуге, а в конце хлопала вместе с остальными – вот она, волшебная сила искусства!

Помимо тех незаурядных личностей, которых отобрали в девятый класс, с нами в совхозе человек десять дурачков добровольцев трудятся, те, что в техникумы и ПТУ собрались уходить. Им, судя по всему, делать не фига, так они с нами за компанию укроп пропалывают.

В первый же день один из этих добровольцев, Ленька Коршиков, подрался с паромщиком, и за это его с практики отчислили. Так он теперь нас до парома провожает, а после работы у пристани встречает. Ленька в нашу Татьяну Ивановну влюблен еще с пятого класса, поэтому, когда паромщик что-то там фамильярное позволил себе, тут же в лоб от Леньки и получил.

Сначала мы все пахали как заведенные, то есть стояли на карачках и дергали сорняки, а мордастые совхозные тетки на нас покрикивали. Потом народ, как всегда, расслабился и стал ходить с пятое на десятое, некоторые и вовсе с родителями на курорты разъехались. А я, как негр на плантации, каждый день с утра пораньше – на родные совхозные поля. Только мне одному нельзя ни сачковать, ни прогуливать. Только я за девятый класс отрабатываю.

И когда в пятницу нам объявили, что трудовая четверть закончена, я даже растерялся. Вроде бы цель достигнута, директриса про свой пушечный выстрел и не вспоминает, все одноклассники разъехались кто куда, а мне сказали, что теперь работа в совхозе – дело не просто бесплатное, а сугубо добровольное, но если вдруг захочется с понедельника дергать редиску – милости просим. Ну, тут уж пусть они в другом месте дураков поищут.

А я ведь каждое лето сначала в лагерь пионерский уезжал, а потом с мамой в Пущино-на-Оке. Но в этом году мы с ребятами еще зимой сговорились всем квартетом в один пионерский лагерь двинуть, к Халтурщику нашему.

Халтурщиком прозвали Михаила Николаевича, руководителя гитарного кружка при ЖЭКе, где мы четверо, Вовка Антошин, Лешка Бакушев, Юрка Вагин и я, короче, весь наш школьный ансамбль, занимались около года.

Хотя почему Халтурщик? Нормальный мужик, ноты модных песен приносил, шлягеры с нами разучивал, чаем с халвой угощал. Он еще по вечерам в клубе завода «Динамо» на танцах играл на бас-гитаре. Наверно, поэтому. Мы же дети, а дети все добрые.

Так вот, Михаил Николаевич еще до новогодних каникул пообещал, что в начале июня поедет музыкальным руководителем в лагерь один пионерский, где есть аппаратура настоящая. И если там играть будет некому, то он вызов сделает и путевки всем четверым.

Ведь мы даже и не мечтали на настоящей аппаратуре играть. По такому случаю не то что в незнакомый пионерлагерь, а к черту на рога можно было отправиться. Во всяком случае, мне так казалось. Поэтому я как ненормальный лета ждал, секунды считал. И когда июнь наступил, каждый вечер молчавший телефон взглядом гипнотизировал.

Первым откололся Юрка Вагин, он уже две недели как переехал в другой район, сообщив к тому же, что ему больше хочется с родителями куда-то на Украину на все лето махнуть.

Тут и Лешка Бакушев заявил, что скоро июль, а нам один хрен никто не звонит, поэтому он в «Звездочку» уезжает, куда всю жизнь они с братом ездили, у них отец полковник-ракетчик, и лагерь пионерский тоже ракетный. Взял и отчалил в «Звездочку» свою.

Ну и напоследок лучший мой друг, Вовка Антошин, на которого я больше всех рассчитывал, вдруг собрался в какую-то «Дружбу». Он там, в этой «Дружбе», уже год назад был, по блату. И, вернувшись, потом целый год с восторгом то время вспоминал. И даже блат мне показал у себя на дне рождения. Блатом оказался очень веселый, смуглый, кудрявый парень по имени Вадик, который всю дорогу ржал. Наверно, это здорово, когда у человека хорошее настроение, но меня почему-то постоянно подмывало ему по кумполу треснуть.

И когда в пятницу стало окончательно ясно, что можно сидеть у телефона хоть до зимы, но никакой Михаил Николаевич уже не позвонит, вот тогда я загрустил. Да и без ребят мне ехать уже никуда не хотелось. Понятно, что в том лагере нашлись другие гитаристы и барабанщики. Сейчас же каждый второй – Джими Хендрикс или, на худой конец, Ричи Блэкмор.

Поэтому, чем торчать в Москве и киснуть, решил я Вовку Антошина навестить. Прямо завтра и навестить, чего откладывать. Я в такой семье вырос, где откладывать надолго не привыкли. Если какая мысль кому в голову приходила, так ее сразу в жизнь и воплощали. Нет, могли, конечно, подождать, но не более пяти минут.

Вовкина мать дала адрес «Дружбы», рассказала, как и с какого вокзала ехать на электричке, как потом добираться автобусом.

– Мы ведь туда сами завтра поедем, – сообщила она, – тебя бы взяли с удовольствием, нам Ленку нужно отвезти, она у нас болела, только вчера поправилась. Но Маргарита Львовна, мама Вадика, как узнала, что мы на машине собрались, решила нам компанию составить, да еще мужа своего прихватить. Так что, сам понимаешь, места нет. Маргарита, она дама крупная.

– Честно говоря, напрасно ты едешь, – добавила тетя Валя. – Родительский день только в следующую субботу, нас-то с Маргаритой куда хочешь пропустят, а тебе Вовку, скорее всего, даже не позовут, так и будешь за забором весь день торчать.

Да ладно, думаю, уж я как-нибудь забор перелезу, не велика хитрость, главное – завтра Вовке сигарет купить.

С утра пораньше я двинул на Рижский вокзал, нашел там электричку в сторону Волоколамска и в дикой духоте и давке добрался до платформы Новоиерусалимская. Посмотрел расписание автобуса на столбе, зачем-то бумажку из кармана вытащил, чтобы свериться. Мне бумажки ни с телефонами, ни с адресами никогда нужны не были, я всегда и так запоминал. Но тут дело серьезное, поэтому все должно идти по правилам. Ну, как я и думал, нужный автобус почти через час отправится, а Вовкина мать сказала, что пешком идти, наверное, тоже с час. В общем, без разницы, что автобус ждать, что пешком чесать.

Я и пошагал. Хорошо на своих двоих идти. И покурить по дороге можно, и деньги сэкономить на проезде. Нашел поворот, где столб вкопан с указателем «Зеленый Курган», закурил «Приму» свою и двинул. Иду себе, птички поют, кузнечики стрекочут, а я курю, мечтаю: «Эх, Вовка, должно быть, сейчас обалдеет от моего визита, я бы уж точно обалдел, если бы он так ко мне в лагерь заявился!»

А дорога пустая, я и пошел прямо по шоссе, а не по обочине. И так резво шлепал, наверное, с полчаса, пока прямо передо мной не затормозила идущая навстречу знакомая машина со знакомыми номерами.

Я ее узнал бы из тысячи. «Жигули», «трешка» синего цвета, или, как поправлял все время Вовка, цвета «космос».

– Далеко ли собрался, Алексей Батькович?

Это Вовкин отец, Виктор Владимирович, или просто дядя Витя, вышел из машины и за руку со мной поздоровался.

– Да вот, – говорю, – хочу Вовку проведать, как он там, не загнулся ли еще на перловке в лагере своем.

– Понятно, – кивнул дядя Витя, – а чего пешком идешь, автобус же есть?

– А у меня, – отвечаю, – пешком быстрее получается, чем автобус ждать.

Про покурить я, разумеется, не стал говорить. Про то, что мы курим все почти год, никто из наших родителей не знал. Да и нечего их расстраивать, у них своих забот полон рот.

– Прыгай уж тогда в машину, на заднее сиденье устраивайся, да поедем.

На переднем сиденье сидел человек, и когда я залез в машину, он повернулся и стал меня разглядывать, причем один его глаз смотрел на меня, а другой куда-то в сторону. На нем был до ужаса грязный белый халат, и весь он был какой-то встрепанный, как воробей. Интересно, кто он такой? Ну точно, что не из знакомых дяди Вити.

– Ты кто такой? – вдруг скороговоркой произнес человек. – Ты пионер! И почему ты, пионер, ходишь по дороге? Хочешь, чтобы тебя из лагеря выгнали, а тебе это надо? Ступай обратно, тебе таки что, там плохо? Какой завтрак был, какой обед скоро будет!

– Да нет! – засмеялся дядя Витя. – Это не пионер, это моего сына товарищ, навестить его приехал.

– Не пионер? – изумился человек. – Как не пионер, почему не пионер?

Посмотрел еще некоторое время на меня одним глазом и, уже отвернувшись, укоризненно головой покачал, не представляя себе, как это можно не быть пионером, а просто ходить по дороге безо всякой пионерской цели.

Тут машина тронулась, и мы поехали к станции, то есть в противоположную от лагеря сторону.

Куда же меня везут, встревожился я, в Москву, что ли?

– Не волнуйся, сейчас одно дело сделаем, и я тебя в лагерь доставлю. – Дядя Витя мое замешательство в зеркало заднего вида увидел и подмигивает.

Какое же у него может быть дело с таким странным мужиком? Минуты через три мы подъехали к какому-то дому у станции, а человек в халате выскочил из машины и на бегу бросил: мол, никуда без меня не уезжайте.

– Кто это, – спрашиваю, – что за смешной дядька такой?

– Да завхоз из пионерлагеря, Генкин его фамилия. Попросил меня за хлебом съездить, – говорит дядя Витя. – Шофер лагерный сегодня поддал малость, вот Генкин стоял у ворот, караулил, а когда мы подъехали, то меня сразу захомутал. Так что будешь за грузчика, а я перекурю пока, да и радикулит мне в спину вступил, тяжести поднимать неохота.

Тут Генкин выскочил из дверей, схватил меня за руку, поволок в какую-то подсобку, и мы начали с ним лотки с хлебом таскать да в «Жигули» на заднее сиденье складывать.

Обратно мы домчались с ветерком да с музыкой, дядя Витя магнитолу врубил с Полем Мориа и прибавил газу. Как въехали через главные ворота, так до столовой и докатили. Это вам не через забор перелезать.

Генкин сразу свистнул каким-то бесхозным пионерам, и те моментально перетащили лотки с хлебом на кухню. Дядя Витя вышел из машины, захлопнул дверь, вытащил красивую зажигалку «Ронсон» из кармана джинсового батника, закурил, огляделся и говорит:

– Эх, хорошие тут места! Я прошлой зимой здесь две недели провел!

– Интересно, что вы забыли, Виктор Владимирович, зимой в летнем пионерском лагере? Снежных баб, что ли, лепили? – спрашиваю, а сам горжусь собой: «Какой же я остроумный!»

– Да зимой тут клиника, ну типа санаторий, так я в ней лежал, обследовался, да заодно и отдохнул, – объяснил дядя Витя. – Ладно, пойду скажу, чтобы Вовку нашли и к тебе привели, а заодно проверю, как там Ленка устроилась.

Ленка – это младшая Вовкина сестра, ей всего одиннадцать. И дядя Витя ушел, оставив меня караулить.

Какой-то, думаю, маленький этот лагерь, несолидный, вот я бывал в таких здоровых, что конца и края не видно.

Когда, два года назад, от завода ЗИЛ ездил, там только из нашего класса семь человек было. И одного одноклассника, Серегу Смирнова, за смену мы так и не нашли. Там больше сотни отрядов оказалось, да еще десять отрядов в спортлагере на той же территории, я как раз в нем и находился, мне в ту пору довелось спортсменом быть.

Похоже, «Дружба» эта от совсем уж маленькой организации, какой-нибудь картонажной фабрики или комбината бытовых услуг. Не успели мы от ворот пару сотен метров проехать, как вроде уже и конец, дальше дорога заканчивалась. А центральная аллея пионерского лагеря от завода ЗИЛ тянулась аж на четыре километра, с тайной гордостью за гигантский завод подумал я.

Тут, откуда ни возьмись, Вовка Антошин нарисовался, ткнул мне, не глядя, руку, как будто мы с ним десять минут тому назад расстались, оглянулся и спрашивает деловито, но негромко, чтобы не услышал никто:

– Сигареты привез?

– Да привез, привез тебе сигарет, – успокаиваю, – целых четыре пачки «Примы», купил утром на Рижском вокзале.

– Слушай, а что, с фильтром купить не мог, что ли? – недовольно нахмурился он, потом подумал-подумал и говорит: – Ладно, пошли к бревнышку, там и передашь «Приму» свою, а то здесь народу много, засекут.

– Ладно, – пожал я плечами, – как скажешь, пошли к бревнышку.

Иду, а сам думаю, надо же Вовка какой молодец, вроде как он мне одолжение делает, что сейчас у меня сигареты заберет. Хотя у Вовки так часто, потому как чужим вниманием избалован, привык, что центр вселенной, а так вообще он парень хороший, особенно с глазу на глаз.

Пока мы шли к этому бревнышку, с ним, наверное, с десяток человек поздоровалось, вот какой он тут человек известный.

Добрались до цели, и правда, в лесочке у забора пара бревен лежит. Судя по окуркам, самое злачное пионерское место.

Вовка быстро всю «Приму» по карманам рассовал, мы сели, закурили, он дым выдувает, молчит, задумался о чем-то. Потом докурил, посмотрел на меня и спрашивает:

– Леха, у тебя деньги есть?

А сам глядит с большим сомнением, так как по его масштабам денег у меня отродясь не водилось.

– Есть немного, пятьдесят копеек, – говорю, – а на фига тебе здесь деньги, в карты играть собрался?

– Сдурел? – хмыкнул он. – Какие карты, просто тут в деревне, рядом, в магазине, «Яблочко» продается по рубль тридцать две за бутылку, клёвая вещь, пьется легче, чем портвейн, а кайф тот же. Сегодня хотели гонца послать, а денег не хватает, так что давай хоть полтинник свой.

– А как же я до дома доберусь, Володь? – спрашиваю. – Билет на электричку сорок копеек стоит, да еще на метро и на автобус по пятачку нужно, у меня же все рассчитано! Я пешком буду неделю обратно тащиться!

– Да не дрейфь, – Вовка мне снисходительно подмигнул, – я уже с отцом договорился насчет тебя, как король на тачке поедешь! Тебя прям к подъезду довезут! Место одно появилось в машине свободное, Ленка же в лагере остается, а ты вроде не толстый, должны все уместиться.

– В общем, да, за последние три дня, как мы с тобой не виделись, вроде не растолстел, – соглашаюсь. Конечно, если на машине, это другое дело, тем более что мы в одном дворе живем.

Ну, значит, отдал Вовке все деньги свои, мы опять закурили, тут-то он мне и говорит:

– У нас здесь в лагере, Леха, аппаратура офигительная, новая, пару недель как купленная, и я в ансамбле, который тут собрали, на басу играю, вчера первая репетиция уже была.

Я аж дымом поперхнулся.

– Да откуда она взялась, аппаратура эта? Тем более офигительная! Врешь, поди? Неужто не хуже, чем та, что в ГУМе?

– Да все, что продается в ГУМе твоем, – говно полное, такой аппарат, как у нас, только у профессионалов! – важно отвечает Вовка. – На это дело целых сорок тыщ жахнули, не поскупились, а та рухлядь, что мы с тобой видели, лишь для сельских танцев сгодиться может.

Тут мне немного обидно стало, ведь мы с ним столько вечеров потратили на то, что просто ездили по Москве в те немногие магазины, где продавались гитары, усилители, колонки. Стояли молча у прилавка и вздыхали, разглядывая это. Иногда нам везло, какой-нибудь счастливчик покупал себе электрогитару, и ее проверяли, втыкали в усилитель, и сначала продавец, а потом и покупатель пробовали играть, с умным видом обсуждая детали, а мы как завороженные слушали.

Потому что у нашего ансамбля только и было что раздолбанный ударник-тройник, два слабеньких усилка по тридцать рублей, на которые все три восьмых класса по полтиннику сбросились, и обычные деревянные гитары со звукоснимателями.

Нас однажды чуть было не прирезали, когда мы вечером по осени возвращались из ГУМа через Александровский сад. Я больше всего именно музыкальную секцию ГУМа любил. Там гитары на стене висели близко к прилавку, и когда продавец отворачивался, можно было гитару погладить или за струну тихонько пальцем подцепить.

Иногда мы к арке под Троицким мостом проходили и до входа в метро оставалась сотня метров, тут нас и встретили. Их было человек семь-восемь, много старше нас, по виду подмосковная урла, все в кирзачах и тельняшках под расстегнутыми ватниками. После того как они нас быстренько в кружок взяли, один из них, видимо, главный, во время традиционного осведомления насчет бабок нож вытащил и Вовке прямо к животу приставил. Я, помню, даже испугаться не успел, а от возмущения чуть не задохнулся. Потому что жил неподалеку, на улице Грановского, у бабушки с дедушкой, и знал, как эти места охраняют и милиция, и те другие, в штатском.

Похоже, эти совсем уж залетные были, если у стен Кремля на гоп-стоп решились. И от понимания того, что все они дебилы конченые, я их совсем не испугался. А просто одной рукой отвел нож, к Вовкиному пузу приставленный, а другой круг этих придурков раздвинул, сам протиснулся, еще и Вовку пропихнул, и мы пошли себе, нам даже вслед никто ничего не вякнул. Они, скорее всего, не ожидали такой реакции и оторопели от нашей наглости. А я в тот вечер у Вовки ночевать остался, отец у него в очередном рейсе был, и мы до полуночи не спали, болтали о разном. У нас после пережитого вроде как братские чувства друг к другу возникли.

Так что можно сказать, мы от своей любви к гитарам чуть с жизнью не расстались, а теперь Вовка так презрительно об этом говорит, называя все то, на чем мы тогда почти свихнулись, полным говном. Да и вижу, он мне и не рад особенно, так, приехал, сигареты привез, деньги дал, могу и отваливать.

– Ну а гитары-то у вас какие? – чтобы как-то поддержать беседу, спрашиваю, хотя знаю, что обязательно приврет.

– Гитары наши, – говорит, – это вообще полный финиш, все импортные, даже двенадцатиструнка есть. Я же тебе говорю, мы таких и в руках никогда не держали, и близко не видели. Здесь гитар целых два комплекта. На одних репетируем, на других на танцах играть будем.

– Значит, у тебя, Вовка, две импортных бас-гитары? – не сдаюсь я.

Эх, чувствую, заливает он, конечно, быть такого не может. Мне даже легче стало.

– И что, можно на все это богатство ваше посмотреть? – Подмигиваю, а сам понимаю, что сейчас он какой-нибудь предлог придумает, чтобы отмазаться, и на этом проколется.

Но Вовка вдруг так легко говорит:

– Да не вопрос. Пойдем посмотрим.

Окурок щелчком отбросил, не спеша с бревнышка встал, джинсы свои фирменные тщательно отряхнул и пошел не оборачиваясь. Когда мы танцплощадку проходили, что к клубу пристроена была, он небрежно через плечо обронил, мол, через пару дней здесь на танцах шороху дадим.

Но на дверях клуба здоровый амбарный замок висел, Вовка задумчиво его в ладони покачал и вздохнул:

– Ну, значит, не судьба!

Трепач ты, Вова, дешевый! Два комплекта гитар, профессиональная аппаратура, в такой дыре, конечно, ага! Сейчас все ему скажу, чего мне стесняться!

Тут он куда-то в сторону поглядел и вдруг улыбнулся:

– Ага, вот Юрка Гончаров идет, он нам клуб и откроет!

В самом деле по тропинке к клубу направлялись двое взрослых парней с микрофонными стойками в руках, один нес три стойки, второй две. И кто, интересно, из них Юрка Гончаров? Наверно, тот, который три стойки тащит! И точно, Вовка тут как раз у него спрашивает:

– Ого, Юр, какие стойки фирменные, откуда?

– Да их нам на время из Москвы привезли, – отвечает Юра. – Это институтские стойки, лето кончится – отдадим.

Я, разумеется, не понял, что за «институтские» стойки, а Антошин закивал с умным видом. Пока Юра по карманам шарил, ключ искал, Вовка ему и говорит, что товарищ из Москвы приехал, хочет на аппаратуру взглянуть, можно ли?

– А отчего же нельзя? – удивился Юра. – Такое не грех и показать.

И даже всучил мне одну из стоек. Тут дверь наконец открыли, и мы вошли.

– Борька, включи свет, ни хрена не видно, сейчас все ноги поломаем, – сказал Юра.

Второй парень, который оказался Борей, залез куда-то на сцену и там рубильником щелкнул. Загорелись большие плафоны, мы по лесенке вошли на сцену, где оказалась еще одна дверь, обитая цинковым листом.

Юра опять долго рылся в карманах, наконец нашел и от этой двери ключ, вставил в замочную скважину, два раза провернул, потом плечом на дверь налег – она тяжело открывалась – и вошел внутрь. Там тоже пришлось включить рубильник, но Юра продолжал стоять в дверях, и мне за его спиной ничего не было видно. Но тут он отодвинулся и объявил радостно:

– Вперед, заходите!

И я зашел первый за ним…

Наверное, так чувствовал себя Али-Баба в разбойничьей пещере или граф Монте-Кристо, когда нашел сокровища кардинала Спада. Ошеломляющее чувство восторга от увиденного усиливалось пониманием того, что все это никогда не будет моим даже на время.

Что и говорить, прав был Вовка Антошин: ничего мы такого не видели с ним раньше и близко, а тем более, уж конечно, не держали в руках.

Отсвечивали хромом усилители, блестели темным лаком колонки, сверкали медью тарелки, отливала перламутровой зеленью отделка барабанов, стояли в ряд педали для электронных эффектов. Да сколько же тут всего! Я даже задохнулся от восторга!

Но главное лежало в метре от меня на сдвинутых колонках. Там была гитара – именно такая, как я себе представлял МОЮ гитару! У нее было все как в самых смелых мечтах. И три звукоснимателя, и стальной, плавно загнутый вибратор, и тонкий гриф с односторонними колками, да и цвет мне очень нравился, такой от темно-красного до черного.

А еще от всего изобилия, стоящего в этой комнате, исходил удивительно сильный и приятный запах, так может пахнуть, наверное, лишь мечта…

– Ну чего застыл? Понравилось? – раздался откуда-то издалека Вовкин голос, который вывел меня из оцепенения.

Стоит очень довольный и собой, и произведенным эффектом. А я и ответить в тот момент ничего не мог, только молча глазел на все великолепие, в два яруса сложенное в клубной подсобке. А палочек-то барабанных, а медиаторов, а микрофонов!

И как я себе представил, что придется уезжать от этого фантастического зрелища, то такая тоска меня взяла, хоть вешайся! Я даже попросить гитару стеснялся. Тем более с моими-то руками сейчас не на такой сумасшедшей красоты гитаре играть, а продолжать в совхозе «Огородный гигант» редиску дергать!

– А ты сам-то на гитаре играешь? – будто услышав меня, спросил этот Юрка Гончаров.

И я было приготовился что-то промямлить, потому что игра моя на фоне таких сокровищ, конечно, лажа полная, как вдруг случилась удивительная вещь.

– Да он вообще чумовой соло-гитарист, – вдруг объявил Вовка, – он ОЧЕНЬ хорошо играет, быстро, за ним и угнаться никто не может! Ты, Юрка, не обижайся, но мне кажется, у него даже ЛУЧШЕ, ЧЕМ У ТЕБЯ, получается!

Ох, и ни фига себе! Что происходит? С чего бы ему про меня такие вещи говорить, у нас ведь совсем по-другому заведено!

Потому что все только и делают, что Вовку нахваливают, а он снисходительно эти восторги принимает. А тут, пожалуй, первый раз в жизни он так прилюдно про меня и такое, ну дела!

– Так нам же соло-гитарист позарез и нужен! Володь, мы же только вчера говорили, что играть некому на соло-гитаре! Что ты раньше-то молчал? Если у тебя товарищ такой, ему путевку сделать можно было, – сказал Юрка.

Ну а теперь Вовка в своем репертуаре: стоит, плечами пожимает, мол, я и забыл, что какой-то соло-гитарист нужен, подумаешь, всего ж не упомнишь.

Не надо, не надо было Юрке при мне про путевку говорить! Оказывается, я мог в этот лагерь поехать, в ансамбле бы играл, да еще в одном отряде с Вовкой был бы!

– А сейчас, сейчас нельзя, чтобы вот… путевку? – пролепетал я дрожащим голосом, а сам думаю: да конечно нельзя, какая там путевка, смена уже началась, поезд ушел, дорогой товарищ…

– Тебя как зовут? – спрашивает Юрка Гончаров, а я от переживаний никак не могу сообразить, как же меня зовут.

– Его Леша зовут, Леша Мотор! – снова Вовка пришел мне на помощь.

– Мотор? – удивился Юрка. – Смешная какая фамилия у тебя, Леша!

Тут Вовка опять за меня говорит, что Мотор никакая не фамилия, а фамилия Моторов, а Мотор – это, значит, кличка такая.

– Тебе бы, Леша, Калмановича насчет путевки поспрашивать, – говорит Юрка. – Его мать сегодня в лагере, она по путевкам главная.

– Точно, – говорит Вовка, – нужно Калмановича найти. Стой здесь, никуда не уходи, я за ним сбегаю.

Взял и правда убежал.

Не устаю на Вовку удивляться: взял и из-за меня побежал! Да, сегодня день какой-то уж совсем необыкновенный!

– Все, мужики, пошли на улицу, пора к обеду готовиться. Закрывай лавочку, Борька, – сказал Юра и ключи тому протянул.

Все дружно двинулись на выход, а я немного отстал и у всех за спиной осторожно гитару пальцем за первую струну подцепил и прислушался. И она мне тихонько ответила…

Калмановичем оказался тот самый Вадик, который был тогда у Вовки на дне рождения, только там он, видимо, себя в незнакомой компании чувствовал скованно, а здесь уж точно нет.

– Ну, давай, что ли, закурим, – говорит Вадик, имея в виду, конечно, мои сигареты. – Слышал, тебе надоело одному в Москве бухать? И правильно, бухать нужно на лоне природы и под строгим надзором, а то мало ли чего, правильно, Генкин?

Произнеся это все, Вадик сразу захохотал.

Ага, значит, тот молчаливый крупный полный парень по имени Борис тоже Генкин, наверное, родственник тому завхозу, с которым я сегодня за грузчика работал.

– Ладно, пойдем маман мою поищем, пора из тебя человека делать, – опять рассмеялся Вадик. – Будешь на линейку ходить, по столовой дежурить, за водкой бегать!

Тут уже все закатились, и даже Боря Генкин.

Маму Вадика Калмановича, Маргариту Львовну, мы нашли недалеко от клуба. Это была крупная женщина с фиолетовыми волосами и с какими-то, как и у Вадика, негритянскими чертами лица. Она прогуливалась по аллее рядом с крепким широкоплечим мужиком, о чем-то с ним переговариваясь. Немного в стороне стояли Вовкины родители, мы к ним и подошли.

– Сейчас поедем, – говорит дядя Витя. – Нужно еще Маргариту домой завезти, машину на стоянку поставить и к футболу успеть. А вы чего от Маргариты-то хотите, признавайтесь, что задумали?

– Да вот, – отвечает Вовка, – Леха в лагерь намылился, хочет в ансамбле играть, так мы ее решили попросить.

– Ну что же, дело хорошее, – улыбнулся Вовкин отец. – Попросите, а я рядом постою, для страховки!

Тут и Маргарита Львовна подошла к нам: что, мол, поедем уже? И Вадика своего по головке погладила:

– Поедем мы, сынуль, веди себя хорошо.

А Вадик захихикал и говорит, что Леша тебе кой-чего сказать хочет, и меня к своей маме в спину подтолкнул.

– Слушаю тебя внимательно, лапочка! О чем ты меня хочешь спросить?

Маргарита так строго это слово «лапочка» произнесла, что у меня опять язык отсох.

– Так я… мне бы путевку… на гитаре… – пролепетал я, а Вадик тут же закатился.

– Скажи-ка, лапочка, у тебя родители в нашем институте работают? – спрашивает меня Маргарита.

– В каком нашем институте? – не понял я. При чем тут какой-то «наш институт»?

– Да ты с луны, что ли, свалился? – возмутилась она. – Наш институт – это Первый медицинский институт, лапочка, стыдно не знать! И лагерь от этого же института. А у тебя родители-то врачи?

– Нет, – говорю, – не врачи.

Ну, все, похоже, пролетел я с путевкой. Понятно, здесь нужно иметь родителей-врачей, чтобы в лагерь этот поехать.

– Не врачи? А кто? – продолжает Маргарита Львовна. – Кто родители-то твои?

– Химики, – развел я руками, – и мама химик, да и отец тоже.

А Вадик от такого известия так развеселился, что даже захрюкал. Вот черт, угораздило же меня с родителями, неужели трудно им было врачами стать, я бы сейчас без проблем на такой чудесной гитаре играл…

– Не у нас на кафедре работают? – опять Маргарита Львовна допытывается.

– Нет, – отвечаю, – не у вас.

Тут Маргарита замолчала, посмотрела на дядю Витю, потом опять на меня.

– И что же мне с тобой прикажешь делать, лапочка? Нужно подумать!

Сердце у меня вспорхнуло, как потревоженный воробей. Подумайте, конечно, подумайте, дайте мне путевку, я хороший, я каждый день буду по столовой дежурить, я даже курить брошу, только дайте мне хоть иногда на той гитаре играть!

Видимо, Маргарита что-то почувствовала. Посмотрела на Вовкиного отца и говорит:

– Ладно, пойду с Мэлсом поговорю.

И отправилась снова к тому широкоплечему мужику, с которым пять минут назад под руку прогуливалась.

Вернулась буквально через минуту и говорит, что нормально, есть еще свободные койки в первом отряде, но нужно торопиться, пока кто-нибудь умный их не занял.

Как же мне хотелось прыгать, орать, петь от счастья, расцеловать всех, включая Вадика, но я неимоверным усилием воли сдержался.

– А как зовут начальника лагеря? – тем временем спрашивает Вовкина мама. – Что-то я не расслышала.

– Его Мэлс зовут, то есть – Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин. – Пояснила Маргарита Львовна. – Так его мама с папой назвали, он, наверное, до сих пор им спасибо говорит.

Все сразу понимающе засмеялись, ну и, конечно, Вадик громче всех.

– Слушай меня, лапочка! – строго сказала Маргарита. – Сегодня суббота, завтра воскресенье. В понедельник делай что хочешь, но до обеда возьми в поликлинике справку, называется 286-я форма. И с этой справкой не позднее пяти часов подъедешь в здание профкома на Большой Пироговке, знаешь, где это?

– Нет, – честно признался я, – но я найду, Маргарита Львовна, найду эту Большую Пироговку, язык до Киева доведет.

– Горе ты мое! – вздохнула она. – Пироговку не знает!

А Вадик присвистнул и пальцем у виска покрутил. Видимо, совсем уж неприлично не знать эту самую Пироговку.

– Значит, так! – терпеливо стала объяснять мне Маргарита Львовна. – Доедешь до «Кропоткинской», а там на пятом или пятнадцатом троллейбусе до остановки «Трубецкая», где за ректоратом, в деревянной избушке, профком и найдешь. Спросишь Александру Мартыновну, я ей позвоню сегодня, скажешь, что от меня. Отдашь ей за путевку двенадцать рублей, да смотри, справку, ради бога, не забудь, и во вторник милости прошу в лагерь, только пусть тебя кто-нибудь из родителей привезет.

А перед тем как мы сели в машину, Вовка отозвал меня в сторону и наказал привезти сигарет и, по возможности, денег.

Так или иначе, но во вторник я бодрым шагом, насколько позволял мне тяжелый чемодан, направлялся пешком от станции Новоиерусалимская в пионерский лагерь «Дружба» от Первого медицинского института. Естественно, меня никто не провожал, да мне это и ни к чему, потому как и не покурить в дороге, да и вообще я ведь теперь взрослый, мне через десять дней уже пятнадцать стукнет.

Самое главное – я успел утром переложить в собранный накануне чемодан шестьдесят пачек «Примы», купленных мною вечером понедельника в магазине «Военторг» и спрятанных под диваном. Наскоро попрощавшись с мамой, я вывалился с чемоданом на автобусную остановку, полную народа.

– Леха! Ты куда намылился с чемоданом? Тебя что, из дома выгнали? – Это мой одноклассник Витька Ципкин с балкона орет.

Люди на остановке внимательно стали оглядывать меня и мой чемодан.

– Да нет, я в лагерь уезжаю, в пионерский, – кричу я Витьке, – в ансамбле буду на гитаре играть!

– А тебя Агафон вчера весь день искал, сказал, если найдет, то изувечит! – весело продолжал орать Витька.

Народ на остановке стал смотреть на меня с еще большим интересом.

– Пусть меня поймает сначала! – так же весело закончил я разговор, потому что уже подошел автобус и нужно было втискиваться в него с чемоданом.

Мой сосед по дому Агафонов Сережа, по кличке Агафон, был лет на пять меня старше. Пришел тут из армии на побывку и давай кругом свои порядки армейские устанавливать, чтобы, значит, все честь ему отдавали. Дошла очередь и до меня. Мы вечером на прошлой неделе в беседке детского сада сидели, я, как всегда, на гитаре тренькал. Тут и появился Агафон, здорово поддатый, и с ходу начал требовать, чтобы я перед ним встал и взял под козырек. Вокруг меня девочки, ну я ему и сказал пару слов. А он, хоть и бухой был, но запомнил. Так, значит, вовремя я в лагерь уезжаю!

Спустя несколько лет с Агафоном произошел весьма любопытный случай. Он сидел у себя дома на кухне и, расположившись за столом, занимался тем, что по своему обыкновению пил водку, запивая пивом. И только он взял паузу для перекура, как вдруг его старшая сестра вернулась с работы, вошла на кухню, полюбовалась натюрмортом и говорит:

– Кончай тут за столом дымить, дома и так дышать нечем, лето на дворе, ступай на балкон!

А жили они на двенадцатом этаже. И вот Сережа Агафонов встал, отодвинул табурет и решительно отправился курить на свежий воздух. Видимо, он не затормозил в нужный момент, потому как перекувырнулся через балконные перила и вывалился. И все это на глазах у сестры.

Но каким-то непостижимым образом он упал не на газон, а к соседям, что жили этажом ниже. Соседи, которые мирно ужинали и смотрели увлекательный телефильм «Следствие ведут знатоки», немало подивились, откуда у них на балконе взялся Агафон, да к тому же переколотивший им все банки с огурцами.

Не удивился лишь Агафон. Он нетвердой походкой прошел через кухню в прихожую и ретировался из соседской квартиры. Когда ему удалось своими ключами открыть дверь, то дома на кухне он обнаружил свою сестру в состоянии полной невменяемости.

Еще бы! Только что ее ненаглядный брат Сережа свалился с двенадцатого этажа. Вот она сидела на табуретке и отрешенным взглядом смотрела на опустевший балкон. А братец, живой и невредимый, подошел к ней сзади да еще по плечу похлопал.

После чего Серега Агафонов надолго стал местным героем.

А мой одноклассник Витька Ципкин всего через год станет папой, но сейчас ни он, ни я об этом даже не догадываемся.

Как и три дня назад, мне стало неохота ждать на станции автобуса – еще бы, ведь меня в лагере МОЯ гитара дожидается! Я и рванул с места в карьер, но минут через десять уже выдохся. А коварный автобус еще меня и обогнал на полпути.

Да, думаю, что-то я погорячился. Устроил себе кросс по пересеченной местности с чемоданом!

Все чаще и чаще стал останавливаться, чтобы передохнуть.

Ну, вот и лагерь, с дороги видно мачту с флагом на линейке, последний перекур – и все!

Тут я услышал какие-то заполошные крики и посмотрел, откуда же они доносятся.

Недалеко от главных ворот оказался небольшой прудик, и в этом пруду плескались парень и девушка, это они весело и задорно кричали – в основном девушка. Тут парень поднырнул и что-то там сделал такое, отчего девушка стала вопить еще громче. Парень в два гребка добрался до берега, вылез из пруда, размахивая чем-то пестрым. Я, вытянув шею, стал наблюдать, уж больно интересно мне стало, что же они там делают.

– Отдай, Эдик, отдай, придурок, пионеры же увидят, идиот!!! – надрывалась девушка, стоя по шею в воде.

– Пусть смотрят! – засмеялся этот Эдик. – Нам от пионеров скрывать нечего! Пионеры – наша боевая смена! Тебе есть что пионерам показать!!!

Быстро натянув шорты и надев шлепанцы, он подбежал к кустам и повесил там то, чем так победно размахивал над головой. Я пригляделся и увидел, что это лифчик от купальника.

После чего Эдик добежал до ворот лагеря и был таков.

Девушку я почти не разглядел, она стояла ко мне спиной, одна голова над водой виднелась.

А парня я хорошо рассмотрел и запомнил. Я на него потом буду каждый день натыкаться.

Это был вожатый четвертого отряда Эдик Зуев.

У главных ворот меня встречали. Да, меня встречали, как это ни удивительно. Три девочки и пацан, все примерно мои ровесники, ну, может быть, кто-то на год помладше.

– Ждем, с самого утра ждем! – весело сказала одна из девчонок, а остальные согласно закивали, только парень, сохраняя независимость, тренькал очень фальшиво на гитаре и смотрел куда-то мимо.

– Тебя ведь Леша зовут! – продолжила все так же весело девчонка, а остальные опять закивали, не давая мне возможности отрицать сей очевидный факт. Ох, ничего себе, вот она, слава, впереди меня бежит!

– Нас Володя Антошин тебя встретить велел, сказал, что если парень с чемоданом явится, в джинсовой куртке с вышивкой, то это точно будет Леша Мотор!

Ну да, точно, на мне моя куртка джинсовая от того польского костюма, который удалось у дяди Вовы выклянчить. Я этот костюм третий год таскаю, джинсы износил, куртку еще нет, а вышивку эту мне совсем недавно одноклассница сделала между экзаменами.

– Сначала сходи в изолятор покажись, так все новенькие делают, а потом в корпусе устраивайся, тебе там Вовка с Вадимом койку застолбили, а меня, кстати, Викой зовут, – продолжает девчонка.

– А меня Леша, – отвечаю.

Тут все засмеялись, кроме парня, и уже хором:

– Да мы же сказали, что знаем, как тебя зовут, ты ведь на гитаре в ансамбле приехал играть, поэтому ждем не дождемся, когда тебя услышим!

Похоже, Вовка всем про меня рассказал, такую рекламу сделал. Да что это с ним, наверное, сигареты ждет, не иначе! Вот как найдут сейчас полчемодана сигарет, будет мне ансамбль!

– Так, Белый, – скомандовала Вика, – проводи Лешу в изолятор, и хватит тут при нем бренчать, не позорься!

И остальные согласно зашумели, мол, и правда, чего позоришься, не видишь разве, что тут виртуоз с чемоданом стоит!

– Да ладно, ладно! – неохотно встал со стула этот Белый. – Ишь, раскудахтались!

А девчонки, вместо того чтобы возмутиться, весело рассмеялись.

Какие-то здесь у них отношения особенные, хорошие, у нас в классе совсем не так.

И вообще странно все пока, они же, должно быть, дежурные на главных воротах, а значит, обязаны стоять у этих самых ворот в белых рубашках, в красных галстуках и каждому встречному-поперечному салют отдавать. А тут все одеты кто во что горазд, а галстук, тот вообще лишь один на четверых, у Белого, да и то такого вида, будто его год не гладили и не стирали.

Белый закинул гитару за плечо, и мы отправились в изолятор. По дороге он сообщил, что Белый – это от фамилии Беляев, что я его, если угодно, могу звать Сашей, Шуриком или, как все, Белым. Ну а Вовка меня не встречает, так как начался конкурс песни и он там выступать должен.

Тут мы уже к изолятору подошли.

– Ты постереги мой чемодан, Шурик, – попросил я.

Не хватало еще, если прямо сейчас в изоляторе досмотр вещей сделают и мою «Приму» найдут. Мало ли какие у них тут порядки, в «Дружбе». Все-таки от медицинского института лагерь, не шутки.

Но никакого желания рыться в чемодане докторша не изъявила, так, пару вопросов задала, путевку у меня забрала, ну и на вшивость проверила, в буквальном смысле.

И пошли мы с Сашей Беляевым в корпус, где меня забронированная койка ждала. Саша успел мне рассказать, что вожатые у нас на отряде хорошие, Ирка с Володей, особенно Володя классный.

– Ну, ты и сам все поймешь со временем, – добавил Белый, – таких людей не часто встретишь, как наш Володя Чубаровский.

А что таких людей, как Саша Беляев, тоже не часто встретишь, это я понял почти сразу.

Саша Беляев был ярко выраженным пионером-вундеркиндом. В то время ему только исполнилось четырнадцать, и он закончил седьмой класс. Он бегло болтал по-английски, обсуждал какие-то неведомые книги, объяснял другим пионерам разницу между преждевременной эякуляцией и эректильной дисфункцией и декламировал стихи Бродского.

Но самое главное, Саша Беляев был настоящим художником, он потрясающе рисовал.

В дружбинскую историю Белый попал навечно, окрестив станцию Новоиерусалимская Доусоном.

Замызганную подмосковную платформу с кафе-тошниловкой «Ветерок», где портвейн «Иверия» в розлив под яйца вкрутую, он назвал именем легендарного поселка старателей Клондайка. И многие поколения после нас продолжали свои набеги на Доусон, ощущая себя героями Джека Лондона.

Мое бесконечное уважение Саша Беляев завоевал после одного случая.

У нас пионервожатой в одном из младших отрядов была Чика, Маринка Чикина, симпатичная девушка отчетливых форм. Однажды Белый подошел к ней, долго переминался с ноги на ногу, смотрел на нее как-то грустно, а потом и говорит:

– Можно ли тебе, Марина, задать деликатный вопрос?

– Да, Саша, ну чего тебе, говори, – нетерпеливо ответила Чика, а она торопилась куда-то.

– Марина, скажи, пожалуйста, – спросил очень печально Саша, – а тебе бюстгальтер не жмет?

Мы прошли в абсолютно пустой корпус, где на втором этаже находились спальни нашего первого отряда.

– Вот и койка твоя, – показал мне на кровать у двери Саша Беляев, – а та, через проход, – моя, так что соседями будем. А теперь пошли на конкурс песни, там и своего Антошина увидишь. Он, кстати, один из главных исполнителей!

На той самой танцплощадке при клубе, которую я еще в субботу приметил, собралась тьма народа, судя по всему, весь лагерь. Пищали малыши-октябрята, пихались мелкие пионеры, пионеры постарше сохраняли достоинство, лишь иногда позволяли себе невинные шалости, вроде запустить во впереди сидящего конфетным фантиком. Вожатые, совсем молодые парни и девушки, урезонивали свои отряды, а чуть в сторонке, судя по отсутствию пионерских галстуков, расположились прочие сотрудники лагеря.

Я нашел свободное местечко, сижу, жду, а сам думаю, что знаю я все эти конкурсы песни, друг на друга похожие. Сейчас начнется «Орленок, орленок, взлети выше солнца» или, в крайнем случае, «Осенью в дождливый серый день проскакал по городу олень».

В свои неполные пятнадцать лет я был опытным пионером, то есть человеком, который совершил более двадцати лагерных ходок. А в первый раз мне вообще всего шесть было, еще в школу не ходил. Потому как очередные семейные сложности и сидеть со мной некому, а добровольно я ни за что бы не поехал. Меня каждое лето запихивали в разные пионерлагеря, иногда на все три смены, и всякий раз я отправлялся туда как на каторгу.

Как-то и вспомнить об этих лагерях особо нечего. Разве что моего друга Мишу Кукушкина, как он меня десятилетнего учил курить махорку, которую спер у нашего художника. Мишка ловко сворачивал самокрутки, потом по приставной лестнице лазил прикуривать на чердак клуба, где он под потолком, за неимением спичек, развесил на продольной балке длинную веревку, запалив ее с одного конца. Веревка так тлела неделю, если не больше. Я курил, кашлял, и мы оба смеялись. Или как в том же году наш пионервожатый Саша вдруг предложил мне и еще троим пацанам из отряда сходить с ним за грибами и мы набрали их центнер, а вечером повара нажарили нам огромный противень.

И только недавно я начал какое-то подобие удовольствия получать от всей этой лагерной жизни, вот, например, в спортлагере два года назад. Там, конечно, было здорово. Жили мы не в корпусах, а в палатках, откармливали нас как поросят, все пацаны из нашей палатки быстро стали моими друзьями, а я каждую ночь пересказывал им детективы, которых помнил целую кучу. У меня всегда память хорошая была. Правда, часто оказывалось, что я рассказывал эти страшные истории самому себе, потому что остальные к тому времени дрыхли без задних ног.

А в основном нас вечно мучили всякими смотрами строя, смотрами песни, пионерскими вахтами, встречами с ветеранами, приездами шефов, спартакиадами, возложением цветов к памятникам и разными конкурсами. Кроме того, нужно было фигурно заправлять койку, при виде вожатых вскидывать руку в салюте, а в «Орленке», куда я ездил до пятого класса, пионеры, по замыслу начальника, должны были ходить всю смену исключительно в белых рубашках и галстуках. И при появлении начальника лагеря по фамилии Каютов истошно голосить, типа:

Начальнику очень нравилось такое проявление пионерского задора. На перекрестке у лагеря стоял одинокий синий щит с надписью: «П/л „Орленок“». А снизу кто-то приписал белой краской:

КАЮТОВ – ИДИОТ!

Вот и теперь я приготовился услышать что-то из стандартно тоскливого, до тошноты, пионерского песенного набора.

Тут кто-то вышел и объявил, что финальным в конкурсе песни будет выступление первого отряда. Все радостно захлопали, и я в том числе.

Первый отряд показался буквально через минуту, постепенно выползая из боковой двери. На всех пионерах были белые халаты, причем не то что не по росту, это мало сказать, а размеров этак на пять больше, чем нужно. У некоторых, самых мелких, халаты волочились, как шлейф, по земле, подметая сцену.

Привидения изображают, догадался я и приготовился было покатиться со смеху, но, увидев очень серьезные лица зрителей, передумал.

Я даже Вовку Антошина в халате узнал не сразу, а только тогда, когда он с каким-то длинноволосым парнем выбрался из общей кучи и они с гитарами наперевес подошли к краю сцены. Я, чтобы он заметил, стал на месте подскакивать и рукой помахал. Тут Вовка на меня посмотрел и кивнул так сдержанно, что, мол, узнал тебя, не суетись, а сам принялся гитару подстраивать.

Наконец он подмигнул своему напарнику, и они заиграли какое-то очень веселое вступление, типа «Поспели вишни в саду у дяди Вани!».

И весь отряд дружно подхватил:

По реакции зрителей стало понятно, что это какая-то очень знакомая песня, и пионеры с вожатыми, и обслуживающий персонал – все дружно улыбались, а многие подпевали. В конце, когда были слова про то, что тебя куда-то пошлют, далеко на север, но ты в таежном лазарете вспомнишь, как тебе было когда-то весело с первого по шестой курс, почти все встали. А тот мужик, начальник лагеря, который Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин, встал первым и хлопал потом дольше всех.

Какая интересная песня, и почему здесь ее все распевают, даже малыши, а я впервые слышу? Мне тогда был еще незнаком этот шутливый гимн Первого медицинского института. Как оказалось, существовал еще гимн, серьезный, но его я услышал чуть позже.

Ну а когда овации стихли, Вовка с тем волосатым парнем переглянулись и после короткого вступления другую песню начали. Я сначала ушам своим не поверил, когда они запели уже без отрядного хора, а так, дуэтом.

Ничего себе, это же знаменитые «Марионетки», песня подпольной группы «Машина времени»! И где? На конкурсе песни в пионерском лагере! Ну, сейчас их уроют, как пить дать, у нас в школе даже на танцах директриса запрещала подобное играть.

Я осторожно взглянул на начальника лагеря, на Мэлса этого, но тот продолжал как ни в чем не бывало улыбаться и кивать головой в такт музыке.

Эх! Да мне тут с каждой минутой все больше и больше нравится, я точно сюда не зря приехал!

Ну все, последний аккорд взят, и долгие, как писали в газетах, продолжительные аплодисменты. Вовка спрыгнул со сцены и протиснулся ко мне.

– Вот познакомься, – говорит и на того парня показывает, с которым «Марионеток» дуэтом исполнял. – Это Балаган, а это, – продолжает он, – тот самый Леша Мотор, который и будет нашим соло-гитаристом.

– А когда, – спрашиваю, – играть-то будем, может, прямо сейчас и начнем?

Вовка со смешком Балагану говорит:

– Лехе-то неймется, у него с субботы руки чешутся! Репетиция после тихого часа, так что терпи!

– Пошли лучше, – говорит этот Балаган, – перекурим, а то обед скоро, а мы весь день сегодня фигней маемся, придумали тоже конкурс, ни выпить, ни покурить!

Мне он сразу понравился, веселый, с юмором. А Антошин, как узнал по дороге, что я кучу сигарет притаранил, тоже веселый стал.

– Живем! – Вовка даже руки потер. – Живем, Балаган, хватит уже бычки подбирать!

А я что, я ничего, мне не жалко!

– Давай, – говорит, – сразу сигареты перепрячем, пока их у тебя из чемодана не сперли. Отнесем Генкину, у него надежно, как в швейцарском банке, никто не возьмет.

Интересно, у какого Генкина мы сигареты прятать будем? Оказалось, что у младшего, он тому завхозу родным сыном приходится, как Балаган объяснил. Пока Генкину сигареты передавали, я скромно на улице стоял. Затем обедать пошли, а после – курить на бревнышко, где почти пол-отряда собралось. Меня там всем представили, а в честь знакомства у меня каждый по разу закурить стрельнул, пачка сразу и кончилась.

Потом, как положено, тихий час настал, где по обыкновению никто и не думал спать, а все дружно трепались, но только, в отличие от других лагерей, никто из вожатых не забегал в палату и не орал дурным голосом, призывая ко сну. А больше всех куролесил, конечно, Вадик Калманович. Вожатых своих я, кстати, так и не увидел, всем распоряжался парень лет семнадцати, Игорь Денисов, который, как оказалось, был помощником вожатого и барабанщиком ансамбля.

И наконец, после тихого часа мы двинули в клуб на репетицию. Игорь Денисов подловил Вадика в коридоре и очень строго ему сказал:

– Так, Калманович, дуй в столовую, возьми полдник на нашу долю, да смотри не сожри по дороге!

Вадик немедленно заржал и в столовую умчался, а мы в клуб отправились. Меня всю дорогу подмывало в галоп пуститься, но пришлось идти как все – солидно и не торопясь.

В уже знакомой подсобке нас ждал руководитель лагерного ансамбля Юра Гончаров.

Мне была выдана МОЯ гитара, к которой прилагался усилитель «Родина», две колонки размером с холодильник и двойная педаль эффектов, что позволяла гитаре визжать и квакать на все лады! Принимая эти сокровища, я так увлекся, что не сразу заметил Борю Генкина, который скромно сидел в уголке с паяльником в руке и что-то колдовал. Оказалось, помимо того что он киномеханик, Боря в нашем ансамбле наиважнейший член коллектива – инженер-техник, то есть человек, который будет паять нам провода, чинить колонки и усилители, а во время выступлений следить за звуком и светом.

Боря протянул мне руку и представился очень коротко, но весьма дружелюбно и как-то застенчиво.

– Борис, – кивнул он, а после того, как я ему сообщил, что меня зовут Леша, сказал мне так же немного смущенно, что, дескать, помнит, и добавил, улыбнувшись: – Мотор!

Тут Юра Гончаров заявил, что сегодня он решил провести репетицию не за закрытыми дверями в клубе, а на сцене танцплощадки. Мол, публичные репетиции будут нам мешать халтурить. Все сразу невероятно обрадовались, а я, наоборот, жутко разволновался. Не хватало еще облажаться при всем честном народе.

Когда мы выволокли аппаратуру на сцену танцплощадки, нас там уже ждал весь лагерь. Казалось, народу тут собралось еще больше, чем на песенном конкурсе. В толпе то тут, то там мелькали ребята, которые по каким-то неуловимым признакам опознавались как «местные». Пришли из своей деревни музыку послушать.

Сидячих мест хватило немногим, остальные просто стояли, смотрели на нас, переговаривались. Хорошо, что минут пятнадцать ушло на подключение, настройку – как раз хватило, чтобы унять дрожь в коленях. Я обхватил левой рукой удивительный, непривычно тонкий и длинный гриф, правой пощелкал переключателями на корпусе, а Боря Генкин помог подтянуть на нужную высоту гитару, отрегулировав ремень.

Ну а потом как начали: и «Листья желтые», и «Дом восходящего солнца», и из «Крестного отца». И я сразу забыл про свой мандраж, потому что никогда мне еще не доводилось извлекать такой чистый, красивый и мощный звук. К тому же благодаря педали гитара и вовсе чудеса стала творить – и визжала, и квакала, и плакала. А я как будто на ней всю жизнь играл, а не впервые в руки взял. И когда мы, солируя по очереди, с нашей клавишницей по имени Оля сыграли одну очень красивую мелодию из Джо Дассена, то все хлопали минут пять, не меньше, особенно деревенские. И Оля каждый раз, поднимая на меня глаза от электрооргана, улыбалась весьма приветливо. А она ничего. Симпатичная. Даже очень.

Сразу после репетиции ко мне подбежал молодой мужик в пионерском галстуке, весь какой-то невероятно подвижный, весело зыркнул и, пританцовывая на месте, энергично затряс руку. Я сразу же почему-то догадался, что это и есть наш вожатый Володя Чубаровский.

– Ну что, вижу, в полку акселератов прибыло, не надо представляться, все уже сам про тебя знаю. Молодец, хорошо играешь. Еще какие таланты есть? Нет? Ладно, не переживай, найдем! Куришь? Как не куришь? Ты мне-то не заливай, все вы, акселераты, не курите! А я тебе, кстати, занятие придумал! Будешь роль одного красавца исполнять на конкурсе инсценированной песни!

При слове «красавец» я, понятное дело, заржал. Смеюсь, не могу остановиться. Эх, знал бы Володя, сколько я из-за этого вынес! Одного только укропа сто километров прополол!

– Так, ты чего гогочешь, может, у тебя какая психическая травма была, нет? А, не знаешь, ну не знаешь, тогда другое дело, тут мы тебе поможем, за нами не заржавеет! Мы тебе быстро диагноз поставим! У нас, – Володя понизил голос, – ВСЕ с диагнозами, веришь?

Тут я от смеха даже икать начал.

– Все ясно, – объявил Чубаровский обступившим нас пионерам, – у нового акселерата по кличке Мотор истерический припадок! Держите его, кто поздоровее, а я пока за валерьянкой в изолятор сбегаю.

Тут уже у всех этот самый истерический припадок случился, а Володя Чубаровский и вправду куда-то убежал.

– Ну, что, классный здесь аппарат? – подмигнув, произнес Вовка во время перекура на бревнышке. – Это тебе не наши деревяшки в радиолу втыкать!

Надо же, он про тот зимний поход вспомнил, которому мог бы позавидовать Иван Сусанин.

Дело в том, что у Вовки – как всегда, у первого из нас – еще в седьмом классе появилась хоть и обычная деревянная ленинградская гитара, но со звукоснимателем. И в то же воскресенье, как только он получил от отца такой царский подарок, Вовка загорелся ее подключить, чтобы послушать, как здорово она играет. За неимением усилителя и колонки мы отправились с ним в тридевятое царство, куда-то под Домодедово, в родовую Вовкину деревню, за антикварной радиолой «Ригонда». Была зима, конец января, мороз стоял под тридцать, уже стемнело. В автобусе, который пришлось прождать сорок минут, мы оказались единственными пассажирами.

Мы все ехали и ехали в этом стылом автобусе по безлюдному Каширскому шоссе, а справа и слева проплывали унылые пустыри с редкими подъемными кранами и островками новостроек Орехова-Борисова. Часа через полтора автобус высадил нас у кромки какого-то бескрайнего поля и, взвизгнув дверями, покатил в ночь, лишь огоньки его задних габаритов еще светились какое-то время.

В кромешной тьме, набрав полные сапоги снега, мы наконец добрались до цели. В мертвой, черной деревне не было ни одного светлого окна, ни дыма из труб, ни собачьего лая. Как будто они тут все умерли. Перелезая через забор, я ухитрился порвать свое хлипкое пальтецо.

Окоченевшими руками мы долго, по очереди, пытались отпереть двери. В доме оказалось еще холоднее, чем на улице. Потом мы никак не могли включить свет. Может, с пробками что случилось, а скорее по всей деревне вырубили – обычное дело. Нашли какой-то свечной огарок, прошли в горницу. На стене, за покрытым кружевной скатертью невысоким комодом, в неровном дрожащем свете колыхалась тень здоровенного ящика. Той самой радиолы. Древней, как изваяние египетского Сфинкса.

Мы с трудом перебросили радиолу через забор, погрузили ее на санки и двинулись в обратный путь. И тут началась метель. Наверно, надо было сразу повернуть назад, снова отпереть дом, попытаться растопить печку, пересидеть, в крайнем случае – переночевать. Сначала возвращаться было неохота, затем не позволила гордость, ну а потом стало поздно. Следы наши моментально занесло, мы пробирались наугад по целине, постоянно проваливаясь по пояс, снег летел нам в лицо, не давая возможности хоть что-то разглядеть впереди, а эти проклятые санки с кое-как привязанной радиолой через каждые три метра заваливались набок.

Должно быть, тому, который на небесах, стало жалко наших родителей, а может, нам просто повезло, не знаю, только минут через двадцать мы вдруг почувствовали под ногами твердый асфальт шоссе. Тут и пурга прекратилась. Еще через час нас, окоченевших, с санками, подобрал автобус, и где-то после полуночи, хоть и замерзшие до одеревенения, но, как ни странно, живые и здоровые, мы сидели у Вовки на кухне, пытаясь негнущимися пальцами оторвать от стола кружки с горячим чаем.

Когда на следующий день мы подрубили Вовкину деревяшку к огромной «Ригонде», звук из динамиков оказался в два раза тише, чем от самой гитары. «Советское – значит отличное!» – сказал Вовка и сплюнул. В общем, да, хотя удивительно, что этот ящик вообще заработал после всех приключений.

Через пару дней я вдруг сообразил, что у Вовки дома стоит роскошный, мощный японский комбайн «Панасоник». Который – уж тебе не «Ригонда». Наверное, Вовке просто не захотелось в такую хорошую штуку гитару втыкать. А вдруг дорогая вещь испортится? Жалко ведь. Ну и правильно.

Вторую нашу вожатую Иру я увидел первый раз во время ужина. Вернее, сначала мне снова пришлось столкнуться с Володей Чубаровским, который стоял на крыльце столовой, и когда я поравнялся с ним, он шутливо осведомился у меня, закончились ли у меня припадки и как я себя чувствую, вызвав у меня очередной приступ смеха.

– Да ты не псих! – внимательно приглядевшись, вдруг завопил Володя, и вокруг нас опять собралась толпа.

– Расколол, расколол я тебя, банщик! – радостно продолжил он фразой из какого-то фильма. – Вы, батенька, симулянт, самострельщик!

– Товарищи! – совсем уж громко закричал Володя и стал вдруг картавить, как Ленин. – Товарищи! Великовозрастный пионер Мотор недолго прикидывался безобидным психом, пытаясь ввести всех в заблуждение. На самом деле он оказался закоренелым симулянтом! Вместо того чтобы дежурить со всем отрядом по столовой, он, надев личину простого музыканта, развлекал пионеров буржуазной музыкой, развращая наивные души юных строителей коммунизма!

В таком духе он говорил еще минут пять, ко всеобщему восторгу.

– Ну, ничего, после ужина останешься в столовой, будешь Ире помогать! – приказал в конце своей тирады Володя и подвел меня за руку к этой Ире, а сам вдруг куда-то исчез.

В отличие от Володи Чубаровского, Ира была девушка спокойная и, даже можно сказать, обычная. Немного полноватая блондинка, с простым добродушным лицом.

Выяснилось, что Ира тоже неведомым образом знает, как меня зовут. Она только уточнила, москвич ли я. Получив самое горячее подтверждение с моей стороны, Ира кивнула, как мне показалось, с легким осуждением. В столовой она ходила между столами, то и дело покрикивая на всех:

– С хлебом, с хлебом ешьте, паразиты, да что же такое делается! Калманович, Некрасов, я кому говорю, а ну давайте с хлебом!

– Привыкла у себя в деревне хлебом скотину откармливать! – негромко сказал Шурик Беляев.

Все прыснули.

– А почему в деревне? – удивился я. – Разве она в деревне живет?

– А ты что, сам не видишь? – ответил Шурик. – Погляди на нее, село селом.

Ира Опанасенко жила не в деревне, она была родом из города Мелитополя, где весной так красиво цветет черешня, знаменитая на всю страну. Вот из этого Мелитополя она привезла особый южный говор и стойкое предубеждение ко всем москвичам.

На своем курсе Ира была недосягаемой легендой после знаменитого случая на семинаре по анатомии. Кафедра анатомии Первого медицинского, надо сказать, была своеобразным чистилищем, а для многих студентов и голгофой. Даже кафедры биохимии и фармакологии, при всей их мизантропии – да и что там скрывать, при всем их диком сволочизме, – были лишь жалкой пародией на отшлифованный веками, утонченный садизм кафедры анатомии.

Девиз анатомов «Здесь мертвые служат живым» воспринимался тут неоднозначно, чтобы не сказать наоборот.

Доцент Бочкин выделялся даже на фоне своих коллег. Это был вдохновенный садист-энтузиаст, за версту чуявший свою жертву и никогда не добивавший ее сразу, а так – постепенно, смакуя…

Кстати сказать, специализацией Владимира Яковлевича была область мужских гениталий, и горе тому студенту, а особенно студентке, если они допускали хоть малейшую неточность в ответе на эту важнейшую из тем.

В тот день, вероятно, не так расположились звезды или еще что, но Ира Опанасенко к семинару готова не была. Тема была очень простая – анатомия мужских половых органов, – а вел семинар конечно же Владимир Яковлевич Бочкин. Не знаю уж, почему Ира не прочитала учебник, подозреваю грешным делом, что она решила выехать на своем скромном женском опыте, но только когда вся группа подошла к столу, а Владимир Яковлевич ткнул пинцетом в препарат и спросил весело: «Опанасенко, что это?» – Ира поняла, что ее жизненный опыт сейчас не поможет.

– Это… это половой член, – покраснев как рак, прошептала она.

– Милая, вот когда ты расстегнешь штаны своего приятеля, тогда и будешь так вздыхать: «Это половой член!» – передразнил Иру Бочкин. – Попрошу по-латыни, голубушка!

– Penis, – еще тише произнесла Ира, исчерпав таким образом все свои знания по этому архиважному вопросу.

– Прекрасно! – расцвел, предвкушая острое наслаждение, Владимир Яковлевич и показал пинцетом на головку. – Какая часть члена, голубушка, и попрошу сразу по-латыни!

– Это… это… это… шапочка! – заливаясь слезами, прорыдала Ира.

– Шапочка!!! – не веря своему счастью, завопил восхищенный Бочкин. – Иди ко мне, моя Красная Шапочка, я твой Серый Волк!!!

Ира убегала из большого секционного зала в рыданиях, а в спину ей неслось:

– Куда же ты, моя Красная Шапочка! Не забудь отнести своей бабушке пирожок и горшочек масла!!!

К слову сказать, Ира Опанасенко сейчас работает гинекологом и конечно же живет в Москве. Очень простой случай для психоанализа.

Весь лагерь смотрит фильм «Земля Санникова», а мы сидим в клубной подсобке за сценой. Я, Вовка Антошин, Балаган и Игорь Денисов, слушаем Юрку Гончарова, который говорит нам, что к первому выступлению нужно придумать название ансамбля, а то ансамблю, как кораблю, без имени никак. Для этой цели взята записная книжка с буквами, и один из нас, стоя спиной к остальным, ее быстро листает, а второй, отвернувшись, командует:

– Стоп!

Слепой выбор падает на букву «О».

– Онанисты! – радостно кричит Денисов, и все, включая Юру Гончарова, заливисто хохочут.

– Действительно! – утерев слезы, внимательно глядя на нас, говорит Юра. – Название в самую точку! Но не пойдет, к сожалению! Давайте что-нибудь пионерское, только не онанисты… а оптимисты!!!

На том и порешили.

– Мотор, – взяв гитару в руки, говорит Юра, – подыграй-ка, хочу тряхнуть стариной, квадрат сбацать, в до мажор!

Юрка играет, я аккомпанирую, у него получается весьма неплохо.

– Вот так! – говорит мне Денисов почему-то с каким-то вызовом. – Понял?

– А теперь давай ты, Леха! – подмигивает Вовка, и уже я играю, а Юрка подыгрывает, только в ми мажоре.

– Вот ТАК!!! – победно говорит Денисову Балаган, а Юра, отложив гитару, с уважением жмет мне руку.

Потом все сидим и курим молча, прислушиваясь к звукам фильма за дверью.

Первая ночь в лагере. Я лежу, пытаясь вникнуть в интеллектуальную беседу между Сашей Беляевым и его соседом. В данный момент они говорят о каком-то новом ультразвуковом оружии массового поражения, а до этого Саша пересказывал какой-то комикс из западного журнала, причем почти весь текст он произносил по-английски.

Все по очереди ходят попарно в туалет на перекур, а Игорь Денисов, как помощник вожатого, эту процедуру регламентирует.

– Так, Калманович, – начинает Денисов, – ты пойдешь курить лишь в том случае, если покажешь мне свои сигареты. Не антошинские, а именно свои.

Все смеются, в том числе и сам Вадик, потому что все знают, что своих сигарет у него отродясь не водилось.

– Некрасов, куда собрался, ты же курил недавно! – продолжает следить за порядком Денисов.

– Куда, куда? Да на кудыкину гору! – дерзко отвечает Вася Некрасов, нескладный долговязый парень с кудрявой, как у Калмановича, только русой головой.

Он идет, а за ним волочится по полу метра на три кусок туалетной бумаги.

– А, вот оно что! – понимающим тоном говорит Денисов. – Тогда иди!

Некрасов открывает дверь, и свет из коридора освещает его оранжевую майку с надписью Adidas.

– Ух ты! – восхищается кто-то. – А маечка-то у тебя, Вась, адидасовская!

И уже из коридора, просунув голову в палату, Вася назидательно произносит:

Вася Некрасов был законченным типом пионера-раздолбая. Сын легендарного доцента с кафедры фармхимии, Некрасов-младший наглядно демонстрировал всем, что и природа должна отдыхать.

Васька постоянно влипал во всякие истории. Если он выходил за территорию, то его обязательно засекал начальник лагеря Мэлс Хабибович. Если он курил у бревнышка, то именно в тот момент, когда по лагерю шла высокая парткомовско-месткомовская комиссия и кто-нибудь как раз убежденно заявлял: «Ну и конечно же у нас в лагере никто не курит, даже вожатые». Тут-то перед начальством и представал во всей красе восседающий на бревне Василий Некрасов, у которого дым валил аж из ушей. Ну а стоило ему выпить, то он и вовсе валялся без чувств на дорожке между старым и новым корпусом, до смерти пугая видавших всякое наших пионервожатых.

Кроме всего прочего, на тот момент он являлся единственным пионером в нашей палате, у кого имелся реальный опыт полноценной любви.

– Расскажи, Вась! – требовали остальные, и Вася рассказывал.

– Ну, значит, вечером прихожу к Маринке, а она мне и говорит… – начинал он свой рассказ, беря пятиминутные паузы и в этих паузах громко чмокая губами. – А она мне говорит, значит, что предки у нее на дачу свинтили на машине… – И опять минуты на три чмокания. – Ну, мы это, музыку слушали-слушали, а потом она меня спрашивает: хочешь, я тебе чего покажу? Ну, я ей: а чё? Покажи… – И снова принимался чмокать.

Тут обычно кто-нибудь не выдерживал и орал:

– Ты кончай, Некрасов, томить, можешь побыстрее?

– Спешка, она, знаешь, где нужна? – остроумно парировал тот. – Дайте лучше закурить!

И к нему сразу выстраивался лес рук. Выбрав сигарету получше, Вася опять долго чмокал и курил. Настрелял он так за смену не менее пяти пачек.

А в конце рассказа обычно кто-нибудь всегда спрашивал у него:

– А вообще, как это все?

– Ну ачё, нормально, тока это самое… телка, значит, опытная должна быть, а то… запутаться можно!

Через полторы недели эта телка по имени Марина приедет навещать своего ненаглядного на родительский день, и он, вспомнив, что еще в начале смены ради такого случая зашил, спасая от шмона, в своей подушке презервативы, начнет вспарывать все подряд подушки в палате, которые, конечно, к тому времени будут уже перепутаны из-за ежедневных подушечных боев. Так что Вася найдет искомое где-то только на десятой. Вспоротые подушки будут обменены – когда тайно, а когда и с угрозой – на целые у второго отряда, а те, не будь дураками, произведут это же с третьим. Так что до конца смены по корпусу будут летать перья, свидетельствуя тем самым о несокрушимости любви.

Мне досталось идти курить с каким-то высоким парнем, с которым к тому моменту я еще не успел познакомиться. Когда мы с ним заперлись в туалетной кабинке, он представился.

– Шурик, – кивнул он, – Шурик Опанасенко.

Потом помолчал и с какой-то даже гордостью добавил:

– А у нас в городе негров по-черному метелят!

А я подумал, что уж больно много сегодня Шуриков, аж в глазах от них рябит, а сам тем временем спрашиваю:

– В каком таком городе?

– Да в Мелитополе, мы же с Иркой, нашей вожатой, – говорит этот Опанасенко, – родные брат с сестрой!

Теперь понятно, откуда у Шурика такой говор интересный, например, он не «город» произносит, а «хород».

– А что, много ли у вас негров в Мелитополе? – спрашиваю для поддержания светской беседы.

– Да немного, почти и нет, – со вздохом отвечает он, – негров этих.

Ясно, значит, уже всех отметелили по-черному, а сам вижу, что Шурика этого мучит что-то. Я его еще на танцплощадке приметил, когда мы репетировали. Он по центру сидел на лавочке, в темном свитере, в такую-то жару, и поверх воротник белый от рубахи выпустил. Он слушал, как мы играем, в основном смотрел на меня и выглядел почему-то очень печальным. По виду Шурик был, скорее всего, самым старшим парнем в отряде, не считая Денисова, у него уже вовсю усы росли.

– А ты законно на гитаре играешь, – горестно сказал он после длинной затяжки.

– Как я играю? – не понял я. – Законно?

– Ну да, – ответил Шурик, – законно – здорово значит. – Потом опять затянулся и говорит: – Это же я должен был вместо тебя в ансамбле играть, моя Ирка с Юркой Гончаровым договорилась, но тут ты приехал. – Шурик опять на меня так грустно посмотрел. – Не, я все понимаю, – продолжал он, – играешь ты законно, вы, москвичи, должны друг за друга быть, но ведь Ирка же договорилась…

Тут он докурил и в сердцах бросил окурок в унитаз.

При чем, думаю, здесь москвичи? Сейчас я ему скажу, что нет у нас никакого московского братства, но не успел.

Потому что, как только мы вылезли из кабинки, на пороге сразу возник взрослый толстый парень, судя по галстуку, вожатый, с сильно опухшей, как после затяжной пьянки, физиономией.

– Вы что тут делаете, уроды? – злобно заорал он, тряся жирными щеками. – Курите, что ли? А ну пошли отсюда оба, и чтобы я вас больше не видел! А не то из лагеря у меня вылетите в два счета!

И пухлый вразвалку вышел, громко хлопнув дверью.

– Кто такой? – поинтересовался я. – Важный какой начальник, наверное?

– Да какой там начальник! – говорит Опанасенко. – Так… Хуторской!

Какой еще Хуторской? Это что, такая характеристика у человека? Есть городской, есть деревенский, вот хуторской, на хуторе живет, одичал совсем, на пионеров по ночам бросается!

– Да нет, – отвечает Шурик Опанасенко, – это Виталик Хуторской, вожатый третьего отряда, гнида еще та, ну ты с ним еще встретишься.

И ведь действительно встретился.

Я начал с ходу включаться в лагерную жизнь, каждый час делая большие и маленькие открытия. Например, я понял, почему все наши пионервожатые такие молодые, самому старшему – двадцать с копейками. Просто они были студентами Первого медицинского института, или, как они сами говорили, Первого Меда. Кроме того, всех санитарок, грузчиков, кочегаров тоже набирали из числа студентов.

В основном все они учились на лечебном факультете, которых в Первом Меде, оказывается, существовало два. Первый и второй лечебный факультет. Как пояснил мне Вадик Калманович, на первом учились те, у кого была волосатая лапа, а на втором – волосатая, но не такая мохнатая. Некоторые были студентами сангига, который расшифровывался как санитарно-гигиенический. Был в институте, как оказалось, и какой-то фармацевтический факультет, но все говорили о нем с легким презрением.

В общем, наши вожатые были будущими врачами, и это вносило неповторимый колорит в лагерную жизнь. Разговоры, которые я жадно слушал в вожатских комнатах, куда меня часто приглашали, были невероятно захватывающими:

– Один раз в Тареевке, на практике, астматику в вену эуфиллин вколол, а жгут распустить забыл, гематома надулась, понятное дело, а он как увидел – и брык с копыт! Ну, думаю, что делать? Не дай бог, помрет, практику не засчитают!

– А я в анатомичке в бак с мозгами пинцет уронил. Целый час по локоть в формалине шарил, среди мозгов искал, так и не нашел!

– На втором курсе у меня в таком баке студенческий билет утонул. Ничего, потом новый выдали.

– А нас с Костей Чилингариди в Боткинской попросили труп в морг отвезти, и мы с этим трупом в лифте застряли. Нас только через два часа вызволили, так Костя до сих пор лифтом не пользуется.

– Зимой на терапии дают мне мужика, типа: «Ставьте, доктор, ему диагноз!» Ладно, думаю, сейчас преподаватель отвернется, так я у самого больного и спрошу, с чем он лежит. Ну, все же так делают. А он, падла, глухонемым оказался, представляете, какой облом!!!

Тут все обычно начинали заливисто гоготать, и я заодно. И очень быстро почувствовал, что страшно всем этим ребятам завидую, так, по-хорошему, потому что все они при очень важном деле состоят и сами все какие-то очень славные и веселые.

Повара, шоферы, докторша в изоляторе и завхоз Лев Маркович Генкин хоть студентами и не являлись, но, как мне казалось, горько об этом сожалели.

Что же касается пионеров, то здесь все было куда сложнее. В основном это были дети и внуки сотрудников Первого Меда, причем известных врачей, профессоров, даже академиков. Мне их показывали, и кто-нибудь из вожатых обычно говорил негромко:

– Видишь пацаненка в синей майке, белобрысого? Так вот, мне его дедушка, профессор Афонин, редкостный самодур, по гистологии в прошлом году двоечку влепил, ни за что. Стипендии меня лишил, козел старый!

Ездили сюда и дети простых медсестер или санитарок, и ребята из города Зеленограда, их в лагерь привозил специальный автобус. Кто они такие и почему ездили именно в наш лагерь, никто толком объяснить не мог, но что к медицине их родители не имели отношения, это точно.

Еще были деревенские, по нескольку человек на отряд. Они все жили неподалеку, на Глебовской птицефабрике, и на нас, москвичей, смотрели как на инопланетян. Большинство их разговоров сводилось к тому, когда и чей батя по пьяни утонул в Истринском водохранилище, а также про то, как неведомый мне Платон отмудохал трех мужиков разом на платформе в Манихино.

Были и детдомовские, всего с десяток на весь лагерь. Они смотрели как на инопланетян даже на деревенских, держались всегда вместе, и считалось, что здорово воровали.

Ну и последняя категория – так называемые блатные, разношерстная публика, куда, кстати, входили и мы с Вовкой Антошиным.

Центральной фигурой нашего лагеря был завхоз Лев Маркович Генкин. Он приехал в «Дружбу» в год ее основания и привез с собой жену и годовалого Борьку. Таким образом, глядя на Борьку, можно было прикинуть, сколько же лет самой «Дружбе».

Лев Маркович постоянно занимался разнообразной кипучей деятельностью, я никогда не видел его праздным или даже просто спокойным. Разговаривал он как персонаж из одесского анекдота.

– Послушайте, юноша! – начинал Генкин, заставая меня курящим на перилах в беседке. – И что вы ломаете эту хорошую беседку, таки же не вы ее строили, правда? А коли у вас чешутся руки, так запишитесь в кружок, вас там в два счета научат делать самолет! И хватит курить, вы же пионер, а не босяк, кому это понравится, если пионер будет ходить по лагерю и дышать на всех табаком?

От своих грузчиков Генкин требовал честности и дисциплины, да и сам он, похоже, не воровал. Помню, как с ним в восьмидесятом работала пара грузчиков, Вадим Горелик и Шурик Лаврентьев. Генкин подъезжал к продуктовой базе и всегда норовил влезть первым, что не всегда устраивало ожидающий народ, людей простых и без особых затей, снабженцев и их водителей.

– Товарищи дорогие, разойдитесь! Дайте мне дорогу, чтобы получить продукты для детей, и таки всем нам будет хорошо! – начинал из кабины голосить Генкин.

И конечно, как всегда, находился кто-то, кто начинал выяснять, а что же будет, если Генкин постоит в очереди.

– Ой, тогда всем нам будет очень плохо! – сокрушался Генкин. – Так плохо, что б ни мне, ни вам не видеть!

– А что же такого плохого будет? – начинали презрительно ухмыляться шоферюги, мол, морочит нам старик голову!

– А то, – говорил Генкин, – что я еще ничего, но вот мои бандиты, чтоб им было пусто, могут обидеться, и тогда, ой, мама дорогая, всем будет очень, очень плохо!

– Да какие еще бандиты? – начинали гоготать шоферюги и снабженцы. – Чего ты плетешь?

– Эх, не хотел я выпускать моих бандитов, эти гои опять кого-нибудь покалечат, опять кого-то к доктору повезут, но таки же вы сами просите, я вам их покажу, мне не жалко!

С этими словами он открывал кузов, откуда с диким ревом выскакивали Вадим с Шуриком, два здоровенных мордоворота, загорелые, бородатые и в тельняшках.

Когда в восьмидесятых годах в Подмосковье начались перебои с бензином и на бензоколонках выстроились километровые хвосты, Генкин садился на нашу лагерную машину, а это была обычная карета «Скорой помощи», которую нам выделял институт на лето из своего гаража. Он подъезжал в начало очереди, врубив загодя и мигалку и сирену, выскакивал оттуда на ходу в белом халате и кричал:

– Граждане! Все отойдите от моей машины! Я везу очень заразного больного. И если я его не довезу, по всей области начнется карантин!

При этом он выхватывал у какого-нибудь растяпы шланг, а шофер тем временем бежал в кассу.

– Очень, очень заразный больной! Не подходите, если вы, конечно, не хотите заразиться и таки же умереть! – объяснял он разбегающимся от него в разные стороны людям, заливая бензин не только в бак, но и во все мыслимые и немыслимые емкости литров этак триста.

Да и вообще, с ним мы всегда жрали от пуза, он умудрялся какие-то совсем необыкновенные продукты доставать. То бананами всю столовую завалит, то целый грузовик воблы откуда-то привезет.

Я потом часто встречал Генкина в Москве на Большой Пироговской, всегда здоровался, он кивал в ответ, но я не уверен, что узнавал. Нас таких у него было полно с пятьдесят девятого года!

Мне кажется абсолютно понятным, почему, когда Генкин постарел и перестал ездить в «Дружбу», лагерь вскоре закрыли. Это был ЕГО лагерь.

К нашему первому концерту мы успели разучить пяток популярных детских песен, с которыми было не страшно выступать в присутствии комиссии, что, по всем оперативным сведениям, должна была нагрянуть в лагерь.

Кроме того, нам даже спешно сшили форму, а сделала это родная бабушка Вадика Калмановича, которая, как оказалось, вела в лагере кружок кройки и шитья, причем она по всем правилам сняла с каждого из нас мерку, закалывая куски бумаги булавками. Больше с меня мерку не снимали ни разу в жизни.

Если я не ошибаюсь, сшить нам должны были красивые красные рубахи, самого правильного, как всем тогда казалось, цвета для нашего названия «Оптимисты». Но красной материи не оказалось, нашлась только желто-оранжевая, да и той было недостаточно, поэтому на сцене мы предстали не в рубашках, а в оранжевых жилетках. Выглядели мы со стороны как бригада по укладке шпал, которая решила сбацать что-нибудь этакое в обеденный перерыв.

Наш руководитель Юрка Гончаров очень волновался перед премьерой, ну еще бы. Ему же доверили кучу аппаратуры на сорок тыщ, а он каких-то олухов к ней вынужден допустить.

Мы его, как могли, успокаивали, мол, Юра, расслабься, аппаратуру не спалим, про голубой вагон и про Чебурашку исполним, не вопрос.

– Смотри, Леха, – сказал он мне очень строго, – не вздумай на бис свои «Семь-сорок» сыграть. Говорят, в субботу проректор приедет. Вот он меня сразу из института и попрет как еврейского националиста.

Юра был невысокого роста, говорил негромким голосом, всегда сильно прищуривался, как обычно делают близорукие люди, которые стесняются носить очки. Под хорошее настроение он мог изобразить, как пьяный мужик с баяном ходит по вагонам, или исполнял частушки собственного сочинения. Помимо баяна, он хорошо умел играть почти на всех инструментах, даже ударных, демонстрируя это в вожатском ансамбле.

Барабанщик Игорь Денисов, крепкий семнадцатилетний парень, самый старший член нашей банды, поначалу пытался нами командовать, правда без успеха, но вскоре мы уже были с ним на равных и даже начали на него покрикивать на репетициях.

– Денисов! – орал кто-нибудь из нас. – Ты что, твою мать, долбишь как дятел, не слышишь разве, что тут переход?

Игорь потом отрывался на отрядных пионерах, где он числился помощником вожатого, а это пусть и маленький, но пост.

Нам Денисов врал, что поступил в институт, но, странным образом, никогда не мог вспомнить его названия. А знающие люди утверждали, что Игорь учится в каком-то техникуме и просто набивает себе цену.

За клавишами у нас сидела Оля Соколова, по которой вздыхала половина пионеров первого отряда. Оля любила распускать свои длинные черные волосы, заливисто смеялась, да и вообще была неизменно весела и приветлива. На ритм-гитаре играл Саша Тихонов по кличке Балаган. Балаганом его прозвали еще давно, почему-то имея в виду недотепу Шуру Балаганова из «Золотого теленка». Почему – при всем богатстве фантазии понять невозможно. Балаган был невероятно остроумный, постоянно хохмил, знал дикое количество песен и очень нравился девочкам. Говорят, сам Аркадий Северный, запрещенный артист-песенник, доводился ему дальним родственником. На гитаре у него получалось, кстати, так себе, но за общим шумом могло сойти. Нас с Вовкой Балаган был старше на год, он перешел в десятый класс, и это было последнее его пионерское лето. Я, как и все, звал его Балаган, а реже Шурик, потому что Шуриков и Саш в нашем отряде был явный перебор.

Ну а басистом был мой лучший друг и одноклассник Вовка Антошин. Песен Вовка знал немного, остроумием не блистал, светских бесед не поддерживал. Но, несмотря на это, девочкам он нравился не меньше, чем Шурик Балаган, да и вообще был человеком заметным. Вовка был вежливый и обаятельный, особенно на людях, никогда не суетился перед вожатыми и даже проявлял по отношению к ним некую снисходительность. А самое главное, он был всегда сногсшибательно одет. Таких шмоток, какие привозил из далеких стран Вовкин отец дядя Витя, шофер «Совтрансавто», не было ни у кого. Глядя на него, все дружно начинали сомневаться насчет того, сгниет ли он вообще когда-нибудь, этот вечно загнивающий капитализм.

Шурик Опанасенко моментально выделил Вовку из числа остальных пионеров и наряжался в его барахло всю смену, меняя гардероб чуть ли не ежедневно.

Что касается вокала, то здесь была полная чехарда. Перед каждым концертом мы прослушивали разных девочек в среднем по три от отряда, каждая из которых мнила себя Валентиной Толкуновой, но, выходя на сцену, они пели мимо нот и жевали микрофон.

Несмотря на Юркины опасения, наше первое выступление прошло вроде нормально. Во всяком случае, никто не облажался, аппаратура не подвела, после каждой песни нам дружно и долго хлопали, особенно поварихи и малыши-октябрята. Да и партийное начальство института осталось довольно. Но когда Боря Генкин дал нам прослушать магнитофонную запись, которую он сделал из зала, впору было спокойно переименовывать нашу группу из «Оптимистов» сразу в «Пессимистов».

Денисов дубасил не в ритм, у Балагана явно не строил инструмент, Вовку, того вообще не было слышно, моя гитара, наоборот, оглушительно и не к месту квакала. А наши горе-вокалистки пели про листья желтые, которые с тихим шорохом под ноги ложатся, настолько гнусавыми голосами, что нам захотелось самим с тихим шорохом лечь куда-нибудь и там застрелиться от позора.

Но на том концерте для меня случилось событие куда более важное, чем наше собственное выступление.

Уже были спеты все песни, прочитаны все стишки, вызвал смех до колик своими хохмами Володя Чубаровский, концерт заканчивался. И в финале на пустую сцену с баяном вышел Юра Гончаров. Он внимательно посмотрел в зал и начал играть.

И на первых аккордах зрители вдруг стали подниматься с мест. Сначала – сидевшие рядом со сценой члены институтской комиссии и начальник лагеря Мэлс Хабибович, за ними встали вожатые и остальные студенты из обслуживающего персонала, а потом и все прочие, включая малышей из восьмого отряда.

Весь зал пел, песня набирала силу, и уже мощный хор звучал под стенами нашего клуба. Они все стояли и пели с такими лицами… Ну, можно сказать, с прекрасными лицами, а у многих на глазах блестели слезы.

И хотя наш клуб был настоящей развалюхой, а Юрин баян старым и разбитым, казалось, что все мы стоим и поем во дворце или даже в храме…

Это был гимн Первого медицинского института. Никогда раньше я не видел, чтобы люди с таким волнением, с такой гордостью пели не про свою профессию даже, а про самое важное, самое главное дело своей жизни, и сам тогда, не знаю почему, вдруг почувствовал к этому всему важному и главному свою причастность…

Быть музыкантом ансамбля оказалось очень почетно. Сразу становишься заметной фигурой, особенно в масштабах нашей маленькой «Дружбы». Ходишь по лагерю, а все тебя уже знают, даже повара и кастелянши просят в следующий раз исполнить их любимые песни.

А Сережа, личный шофер Мэлса Хабибовича, тот и вовсе стал моим закадычным приятелем.

Сережа был настоящей стоеросовой дубиной – коренастый, мощный, с длинными, как грабли, руками. К тому же огненно-рыжий, громогласный и очень злой. В лагерь он приехал с женой, которая была на сносях, выходила из комнаты редко и обязательно в сопровождении супруга. Передвигалась она, всегда низко опустив голову, и никогда ни с кем не разговаривала. За нее это делал Сережа.

– Ну, ты, урод, в жопе ноги, не видишь разве, что тут беременная женщина идет! – орал он любому встречному пионеру. – Сойди с тропинки, придурок, пока я тебе пасть не порвал!!!

Ко мне Сережа, по загадочной причине, относился подчеркнуто хорошо, даже постоянно угощал сигаретами, а курил он только дефицитную «Яву». Ему понравилось присаживаться на лавочку, где я сидел и тренькал на гитаре, и долго, в подробностях рассказывать о своей армейской жизни. Сережа служил десантником и принимал самое деятельное участие в пражских событиях шестьдесят восьмого года.

Через пару дней я стал избегать ничего не понимающего Сережу. Как-то больше не хотелось слушать эти рассказы о подвигах наших танкистов и десантников на улицах Праги. Мне было трудно объяснить, но передо мной постоянно возникала моя бабушка Людмила Александровна Добиаш, подолгу разглядывающая одну и ту же картинку в альбоме.

– Злата Прага! – восклицала бабушка, показывая рисунок красивого города с мостами через реку, башнями и соборами. – Вот земля твоих предков, Алешенька, – объясняла бабушка, – как же мне хочется хоть одним глазком, хоть когда-нибудь увидеть ее!

Бабушка никогда не увидит свою Злату Прагу, за нее это сделал Сережа в шестьдесят восьмом.

Ровно через десять дней после моего приезда в лагерь мне исполнилось пятнадцать лет. Когда об этом событии было объявлено на утренней линейке и для вручения подарка я был вызван на подъем флага, то был встречен такими овациями, которых не слышал в свой адрес прежде никогда. Хлопали и кричали «Ура!» не только старшие отряды, но и малыши, и даже часть обслуживающего персонала.

Дежурным вожатым в тот день был Виталик Хуторской, ему и была предоставлена честь официального поздравления. Он с нескрываемым равнодушием вяло помял мою руку в своей потной ладони и протянул маленькую коробочку с подарком. Я взял ее, так же равнодушно поблагодарив, и машинально на эту коробочку посмотрел. Потом я опять посмотрел на Хуторского, потом опять на коробочку.

– Чего застыл? – тихо, чтобы никто не слышал, сквозь зубы процедил Виталик. – Давай шагай, добавки не будет!

У нас существовала пионерская загадка насчет того, кто же это такой, вонючий, толстый, волосатый, на ХУ начинается, на Й заканчивается. Ответ – вожатый третьего отряда Виталик Хуторской.

Сбоку на коробочке с моим подарком, вязью, тремя буквами было написано ХУИ! Именно ХУИ, то есть во множественном числе, и когда я пустил эту коробочку по рядам, весь первый отряд стал валиться от хохота на газон, как от солнечного удара. Слава богу, что линейка в этот момент закончилась, а то бы не сносить нам головы, Виталик не терпел шуток от пионеров.

В столовой именной подарок Хуторского мне вернул Шурик Беляев, показав, что с другого боку маленькими буковками значилось: Волоколамская фабрика «Художественное изделие». Вот такая аббревиатура – и это в чистое советское время.

А в коробочке был меленький деревянный истуканчик вроде матрешки, кстати, такой… пенисообразный. Фигурку я потерял почти сразу, а коробочку хранил много лет и всем ее показывал.

Ну а празднование моего пятнадцатилетия в неформальной обстановке, за неимением наличных средств, было решено отложить до родительского дня, который должен был состояться совсем скоро, а точнее сказать, назавтра.

Как же я всегда ждал родительского дня! Часы считал, минуты. Единственное радостное событие в череде тусклых лагерных будней. Ведь это означало, что приедет мама, а значит, я получу частичку дома, из которого меня так безжалостно вырвали. И чем младше был, тем острее была разлука. А когда мама уходила от главных ворот на автобус и я бежал за ней вдоль забора, казалось, сердце разорвется от горя.

А тут, в «Дружбе», я вдруг с удивлением почувствовал, что и думать забыл о таком событии, как родительский день. Только накануне и вспомнил, когда вокруг стали говорить о том, что нужно бы завтра слупить с родителей деньжат под каким-нибудь благовидным предлогом. Вспомнил и устыдился.

С самого утра я немного волновался, а вдруг маме скажут, тот же Мэлс Хабибович или Чубаровский, что я балбес и разгильдяй. Ведь я уже разок попался за территорией, далеко не всегда находился в палате после отбоя, а позавчера самовольно покинул пост на главных воротах во время дежурства. Но напрасно я переживал. Мэлс Хабибович, завидя нас, дружески с мамой побеседовал, его водитель Сережа так вообще подъехал на своем зеленом «москвиче», вышел и церемонно пожал мне и маме руки, а детдомовец Леня, тот и вовсе выдал номер:

– Я, – заявил Леня, – сразу понял, что Мотор ваш – классный пацан! Пока он здесь не нарисовался, мне ни одна собака закурить не давала, приходилось бычки у бревнышка досасывать. А когда я у него покурить стрельнул, так Леха всю пачку протянул, не стал жлобиться, как некоторые!

– Алеша, неужели ты куришь? – в священном ужасе всплеснула руками мама.

То, что курит малыш Ленька, ее не удивило.

– Да вы не беспокойтесь, мамаша, – сразу начал утешать ее Леня, – я вот, знаете, сколько раз бросал, и не сосчитаешь! И Леха ваш бросит, никуда не денется!

И ведь действительно бросил. Через двадцать лет.

Под конец появился Володя Чубаровский.

Он сообщил маме, что пионер я неплохой, можно сказать, хороший, что могу далеко пойти, если, конечно, меня не остановят те, кому положено останавливать, и что надо было меня отправить в «Дружбу» лет пять назад, тут бы из меня вообще пионера-героя сделали.

Перед тем как попрощаться, я получил от немного ошалевшей мамы три рубля на якобы покупку нового пионерского галстука и туманные карманные расходы. Скотина я все-таки.

А вечером мы немного выпили. Нет, конечно, не в хлам, а так, больше для порядка. Три бутылки портвейна «Кавказ», которые тайными тропами доставили гонцы – незаменимые в таком деле Вадик Калманович и Саша Беляев, – были торжественно откупорены перед ужином.

Пьем за территорией у забора – от бессознательного нежелания осквернять святую пионерскую землю. При этом подтягиваются все мальчики из нашего отряда, а кроме того, значительная часть девочек. Неофициальная часть празднования моего дня рождения прошла без особых безобразий.

После ужина в клубе крутят кино. Мы с Олей Соколовой стоим в тесной будке киномеханика, куда нас по доброте душевной пустил Боря Генкин, и смотрим на далекий экран через амбразуру в стене. Для Борьки нам приходится делать вид, что нас очень интересует фильм, который все видели уже тысячу раз. Амбразура маленькая, поэтому мы тесно прижимаемся друг к другу. Через какое-то время я хоть и нерешительно, но обнимаю Олю, правда, так, чтобы этого не заметил Борька. Она кладет мне голову на плечо, я улыбаюсь, мне щекотно от ее волос, в темноте стрекочет кинопроектор.

А через несколько дней наш отряд ушел в поход.

Походы в пионерском лагере, скажу я вам, это редкостная ерунда. Меня все время удивляли дурачки, которые покупались на такую туфту. Впрочем, в лагере совсем иная шкала ценностей, чем на воле. Поэтому приходится наблюдать, как малозначительный предмет или событие приобретают совсем другой окрас, когда живешь за забором, пусть и в пионерлагере.

Помню, как-то в начале смены я поинтересовался у ребят из отряда, чем уж так хорош пионерлагерь «Березка», где нам предстояло провести почти месяц после седьмого класса. Мороженое, ответили мне. Какое мороженое, не понял я. Тогда они охотно пояснили, что здесь раз в смену дают мороженое. Что дают? «Да мороженое! – с идиотическим восторгом снова ответили мои подельники. – Неужели не понимаешь? Настоящее, в картонном стаканчике!»

Согласитесь, удивительно, когда четырнадцатилетние парни, между прочим, члены ВЛКСМ, некоторые даже с усиками, искренне считают, что раскисшего стаканчика молочного мороженого раз в месяц более чем достаточно для полного счастья. А ведь они не в тайге, они в Москве жили, где всякого мороженого завались в любой палатке.

Я видел, как два пионера решили перейти в другой отряд только потому, что им там посулили рыбалку. И они, вмиг собрав манатки, шустро побежали в соседний корпус, даже толком не попрощавшись с теми, с кем ездили в этот лагерь несколько лет. И все ради того, чтобы однажды подойти к берегу и по разу закинуть самодельную удочку, без грузила и поплавка, в грязный, заросший ряской пруд.

То ли дело мой друг Миша Кукушкин. Когда ему лишь намекнули, что нас собираются разлучить, уж больно мы куролесили, он такой вой устроил, хоть святых выноси.

Такой же профанацией, как и эта рыбалка, были почти все походы. Утром – из лагеря, вечером – в лагерь. Стоянка в паре километров на какой-нибудь чистой полянке, куда обед доставлялся на машине. Было и такое, что нас привозили и увозили на автобусе. Иногда и палаток не разбивали. В общем, не поход, а пикник. При этом вернувшихся из похода торжественно встречали на вечерней линейке, как космонавтов. Смех, да и только.

Но тот наш поход в «Дружбе» был чем-то невиданным. Сначала мы топали четыре километра до платформы Новоиерусалимская. Там Чубаровский на свои деньги купил на всех билеты, и мы проехали несколько остановок на электричке. В вагоне оказались десятка три спящих солдат-азиатов. Ни один из них не пошевелился, и это несмотря на вопли, с которыми мы взяли поезд на абордаж. Интересно, что же их в армии делать заставляют, бедных?

Потом мы вылезли на какой-то станции, посчитались и долго, часа четыре, опять топали пешком. При этом никто не орал на нас за то, что мы растягиваемся по дороге, никто не запрещал пить воду из колодцев, и даже разрешали забегать в магазины в деревнях, через которые лежал маршрут.

В магазинах мы тратим последние наши копейки на папиросы «Беломорканал» и лимонад. Весь скарб несем на себе, включая палатки, а я, помимо своего рюкзака, тащу еще и рюкзак Оли Соколовой. Оля сплетает венок из ромашек и надевает мне на голову. Я, упиваясь ролью рыцаря, не чувствую тяжести и пытаюсь бренчать на гитаре.

Наверное, мы прошли километров двадцать, прежде чем достигли конечной точки нашего пути. Только там от нескольких пионеров из числа деревенских мы узнали, что стоянка наша находится в каких-нибудь пяти километрах от «Дружбы» и в трех сотнях метров от другого пионерлагеря под названием «Кристалл».

Выдумщик Чубаровский одурачил нас, мы сделали огромный крюк для того, чтобы попасть в относительно безопасное место недалеко от метрополии. То есть Володя предпринял с нами почти то, что сделал когда-то с евреями в Синайской пустыне Моисей. Спасибо, что Володя не водил нас по Истринскому району сорок лет. Впрочем, я не уверен, читал ли Библию Володя Чубаровский.

В этом походе у нас было три ночевки – поразительное дело для пионерских лагерей нашей страны. Мы разбили палатки, нарубили дров, соорудили маленькую мачту, на которую был торжественно водружен чей-то пионерский галстук. Чубаровский быстро распределил обязанности. Кому разжигать костер, кому натаскать воды, кому рыть ямы для отходов. Балагану было поручено для поднятия боевого духа петь частушки – устали все страшно.

– Только вот что, Шурик, давай без твоих этих… лирических отступлений, – приказал Володя и сделал строгое лицо.

Лирическими отступлениями он называл частушки неприличные, коих к тому времени мы знали немало и исполняли в вожатских комнатах на бис.

Что-то типа такого:

Ближе к ужину из лагеря на зеленом Сережином «москвиче» приехал Мэлс Хабибович в компании с Юрой Гончаровым. Мэлс проверил, что никто из нас не окочурился, и вскоре отчалил, а Юра Гончаров остался и, забрав у меня гитару, долго исполнял хорошие песни. На танцах их не играли, такие песни слушать надо. Мы сидели у костра, никому и в голову не приходило прятаться в палатку. Да и что там было делать, все, кто курил, делали это безо всякого стеснения, даже парочки уже обнимались у всех на глазах, и вообще в том походе появилось такое ощущение всеобщего равенства и братства, прям как у участников французской революции, но безо всякой там гильотины.

Когда были спеты все или почти все песни, частушки, в том числе и с лирическими отступлениями, пересказаны все смешные и грустные истории, мы просто сидели и смотрели на костер. Ведь так здорово сидеть и смотреть на пламя: внутри трещат дрова с разным тембром, иногда так тихонько зашипит, а иногда громко что-то там стреляет, всем очень тепло и уютно, а лица становятся в свете костра загадочными и красивыми, особенно у девчонок…

– Плохое мы место выбрали, гиблое! – вдруг громко сказал пионер из деревенских Сережа по кличке Бутуз.

Все вздрогнули, даже сидевший рядом Юра Гончаров, настолько это было сказано неожиданно, ну и как-то совсем не в кассу.

– Да ладно тебе, нормальное место, хорош пугать! – возмутился Балаган. – Ты, Бутуз, своим сельским фольклором достал уже всех!

– А вот когда мы сюда шли, ты, Балаган, кладбище видал? – прищурился Бутуз.

– Вид-а-а-ал? – передразнил того Шурик. – Я, Бутуз, много чего видал, у меня мама акушер-гинеколог!

Все радостно загоготали, кроме деревенских. А кладбище и точно было, мы его проходили, перед тем как к нашему месту стоянки свернуть, оно там и есть, никуда не делось, до него идти быстрым шагом минут пятнадцать, не больше. Оно еще очень старым показалось и заброшенным, это лесное кладбище.

– Ну а ты знаешь, Балаган, что каждую ночь сюда на кладбище баптисты приходят, здесь деревня недалеко, и там баптисты эти самые живут! – сделав страшное лицо, продолжил Бутуз.

Оля Соколова придвинулась поближе ко мне.

– И что там им делать, этим твоим баптистам, на кладбище ночью? – спросил я Бутуза небрежным таким тоном, еще бы, все на меня смотрят, да и Оля рядом.

– Кровь они пьют там на могилах в полночь, вот что! Нам об этом старики говорили, они их там много раз видели, скажите? – обратился к своим Бутуз.

Деревенские согласно закивали. Оля прижалась ко мне, и я почувствовал, как она дрожит… Остальные девчонки тоже струхнули, сидят, глаза в пол-лица, да и пацаны стали на лес оглядываться. Один только детдомовец Леня, который сидел напротив, подмигнул мне так выразительно и пальцем у виска покрутил, присвистнув, мол, все они, эти из деревни, – ку-ку!

– Да какие могилы, какая кровь! – отважно произнес я. – Все вы в своей Глебовке ку-ку! Баптисты, Бутуз, не вурдалаки, они кровь у мертвецов не высасывают!

– А ежели ты такой умный, Мотор, – обидевшись за родное село, засопел Бутуз, – сходи ночью на кладбище, вот прямо в полночь и сходи! Мы тогда и посмотрим, кто из нас ку-ку!

Тут мне почудилось, что все на меня уставились с выражением некоего ожидания, а Оля вдруг заглянула мне в лицо и неожиданно рассмеялась. И как-то сразу стало очень обидно. Особенно когда ее смех подхватила добрая половина отряда. Хотя они, наверное, правы: сидеть и умничать у костра, где сорок человек, это одно, а в полночь на могилах – совсем другое. Пауза стала затягиваться ну уже совсем неприлично!

– Да запросто схожу, тоже мне, напугал ежа голой жопой! – резво вскочил я с места. – Сколько времени сейчас, Вовка? – спросил я у Антошина как у одного из немногих обладателей часов.

– Без двадцати двенадцать, – прищурившись, разглядел тот стрелки. – Да ладно тебе! – спокойно продолжил он. – Не суетись, пьют не пьют, кому какая разница!

Я и сам был не рад, что начал эту бодягу, меня и Балаган начал отговаривать, а кто точно бы меня отговорил, так это, конечно, Чубаровский, но тот минут десять назад, извинившись, ушел в палатку, намаялся с нами, горемычный. И мне продолжало казаться, что все ждут чего-то такого от меня, и особенно Оля. Я быстро собрался, выхватил у Балагана фонарь, накинул на плечи одеяло, повесил зачем-то гитару на шею, а за пояс заткнул топор.

– А топор-то тебе зачем? – ядовито поинтересовался Некрасов. – От баптистов отбиваться?

Вася победно оглянулся на всех, мол, все ли оценили, какой он остроумный? Некоторые с готовностью захихикали, в том числе и Оля. Тут мне стало еще обиднее.

– А топор мне, Некрасов, для того, чтобы тебе по кумполу врезать, идиот! Так, все, я пошел, может, кто со мной хочет? – на всякий случай, безо всякой надежды спросил я.

И тут вдруг Дима, рыжий флегматичный заика, основная интеллектуальная сила нашего отряда, заикаясь, выразил полную готовность составить компанию:

– П-п-п-пойдем, Алексей, р-р-р-разомнем ноги п-п-п-перед сном!

Ну, мы и почесали с ним, я еще и подгонял его, говорил, что у нас времени в обрез, нужно к полуночи успеть для чистоты, так сказать, эксперимента. Не успели мы отойти от полянки и зайти в лес, как стало совсем темно, еще какое-то время позади звучали голоса, чей-то смех, а потом наступила тишина, не было слышно даже ветра. Только шорох наших шагов да изредка какая-то птица ночная кричала неподалеку, нагоняя страх.

Фонарь наш светил еле-еле, выхватывая лишь тропинку.

Я попытался было побренчать на гитаре, но от этого стало совсем жутко, и мы просто шли с Димой и негромко разговаривали. Я говорил о том, какие же балбесы эти деревенские, приписывают баптистам всякие страсти-мордасти, вроде участия в кровавых пиршествах на могилах.

– Да, п-п-п-понимаешь, Алексей, – отвечал Дима, – им же н-н-н-не объяснить, что баптизм то же христианство, но б-б-б-без излишней мистики, они даже и к-к-к-крестят только в сознательном возрасте! Ну, что уж тут п-п-п-поделаешь, это же все невежество наше р-р-р-российское, ну и типичная страсть к п-п-п-переиначиванию слов и их смысла, – грустно усмехнулся Дима, объяснив мне попутно истоки слова «фармазон».

Тут мы к повороту подошли, а у поворота совсем густой туман стоял, мы пошли молча и бесшумно, как в вате.

– Вот оно, к-к-к-кладбище! – произнес тихо Дима, взмахнул рукой и… исчез!

И я остался один в этом проклятом тумане, а кругом были тени крестов и очертания могильных холмов.

– Дима! – громким шепотом позвал я. – Дима, ты где?

А сам думаю: ну все, труба, съели моего Диму баптисты эти чертовы, сейчас и за меня примутся!

– Алексей! – раздался голос из-под земли, и я весь похолодел. – Алексей, п-п-п-пожалуйста, дай мне руку!

Липкий ужас сковал меня. Значит, Дима уже в могиле и превратился в этого… ну, вот которые…

В тумане мы не заметили яму. Может, это действительно была свежевырытая могила, а может, и обычный кювет, только Дима шагнул туда и провалился и теперь зовет меня на помощь, а я весь оцепенел и не сразу понимаю, что к чему. Дальше все было просто. Я вытащил Диму, мы побродили с ним между оградами, подивились на то, как красиво и загадочно светятся зеленым в темноте подгнившие деревянные кресты. Дима мне объяснил этот феномен, назвав его «фосфоресцирование», и мы, прихватив найденный на земле истлевший венок, двинулись обратно.

Венок был необходим как доказательство нашей отваги. Обратный путь почему-то был совсем нестрашным, я наигрывал веселые песенки, а заика Дима даже пытался подпевать. Птицы и то кричали в какой-то мажорной гамме, а фонарь, хоть и вовсе сдох, был нам уже не нужен, глаза привыкли к темноте. Вскоре стали слышны голоса, кто-то пел про клен, который шумел над речной волной, потом деревья расступились, и мы увидели костер и вокруг него наших, хотя многие уже разбрелись по палаткам спать.

Наше появление не вызвало никакого фурора, более того, нас встретили, как мне показалось, даже равнодушно. Ну, сходили и сходили, а что нет на могилах никаких вампиров, вроде все об этом знали и так. А Оля Соколова, та и вовсе сидела рядом с Андреем Тетериным, который набросил ей на плечи свою куртку, и чему-то заливисто смеялась, как полная дура. Когда я подошел к костру, она скользнула по мне равнодушным взглядом и снова принялась хохотать.

Как же так, а ведь уже казалось, что…

Я бросил венок в костер, закурил и сел подальше от хохочущей Оли. Откуда-то сбоку показался Леня, перекатывая в руках что-то круглое и черное.

– Не парься, Леха! – сказал Леня. – Из-за этих баб париться – себя не уважать, лучше поешь картошечки, я тебе испек, пока ты по могилам бегал!

Наутро Володя Чубаровский выполз из палатки, еще толком не рассвело, он растерянно оглядел пространство вокруг потухшего костра, где лежало несколько парочек из тех, которым не нашлось места в палатках, и произнес с восхищением и, как мне показалось, с тайной завистью:

– Ну, дают, акселераты!

Ему в ту пору шел уже двадцать первый год…

Поговорим о любви. О любви пионерской.

Пионерская любовь коварна и недолговечна, она гораздо более скоротечна, чем мимолетные курортные романы у старшего поколения.

Порой бывало, что какой-нибудь пионер начинал ухлестывать за одной пионеркой, через неделю за другой, а в конце смены за третьей. А бывало и так, что в одну какую-нибудь смену один парень нравится сразу четырем девочкам первого отряда и еще трем из второго, ходит такой гордый, думая, что всегда так будет, а на следующую смену приезжает – и все, не нужен никому, никто на него и не смотрит.

Все симпатии и антипатии обсуждаются, с легким налетом цинизма, обычно в палате, после отбоя, некоторые горячатся, волнуются.

Мы – а именно Балаган, Антошин и я – в этих эротических диспутах участия почти не принимаем. Всем и так ясно, что гитаристы ансамбля вне конкуренции, вот мы и не суетимся.

Но не всем так везет, иногда разыгрываются настоящие драмы, зачастую переходящие, впрочем, в комедию. Одна такая история случилась как раз в том нашем походе.

Шурик Опанасенко вдруг сильно и безнадежно влюбился. Его избранницей стала стройная девочка Катя с большими оленьими глазами, внучка одного до ужаса знаменитого академика. Она была очень красивая, эта самая Катя, но конечно же малость инфантильная для своих неполных четырнадцати лет. Шурик любил Катю с отчетливым театральным оттенком, будто разыгрывал шекспировскую трагедию.

В таком состоянии некоторые особо экзальтированные персонажи вскрывают себе вены или демонстративно уходят в монастырь. Ни на то ни на другое Шурик не решался, он просто сидел на лавочке у футбольного поля, курил, страдал и часами смотрел на то, как девушка его мечты крутит обруч в окружении подружек. У Кати это получалось по-настоящему хорошо, и она подолгу, на виду у всех, оттачивала мастерство, изводя своего воздыхателя.

– Как жизнь? – спрашивали мы у пребывающего в меланхолии Шурика.

– Да разве ж это жизнь, чуваки, моей Кате только в куклы играть, для нее эти подружки дороже, чем… короче, чуваки, дороже всего!

Затем Шурик отворачивался от нас, мол, идите себе куда шли, не мешайте страдать!

По замыслу Шурика все должен был решить этот поход, сейчас или никогда! Он жадно, в три затяжки выкурил сигарету, глубоко вздохнул и, оглянувшись, отправился в палатку, где поселилась Катя со своей подругой. Он увидел лежащую в темноте Катю, присел рядом, тяжко вздохнул и взял ее за руку. К несказанному Шурикову удивлению, рука его не была отброшена, а даже наоборот. Шурик позволил себе еще более смелое движение, и опять его поползновения не были отвергнуты! Тогда Шурик решил продолжить…

Одна из Катиных подруг по имени Наташа нравилась, правда без особого надрыва, одному нашему пионеру по имени Слава. Именно он во время утреннего перекура и рассказал нам всем про это ночное приключение.

– Я, – говорит Слава, – решил подкатиться к Наташке, посмотрел, вроде в палатке больше нет никого, вот я и прилег к ней, а она меня козлом назвала и из палатки выскочила. Ничего, думаю, походит-походит да вернется. И точно, минут через десять пришла и так нежно за руку меня взяла, прощения, значит, просит. Ну и я тоже ее по ручке погладил, мол, прощаю! Потом вдруг обниматься полезла, вообще ништяк, ну и я тоже не отстаю. Ну а потом она как начала меня целовать, у меня аж дыхание сперло! А потом… потом кто-то в палатку вошел, полог откинул, свет от костра сразу! И я гляжу, а это никакая не Наташка, а какая-то усатая рожа! Это меня Опанасенко целует!!!

Славик отчаянно плевался, ну а мы ржали как кони!!!

У других ребят были не такие сложные отношения с девушками, как у Опанасенко со Славиком. Каждый находил себе пионерку по вкусу, а самые отчаянные умудрялись влюбляться даже в пионервожатых.

Вторая смена заканчивалась, и на заключительном концерте мы сыграли куда лучше, чем на дебютном. В финальной части опять пели гимн, и снова весь зал вставал и пел, а во мне стало расти, нет, не решение, а некое чувство, которому я не мог дать тогда внятного определения.

В день отъезда на футбольном поле перед посадкой в автобусы можно было наблюдать удивительную для пионерских лагерей картину.

Детей как будто везли не по домам, а в Критский лабиринт на съедение Минотавру, так много было рыдающих, причем в голос, девочек. Мальчики, конечно, не позволяли себе ничего такого, но и они в основном были сдержанны и печальны.

Исключение составляли те, кто должен был вернуться сюда в августе на третью смену через несколько дней. В числе этих счастливчиков был и я, моя путевка ждала меня в Москве, спасибо Маргарите Львовне.

– Доктор! Просыпайтесь, доктор! Раненого привезли! – ворвался откуда-то снаружи голос, моментально раскидав в стороны обрывки сна. Все-таки интересно устроен человек. Дома мне нужно минут десять, чтобы в себя прийти после пробуждения. Буду громко зевать, потягиваться, бормотать, глаза чесать, а тут, только Сонька коснулась плеча и громким шепотом сообщила про раненого, секунды не прошло, как я уже и с дивана вскочил, и обулся, и халат накинул, и на светящиеся стрелки своего «Ориента» успел взглянуть. Пять утра с копейками.

Так, а почему сразу к нам? Обычно раненых в хирургию или в травму везут, а если что по урологической части, то нас туда вызывают. Ладно, разберемся.

Накатила легкая тошнота и знакомая тупая боль под диафрагмой. С голодухи, с недосыпа, да и осень, пора уж моей язве обостриться. Эх, позавтракать бы, не знаю, чаю там выпить, кашку съесть. А лучше всего приносить на дежурство йогурты, как Дима Мышкин. Красиво, удобно и вкусно. Но где на эти йогурты денег взять?

Я быстро шел, почти бежал по пустому, темному, широкому коридору, который сейчас чем-то напоминал тюремный. Слева проносились белые пятна высоких дверей палат, справа серые проемы окон, за которыми еще ночь. Разогнавшись, я с удовольствием проехал несколько метров по плитке, как по льду. Больных вроде нет, никто не увидит, как у доктора детство играет. Полы в нашем корпусе выложены старинным венским кафелем, который вот уже два века шлифуется подошвами десяти поколений. По этому полу хорошо в таких ботинках, как у меня, бегать, одноклассница купила мужу на лето, ему, на мое счастье, велики оказались. Будто специально для больницы сделаны, парусиновые, легкие, словно тапочки, бесшумные, а то в часы посещения, бывает, являются некоторые дамы на каблуках, да еще с металлическими набойками. От них стук по плитке такой, будто гвозди в мозг забивают. Будь моя воля, я бы за металлические набойки в больнице штрафовал безо всякого снисхождения.

Закрутившись по часовой стрелке вокруг клети лифта, мигом преодолев три лестничных марша, я выскочил на первый этаж и лихо финишировал у гардероба, где горел свет и раздавались голоса.

На полу стояли носилки, которые обступили несколько здоровенных мужиков с автоматами, в темно-синих комбинезонах и в беретах. Омоновцы. По выражению их лиц было понятно, что тот, кого они доставили, им точно не товарищ по оружию.

Я очень не люблю, когда носилки с больным ставят на пол. Можно сказать, не переношу. Живой человек в больнице не должен лежать на полу, как покойник в мертвецкой. Да и плюхаться на колени, чтобы осмотреть такого, тоже не очень хочется.

– Каталку подгони! – бросил я Соньке, которая оказалась неподалеку, а сам присел над человеком в какой-то чудной военной форме, лежащим на этих носилках почему-то на боку, со странно заведенной за спину рукой, и уже вслед крикнул: – Тонометр захвати!

В нос сразу ударил запах прелой крови и дыма. Кровь на одежде пахнет не так, как в пробирке, не так, как в операционной. Это особый запах. Кровь с дымом – особый вдвойне. Запах войны.

Рука у человека была прикована наручником к продольной трубе носилок, гимнастерка на спине промокла бурым пятном, под ним натекла темная лужица. Брюки были какие-то странные, синие, с лампасами. Ага, все понятно, казачок. Скорее всего, тоже оттуда, из Белого дома.

– Что тут случилось? – как обычно в таких случаях, задал я стандартный вопрос, но ответа не услышал. Пульс на локтевой был частым и слабым. Подняв глаза, я сообразил, что, кроме омоновцев, в гардеробе никого нет. Ни врача со «скорой», ни фельдшера.

– Вот привезли ему лоб зеленкой намазать, – зло хмыкнул один из этих бугаев с погонами лейтенанта. – Жалко у нас своей нету!

– Где сопровождение? – чувствуя подступающее раздражение, спросил я его. Тоже мне, остряк. – Где врач?

– Мы и есть… сопровождение, – с вызовом ответил лейтенант. – Сопровождаем таких тварей, вместо того чтобы там на месте исполнить! Саня, позови ханурика этого!

Он кивнул одному из своих, и тот нехотя отправился на улицу.

– Наручники отстегните! – сказал я. – Мне его осмотреть надо!

Никто и не подумал шевельнуться. Я поднялся.

– Ну, вот что! Или отстегивайте, или увозите, откуда взяли! – показал я пальцем на дверь. – Здесь не тюрьма, а больница!

Лейтенант недобро зыркнул, видно, хотел сказать веское слово, да передумал. Вместо этого он кивнул другому бойцу, и тот, вытащив ключ, подошел, опустился, кряхтя, на корточки, слегка задев меня плечом, отчего я сразу сдвинулся на полметра. Он был больше меня раза в три.

Пока этот воин правопорядка возился, дуло его короткого автомата скреблось то о носилки, то об пол. Какие-то неприятные, нездешние звуки. Не больничные.

Кровь уже запеклась, и гимнастерка отлипала от тела с хрустом. Вот она, ровная такая дырочка, нитки в нее впились, ссадина вокруг, копоть и следы точечных ожогов от порошинок. Все ясно, почти в упор стреляли, а рана-то, похоже, слепая.

Когда я стал переворачивать казачка на спину, он скрипнул зубами и слабо застонал. Серое лицо, плохо дело. Хорошо, пока сам дышит. Левый глаз полностью заплыл, похоже, скуловая кость сломана. Так, они ему и другую руку к носилкам приковали. Интересно, что за граф Монте-Кристо такой? Но тут упрашивать, слава богу, не пришлось, лейтенант сам наручник снял, к поясу пристегнул, ключик куда-то в нагрудный карман спрятал и с осуждающим вздохом уселся на банкетку, которая застонала под ним и прогнулась аж до самого пола. У них у каждого свой ключик, оказывается.

Выходного отверстия на животе не было, значит, и правда ранение слепое, но, судя по топографии входного, почка точно задета, а если повредили почечную ножку, жить ему осталось недолго. И пока я ему мял, пальпировал живот, казачок на секунду приоткрыл правый глаз, в котором плеснулась боль и какая-то нечеловеческая тоска.

Сзади грохнула каталка: Сонька впереди, а напарница, симпатичная, но невероятно ленивая и наглая Людка – замыкающей.

– Сонька, мухой приготовь в перевязочной подключичный набор, капельницу с полиглюкином, сыворотки для определения группы с резусом, вызывай анестезиолога и Белова растолкай! – принимая у Соньки тонометр, не прерывая осмотра, приказал я. – А ты, Люда, сбегай к операционным сестрам, скажи, чтоб срочно к нефрэктомии готовились. И ножницы, которыми они марлю режут, попроси у них на пару минут.

Сонька вмиг испарилась, а Людка, всем своим видом показывая, что делает мне одолжение, поплелась, лениво покачивая бедрами. Шла бы уж тогда на панель, там хоть деньги платят.

Верхнее давление восемьдесят, ну я так и думал. А слева на воротнике откуда кровь? Да и ухо в крови. Завиток как срезало. Я повернул казачку голову и заглянул. За ухом тоже следы от порошинок. Значит, ему еще и в затылок выстрелили. Интересно, мне вообще кто-нибудь объяснит, что произошло?

Тут наконец в дверях появился какой-то странный дерганый тип с бегающими глазами, в расстегнутом, невероятно грязном белом халате поверх засаленной куртки. И правда ханурик. Я его сразу окрестил Дуремаром, уж больно он был похож на этого персонажа из фильма про Буратино. Ему бы еще сачок в руки – не отличишь.

Я сделал в его сторону пару шагов, борясь с соблазном с ходу дать этому деятелю в нос.

– Вы первый раз раненого с кровопотерей видите? – завел я бесполезный в принципе разговор. – Почему без обезболивания, почему без капельницы, почему рана не обработана, без повязки? Вы медик или таксист? Какой диагноз вы ему ставите? Где сопроводительный лист?

– Ну, так я ж это… – стал он разводить руками, смотря почему-то не на меня, а на омоновцев, – какие там капельницы, мне сказали, я повез…

Кретин какой-то. Сказали ему.

– А давление вы ему хоть раз измерили? – автоматически продолжал я выговаривать. – Или пульс? Ради интереса?

– Ребят, мне б носилки назад, – заискивающе начал канючить Дуремар, не обращая больше на меня внимания, – сами понимаете, куда ж я без них? У меня ведь сегодня работы непочатый край…

Ладно, с ним только время терять.

Весьма кстати притащилась Люда, у которой я вырвал ножницы и мигом располосовал на раненом гимнастерку и эти синие штаны с идиотскими лампасами. Людка принялась стаскивать с него сапоги. Невиданное дело, сама инициативу проявила, да только они и не думали слезать.

– Подожди, дай-ка! – Отодвинув Людку, я быстро стянул с казачка сапоги вместе с носками, хотя по логике ожидались портянки. – Тут нужно за пятку тянуть!

Конечно, не докторское дело такими вещами заниматься, но ведь наши сестры не умеют поступающих с улицы раздевать, нет опыта.

– Мужики, – обратился я к омоновцам, – раз, два, взяли!

К счастью, они не стали выделываться, и мы дружно переложили казачка с носилок на нашу каталку и укрыли его простыней.

Теперь нужно сразу вставить ему подключичку, не дожидаясь анестезиолога, определить группу крови и резус, заказать этой крови литра полтора и до операции успеть немного прокапать, а то ведь станичник на столе загнется, очень даже запросто.

Тем временем Дуремар радостно подхватил освободившиеся носилки и бегом потащил их на выход, изгваздав по пути пол кровью, которая ручейком потекла с его орудия труда. Интересно, он думает сопроводительный талон оформлять?

Я уже было приготовился бежать в перевязочную вслед за каталкой, но вдруг услышал, как на улице хлопнула дверь машины и почти сразу взревел мотор.

Еще толком не рассвело, но, выскочив на крыльцо, я разглядел удаляющийся темный фургон-уазик. Вот включился левый поворотник, и он скрылся за углом корпуса. Ну, теперь все понятно.

– Какая-то «скорая» странная, правда, доктор? – Сонька, почуяв неладное, выбежала за мной. – Я таких раньше и не видела.

– Сонька, звони в приемное, пусть номер истории болезни дадут. – Я машинально нашарил сигареты и прикурил. – Оформляйте как самотек. И промедол сразу на него спиши. Это не «скорая».

– А что же?

– Труповозка.

Она очень хорошо подготовилась. Рецепты – даже не рецепты, а рецептурные бланки – ей, медсестре Бакулевского института, достать не составило особого труда. А вот отоварить их все, не вызывая подозрений у фармацевтов, удалось лишь за пару дней. Зато теперь хватит наверняка, с запасом. Шутка ли – триста таблеток фенобарбитала, этого и слону достаточно.

Слоном она не была, это уж точно: при ее росте весить пятьдесят килограммов – несбыточная мечта большинства девушек, да и выглядеть так же хотели бы многие. Густые волосы, красивый рот, узкая спина, тонкая талия и огромные зеленые глаза. Наверное, и в этот день на нее, как обычно, оборачивались на улице, но ей было уже все равно.

Свой дом отпал как-то сразу, почему-то не хотелось, чтобы это произошло там, в ЕЕ доме. Сойдет и соседний, тем более все они, эти дома в их дворе, одинаковые. Главное, как говорится, чтобы никто не засек. Раньше, когда они курили с девчонками на площадке у лифта, тоже всегда говорили: хорошо бы никто не засек. А то выйдет какая-нибудь старая карга и начнет голосить про родителей и милицию.

Но сегодня она не курить собралась, сегодня все должно быть без осечки.

Осечки не произошло. Полдень, все на работе или в отпусках, ну а пенсионеры на своих грядках. Жара уже третий месяц, а что тут удивительного – лето. От самого подъезда до двери на чердак никто не встретился, вот и хорошо. Она с усилием толкнула дверь, поднажав плечом, та заскрипела, поддалась не сразу, но открылась. Проем был низкий, пришлось немного пригнуться, чтобы юркнуть внутрь. Она быстро прикрыла дверь за собой и огляделась. Поначалу показалось, что совсем темно, но потом, когда привыкли глаза, оказалось, что свет есть, падает из маленьких слуховых окошек. Свет – это хорошо, теперь нужно убедиться, что и здесь никто не помешает. Но вокруг никого и ничего, кроме голубиного помета, мотков стекловаты и пары каких-то пустых ящиков.

Она подтащила ящик поближе к окошку, устроилась рядом, достала из кармана ручку, листок бумаги и зачем-то конверт. Ну, теперь, кажется, все! И только сейчас, расстелив листок на грязном ящике, поняла, как трудно будет изложить на бумаге причину, тем более что их несколько. Она немного подождала и опять не нашла нужных, главных слов, которые помогут объяснить все… Кому? Действительно, не напишешь же «Тому, кто меня найдет!».

Значит, можно и без письма, так даже проще, если не получается без сумбура выложить все то, что привело ее на этот чердак.

Она вытащила из сумки бутылку нарзана, разорвала три первые упаковки с таблетками, высыпала их на листок. Одна таблетка веселым белым колесиком покатилась по ящику и спрыгнула куда-то в темноту. Рванулась было найти, подобрать, да потом остановилась – охота в грязи и потемках ползать, когда этого добра полная сумка.

И лишь когда начала донышком давить таблетки в порошок, в голове пронеслось: «Как же глупо!»

В самом деле, ну как же этим летом все пошло по-дурацки! Сначала поссорилась с парнем, еще зимой договорились двинуть на юг, большой компанией, но вдруг решила для себя: попробую еще раз, третий – последний! Не всю же жизнь стоять в операционной и подавать инструменты, как дрессированная обезьянка, последний раз попробую поступать в этот, Второй Мед, чем черт не шутит, а вдруг повезет? Но парень обиделся, много всяких слов наговорил, он ехать настроился, ну и в ответ тоже много всего услышал.

За словом в карман она не лезла никогда. Правда, потом жалела, настроение портилось, но это потом.

Может, тогда на экзамене именно из-за настроения она на тот элементарный вопрос по химии не ответила, хотя знала эту самую реакцию Кучерова, знала! Но они, эти экзаменаторы, вцепились в нее намертво! Сначала думала, вот черт, пятерка срывается, потом и о четверке уже не мечтала, а вышла и вовсе с парой. Все, поступление закончилось. Третий раз, четвертого не будет!

Надеялась, настроение исправится, все-таки лето, не зима, да что-то дни шли, а становилось только хуже, а тут еще и это, последнее. Туфли очень красивые, итальянские, пусть и дорого, восемьдесят, – соседка предложила, самой малы, – и показалось: эх, если б купить их, тогда и настроение… Но денег всего полтинник, да и до следующей зарплаты ждать и ждать, она же в отпуске еще, а мать – наотрез, не заслужила, и все дела! Ну а когда там слово за слово у них, как бывало, пошло, тогда и прозвучало это: «Ничтожество!»

Мама тоже никогда не лезла за словом в карман.

Она сыпала горстями в рот порошок и запивала из бутылки, не обращая внимания на слезы, которые текли ручьем. Опять рвала упаковки, опять толкла в пыль таблетки, боясь не успеть, нельзя же было просто заснуть, превратить все в комедию. Но когда вдруг почувствовала, что уходит в эту холодную стальную пустоту, последней мыслью было, что зря все это. Не стоило.

Почти без дыхания, но еще живую, ее нашла техничка, убиравшая подъезды в том доме. Никто не знает, зачем эта тетка потащилась на чердак, обычно туда не заходят месяцами. Бригаде «скорой», прибывшей через четверть часа, достаточно было одного взгляда, чтобы понять – им эту почерневшую, но все еще очень красивую девушку, не довезти.

Сердце перестало биться в тот момент, когда носилки поставили в лифт.

Я начал принимать поздравления с самого утра, люди приходили и уходили.

– Наконец-то! – говорили мне. – Молодец!

А некоторые добавляли:

– А то ты нас уже всех достал, Паровозов, мы уж и не верили!

– А как же я себя достал, – смеялся я, – вы себе даже и не представляете!

– Ты на какой раз-то поступил? – интересовались несведущие. – На пятый?

– На шестой! – в смущении разводил я руками. – Этот Первый Мед ну просто насмерть стоял!

– Вот ты упорный какой, – восхищался народ, – чокнуться можно!

Было очень весело и шумно, такое впечатление, что меня успела поздравить вся больница.

Веселье закончилось, когда мы услышали вой сирены, а затем увидели и саму машину через окно ординаторской, она мчалась, врубив мигалку, прямо к нам по эстакаде на второй этаж.

Обычно мигалку, не говоря о сирене, всегда выключают уже на подъезде к больнице, еще подумалось – наверняка салаги какие-нибудь.

Они не были салагами, я эту бригаду хорошо знал, это были опытные волки, и сразу стало ясно, что сейчас все будет всерьез.

Врач и фельдшер качали девушку, тело которой лежало на подкате. И по всему было видно, что дела тут совсем неважные. Молодая и, кажется, очень красивая, она не реагировала на массаж, что было очень плохо. Как-то с опытом уже понимаешь, кто заводится на массаже, а кто нет. Через полминуты она была подключена к аппарату, и началось: адреналин в сердце, катетер в обе подключичные вены, допамин, сода, гидрокортизон. На мониторе выписывалась фибрилляция – значит, на массаже не завести, нужен разряд, а еще – срочно мыть желудок, врач «скорой» уже сказал и про чердак, и что пустых упаковок от барбитуратов там столько, что никогда он такого не видел, тридцать штук. И рукой махнул.

Значит, эта худенькая девочка три сотни таблеток фенобарбитала проглотила, да еще в порошке, чтобы быстрее всосалось, чтобы наверняка.

А сердце у нее не хотело запускаться, и все тут, мы сбились со счета, сколько раз ее дефибриллировали, сколько раз я уколол в подключичку, в сердце, у меня в лотке на столике уже выросла гора из пустых ампул. Я никогда в таких ситуациях не пользовался пилочкой: если спиливать, можно не успеть. Нужно просто отбивать носики у ампул металлическим кончиком шприца, так быстрее, хоть на десятую долю секунды, но быстрее. Это очень важно, когда идет реанимация. Но сегодня у нас ничего не получалось, можно даже на монитор не смотреть, я ведь столько раз прокалывал иглой сердце человека, что чувствовал безо всяких приборов, когда оно начинало работать, но сейчас ответа не было.

Сердце стояло сорок минут.

Врача-реаниматолога, работавшего в тот день на прием с улицы, звали Андрей Кочетков. Кочетков был парень упрямый, только упорством здесь уже помочь было нельзя, да он и сам давно все понял, но мы с ним продолжали: массаж, дефибрилляция, адреналин, атропин, массаж, дефибрилляция…

Сердце стояло почти час.

– Все, Андрюш, хватит… Леша, заканчивайте! – Это Валентина, ответственный реаниматолог, то есть человек, который принимает ответственные решения. – Достаточно, ведь час стоит! Отключайте!

Все отошли от кровати, остались только мы с Кочетковым и мертвая девушка, на которую старались больше не смотреть. Действительно достаточно, все уже. Только слышно было, как работает аппарат…

Третья смена в любом пионерском лагере всегда анархистская, чуть более вольная и либеральная, чем предыдущие две. На то есть причины объективные и субъективные. Из объективных основная одна – пионеров становится меньше примерно на четверть. И они, эти оставшиеся, почти все были здесь во второй, а то и в первой смене. То есть все пионеры третьей смены – рецидивисты. С ними легче, их не надо адаптировать, они уже сами все знают и умеют.

А субъективная причина, как мне представляется, в том, что август – период, когда все чиновники в СССР массово уходят в отпуск и во всех учреждениях на территории страны воцаряется атмосфера легкого пофигизма. Ну а в пионерских лагерях начальство, вероятно, считало, что уж если эти цветы жизни не ухайдакали друг друга за предыдущие две смены, то и всё, уже не успеют, скоро сентябрь. А так думать было очень и очень опрометчиво, жизнь, как все знают, вносит свои неожиданные коррективы.

Вовка Антошин, мой лучший друг и одноклассник, решил идти в ПТУ.

То есть даже не он решил, а так решили за него. За него всегда решали – и тогда, и впоследствии. Согласитесь, ведь очень удобно, главное, чтобы такие глобальные решения принимались мудро, ко времени и к месту.

Вовка должен был повторить весь жизненный путь своего отца, шаг в шаг, и прийти в нужную точку в нужное время. Другими словами, он обязан был не позже чем к тридцати годам устроиться в компанию «Совтрансавто» водителем-дальнобойщиком на европейское направление и потом жить долго, счастливо и главное – зажиточно. А так как дядя Витя начал свой путь с ПТУ, то решено было не искушать судьбу, а идти в это учебное заведение, и не абы в какое, а именно в то же самое – ПТУ номер один при заводе ЗИЛ.

По замыслу дяди Вити, в ПТУ Вовке нужно будет овладеть специальностью фрезеровщика, уйти в армию, там поступить на шоферские курсы, а на втором году службы – в партию. Затем, после демобилизации, устроиться в Москве в автокомбинат, где через восемь – десять лет получить первый водительский класс. И тогда, с чистой совестью и по блату, вступить в элитное сообщество водителей большегрузного транспорта СССР, то есть в «Совтрансавто».

И первый шаг Вовка уже сделал, то есть подал в июне документы в ПТУ номер один. Осталось дождаться сентября.

Нашими пионервожатыми на третьей смене назначили Костю Воронина и Надю Шмидт. Володя Чубаровский решил в августе махнуть с приятелями на море, набраться сил перед учебой. Но если Костино назначение вызвало у всех полный восторг, то его напарницу приняли весьма сдержанно. Про Костика было все понятно: абсолютно свой в доску парень, не допускающий, правда, полного панибратства, да и, честно говоря, никто к этому из нас и не стремился. Костю любили, а пионерская любовь она хоть и быстротечна, но только не к своим пионервожатым.

У Костика Воронина до этого был пятый отряд, ему еще и восемнадцати не исполнилось, только на второй курс перешел, маленький, худенький. Многие ребята из первого отряда на полголовы его выше. Выглядел он стильно и независимо. Бородку носил, перетягивал длинные волосы лентой или ходил подпоясанный толстой веревкой. Мы с Костей познакомились на следующий день после моего приезда. Костя тогда первым подошел и скромно попросил научить его играть одну мелодию из репертуара Джо Дассена, от которой все тогда балдели. К концу смены он уже весьма сносно эту вещь исполнял и даже не сбивался. Мы с ним еще много всего разучили. И за это сидеть у него в вожатской мне позволялось сколько угодно. Я совсем не удивился, когда потом узнал, что он стал психиатром. Представить его производящим, например, ампутацию выше моих сил.

Что же касается Нади, то никакими талантами она не блистала по причине природной лени, внешности была тусклой, немного смахивала на крысу, короче говоря, ничем не выделялась, если бы не одно обстоятельство.

Надька приходилась невестой нашему старшему пионервожатому Гене Бернесу. Гена был колоритен и красив. Всегда отглаженный, даже стерильный, с очень яркими чертами лица, стройный, высокий, он был похож на героев итальянских или югославских фильмов.

Гена Бернес был самым старшим изо всей тогдашней студенческой братии. Можно сказать, что он на фоне остальных не просто казался, но и был настоящим стариком. В тот год ему исполнилось уже целых двадцать шесть лет.

Единственное, что Надя делала с энтузиазмом, так это боролась за нравственность пионеров и покой их родителей. Вместе со своим отутюженным красавцем Геной она прочитывала все наши письма, которые белыми сложенными треугольниками мы приносили в вожатские комнаты для отправки в Москву. Описания всяких, по их мнению, подлежащих цензуре лагерных событий не пропускались. Интересно, каким образом они избавлялись от писем? Наверное, сжигали по ночам, а пепел съедали, запивая дармовым кефиром.

Зато мы почти не видели Надьку на отряде, что нас всех абсолютно устраивало. Нам вполне хватало Кости и его помощника Денисова, которого к тому моменту общим решением вытурили из ансамбля, а место за барабанами занял Балаган.

На второй день после заезда дядя Витя вдруг неожиданно нагрянул в лагерь. Посадив ничего не понимающего наследника на лавочку у старого корпуса, он о чем-то полчаса говорил с ним с глазу на глаз. Вовка подошел ко мне после разговора немного смущенный и поведал, что прямо сейчас уезжает в Москву поступать в медицинское училище и первый экзамен уже завтра.

Оказалось, что Маргарита Львовна, узнав об отеческих планах на сыновью жизнь, пришла в недоумение, а при словах «фрезеровщик» и «армия» так и вовсе в неописуемый ужас. Пару дней она убеждала Вовкиных родителей не губить чадо, предлагая альтернативный вариант. И надо сказать, убедила.

– Вот такие дела, – говорит мне Вовка, – будем с Калмановичем теперь вместе учиться. Главное – эти экзамены сдать, ведь я что русский, что математику ни в зуб ногой, но Маргарита на сто процентов подстрахует, даже позвонила куда надо, у нее же везде схвачено!

Мы сидим и курим у бревнышка, а я слушаю его так рассеянно, а сам думаю: как же плохо, что Вовка уезжает, правда, он сказал, что всего на неделю, но все равно, неделя – это долго.

– А закончу, устроюсь массажистом, а они знаешь, Леха, зашибают сколько? Будь здоров! Раз в пять больше любого врача! А медбратьями только дураки идут работать, дерьмо разгребать!

Да, думаю, массажистом быть хорошо, массажистом – это здорово, это не дерьмо разгребать, вот пусть дураки и разгребают! Эх, всегда у Вовки получается говорить по-взрослому, я так, наверное, никогда не научусь.

– А как же, – спрашиваю, – документы? Ведь документы-то твои в ПТУ этом, номер один которое? Тебе же их еще забрать нужно, чтобы в медучилище подать.

Тут Вовка посмотрел на меня как на контуженого.

– Ты, – говорит, – Леха, ну просто кантрик какой-то!

А кантриками тогда от слова country, деревня, мы совсем уж темных звали.

– Какие документы, – продолжает он, – какое ПТУ? Отец еще вчера их забрал и отвез куда надо!

И подмигнул, как всегда, снисходительно.

Эх, правильно, я кантрик и есть! У меня точно так никогда не будет, как у Вовки. Не удивлюсь, если его и на экзамены на машине возить будут.

Когда я Вовку провожать пошел, тот вдруг вспомнил, что свои фирменные шмотки вчера парочке вожатых одолжил, сам забрать не успевает, отец ему на сборы всего десять минут дал. Поэтому он мне строго-настрого наказал все вернуть и до приезда сохранить в целости. А у главных ворот немного шаг сбавил и по секрету одну вещь сообщил.

– Мне, – гордо объявил Вовка, – отец поклялся, если я экзамены сдам, из первого же рейса новый японский комбайн привезет.

А комбайн – это здоровая такая штука, где и магнитофон, и проигрыватель, и приемник, и пара колонок в придачу. Значит, теперь Вовку новый комбайн ждет. Хотя и старый – предел мечтаний.

Я только и успел спросить:

– Так ты же сам сказал, что Маргарита железно насчет твоих экзаменов договорилась?

– Тем более, – подмигнул Вовка. – Считай, что он уже у меня в кармане, комбайн этот.

Тут из машины дядя Витя вышел.

– Ну, будь здоров, – говорит. – Вот, возьми себе, да и приятелей своих угости.

И пакет мне со жвачкой протягивает.

Когда они уехали, я еще долго стоял и смотрел на дорогу с этим кульком жвачки в руке, как дурак.

С Виталиком Хуторским у меня не заладилось буквально с первого дня. Ну, у всех с ним так, подумаешь, но у меня особенно, сам не могу объяснить почему. Может быть, потому что Виталик считал себя музыкантом, не знаю. Всю вторую смену Хуторской уговаривал Юрку Гончарова выпустить его на сцену в качестве вокалиста вожатского ансамбля. Виталику очень, даже больше, чем халявной водки, хотелось выйти на сцену и тенором исполнить песню «Вологда» своей любимой группы «Песняры».

Виталик уговаривал Юрку долго, но тот был непреклонен.

– Иди, – говорил Юрка, – себе с богом, Хуторской, магнитофон слушать, а на сцене тебе делать нечего.

Что там произошло, неизвестно, но только в третьей смене Хуторскому удалось наконец дожать Юрку и получить заветное место под солнцем. Виталик выходил, фальшиво пел свою «Вологду» и, довольный собой, расхаживал около танцплощадки. На репетициях он занимался всякий раз одним и тем же: засовывал микрофон себе в рот весь, целиком, прислушиваясь, как нарастает вой по залу, вытаскивал и говорил обиженно-удивленно:

– Юрок, а микрофон-то фонит!

– Он бы его еще в жопу себе засунул! – плевался Балаган. – А ну, запомните этот микрофон, чтобы я случайно в него не спел!

Виталик был человеком гибким. Когда он сталкивался с Мэлсом, то весь трясся от подобострастия, аж жирные щеки дрожали, зато на пионеров своего отряда визжал как недорезанный.

Я никогда не слышал ни одного доброго слова в адрес Виталика. Наоборот, все морщились, как от кислятины, при упоминании о нем. Даже случайные приятели Хуторского только и говорили, какой он страшный жмот и халявщик. Ну, тогда понятно, почему он сюда ездил. Во-первых, три месяца дармовая жратва, во-вторых, сессию можно сдать досрочно и, как правило, на халяву, а в-третьих, и водки можно выпить на дармовщину, нужно только знать, кто и где наливает. А на работу в отряде можно забить, пусть напарник этим занимается.

Но, как сообщил мне по секрету Вовка Антошин, а Балаган подтвердил, в прошлом году у Хуторского произошел облом. Он мало того что скинул все на свою напарницу Настю Королеву а сам ее начал подставлять по-черному, так еще и смастерил себе кнут, которым время от времени стегал своих пионеров. Но вмешались некие таинственные силы, и вечером у склада эти силы наваляли Виталику Хуторскому по его пухлой морде – будь здоров! После чего Виталик до конца сезона был тих и предупредителен.

– Кто такая, – спрашиваю, – эта Настя Королева?

А сам думаю, ну, наверняка какая-нибудь царевна-лебедь с короной на голове.

– Да нет ее здесь, – с видимым сожалением сказал тогда Вовка, – не приехала в этом году.

И закурил с горя.

Это случилось в середине смены. Я полюбил приходить на репетиции первым, раньше всех, мне всегда нравилось в абсолютно пустом зале негромко играть что-то свое, подкручивать усилитель, менять тембр, подстраивать педаль. И в тот раз все так и было. Почти.

– Ты чего здесь бренчишь, козел, быстро вали отсюда, и чтоб я тебя больше не видел! Сейчас наша очередь!

Я вздрогнул, до того это было неожиданно и так не отвечало моему настроению. Передо мной стоял Хуторской со своей подлой, кривой ухмылкой. Никогда раньше никто из тех, кто играл в вожатском ансамбле, не позволял себе ничего подобного, да и не только они. Виталик оглянулся и, убедившись, что мы тут одни, подошел ближе.

– Чего вылупился? Не понял, что ли? А ну пошел отсюда, пока я тебе не навалял!

Я почувствовал волну подступающего бешенства, как у меня всегда случалось перед дракой, но такой ненависти я еще не испытывал никогда.

Да я… я его отвратительную рожу превращу в лепешку, да вот хоть этой микрофонной стойкой. И вдруг я понял, что нужно сделать. И сразу бешенство улеглось, мне даже весело стало, так, по-особому!

– Чего ты лыбишься, придурок? – оскалился Хуторской. – И правда в глаз захотел?

– Скажи, Виталик, – начал я, чувствуя, как у меня предательски дрожит голос, – говорят, когда тебя в прошлом году отоварили у склада, ты на коленях ползал, прощения просил?

Ну, все, он меня убьет. Сейчас меня эти сто килограмм сала просто размажут по стенке.

Тут дверь каптерки за спиной Хуторского распахнулась, и на пороге появился Юра Гончаров.

– Как-то ты тяжело дышишь, Хуторской, – сказал Юрка. – Бегал?

Виталик не отвечал, он смотрел на меня налитыми кровью глазами и пыхтел как паровоз.

Видно, Юрка кой-чего понял, поэтому он сказал негромко, но очень резко:

– Давай, Виталик, иди, тебя пионеры в отряде ждут, а ты в клубе с утра торчишь!

Хуторской, не сводя с меня взгляда, медленно спустился со сцены и уже в дверях обернулся и кивнул.

– К нам раз в детдом тоже нарисовался такой, весь на понтах! – сказал Ленька в тот день после отбоя.

Мы лежим и обсуждаем мою сегодняшнюю ситуацию с Хуторским.

– Приходит, значит, один фраер к нам на вечер встречи выпускников, у нас его директриса в прошлом году решила устроить. И вот этот хрен с горы, баклан ощипанный, в наколках, бухой, увидел меня и спрашивает:

– Так, шкет, тебя как звать?

Я говорю:

– Леня!

– А ну, Леня, встань раком!

А я ему, мол, еще непонятно, кто тут раком встанет!

Он сразу пальцы веером:

– Ах ты, падла, да я не для того четыре года зону топтал, чтобы на меня каждая сявка хвост поднимала!

Хотел мне в торец зарядить, да по пьяни промазал. Я сразу к нашим, они еще старших позвали, вот мы и объяснили ему под лестницей, кто тут должен раком стоять!

Леня, как всегда, заливисто засмеялся.

– А Виталик Хуторской вообще чушок, фраер дешевый, петух топтаный, да на него если надавить пожестче, он нам всем с утра будет тапочки подавать! Давай завтра с ним у бревнышка перетрем всем отрядом, а, Леха? Нужно же с этим козлом разобраться!

Мы тогда полночи ржали, представляя Виталика Хуторского стоящим раком и надевающего нам тапочки! А зря мы не послушались тогда Леню, зря!

Вовка вернулся через неделю, он стал студентом медицинского училища при все том же Первом медицинском институте. «Нашем институте» сказал он, и меня почему-то это задело. Целый день он рассказывал, какие клевые в этом училище чуваки и как он их всех разом заткнул за пояс, даже рябят с третьего курса, показав, как надо играть на гитаре.

Я с ним столько лет дружу, что уже и не удивляюсь. У него всегда в новом месте клевые чуваки, а самый клевый, конечно, он сам. Потом обычно все со временем тускнеет, кроме самого Вовки, разумеется. Еще он сообщает, что отец купил ему, чтобы ходить в училище, сразу два дорогих пиджака в магазине «Модный силуэт»: один пиджак очень клевый, а второй и вовсе клубный. Что такое клубный пиджак, я стесняюсь спросить, сижу и просто киваю.

Больше всех за Вовку, как мне показалось тогда, обрадовался Леня.

– Молодец, Вован, – сказал Леня, – все лучше, чем у станка весь день париться за копейки. Как станешь этим твоим, слесарем-гинекологом, все будут с тобой первые за ручку здороваться. Кому клизму пропишешь, кому градусник! Вот у нас в детдоме знаешь, какая профура работает, а даже директриса перед ней на цирлах ходит!

Только слышно было, как работает аппарат.

– Все, ребята, отключайте! – повторила Валентина и взглянула на часы под потолком. – Время смерти четырнадцать тридцать!

Я посмотрел на Кочеткова. Тогда пусть он и отключает аппарат, а мне что-то не хочется. Вот она, кнопочка, слева на панели, ему лишь рукой коснись, а я через койку должен тянуться. И сделать это нужно не для того, чтобы сэкономить электричество, нет. Просто этим жестом ты сам для себя отсекаешь перспективу бесполезных действий. А когда сердце стоит час, дальнейшая реанимация лишена смысла.

И тут Кочетков заиграл желваками и выпалил:

– Отключить мы всегда успеем, Валентина Алексеевна. Леша, давай еще три раза внутрисердечно – и все!!!

А он действительно упрямый, этот Андрюха Кочетков, а еще он девушек очень любит, про его слабость всей больнице известно, и допустить, чтобы такая, как эта, сейчас ушла, он не хочет. И почему еще три раза? Не два, не четыре? Значит, решил попытать счастья, как в русских народных сказках.

– Зачем, Андрюша? – произнесла Валентина, и все понимали, что она права. В самом деле, зачем? Сказки сказками, но мы-то знаем, что чудес не бывает…

Из нашего отряда пропал пионер. То есть вообще пропал из лагеря, и всем сразу стало понятно, кого сделают крайним. Ясное дело, Костика. Его напарница с красивым именем Надежда появлялась в отряде лишь дважды в день, на утреннюю и вечернюю линейки, да и то когда их проводил начальник лагеря Мэлс Хабибович. Поэтому она не знала никого из нас даже по именам. Похоже, что статус невесты старшего пионервожатого Гены Бернеса, который ее всегда мог легко отмазать, окончательно испортил и без того сложный Надькин характер.

Пропажа обнаружилась случайно. Конец смены, нас уже почти не контролировали, да и большие коллективные мероприятия перестали проводиться. Как вдруг Мэлсу Хабибовичу пришла в голову идея отвезти первый отряд поглядеть на Бородинское поле. И, как всегда перед поездкой, нас построили на стадионе и пересчитали. Не сошлось. Пересчитали еще раз. Потом еще. Одного пионера явно не хватало. Тогда Костик попросил разбиться на четверки по столам, как все сидят в столовой. Оказалось – и точно, нет одного молчаливого парня по имени Игорь Парфенков.

Почти из каждого лагеря каждую смену убегают пионеры. Есть беглецы-рецидивисты, которые делают это каждый год и даже не один раз за смену. И далеко не всегда эти побеги связаны с какой-то веской причиной, вроде дедовщины в армии. Просто такой характер у этих беглецов, есть в них глубоко засевшая нешуточная страсть к свободе и приключениям. У нас в «Дружбе» был такой парень, его звали Огурец. Нет, конечно, у него было другое имя, но все, включая вожатых, называли его Огурцом.

Он имел поразительную внешность. Худой, долговязый, с застывшим лицом и очень толстыми вывернутыми губами. Но главное – его голова. Она была похожа не то что на огурец, а на настоящую узбекскую дыню.

И вообще он сильно напоминал марсианина, которых потом будут показывать по телевизору. Я сейчас хорошо понимаю, что Огурец и был настоящим марсианином, отсюда такая тяга к свободе, он просто на Марс свой хотел, а его вместо этого на линейку ходить заставляли.

Игорь Парфенков марсианином не был, никакого стремления к побегу не выказывал, в конфликты ни с пионерами, ни с вожатыми не вступал, несчастной любви не имел. Да и линять в конце сезона – такого не позволял себе даже Огурец.

Раз десять объявили по радио: «Игорь Парфенков, срочно подойди к главным воротам!!!», отправили гонцов во все уголки лагеря, опросили всех встречных и поперечных. Игорь пропал наглухо. Пришлось отпустить автобус и затаиться, как перед грозой.

Которая, я имею в виду грозу, совсем скоро и разразилась.

В обед стало окончательно ясно, что Парфенков пропал. К этому моменту объехали и обошли все деревни вокруг, звонили его родителям домой в Москву, даже обшарили речку Переплюйку.

На Костика было больно смотреть. Всегда ровный и спокойный, он и сейчас оставался таким, только по его бледности и какой-то особой замкнутости можно было судить, что случилось что-то из ряда вон. Я зашел в вожатскую комнату. Воронин молча сидел и курил, глядя в стену. Я закурил и присел рядом.

– Ну что, Костик, – спросил я, – как дела?

Наверное, это был очень глупый вопрос, но Костя не возмутился, лишь кивнул на сложенные стопочкой листочки у него на тумбочке. Я посмотрел – там лежали пионерские путевки. У меня таких, за мою пионерскую жизнь, была целая куча.

– Ты вот здесь прочитай, – сказал он и ткнул пальцем. В этом месте маленькими буквами было написано, что «… всю ответственность за жизнь и здоровье ребенка несет его пионервожатый».

– Понял? – спросил он меня. – Так что, Леша, мне уже небо в клеточку мерещится. А из института уж точно выпрут! Жаль, всего год проучиться успел!

Я вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. На бревнышке, когда я рассказал про Костю, все сошлись на том, что Константин – чувак классный, что таких подставлять западло и что если Парфенков, не дай бог, жив и здоров, то уж разберемся мы с ним обязательно, если, конечно, он вернется в лагерь. Хотя насчет последнего у всех были сомнения, зачем возвращаться, если уже убежал, какой в этом смысл?

Но приговор был вынесен и обжалованию не подлежал. Разобраться – значит разобраться. Ну и правильно.

Игорь Парфенков вернулся после тихого часа.

Он очень был удивлен, что его хватились, так как готовился к побегу несколько дней, уходя из отряда сразу после завтрака и возвращаясь к тихому часу. Один раз он не пришел и на тихий час, и даже тогда его не искали, может быть, потому, что тихий час в конце третьей смены у первого отряда стал чем-то вроде факультатива. Оказалось, еще в Москве он поспорил с приятелем, что смотается на пару часов домой и вернется назад в лагерь. Просто так.

С него успели снять первые показания и обшмонать, обнаружив контрабандные сигареты. Мэлс дозвонился его родителям в Москву и объявил, что те могут прямо сегодня забирать своего сына как злостного нарушителя дисциплины. Оставалось только их дождаться, чтобы вручить Игорька в целости и сохранности. И для того чтобы эту сохранность обеспечить, Парфенкова поместили под арест в самом подходящем месте, а именно в комнате Кости Воронина, которого к этому времени вызвали на экстренный педсовет для разбора полетов.

Педсоветами этими Мэлс Хабибович успел к концу пионерского лета довести до исступления даже наиболее стойких своих подчиненных. Знатоки, а среди них был, конечно, Леня, утверждали, что педсоветов было каждый день ровно три, один – рано утром до подъема, второй – в тихий час и третий – после отбоя. До сих пор не понимаю, зачем надо было так часто совещаться, пусть и в такой динамичной и загадочной области человеческой деятельности, как работа с подрастающим поколением.

Не решившись просто запереть арестованного на ключ, Костя предпринял, как ему тогда показалось, единственно мудрое в этой ситуации решение. Он посадил в комнату к Парфенкову своего верного помощника Денисова и отправился на внеочередной педсовет уже в хорошем расположении духа. Ох, рано ты успокоился, Константин!

Мы знали, что в корпусе нет никого из вожатых, вернее, они были именно здесь, но все в одном месте и под самым надежным присмотром, в пионерской комнате на педсовете. И надзирал за ними не кто иной, как начальник лагеря Мэлс Хабибович, по совместительству их институтский преподаватель. Так что вожатые наши были в двойном кольце.

Вот и хорошо, вот и славно, решили мы, и, чтобы не привлекать внимания, к вожатской комнате было решено отправить хоть и небольшой, но эффективный отряд народных мстителей. Не могли же мы допустить, чтобы этого козла, который так подвел нашего Константина, через несколько часов просто увезли мама с папой. Нет, мы ему для начала объясним кой-чего, а потом…

Мы подошли к корпусу в тот момент, когда в столовой начался полдник. Бесхозные пионеры, судя по диким воплям из окон, уже начали там творить бедлам и, выскакивая на крыльцо, метко кидались друг в друга огрызками.

– Блин… яблоки, – произнес Балаган. А все мы, как и он, очень любили на полдник именно яблоки, пускай Генкин сам грызет свое печенье!

– Леха, давай, будь другом, сгоняй, возьми на всех, мы без тебя не начнем, только быстро!

Ну я и побежал, успев крикнуть напоследок:

– Без меня не начинайте!

Всего через пару минут я взлетел на второй этаж, обеими руками прижимая к груди десяток яблок. Было очень тихо.

Еще бы, вожатые заседают, пионеры в столовой, а меня ждут, мне обещали…

Меня не ждали, я это сразу понял. Длинная кровавая полоса вела из вожатской комнаты в туалет, находившийся почти напротив, и там кто-то невидимый громко фыркал и сморкался. Я пошел медленнее. Дверь в туалет была открыта. Я осторожно заглянул. Звуки эти издавал стоявший ко мне спиной Парфенков, нагнувшись над рукомойником.

Да, не хило кто-то из наших ему нос расквасил. Перестарались.

Тут откуда-то появились Балаган с Антошиным, у каждого в руках было несколько полотенец, Шурик намочил одно в соседнем рукомойнике, протянул Парфенкову, тот взял его, не глядя, и так же, не глядя на нас, прижав это полотенце к лицу, скрылся в комнате Кости.

– Леха, давай быстро! – тихо сказал Вовка, всучив мне мокрую наволочку, и мы быстро за двадцать секунд смыли кровавые следы в коридоре и туалете.

– Все, линяем! – махнул рукой Балаган, выйдя из вожатской комнаты, и мы очень быстро, как он и сказал, слиняли из корпуса, только яблоки раскатились по коридору, как шары на бильярде.

Мы сидели на бревнышке втроем – я, Шурик и Вовка, – и они, перебивая друг друга, рассказывали мне, что же произошло за те две минуты, пока я был в столовой.

Трое пионеров вошли в вожатскую комнату, где сидел арестованный Парфенков, обнаружив там, как и доносила разведка, в качестве верного стража Денисова. Этой троице понадобилось не более десяти секунд, чтобы объяснить, какая перспектива ждет самого Денисова, если он вздумает помешать им творить справедливый суд.

Денисов к аргументам прислушался и отошел в дальний угол.

Всем почему-то представлялось, что Парфенков, находясь в заточении, должен мучиться угрызениями совести, каяться, что вызвал своим бессмысленным побегом такую бучу, что Костика из-за него теперь, скорее всего, не оставят на отряде, а то и вовсе могут выгнать из института. То есть он должен был сидеть, как нам казалось, с виноватым выражением лица. Ну хотя бы с нейтральным. Его и лупить-то не хотели, а по возможности ограничиться жестким устным внушением.

Игорь сидел не просто с наглым выражением лица, нет, он беспардонно провоцировал вошедших: смерил каждого презрительным взглядом, смачно сплюнул на пол и отвернулся. Гаденыш понимал, что одной ногой уже дома. Это завело даже интеллигентного Шуру Беляева.

– А тебе не кажется, Игорек, что, прежде чем что-то делать, нужно подумать? – взволнованно начал он. – Неужели трудно было понять, что ты Костика подставляешь, да и нас заодно?

Игорек повернулся к нему, не торопясь, достал из кармана подушечку таллинской жвачки, так же не спеша развернул ее, демонстративно бросив бумажку на пол, и нарочито медленно начал жевать.

– А ну, подними! – с тихим бешенством произнес Балаган. – Подними быстро, это Костина комната!

Парфенков повернулся к нему, выждал паузу, снова сплюнул, усмехнулся и произнес:

– Да мне по хрену ваш Костик! И заодно ваш лагерь, понятно? Через час меня в этом гадюшнике не будет!

И снова принялся жевать.

– Ах ты, сука!!! – заорал сидевший рядом с ним Вовка Антошин и смачно врезал ему по скуле.

Эффект от удара был поразительным. Что-то громко хрустнуло, как будто очень быстро раздавили в руке крутое яйцо, Парфенков как-то странно крякнул и повалился на пол лицом вниз, под его головой сразу стала растекаться кровавая лужа.

Все оторопели, особенно Денисов. Балаган быстро перевернул Парфенкова на спину, а там…

– Леха, блин, у него зубы почему-то на плече лежали! – потрясенно говорил мне уже на бревнышке Вовка. – Что-то я ему сломал, челюсть, наверно.

– Ну а Костика мы теперь по полной завалили, – мрачно сказал Балаган.

Парфенкову челюсть не сломали, а лишь выбили ее из сустава, к тому же он язык себе прокусил, так бывает, если получить удар, когда у тебя приоткрыт рот. А нечего говорить лишнее про наш лагерь и про Костю. Держал бы рот на замке – и, глядишь, цел бы остался.

Нам отменили и кино, и танцы, вызвали Парфенкову «скорую», и всех погнали на ужин. Как-то стало понятно, что хватит уже на сегодня событий, перебор явный. Всем так казалось, в том числе и мне.

Чудес не бывает. Даже если вдруг нам удастся запустить сердце, то мозги… Мозг человека очень чувствителен к недостатку кислорода, и мы знаем это, как никто другой. Из нашего отделения каждый год выходят эти… даже не люди, а растения, или, как их называют по-научному, «социальные трупы». Они не помнят ничего из своей прошлой жизни, не узнают никого из родных, почти никто из них не в курсе, что нужно спать на кровати, чистить зубы, включать свет. Никто не понимает ни единого слова, они не знают, что такое стол, стул, тапочки.

Чаще всего это результат реанимационных действий, когда тело вернулось с того света, а душа отлетела. Такое бывает, когда реанимация продолжается больше нескольких минут.

Но если сердце стоит долго, свыше получаса, то если его и завести, мозг гибнет полностью. Эти больные не видят, не слышат, не чувствуют. Они находятся в глубокой коме и живут только за счет подключенной аппаратуры. При «мозговой смерти» человек не совершает даже малейших движений, лишь стучит заведенное сердце. У таких берут органы для пересадки…

– Леш, чего застыл! Быстро давай – адреналин, атропин!

Я сбил кончиком шприца носики у ампул, насадил иглу, вот нужная точка вкола, да там этих точек уже… Я протыкаю кожу, чувствуя, как на нужной глубине игла преодолевает слабое сопротивление, а затем проваливается в пустоту. Значит, игла в полости сердца. Я столько раз это делал, что мне не обязательно тянуть поршень шприца на себя. Но пусть будет все по правилам, тяну, и сразу в шприц поступает кровь. Она темная, почти черная, машинально отмечаю я. В этой крови больше нет кислорода. Ввожу адреналин, вытаскиваю шприц, Андрюша начинает качать. И опять без результата.

Обычно все наоборот, в сердце колет врач, но у нас в реанимационном зале мой столик стоит справа от койки с больным, и для того, чтобы колоть в сердце, мое место самое удобное. Вот почему колю я, а качает Андрюша.

Я снова сбиваю носики ампул, быстро набираю шприц, понимая, что это все бесполезно, но что тут рассуждать, и я опять вкалываю адреналин, вытаскиваю шприц, а Кочетков продолжает качать.

В который раз я беру в руку ампулу, встряхиваю и отбиваю носик. И в эту секунду вспоминаю, что я сегодня бригадир и, значит, мне придется брать бланк сводки, вписывать единичку в графу «умерло», то же самое в журнал поступлений, в температурный лист, отрывать два куска рыжей клеенки, на которой я своим уродским, по мнению нашей старшей сестры Тамарки, почерком нацарапаю:

Я перехватил липкий от крови шприц, а в голове вдруг пронеслось: Кочетков сказал, три раза еще внутрисердечно – и все!

Значит, вот и он. Третий, последний…

Корпус был пустой, все еще торчали на ужине, когда ко мне и Бобу Маркову, веселому хулиганистому парню, подбежала эта зареванная малявка из второго отряда, всхлипывая и путаясь, рассказала, как только что Сережка Квачков несколько раз ударил ее подружку Светку кулаком в лицо.

– Как ударил? – не расслышал я. – Кулаком в лицо?

– Да! – продолжала та. – Он Светкиного мишку с тумбочки схватил, а она у него вырывать стала, так он ей несколько раз кулаком по лицу ударил, а когда Светка на кровать упала, то еще и ногой. И меня локтем в живот толкнул, когда я его оттащить хотелааааа!!!!..

Тут она уже совсем в голос заревела и ко мне прижалась. Совсем маленькая девчушка, едва по грудь, наверное, лет десять-одиннадцать всего, такие обычно от силы в четвертом отряде, а эта почему-то во втором, но в третьей смене и не такое бывает. Мишки у них, куколки, детский сад, а не второй отряд.

– Так, не реви! – покровительственно сказал я, гордый тем, что у меня просят защиты. – Не реви! – повторил я. – Лучше пойдем, покажешь Светку свою. Она где?

– В… па… палате! – прорыдала эта Дюймовочка. – Она в палате лежит!

– А Квачков? – грозно спросил я ее. – Где козел-то этот?

– Он… убе… убежал!.. – продолжала плакать та, даже заикаться стала.

– Так, Боб, мухой притащи этого придурка, а мы в палату, на Светку смотреть! – велел я мужественным тоном.

Боб с радостью понесся исполнять приказание, а я присел на корточки перед девочкой, ее всю трясло.

– Так, посмотри на меня, слышишь? Не плачь, успокойся, больше никто тебя здесь не тронет, ни тебя, ни твою Светку, поняла?

Светке и правда досталось: наволочка в крови, лицо опухло, свежие синяки, к груди она прижимала плюшевого мишку, из-за которого весь сыр-бор. Ну и козел же этот Квачков!

– Ну, ты как? – спросил я. – Как себя чувствуешь? Тебе, наверное, в изолятор нужно, вон у тебя из носа как хлещет!

Тут сзади послышался шум, это Боб Марков тащил за шкирку упирающегося Квачкова. Тот был блондинистым парнем лет тринадцати, на лице вечная блатная ухмылка, я ему пару раз закурить давал.

– Отпусти его, Боб, никуда он не денется, – приказал я. – А ну подойди сюда, урод, и посмотри, что ты сделал! – Я кивнул на окровавленную подушку. Квачков затравленно посмотрел на наволочку, потом на нас и вдруг со своей похабной улыбочкой произнес:

– А чё?.. Она сама начала!

– Ах ты, падла! – заорал Боб и с наслаждением засадил кулаком ему в глаз.

Тот перелетел через стоявшую за ним койку и грохнулся в проход.

– Стоять, Боб! – прикрикнул я, видя, что тот хочет броситься и продолжить. – Хватит с него!

Мне и самому очень хотелось добавить, но после Парфенкова как-то уже не было настроения.

– Хрен с ним, пусть живет!

Я подошел к Квачкову, тот сидел в проходе у тумбочки, закрывая ладонью глаз.

– Покажи! – приказал я.

Он немедленно убрал руку, понимая, что бить его больше не собираются.

– Ничего, фингал хороший будет, – определил я. – Тебе на память. Сходи в столовую, возьми ложку и приложи. А девочек больше не бей, понял? Если только узнаю, что ты опять руки распускаешь, сам с тобой разберусь.

– Тебе все-таки в изолятор нужно, Светка, – сказал я, вернувшись из туалета с мокрым полотенцем. – Возьми приложи к носу, легче будет!

– А ты, – сказал я этой малявке, которая уже давно не ревела, – сбегай за вашими вожатыми, пускай на нее посмотрят! – Это я очень кстати вспомнил, что вожатые наши все врачи, ну почти врачи.

– Спасибо тебе, Леша! – с благодарностью и, как мне показалось, даже с восхищением произнесла та. – Спасибо тебе большое!

Надо же, она меня по имени знает, а я ее нет.

Не успели мы с Бобом выйти в коридор, оставив девчонок и сидящего на полу с фингалом Квачкова, как почти сразу же столкнулись с Хуторским. Он внимательно на нас посмотрел, очень внимательно, и зашел в палату, где мы только что были. Ну и хрен бы с ним.

Давно уехала «скорая», увозя Парфенкова в больницу. Как нам объяснили – на всякий случай. Челюсть ему вправил сам Мэлс Хабибович. Парфенков, к нашему удивлению, никого не заложил. Как считал Балаган – чтобы с ним не разобрались еще и в Москве. Денисов на все вопросы говорил одно и то же. Отошел в туалет, а когда вернулся, то, застав такую жуткую картину, побежал звать на помощь. Всех, кого можно, уже допросили, в том числе и меня. А я все сидел в коридоре второго этажа на подоконнике и караулил Костю Воронина.

Он шел медленно, глядя себе под ноги, в джинсах и в футболке, невысокий, худенький. Сейчас, в сумерках, он казался мне совсем молодым, младше меня. Я спрыгнул с подоконника и подошел к нему.

– Кость, мы это… мы не хотели, чтобы все так вышло… – начал я, понимая, что теперь словами ничего не исправишь и что он облает меня трехэтажным, и будет конечно же прав…

Костик посмотрел на меня очень устало, даже не на меня, а куда-то мимо.

– Да ладно тебе, Леш, ты… спать иди! Отбой же был. Завтра все…

Прикурил прямо в коридоре и пошел в свою комнату.

– Мы в прошлом году в детдоме тоже так решили помочь учителю нашему по труду! Семеныч, он мужик мировой, хоть и зашибает! Пацанов иногда к себе на выходные берет, и домой, и на дачу!

Мы лежим после отбоя и слушаем Леню.

– Так вот, значит. Приполз Семеныч в понедельник с похмелья. Ну, мы ж видим, неживой. Нужно, думаем, придумать такое, чтобы его от уроков отмазать, он ведь даже напильник держать не может. Тогда наши пацаны решили в классе дымовуху сделать, с понтом пожар. Подожгли дымовуху и в шкаф кинули. И все ништяк, нас всех на улицу, сирены воют пожарные, ничего не сгорело, только шкаф. А в шкафу, мы же не знали, у Семеныча паспорт был в пиджаке и зарплата с отпускными, успел утром у директрисы получить. Выходит, и Костяну нашему мы, значит, так же сегодня помогли! – заключает Ленька, и все соглашаются.

Все сходились в одном, что сегодня на педсовете решалась Костина судьба. Педсовет шел уже второй час на первом этаже в пионерской комнате, и поэтому никто из нас и не думал спать.

Когда дверь в палату открылась и на пороге появился Воронин, мы сразу встрепенулись и попытались понять по его лицу, что же там происходит, на педсовете, но видно было только, что наш вожатый весь взмыленный. Ну еще бы, там его, должно быть, пропесочивают будь здоров.

– Леша, Моторов! – громким шепотом позвал меня Костик. Неужели он думает, что мы спим? – Одевайся, Леша, пойдем!

Ну, значит, все нормально, это Костя меня покурить вызывает, чтобы рассказать, как все хорошо закончилось. Я поэтому из освещенного коридора всем подмигнул так весело, мол, ждите вестей с полей, и пошел. Но он почему-то повел меня не в свою комнату, а на лестницу, а по ней на первый этаж.

– Куда мы, Костик? – спросил я, еще не понимая, куда меня ведут.

Воронин вдруг резко остановился и обернулся ко мне:

– Леша, Хуторской сказал Мэлсу, что видел, как вы с Марковым избили Квачкова из второго отряда. Он говорит, вы его ногами молотили лежачего, говорит, что оттащить вас не мог. Квачков этот уже на педсовете был и все подтвердил. Мэлс рассвирепел, решил вас из лагеря заодно с Квачковым выгнать. Он нам всем сказал, что из партии вылететь не хочет! Блин! – вдруг хлопнул себя по лбу Костик. – Я же Маркова еще должен на педсовет привести!

Он пошел было обратно, но я преградил ему путь.

– Послушай, Константин! – начал я. – Он все врет, вот же гад этот Хуторской, мы не били Квачкова ногами, не били его лежачего, разок дали в глаз подонку этому, ну и все! Костя, ЕГО ТАМ НЕ БЫЛО! Хуторского там не было, в той палате, я вспомнил, он ведь потом туда зашел!

– Да, я понял, Леша, но подожди здесь, мне Маркова нужно привести, не уходи никуда!

Костя оставил меня стоять в коридоре недалеко от двери, откуда слышался гул возбужденных голосов.

В пионерской комнате было очень душно, она была небольшая, и в ней уже два часа находилось полтора десятка человек.

Нас с Марковым поставили у двери в противоположный от знамени угол. Мэлс сидел во главе стола, и, когда мы вошли, он поднял на меня тяжелый взгляд.

– Ты что это тут устроил, карательный отряд, эскадрон смерти? – начал он. – Наверное, думаешь, что если тебя в наш лагерь засунули, то, значит, теперь все позволено? Отвечай!

– Мэлс Хабибович, – начал я, – да, мы дали Квачкову в глаз, но мы не…

– А чем ты гордишься, позволь тебя спросить, дал он в глаз! Да как тебе не совестно, он же младше тебя! А если я вот тебе дам сейчас?

Мэлс даже приподнялся, а мне совсем не хотелось получить в глаз от Мэлса Хабибовича, все знали, что он боксер, и когда он лупил по груше, которую вешал на дерево у клуба, эхо от ударов разносилось по всему лагерю.

– Ну а ногами вы его за что, тоже за дело? – продолжал грохотать Мэлс. – А Парфенкова чуть не сделали инвалидом, ведь я знаю, что и здесь без тебя не обошлось! Ну, говори, за дело вы человеку челюсть выбили?

Да как же мне сказать, что меня там не было, что я за яблоками ходил? Надо мной все потешаться начнут, а потом еще и скажут: «Ну, хорошо, тогда перечисли, кто там был».

Нет уж, думаю, нужно промолчать.

– Да он сам виноват, Квачков этот! – начал было Марков, но получил примерно такой же ответ, как и я.

– Избивать человека, когда он лежит на полу, вдвоем, ногами в живот! Да вы хуже фашистов, вас не то что из лагеря, а и из комсомола, и вообще!.. – продолжал Мэлс, а все сидели опустив глаза, и только Гена Бернес согласно кивал.

– Мы не били его лежачего, мы не били его ногами! – перебивая тираду Мэлса, выкрикнул я. – Он девочку избил, она сейчас в изоляторе, вы же знаете, вот мы его немного и проучили!

– Да кто ты такой, чтобы решать, кого карать, а кого миловать?! – заорал Мэлс Хабибович, абсолютно, впрочем, уверенный, что он как раз может. Видно, последняя буква, составляющая его имя, сегодня стала главной. Потом он немного обмяк и спросил у Тани, вожатой второго отряда: – Да, как она, кстати, девочка эта?

– Уже лучше, – заверила та, – кровотечение давно остановилось, но стресс…

– Мы его не били, тем более вдвоем! – упрямо произнес я. – Один раз дали ему, и все!

– Ну, конечно, не бил он! – вдруг в полной тишине произнес Виталик Хуторской вальяжным голосом. – Бил, и еще как, а если бы я тебя не оттащил, вы бы его вообще насмерть забили!

Он посмотрел мне прямо в глаза и… улыбнулся.

Сейчас все закончится, и я напишу эти слова на двух кусках клеенки, привяжу их к трупу, а потом вызову санитаров. Хорошо, что у нас появились недавно санитары, не надо самому везти ее в морг, мне совсем не хочется этого делать. Она действительно очень красивая, эта девочка-самоубийца. Была…

Но я еще держу в руке шприц, и нужно вколоть ей то, что в шприце, в левый желудочек сердца, и я делаю это, понимая, что чудес не бывает.

Третий, последний…

Хуторской посмотрел мне в глаза и улыбнулся, он сидел напротив меня рядом с Эдиком Зуевым, развалясь на стуле, и не скрывал своего хамского торжества.

И вдруг стало так все омерзительно, что я сделал, наверное, самую большую ошибку – я замолчал.

– Ну вот! – снова завелся Мэлс. – Что скажешь? Ага, вижу, и сказать тебе нечего, так что все, можешь чемодан собирать. И ты, Марков, тоже.

– Подождите! – вдруг негромко сказал Костя. – Нужно разобраться, нельзя же так сразу…

– Да что там разбираться!!! – завизжала вдруг Надя Шмидт. – Они там все такие, это ты их распустил!!!

– А ну хватит!!! – Мэлс своей здоровенной ладонью по столу хлопнул, все вздрогнули. – Ты, Надежда, между прочим, тоже на этом отряде работаешь!

– Мэлс Хабибович, да я же вам говорил, что он и моих все время бьет! – вдруг опять произнес Виталик.

А у него же третий отряд, подумал я, да как он, сука…

– И Эдькиных! – толкнул он плечом Зуева.

– Это… это правда? – наливаясь кровью, заклокотал Мэлс. – Правда, Эдуард?

С Эдиком Зуевым мы никогда, в принципе, и не разговаривали за все две смены, пионеры Эдика особо не занимали, он был выраженным индивидуалистом-нарциссом, то и дело смотрел на себя во все отражающие поверхности и, судя по всему, всегда оставался доволен.

– Правда, что он и ТВОИХ бьет??? – перегнулся через стол Мэлс.

Пузо Хуторского мешало ему видеть красавчика Зуева. У Зуева в четвертом отряде дети были в возрасте от восьми до десяти.

– Правда?!

Зуев сидел, с безразличным видом рассматривая стену перед собой, и было видно, как его достала вся эта фигня, бьет – не бьет… Да еще все уставились на него и ждут, что он скажет. Хуторской опять толкнул его плечом, и Зуев кивнул раз, потом другой.

– Да я тебе!!! – зашелся Мэлс, но я его уже не слушал, так как понял, что приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Все сидели не поднимая глаз, как будто не они мне рассказывали про кнут у Хуторского.

Лишь замордованный сегодня Костя пытается меня защитить, но он один, его Мэлс даже и не слушает, остальные уткнулись в пол, а я ведь столько раз сидел у них в комнатах, столько мы раз говорили по душам… Да и Юрка Гончаров, как назло, уехал в Москву.

– А у нас свидетель есть!!! – вдруг что есть мочи завопил Боб Марков. – Свидетель! Та девчонка, которая нас позвала, она же все время там была, в палате, никуда не уходила, она скажет!!!

– Какая еще девчонка? – недовольно поморщился Мэлс и посмотрел на Таню, вожатую второго отряда. – Ты знаешь кто?

Таня кивнула.

Мэлс долго смотрел перед собой, крутя в пальцах шариковую ручку. Потом вдруг резко бросил ее на стол и приказал:

– А ну, приведите ее!

– Мэлс Хабибович, и так все ясно! – сказал Гена Бернес. – Зачем?

А Хуторской подхватил:

– Да они девчонку эту запугали, вы что, не понимаете? Да и с Парфенковым ведь точно их работа, по почерку же видно!

Таня в нерешительности остановилась, но Мэлс глазами показал ей на дверь.

Пока за ней ходили, все сидели и молчали, а я уже понял: что бы ни сказала эта малявка, это ничего не изменит, все и так решено, да и что она может сделать, если даже Костика сломали. А уж с такой мелкой церемониться точно никто не намерен. Сейчас все и закончится. Чудес не бывает.

Чудес не бывает, и я колю…

Он, весь кровью заляпанный, этот шприц, липкий, нужно бы его поменять, да, впрочем, без разницы, уже игла, разрывая кожу, входит в пятое межреберье…

Третий, последний…

Игла вошла, и я еще подумал, что в этот раз взял слишком медиально, да и само чувство от вкола было немножко иным, как будто кончик иглы упруго царапнул какую-то ниточку. Так бывает, когда цепляешь за струну пальцем, если хочешь, чтобы тебе ответила гитара…

Она ответила, ответила именно на вкол иглы, я понял это даже без монитора, просто вдруг возникло такое ощущение, будто у меня в кулаке крохотная аквариумная рыбка бьет хвостом…

Ее привели и поставили перед всеми, подальше от нас, как потребовал Хуторской. Между членами педсовета и этой девочкой был длинный стол. Возможно, именно поэтому никто, кроме меня, не заметил, что она стоит босиком в своей длинной, до пят, ночной рубашке.

Она стояла у знамени, перед сдвинутыми пустыми стульями, очень бледная, и почему-то часто моргала, наверно, крепко спала, когда ее разбудили, ну а может быть, ей было неловко, что столько людей на нее смотрит. «Допрос пионерки» – пронеслась мысль…

– Скажи мне! – начал Мэлс. – Не бойся, считай, что этих уже нет в лагере! – Он кивнул в нашу сторону. – Они били Квачкова ногами в живот?

Малявка еще чаще заморгала, посмотрела на нас, потом опять на Мэлса и прошептала:

– Нет, они его не били…

– Да как это не били! Что же ты такое говоришь? А еще пионерка! – Хуторской даже с места вскочил. – Я же был у вас в палате и сам все своими глазами видел!

Но Мэлс оборвал его взмахом руки.

– Скажи, только скажи правду! – повторил он. – Они били его ногами лежачего, били???

Девочка заморгала совсем часто, она еще сильнее побледнела и вдобавок стала глубоко дышать.

Что это с ней? Может, ей плохо? Хотя они же все здесь врачи, значит, ничего страшного.

– Нет, – опять прошептала она, – они его один раз стукнули… честное пионерское, это я их позвала… я… только один раз… Марков кулаком…

– Так точно не били ногами? – в третий раз приступил Мэлс. – Если они тебе угрожали, я на них найду управу!!! Я им…

Третий раз спрашивает, вдруг неожиданно кольнуло меня. Третий, последний… Малявка стала совсем белая, как бумага, еще глубже задышала и начала озираться, будто кого-то искала, пока не остановила свой взгляд на Хуторском.

– НЕТ!!! – выкрикнула она ему в лицо. – ОНИ НЕ БИЛИ, НЕ БИЛИ ЕГО НОГАМИ, А ТЕБЯ ТАМ НЕ БЫЛО, ВИТАЛИК, ТЫ ГОВОРИШЬ НЕПРАВДУ!!!

Тут глаза ее закатились, она как-то странно качнулась и вдруг упала навзничь, лицом вперед, на спинки сдвинутых пустых стульев. Один стул покачнулся, но устоял.

– Быстро окна, кто-нибудь, пульс… живее!!! – заорал Мэлс, пытаясь выбраться из-за стола. – Воды, а, черт!!! – схватил он пустой графин. – Воды, быстро!!! Да что там с ней???

– Да что там с ней??? – крикнула стоявшая в дверях Валентина. – Комплекс?! Андрюш, это же комплекс!!! Допамин в капельницу, живо!!!

На мониторе шли отчетливые комплексы, то есть сердечные сокращения, еще не совсем эффективные, но они были, а рыбка в моем кулаке била хвостом все сильнее. Я потянул иглу на себя очень осторожно, очень. Мне никак нельзя сейчас эту рыбку раздавить.

Когда нас с Бобом Марковым вытолкали из пионерской комнаты, Боб отправился в палату, а я остался один коридоре. Спустя пару минут мимо меня пронеслась вожатая второго отряда Таня с докторшей из изолятора, и почти сразу запахло нашатырем.

Затем дверь пионерской комнаты распахнулась, показалась сначала Таня, потом докторша. Она вела, обнимая, эту девочку, которая сейчас не моргала, а лишь смущенно улыбалась. А еще через минуту вышли все, и стало очень шумно от голосов.

Все о чем-то громко спорили, а я пошел к выходу из корпуса. За моей спиной были слышны обрывки разговоров, и кто-то из вожатых произнес:

– А допрашивать детей во втором часу ночи, это как, нормально?

И сразу раздался звонкий девичий голос:

– Ну и подонок же ты, Виталик!

Тут все еще больше зашумели, но я уже спускался с крыльца. Дошел до стадиона, сел на лавочку и прикурил. Я услышал сзади звук чьих-то шагов, кто-то присел рядом и чиркнул спичкой. Мы сидели, курили и смотрели на футбольное поле перед собой, от которого поднимался туман. Потом Мэлс Хабибович поднялся, на секунду положил мне руку на плечо и пошел к себе в домик. А я все сидел и курил, пока не рассвело.

– Знаешь, Шурик, – неожиданно для самого себя говорю я Балагану утром на линейке, – а я решил врачом стать.

– Да? Ну и правильно! – отвечает Шурик. – А кем же еще?

Действительно, думаю, а кем же еще!

– Ну что, Паровозов? Говорят, ты сегодня отличился? Да ты просто какой-то иглоукалыватель, не побоюсь этого слова, рефлексотерапевт!

Витя Волохов, мой кореш, заступил на ночное дежурство, он уже все знает, рассказали в ординаторской.

– Где сокровище-то это?

Она лежит на пятой койке, та девушка, которая поступила сегодня днем с остановкой. Монитор, стоящий над ней, выписывает кривые сердечных сокращений. Ровно восемьдесят в минуту. Мы подходим, Витя поднимает ей веки и смотрит в зрачки.

Зрачок человека в норме реагирует на свет. Когда светло – он узкий, когда темно – расширяется, многие лекарства тоже могут влиять на его величину и реакцию. При смерти мозга зрачок максимально широкий, он не реагирует на свет, да и вообще не реагирует ни на что.

Цвет глаз этой девушки нельзя разобрать, настолько широкие у нее зрачки. Как будто два бездонных колодца, ведущие в густой мрак и тишину, поглотившие ее с сегодняшнего дня.

Мы молча смотрим и не говорим друг другу ничего, да и зачем, когда все и так понятно. Садимся каждый на свой стул посреди реанимационного блока.

– А куда же ты все-таки умудрился своей иглой сегодня попасть, Леха?

Я пожимаю плечами, да и какая сейчас разница.

– Ничего, вот скоро тебе все объяснят, про возбудимость, проводимость, сократимость и автоматизм! И не кисни, Паровозов, в медицине все бывает, салага! – гулко хлопнув меня по спине, говорит Витя и идет в буфет пить чай.

Надо же, думаю, и точно, скоро мне все объяснят, очень скоро.

А я уже и забыл, что наконец, с шестого захода, поступил в институт. Ну что же, как правильно говорит Витя Волохов, в медицине все бывает. Только сегодня утром я ездил на Моховую и смотрел списки. Но мне кажется, что это было очень давно и не со мной.

Я сижу на стуле, уставившись на экран монитора, где зеленый зайчик шустро выписывает замысловатый путь. Когда он резко взлетает вверх, раздается сигнал. Частотой восемьдесят раз в минуту.

Мы нашли Хуторского на берегу нашей речки Переплюйки. Он лежал на спине с травинкой в губах, зажмурившись. У него было явно хорошее настроение, мне даже показалось, что он улыбается. Когда Виталик открыл глаза на звук шагов и увидел нас, то улыбка мигом исчезла, а сам он поднялся.

– Хуторской! Я тебе говорил, что у меня мама акушер-гинеколог? Говорил?

Виталик оглянулся, за ним была река. Потом он опять посмотрел на нас, мы стояли перед ним – Балаган, Вовка и я. Про балагановскую маму-гинеколога давно знали все.

– Говорил? – еще раз повторил Шурик.

Виталик кивнул, не сводя взгляда со здоровенной палки в руке у Балагана. Я заметил, что его немного стало потряхивать. Мы подошли ближе. Тогда Виталик попятился и вдруг, поскользнувшись на мокрой глине, шлепнулся на четвереньки. Ноги его оказались в воде, руки на берегу. Хорошая поза.

– Ты на какой курс перешел, Хуторской? – поинтересовался Балаган.

– Ну… на четвертый! – выдавил тот, даже не пытаясь разогнуться.

– Я тебе еще про свою маму забыл сказать, что она секретарь парткома в Снегиревке. Еще раз в «Дружбу» сунешься, пятого курса у тебя не будет!

Балаган размахнулся и с силой запустил палкой. Виталик сжался и зажмурился. Палка, коротко просвистев, упала далеко за Хуторским на середину реки, где ее сразу подхватило течение.

– Апорт! – широко улыбнувшись, произнес Балаган.

Мы заржали, повернулись и пошли в лагерь, не оглядываясь.

Больше Виталик Хуторской в «Дружбу» не приезжал.

Я сидел и мудрил с журналом поступлений, в сводке не сходилось на одного человека. До пересменки оставалось всего ничего. В эту минуту в блок влетела Катя Орлова, она всегда так стремительно забегала, а сегодня, похоже, еще и куда-то опаздывала, наверное, на терапевтическую конференцию, которая у нас в восемь утра. Быстро подхватила со стола кипу историй болезни и в дверях бросила:

– Леша, ты что, оглох? Пятая койка аппарату сопротивляется, загрузить нужно!!!

Вдруг она запнулась, и мы оба, как по команде, посмотрели друг на друга, а потом на пятую койку, на которой вот уже неделю лежала эта девушка, самоубийца.

– НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!!

Больные со смертью мозга не дышат сами, они не могут собственным дыханием сопротивляться аппарату, такого не бывает, не бывает, это аппарат чудит, или трахеотомическая труба забилась. Мы подбежали к кровати, нам хватило нескольких секунд, чтоб понять: нет, не в аппаратуре дело, но такого не может быть, чудес не бывает, не бывает…

Она дышала сама, дураку понятно, но мы все равно не верим, видим, но не верим. Только дня три назад приезжали из института Бакулева, когда стало известно, кто эта девушка. Ее коллеги приволокли с собой какую-то мудреную аппаратуру, снимали энцефалограммы, долго смотрели на них, пожимали плечами и говорили:

– Активности коры нет.

Поэтому с того дня на утренней конференции мы докладываем:

– Александра Журавлева, двадцать лет, отравление барбитуратами, состояние после клинической смерти.

И добавляем еще два слова. Эти слова – приговор. После них можно считать пациента донором органов.

– Церебральная смерть.

То есть мозг умер и диагноз подтвержден документально.

Но она дышала сама.

Я подозвал Катю, она посмотрела на то, что я показал, отпихнула меня и подняла ей веки. А в моей башке крутилась одна и та же фраза:

– В медицине все бывает, Паровозов!!!

Зрачок сузился, а главное, он реагировал на свет.

У Саши Журавлевой оказались зеленые глаза.

Мы шлепаем по ступенькам. Я, Балаган, Вовка и Юра Гончаров. У каждого на плече полотенце, идем принимать водные процедуры. Юрка нас отмазал от тихого часа, сказав крысе Надьке, что нам нужно репетировать. Ну а Костик знает, мы ему вообще редко врем.

Лестница эта всегда мне очень нравилась – длинная, крутая, хоть коляску с младенцем по ней запускай, как в фильме «Броненосец „Потемкин“». Она вела в овраг, а за оврагом – луг, окруженный речкой.

– Ну что, парни, на следующий год в бассейне купаться будете? – спрашивает нас Юрка.

– В каком таком бассейне? – не понимаю я. – Где?

– Как где? – отвечает Юрка. – Здесь, в «Дружбе»! Бассейн должны были в этом году купить и поставить, Генкин нашел где-то. Даже деньги профком выделил, шестьдесят тысяч!

– Ох, и не фига себе! – схватившись за голову, говорит Вовка. – Да за эти бабки можно восемь «жигулей» взять! Да что этот бассейн, золотой, что ли?

– Вроде нет, – задумался Юрка, – нет, точно не золотой, говорят, какой-то резиновый, я так и не понял, надувной он, что ли?

Ничего себе, думаю, да на фиг такой бассейн нужен, надувной. Еще каждый придурок папироской начнет в него тыкать, за шестьдесят-то тыщ!

– Ну, зато вот на гитарах в ансамбле играем, – продолжает Гончаров, – если бы не бассейн этот, не видать бы нам аппаратуры!

– А при чем тут бассейн? – спросил Балаган. – Какая тут связь, Юр?

– Да самая прямая! – отвечает Гончаров. – Деньги на бассейн выделили, а тут выяснилось, что на него в очереди нужно год стоять. А вы люди темные, даром что пионеры, и не знаете, что профсоюзные деньги нужно за отчетный год все до копейки потратить. А то потом не дадут ни хрена.

Начали эти шестьдесят тыщ тратить. Тратили, тратили, а они не тратятся. Уже и телевизоры цветные купили, один к Мэлсу поставили, второй в пионерскую комнату, и проигрыватели в каждый корпус по две штуки.

Короче, думали-думали, а тут ансамбль к нам на танцы приехал, Генкин посмотрел, как все радуются, и говорит: «А давайте свой ансамбль сделаем!» Вот и сделали, короче. А если бы не аппаратура, я бы этим летом в стройотряд поехал! – закрыл тему Юрка, тут и лестница кончилась.

Все уже подошли к речке, а я еще минуту стоял на последней ступеньке и думал. Как же все интересно оказалось! Я приехал сюда и остался из-за гитары. Гитара появилась из-за бассейна. Тогда получается, что я из-за этого резинового бассейна, которого тут еще никто в глаза не видел, здесь очутился! Ну и дела! А потом вприпрыжку побежал за всеми.

– А конкурс для иногородних школьников в нынешнем году – так вообще! Тридцать два человека на место! – рассказываю я уже в который раз за эту неделю. – А у школьников-москвичей пятнадцать! А главное, – продолжаю хвалиться я, – химия – профилирующий экзамен, и принимают ее будь здоров! У последнего потока на триста человек двести тридцать двоек и всего одна пятерка!

То, что эта единственная пятерка – моя, как мне кажется, уже знает половина нашей больницы, поэтому я из скромности не уточняю.

– Доктор! – доносится голос с пятой койки, он еще немного сиплый от заживающей трахеостомы. – Доктор, а вы что, в приемной комиссии были?

– Был! – говорю я, а сам думаю, не буду разочаровывать ее, что я не доктор. – Да, Саш, я шестой год в этой приемной комиссии почетный член!

Никак не могу привыкнуть, когда говорит эта Журавлева, вроде всего чуть больше недели прошло, как она тогда сама задышала, а вот лежит, в беседе участие принимает, заживает все на ней как на собаке, чудеса да и только!

К нам в отделение целыми экскурсиями повадились ходить на нее глазеть, пока мы это все не прекратили. Тоже мне, нашли достопримечательность!

Хотя я на их месте тоже приходил бы и зенки пялил.

– Доктор! – опять сипит она. – А в следующем году опять химию профилирующим оставят?

– Даже не знаю! – отвечаю я, а сам диву даюсь, как это после часа асистолии ее такие вещи могут интересовать. Да всего лишь несколько минут клинической смерти превращают человека в овощ, а тут такое!

– В следующем году сама узнаешь, если поступать надумаешь! – говорю я. – Весной уже известно будет.

– Так! – начинает кто-то из девчонок. – Хватит тут про институты ваши, а тебе, Сашка, пора банки ставить. Леша у нас – лучший баночник, он тебе и поставит, правда, Леш?

Да, думаю, поставлю, не жалко, чего не поставить! Сегодня дежурство спокойное, вот скоро сентябрь, тогда начнется, как обычно, мало не покажется.

Вытаскиваю лоток, наматываю вату на зажим, беру банку с эфиром.

А в сентябре начну в институт ходить. Вот возьмут да выпрут меня сразу за тупость, я ведь уже так учиться отвык, что и не представляю сейчас, каково это.

– А ну, поворачивайся на живот, бестолочь! – говорю я Саше и поджигаю спичку. Пусть думает, что у нас доктора банки ставят.

Поет солист вожатского ансамбля Юра Панфилов. Последний танец последнего лагерного вечера. Как обычно, это не простой танец, а белый, и меня приглашает очень красивая блондинка Лера Ильина. Я еще не знаю, что Лера, которая напишет мне несколько писем из своего Зеленограда, станет последней девочкой, с которой я буду танцевать в «Дружбе». Потому что все дальнейшие танцы я буду проводить только на сцене с гитарой.

Песня заканчивается, я провожаю Леру до лавочки, а потом я, Вовка и Балаган помогаем затаскивать аппаратуру в комнатку за сценой. Уже в комнатке мы сматываем провода, отсоединяем микрофоны, а последнее, что делаем, – зачехляем гитары, каждый свою. У МОЕЙ гитары синий чехол, и прежде чем надеть его, я пальцем подцепляю первую струну и подмигиваю. Лето кончилось. Мы прощаемся до следующего года.

– Ну что, Журавлева, давай прощаться, не поминай лихом!

Она лежит на койке, я уже вызвал санитаров, мы с ней вдвоем, остальные принимают поступление с улицы. Вот отправлю ее в отделение и пойду погляжу, что там. Наверху Сашу ждут ее родные, два раза нам звонили с поста по местному телефону.

– Передержали мы тебя, ты уже как конь носишься!

И действительно, ровно четыре недели, как она к нам поступила.

Сегодня последний день августа. Лето кончилось. Завтра первое сентября.

– Да ладно тебе, Леш, скажешь тоже, как конь, я ведь только до умывальника пока могу и обратно!

Я хотел было сказать, что у нас в реанимации и до умывальника дойти никто никогда не мог на своих двоих, но не стал. А когда пришли санитары, сунул историю болезни ей в ноги, подмигнул и снял кровать с тормоза.

– Ну, будь здорова, Саша Журавлева!

Я все-таки догнал их около лифта.

– Слушай, Сашка, дело твое, но ты третьего августа можешь свой второй день рождения отмечать, пусть у тебя будет еще один, резервный, ладно?

– Ладно, считай, договорились! – вдруг очень серьезно ответила она. – Спасибо тебе!

И пока не закрылись двери лифта, она смотрела на меня своими зелеными глазищами и улыбалась.

Нам потом часто рассказывали о ней. Ее мать, сослуживцы из Бакулевского и просто знакомые люди.

Саша Журавлева вышла замуж, сейчас у нее двое взрослых детей. Одно время она жила в Италии, и наверняка там у нее было полно итальянских туфель. В медицинский институт она больше не поступала.

И еще нам говорили, что каждый год третьего августа она празднует свой второй день рождения. А те, кто в курсе, что случилось тогда, считают происшедшее чудом.

А мне кажется, что если и говорить о чуде, то его сделала маленькая девочка, стоявшая босиком на полу в пионерской комнате той далекой августовской ночью семьдесят восьмого.

Ультразвуковая машина проиграла нежными колокольчиками романс Гомеса и выключилась. Вот какая у нас техника, не нужно руки, как в других операционных, полчаса щеткой до мяса надраивать по научной системе. Вообще я не люблю, когда в больнице играет музыка. Даже в палате из репродуктора. Музыка в больнице сбивает с делового настроя и разрушает особую атмосферу.

Рассказывали, как в одной из клиник Первого Меда анестезиологи придумали заводить магнитофон в тот момент, когда больные в операционной выплывали из наркоза. Чтобы при первых проблесках сознания они слышали знаменитую песню Тухманова «Как прекрасен этот мир». Все было чудесно, больным нравилось, персоналу тоже. Пока кто-то на первое апреля не решил пошутить и подменить кассету. И вот продирает больной глаза, и вместо лирических «Ты проснешься на рассвете…» из магнитофона Высоцкий как захрипит: «На братских могилах не ставят крестов!» Больше в операционной музыку не заводили.

Еще я терпеть не могу, когда в больнице лузгают семечки. Сразу ощущение, что не храм науки, а хлев. А уж больше всего не переношу, если… Но тут операционная сестра Ирина завязала мне последнюю тесемку халата на спине и поочередно начала подавать перчатки. Правая рука влезла сразу, а когда пришел черед левой, то указательный и средний пальцы склеились, прямо как у гинеколога, и угодили туда, где вообще должен находиться безымянный. Ирина ловко помогла мне с этим справиться и улыбнулась. Я это понял по веселым лучикам в ее глазах над маской.

У стола уже стоял Витя Белов, щедро обрабатывая йодом левую часть туловища казачку, которого усыпили и заинтубировали анестезиологи.

Когда-нибудь Витя доиграется, подумал я, закрепляя цапками зеленое белье. Все-таки бухать на дежурстве – вещь опасная. Хорошо, сегодня успел проспаться. А если бы казачка часиков на пять раньше доставили? А если бы не казачка? Тут недавно рассказывали, как братва привезла своего дружка подстреленного в одну подмосковную больницу, а там хирурги Первомай отмечают. Так широко, что и лыка никто не вяжет. Ну, когда эти гангстеры поняли, что никто тут помощь не состоянии оказать, постреляли всех, а сами дальше отправились. Больниц же много. Только анестезистке повезло, она удачно в туалет отошла.

Тем временем Витя прицелился, полоснул скальпелем, из подкожки закровило. Электрокоагулятор, как назло, спалили на прошлой неделе, а мы это дело зажимчиками, кровит не сильно, значит, давление все еще низковато, не больше сотни. Ну и не надо выше поднимать. Хорошо, что у него кровь вторая плюс, самая распространенная в наших широтах. В больничном холодильнике почти всегда несколько банок в наличии.

Так, сосудик крупный секанули, ничего, прошьем, это мы быстро. Операционные сестры здесь – настоящий золотой фонд. Не успел подумать, а иглодержатель с иглой уже в руке. Теперь крючками в стороны потянем и глубже полезем. Ага, вокруг раневого канала ткани омертвели, но не так, как бывает, когда выстрел из автомата или карабина, а то я сегодня насмотрелся. Скорее всего, из пистолета шмальнули. Чуть сдвинем, еще бильрот! А сейчас плохо видно, нужно лампу поправить. Вот теперь отлично, теперь можно продолжать…

Удивительное дело, но я всегда хорошо себя чувствую в операционной. Не в том смысле хорошо, что не кашляю и не чихаю, а мне как-то по-особому комфортно. Тут вся работа на виду, никто не филонит, с другой стороны, никто не подгоняет, да и не в последнюю очередь потому, что все говорят вполголоса. Как еще в училище напросился на первой практике работать в операционную, сразу понял: есть там особая магия.

Странный какой-то раневой канал, идет сверху вниз, стрелявший, должно быть, огромного роста, если так пальнул. Кругом сгустки, видно, с момента выстрела времени прилично прошло. Вот и почка, выводим. Верхний полюс цел, надпочечник тоже, может, не все так плохо? Так, зеркалом сдвинем, посмотрим… А здесь уже беда. И резекцией тут не обойдешься. Хорошо хоть ножка не задета, а нижний полюс почти в лохмотья, даже мочеточник и тот отстрелен.

Скорее всего, пуля в кишках где-то, правда, пока кишечного содержимого в ране не видно, но это пока. Хирурги, те бы через лапаротомию сразу полезли, а мы люди простые, урологи. Ну, поехали, федоровский зажим на ножку, вроде он плотно сомкнулся, теперь раз, два, отсекаем, и все, левой почки нет! Хорошо, их две у человека. Во всяком случае, будем надеяться, что у нашего казачка есть еще одна, правая.

Да и вообще пока все идет как надо, сейчас ревизию раны проведем, пулю найдем, и, может, даже на чай времени хватит, ведь от того, что Сонька ночью надыбала, осталась щепотка заварки и два печенья, не пропадать же добру.

И тут ливануло! Крови было столько, что она моментально затопила рану. Откуда же так кровит? Не могли же все лигатуры разом соскочить? Да черт бы побрал, ничего не видно, отсос еще еле фурычит! А все я со своим чаем! Сглазил. Если мы сейчас это не остановим, он у нас за три минуты весь выкровит! Надо скорее лампу поправить и салфетками срочно сушить. Что же за день сегодня такой, никак он не кончится! Вроде простой день, понедельник, нет, уже вторник, пятое число. Ведь не пятница, не тринадцатое…

Дождь идет уже третий день, он льет почти без перерыва, вот и еще причина, чтобы отправиться в магазин в Зенькино. Потому как магазин этот стоит прямо на дороге, и значит, шлепать не по грязи, а по асфальту. А еще лучше взять и на попутке махнуть в Доусон. Там и от лагеря далеко, никто не увидит, и все-таки выбор какой-никакой. Но в Зенькино идти опасно: не дай бог, Мэлс Хабибович проедет на «рафике», схватит за задницу, и тогда неизвестно, чем все кончится. А до Доусона ни один попутный самосвал троих не возьмет. Ведь мы собрались именно втроем: я, Вовка и Балаган. Четыре бутылки водки – это вам не шутки, за четыре бутылки водки в любой деревне местные навешают будь здоров. Одна надежда, что кто-нибудь из троих сможет вырваться и убежать.

Вообще-то я решил идти с Вовкой Антошиным, но тут Балаган нам удачно подвернулся, еще часа не прошло, как он из Москвы приехал, а мы его сразу в оборот.

– Айда, Шурик, в магазин, а то нам вдвоем скучно.

Ну, Шурик и пошел. Он в этом году уже не пионер, а человек вольный, в лагерь приезжает только на выходные, потому что поступает в Первый Мед и уже сдал три экзамена. Биологию на пять, сочинение на четыре и химию тоже на четыре. Я его сразу начал по химии пытать всякими вопросами, но Балаган мне туманно ответил, что он эту химию как вчера сдал, так всю сразу и забыл. А Вовка отвел меня в сторону и говорит:

– Ты совсем какой-то странный, Леха, на черта Балагану химию знать, если у него мать секретарь парткома клиники акушерства и гинекологии.

Я, как ни старался, все равно в связь между парткомом и химией не врубился, но вопросы задавать перестал, хотя в следующем году, в восьмидесятом, мне и самому поступать. А Шурик тем временем гордо сообщает:

– Вот еще физику сдам, и все, больше я не абитуриент никакой, уже, считай, поступил, буду в «Дружбу» со следующего года вожатым ездить.

Мы с Вовкой тогда кивнули:

– Будешь-будешь, давай-ка в магазин сходи с нами для начала, абитуриент.

А все этот Мишка Радиобудка, наш радист.

Мишка Радиобудка был в лагере новым человеком, и человеком, надо сказать, непростым. Он являлся редким типом эрудита-всезнайки, причем на все имел свое, часто парадоксальное, мнение. Разговоры с Мишкой были и тяжелы, и увлекательны одновременно. Можно даже сказать, что меня эти разговоры закалили, и мое дальнейшее вступление во взрослую жизнь было лишено известного всем дискомфорта.

Вот, например, подхожу я к нему с абсолютно невинным вопросом: какие предохранители и на сколько ампер лучше купить для усилителей «Бриг»?

А Мишка не такой человек, чтобы взять и просто сказать, бери, мол, на пол-ампера. Нет, так ответить – себя не уважать. Еще бы, Мишка в нашем лагере – элита. Единственный, кто понимает, какие сложные процессы происходят не в примитивно устроенном человеческом организме, а в такой сложной электронной системе, как репродуктор.

– Скажи-ка мне, Леха! – начинал обычно Мишка. – Скажи, как ты думаешь, что быстрее сгорает при перепадах напряжения, которые случаются в сельской местности? Сложная электроника или дубовый предохранитель?

– Сложная электроника! – чувствуя подвох, отвечаю я.

– А ты не такой кретин, как порой кажешься! – с одобрением кивает Мишка. – Ну и чего ты тогда спрашиваешь?

– Так зачем тогда они нужны, Миш, эти самые предохранители? Может, и без них? Жучок сделаем, и порядок!

– Да ты что, совсем мудак? – возмущается он. – Да как же можно без предохранителя, без предохранителя нельзя, запомни это!

– А на сколько ампер тогда брать, Миш? – совсем уже ничего не понимая, сдаюсь я.

– Да возьми на пол-ампера, в самый раз будет, – говорит Мишка и довольный собой идет по своим делам.

Так вот, как только он узнал о моем завтрашнем дне рождения, так и пошел меня обрабатывать.

– Шестнадцать лет, – говорит, – бывает раз в жизни.

– Допустим, – отвечаю. – Семнадцать лет вроде тоже раз в жизни, и двадцать, и, к примеру, пятьдесят.

– Я вижу, не понимаешь ты ни хрена, – возмутился Мишка. – Шестнадцать лет, Леха, это совершеннолетие, рубеж, когда зеленый пацан в мужика превращается. И вот от того, как он этот день организует и проведет, будет понятно, каким мужиком он станет.

– Так, все ясно теперь, – говорю, – ну и как я, интересно, день этот должен организовать и провести, может, хоровод устроить какой или там, не знаю, викторину?

– Дурак ты, Леха, какой еще хоровод! – Мишка на меня как на слабоумного посмотрел. – Какая, на хрен, викторина, ты просто должен своим старшим товарищам проставиться.

– Чего должен сделать, – не понял я, – проставиться?

– Ну да, проставиться, поляну накрыть, – продолжает Мишка, потом вздохнул и говорит: – Да, тяжелый случай с тобой, тупой ты парень, оказывается, простых вещей не понимаешь.

Тут как раз наша вечная троица рядом проходила: Кравченко, Павлов и Турик, клавишник и вокалисты нового состава. В этом году у нас группа смешанная, пионерско-вожатская. Мишка Радиобудка им с ходу наябедничал:

– Смотрите, кого вы в своем коллективе воспитали, ваш соло-гитарист совсем безнадежный какой-то, не понимает даже, что такое поляну накрыть на свое совершеннолетие.

Ну, эти, понятное дело, начали зубоскалить, а Кравченко охотно пояснил, что поляну накрыть означает стол организовать праздничный.

– И как, по-вашему, я этот праздничный стол накрою? – спрашиваю. Тут мне сразу померещился торт со свечками, шампанское и ананас на блюде, я это в кино все видел.

– Да просто купишь водки на всех, – подмигнул Кравченко, – четыре пузыря хватит.

– Правильно, – подтвердил Павлов, – четыре в самый раз.

– Ну и посидим тогда, всем ансамблем, – добавил Турик.

А Мишка тут же сообщил, что, если забудем его позвать, хрена лысого он нам еще будет шнуры паять. На том и порешили.

Самое интересное, деньги-то у меня были, не хватало всего-навсего пяти рублей, но ради такого дела мне эту пятерку сам же Мишка и одолжил. До следующей смены. Я ведь перед поездкой в лагерь заработал целую кучу денег. Точнее, пятьдесят четыре рубля. Я почти месяц работал токарем на заводе ЗИЛ.

Меня научили работать на токарном станке давным-давно, в четвертом классе, когда я записался в Дом юного техника на Мейеровском проезде, который потом стал называться проспектом Буденного. Произошло это из-за моей любви к парусным кораблям.

В Доме юного техника я поступил в судомодельный кружок, который вел очень мрачный мужик по фамилии Трофимов. И едва он услышал, что я мечтаю сделать модель легендарного брига «Меркурий», то всучил мне пустую консервную банку и велел пока размешивать в этой банке вонючий казеиновый клей.

На следующее занятие Трофимов не пришел. И на следующее тоже. Нам всем объявили, что мастер заболел. Но и через неделю, и через две, и даже через три мастер Трофимов не появился. А я приходил туда каждый день в надежде, что он выздоровел и мы начнем делать мой корабль. Однажды, проходя по первому этажу, я спросил у директора, сколько сейчас времени. То есть именно так и спросил:

– Скажите, пожалуйста, сколько сейчас времени?

Директор был очень бодрым стариком с пышными усами, на нем был синий сатиновый халат, его фотография висела на стенде у входа с подписью «Николаенко И. П.». А на самом стенде было написано огромными желтыми буквами: ОНИ ВИДЕЛИ В. И. ЛЕНИНА.

И этот старик Николаенко И. П., который где-то видел Ленина, обнял меня и сказал:

– Запомни, сынок, так спрашивать нельзя: «Скажите, пожалуйста, сколько сейчас времени?» – передразнил он. – Так, сынок, спрашивают одни недобитые вшивые интеллигенты. Ты же не из таких?

– Нет, не из таких, – энергично замотал я головой. Кому ж, думаю, охота быть недобитым, да еще и вшивым.

– Нормальный рабочий парень так никогда не скажет, – продолжал директор. – Нормальный рабочий парень подойдет и спросит: «Который час?» Понял?

– Понял, – говорю, – чего не понять.

– Ну, вот и славно, – отвечает директор, – а час уже пятый, пятнадцать минут пятого, если точнее.

– Спасибо, – поблагодарил я. За спасибо, наверное, я вшивым интеллигентом вряд ли стану, хотя кто тут разберет, может, как раз нормальный рабочий парень должен как-нибудь по-другому сказать.

– Ну а чего ты тут по коридорам целый месяц отираешься, я же тебя каждый день вижу? – спрашивает меня старик Николаенко.

– Да вот, – говорю, – жду не дождусь, когда мастер Трофимов поправится, а то уж больно мне хочется модель одного парусника сделать.

Директор внимательно посмотрел, зачем-то снял очки и стал долго протирать их носовым платком.

– Парусник, – задумчиво произнес он, – парусник это хорошо.

Потом снова нацепил очки и опять взглянул на меня:

– А скажи-ка мне, сынок, не хочешь ли ты овладеть настоящей рабочей специальностью, не кораблики-лодочки клеить, а такой, которая всю жизнь тебя кормить будет? – И весело подмигнул.

Ну, насчет профессии, которая меня кормить будет, я почему-то сразу подумал, что мне поваром предлагают стать, но спрашивать постеснялся.

– Согласен, сынок? – продолжил директор. – По глазам вижу, что согласен, пошли тогда со мной.

И он повел меня в подвал, где, вопреки моим ожиданиям, не оказалось никакой кухни с поварами, а была тяжелая дверь с табличкой «Слесарно-механический кружок».

Директор толкнул плечом дверь, мы вошли в огромную комнату, где вдоль стен стояли большие станки, а за столом одиноко сидел рыжий, кудрявый человек и откусывал от батона, запивая кефиром прямо из бутылки.

– Здорово, Валентин, – поприветствовал того директор.

Тут Валентин прожевал, проглотил и отвечает:

– Здорово, Игнат Петрович, с чем пожаловал?

А директора нашего, значит, Игнат Петровичем зовут.

– Да вот, – говорит Игнат Петрович, – ты же мне вроде жаловался, что совсем без учеников остался.

– Да, почитай, уж с весны учеников нет, – вздохнул Валентин. – Сижу целыми днями, кроссворды разгадываю. – Он отложил батон и потряс газетой. – Сегодня уже второй кроссворд разгадал, только слово одно не знаю, город в Индии на «К» начинается, на «А» кончается. Не знаешь ли, Игнат Петрович, что за город за такой, по клеткам Караганда подходит, но она вроде не в Индии.

– Да ты чего, Валентин, какая Индия, – удивился Игнат Петрович, – откуда мне знать, спроси чего полегче.

Тут я набрался смелости и сообщил, что город этот индийский никакая не Караганда, а Калькутта. Валентин быстро взял газету, ручку, посмотрел, присвистнул и вписал в клеточки нужные буквы.

– Ишь, какой грамотный, – восхитился Игнат Петрович, – а ведь я его тебе в ученики привел. Из наших паренек, рабочая косточка, хочет станки освоить. Ты откуда так города знаешь, читал что-нибудь?

Ну, я плечами только пожал. Я как в первом классе нашел на помойке старый глобус с вмятиной в районе Полинезии, так за полгода изучил его вдоль и поперек. А дома, вместо обоев, полюбил клеить на стены географические карты и знал почти все крупные реки, горы, озера, города на земном шаре. И уж Калькутту с Карагандой никогда бы не перепутал.

Тем временем Игнат Петрович говорит:

– Ты, Валентин, возьми паренька в ученики, а то он все своего Трофимова дожидается, как пришитый сидит перед его дверью, мается.

– А как он сам, Трофимов-то? – спрашивает Валентин. – Говорят, у него белая горячка приключилась?

Игнат Петрович показал на меня глазами и, понизив голос, сказал, что, почитай, уже месяц, как Трофимов со своей белой горячкой в дурке лежит, и когда его выпустят, никто не знает.

– Ну а не рано ему на станке-то работать? – узнав, что мне всего одиннадцать, спросил Валентин.

– Да в самый раз, – ответил директор, – я в его годы во всю работал, дрова зимой с братом по Пресне на санях развозил.

– Вот что, сынок, мастера твоего зовут Валентин Иванович, ты тут с ним, я думаю, поладишь, а мне уж и идти пора.

Игнат Петрович пожал Валентину Ивановичу руку и удалился.

– А где родители-то твои работают, Алексей? – спросил меня после того, как мы познакомились, мастер. – На «Салюте» небось?

«Салют» – это такой здоровый завод, на котором работала половина жителей района.

– Нет, – говорю, – не на «Салюте», а в институтах своих, со сложными названиями.

– А кем, – продолжает мастер, – рабочими?

– Да нет, – сразу застеснялся я, – этими, как его, старшими научными сотрудниками!

– С чего тогда Игнат Петрович сказал, что ты наша рабочая косточка? Ну да ладно, давай я тебе объясню тут про все, про технику безопасности, а дальше понятно будет, что нам с тобой делать.

И пошел день за днем. Я приходил в кружок три раза в неделю, в понедельник, среду и пятницу, с четырех до семи, и каждый раз не мог дождаться следующего занятия. Я освоил три станка: фрезерный, сверлильный и токарный, который и стал моим любимым. Через полтора месяца меня даже назначили старостой, правда, кроме меня и мастера, никого в этом кружке не было.

Потом мы с мамой переехали в другой район, на Коломенскую, и занятия в кружке, к моему большому сожалению, пришлось прекратить.

А когда в девятом классе у нас начался предмет под названием УПК, что значило Учебно-производственный комбинат, то среди всяких возможных профессий я, не задумываясь, выбрал токарное дело. Мастера моего звали Николай Серафимович, он был тоже рыжий и кудрявый и такой же добрый и спокойный мужик, как и Валентин Иванович.

В конце мая нас всех раскидали кого куда, а меня отправили в цех под названием «Штампово-инструментальное хозяйство» при заводе ЗИЛ. На заводе мне нравилось, правда, многое казалось странным. Например, я никак не мог понять, почему у нас половина цеха приходит к началу смены на бровях, и это несмотря на то, что начинали мы работать в семь сорок утра. А уж после обеденного перерыва были готовы почти все, включая даже глухонемого Валерку-шлифовальщика.

А я почти сразу стал местной знаменитостью, так как был единственным несовершеннолетним в цехе и мой рабочий день кончался уже после обеда. Все, кто хотел поддать, несли мне мятые рубли, и я покупал на них водку в стоящем недалеко от проходной гастрономе. Бутылки я потом подсовывал под ворота и никогда не видел, чьи именно руки принимают бесценный груз. За месяц я просунул под эти ворота не меньше сотни пузырей.

Про меня рассказывали, что вот у нас пацан работает, москвич, вся родня – профессора, а сам решил на завод идти и за это его зловредные профессора из дома выгнали. Кто пустил такой слух, не знаю, но я не особенно опровергал цеховой фольклор. На ЗИЛе меня научили делать всякие штуки, типа модных в ту пору колечек «неделька», которые я раздаривал знакомым девочкам.

Тогда-то я и получил свою первую в жизни зарплату – пятьдесят четыре рубля, из которых двенадцать с мелочью еще оставалось к моему дню рождения.

Водка бывает разная, это знает каждый уважающий себя гражданин нашей страны. Во-первых, водка бывает разная по цене. Бывает самая дешевая, по три рубля шестьдесят две копейки. Она в короткой бутылке из зеленого стекла. В Москве эта водка повсеместно пропала, а в деревнях еще встречается. Бывает водка по четыре рубля двенадцать копеек, она, как правило, в длинных бутылках белого стекла и называется «Русская». Раньше, до семьдесят седьмого года, она называлась «Экстра», и на ней какое-то время стоял знак качества. Но потом, как писали в газетах, по требованию трудящихся знак качества с водки сняли, а вслед за этим пропало и название. Есть водка за четыре рубля сорок две копейки, она или в длинных белых бутылках, как «Русская», или в длинных зеленых и называется «Старорусская». За что дерут лишних тридцать копеек, никто не знает, но я думаю, за старину и берут. На всех этих бутылках алюминиевые пробки либо с козырьками для удобства открывания, либо без оных, и тогда пробку нужно поддевать ножом или зубами. Но самое главное – это, товарищи, разлив. Самый лучший – конечно же московский. Потом идет калужский разлив, следом рязанский. И уже замыкающий – тульский. От водки тульского разлива тошнит поголовно всех, включая моего одноклассника, третьегодника Витю Турочкина, а уж Витя умеет пить даже одеколон.

А еще бывает очень дорогая и дефицитная водка с пробками винтовыми, с названиями «Посольская» или «Столичная». Такие бутылки я видел в баре у Вовкиного отца дяди Вити. Но эта водка, как объяснил мне Вовка, экспортная и не для простого народа.

У меня в кармане семнадцать рублей, нет, даже восемнадцать, сегодня после завтрака пришлось подкатить к пионерке нашего отряда Лариске Эльбаум. На пятачке у нового корпуса я нежно обнял Лариску и проникновенно заглянул ей в глаза. Она не стала ломаться, прочитав нечто такое у меня во взгляде, а, сбегав в палату, вынесла металлический рубль с Лениным. Еще рубль есть у Вовки, ну и у Балагана мелочь. Поэтому даже если водка по четыре рубля сорок две копейки, то по-любому на четыре пузыря хватит, да и на папиросы «Беломор» останется. Потому как мои два блока «Явы» уже заканчиваются, частично мы сами выкурили, частично вожатые потаскали.

А сейчас мы держим путь в деревню под названием Избище. Деревня эта находится напротив нашего лагеря, и если выйти из главных ворот и спуститься с небольшой насыпи в кусты, то через полминуты никто тебя уже не увидит, и в этом преимущество данного маршрута. А недостаток заключается в том, что нужно пройти через всю деревню, а это увеличивает риск огрести от местных хлопцев. И на все про все у нас не более двадцати минут, мы пораньше смотались с обеда, чтобы быть вовремя в палате, когда начнется тихий час.

Не успели спуститься с дороги, как на ноги налип целый пуд грязи, вся земля раскисла от этих дождей, идешь, как по болоту. Немного полем прошли, затем на тропинку вышли, она и привела нас к маленькому пруду. На берегу в брезентовой плащ-палатке сидел одинокий рыбак. И дождь ему не помеха. Сидит, курит, в воду сплевывает. Кто знает, а вдруг он местный Спиноза и под дождем ему лучше думается. Мужик положил на берег удочку, обернулся на звук наших шагов, поглядел на нас пристально и отвернулся.

– За водкой, что ли, собрались? – спросил он, причем спиной.

– За водкой! – от неожиданности и простоты такого вывода сразу же признались мы.

– А ну, поворачивай, на хрен, оглобли! – так же просто ответил он.

– Это почему? – спросил Вовка, и мы поняли, дальше нам хода нет.

– Да по кочану! – остроумно ответил мужик, не оборачиваясь. Потом почувствовал, что мы не уходим, повернулся к нам и очень внимательно нас оглядел. – Да житья нету от таких паразитов! Неужто вам в Москве водки мало? Самим тут не хватает, так нет, повадились к нам ходить, все подчистую выгребаете! У-у-у! Всех бы вас скопом в этом пруду перетопил, дачники хреновы!

Он злобно сплюнул, отбросил в камыши окурок, закинул удочку и стал смотреть на поплавок.

– А мы не дачники! – сказал Вовка.

– Да, мы не дачники! – повторил Балаган.

– Ага, будут мне еще тут плести, не дачники они! Неужто я по вашим харям московским дачников не признаю! – снова спиной заговорил этот рыболов-спортсмен. Даже плечами пожал от возмущения.

– Мы не дачники! – звонким от волнения голосом почти крикнул я. – Мы – ПИОНЕРЫ!!!

– Пионеры? – с недоверием обернулся мужик, опять изучающе посмотрел на нашу троицу, вдруг лицо его засветилось от радости, он бросил удочку и подскочил к нам. Причем, помимо богатырской спины, он и рост имел характерный – метра два, не меньше. На голове у него под капюшоном оказалась туристская кепка с пластмассовым козырьком. На вид ему было лет двадцать пять – двадцать семь, такой серьезный мужик с квадратной будкой и трехдневной щетиной.

– Да почему же сразу не сказали, что пионеры! Пионеры – совсем другое дело, пионеры – это нормально!

Мужик почесал в затылке, некоторое время о чем-то размышляя.

– Ну, вот что, пионеры, пошли вместе в магазин, а то все одно вам тут без меня не продадут.

Он шустро смотал удочку, взял пустое ведерко и решительно зашагал по тропинке. Мы переглянулись, но делать нечего, пошли за этим, с удочкой. Интересно, кто таков?

Словно услышав наши мысли, мужик остановился и представился, сказав, что его все зовут Сергунька и живет он тут с самого своего рождения, а по молодости к нам в «Дружбу» захаживал на танцы, но вел себя смирно, пионеров и вожатых почти и не колотил.

Ну а мы ему рассказали, что водка нам нужна для того, чтобы накрыть поляну на завтрашнее мое совершеннолетие.

– Ого, вот это правильно, это по-нашему, я когда паспорт получал, вся деревня три дня гудела так, даже из Истры милиция приезжала! – радостно сообщил Сергунька. – А когда меня в армию провожали, так вообще! – махнул он рукой и засмеялся. – Под утро сеновал у соседа запалили!

Интересно, если завтра и мы начнем гудеть так, что к нам в лагерь прикатит милиция из Истры, а еще запалим, к примеру, клуб, то будет ли понятно, согласно теории Мишки Радиобудки, каким мужиком я стану?

Около магазина уже стояла небольшая группка аборигенов, и по тому, как они стали втягивать головы в плечи и отводить взгляд при нашем появлении, мы поняли – Сергунька в своей деревне человек авторитетный.

Мы вошли в магазин, который оказался маленькой черной избушкой без вывески. Очередь состояла из одних мужиков, а ассортимент очень простой, лаконичный. Водка «Русская» по четыре двенадцать, папиросы «Север» и «Беломорканал», черный хлеб да томат-паста в больших железных банках. Бесцеремонно отодвинув от прилавка односельчан, Сергунька поинтересовался, сколько водки нам нужно. Получив ответ, что нужно четыре, он пару минут прикидывал в уме, беззвучно шевеля губами, а потом произнес:

– Значит, так! Берем шесть, нет, берем шесть и чекушку и культурно у меня посидим!

– Да у нас денег только на четыре! – попытались было отвертеться мы, понимая, что через десять минут начнется тихий час, и если нас засекут, то неприятностей получим выше крыши.

– На четыре? – переспросил Сергунька и опять зашевелил губами. Причем народ в очереди безмолвствовал, как в драме Пушкина «Борис Годунов».

– Значит, нам червонца не хватает! – после пяти минут подсчетов заключил Сергунька. – Ну, это я мигом!

И действительно, за полминуты насшибал у стоящих в очереди мужиков требуемую сумму, для чего ему пришлось обобрать и тех, кто стоял на улице.

– Здорово, Зойка! – обратился он к продавщице, толстой разбитной бабе, которая все это время за нами наблюдала.

– Здорово, Сергунька! – ответила та. – Как поживаешь, а то мы с утра не виделись!

– Как на роду написано, так поживаю! – подмигнул он. – Беру что ношено, ебу что брошено! Дай-ка нам с моими друзьями шесть белых и чекушку!

– И что за друзья у тебя, Сергунька! – насмешливо сказала Зойка. – Уж больно молодые, у них, поди, и паспорта-то ни у кого нет, да где ты себе таких друзей только находишь!

– Молчи, Зойка, есть у них у всех паспорта, ты лучше на своих друзей посмотри! – обернулся он к стоящим в очереди мужикам, которые сразу угодливо захихикали. Видимо, у Зойки этой друзья и вовсе никудышные. – Вот лучше удочку мою с ведром постереги до завтра!

Зойка решила не ввязываться в полемику, а, быстро подсчитав все наши деньги, споро вытащила из ящика шесть бутылок водки. И не успел я подумать насчет того, что чекушек нет никаких и в помине, как она тут же нам эту чекушку организовала, ловко поддев зубами пробку у седьмой бутылки и перелив ровно половину в другую, пустую. Обе уполовиненные бутылки она заткнула свернутой газетной бумагой и одну из них протянула мне.

– Ты смотри, паренек! – негромко сказала она, видя, что Сергунька уже вышел из магазина. – Вы с ним того… поосторожней, контуженый он у нас, чудить любит!

Из магазина мы выходили целой процессией, впереди Сергунька, за ним Балаган, потом Вовка, причем каждый нес по две бутылки, а я – замыкающий, и у меня лишь одна, да и то ополовиненная. Догнав Вовку, я шепнул ему то, что сказала мне продавщица, а он в свою очередь передал это Балагану, таким образом, когда мы подошли к Сергунькиной избе, каждый из нас был готов ко всякого рода неожиданностям.

Избенка была совсем маленькая и какая-то кособокая, бурьян на огороде рос по самую крышу. У избы не было крыльца, а дверь вела прямо в единственную комнату безо всяких там сеней. Пропустив нас вперед, Сергунька зашел последним. Ловушка, таким образом, захлопнулась.

Внутреннее убранство состояло из лежанки, грубо сколоченного стола, вокруг которого стояли табуреты, сундук и тумбочка, на которой находилась разнокалиберная посуда.

– Садись, мужики! – подбодрил нас хозяин. – В ногах правды нет!

Мы поставили все наши бутылки на стол, а я, подумав секунду, все-таки отделил наши четыре от тех двух с половинкой. То есть с четвертинкой.

– Слышь, брат! Ты на этот не садись, он того… сломанный! – упредил меня Сергунька и отодвинул к стене шатающийся табурет. – Вот, падай сюда! – великодушно подтащил он к столу сундук. – Тут жена моя пасть раскрыла, так я ей по кумполу этим табуретом звезданул, башке хоть бы хны, а мебель поломалась! – радостно заржал он.

Мы тоже было засмеялись, но не так весело, а переглядываясь друг с другом, думая лишь о том, как бы поскорее удрать.

– Так, что у нас тут на закусь? – самого себя спросил Сергунька, встав на карачки и шурша чем-то в тумбочке.

Я расположился на сундуке и увидел прямо перед собой висящий на бревенчатой стене фотографический портрет хозяина дома. Сергунька был запечатлен в военной форме с лихо заломленным беретом десантника.

Пришлось показать глазами на этот портрет Шурику и Вовке, они сидели к нему спиной. Налюбовавшись вдоволь, они оба, как по команде, повернулись и произнесли беззвучно: «П…ц!»

Тут Сергунька вытащил наконец-то какую-то подозрительную рыбу, завернутую в газету, составил на стол разные емкости: стопку, жестяную кружку, две фаянсовых чашки, причем у обеих были отколоты ручки. Мне же достался граненый стакан в подстаканнике, на котором была изображена Спасская башня со звездой. Такой же подстаканник был когда-то у моего дедушки Никиты в квартире на улице Грановского.

Сергунька скинул с себя плащ-палатку, оставшись в короткой десантной тельняшке. На одном плече у него была наколка в виде парашюта с надписью «ВДВ», а на другом «ДМБ-73». Его бицепсы сделали бы честь любому бодибилдеру современности.

– Ну что, мужики! – разлил он первую бутылку без остатка. – Поехали! За ВДВ!

Мы и поехали. Водка сначала никак не хотела вливаться, я ее туда, а она наружу, но через полминуты сдалась. Потом я прислушался к ощущениям. Ничего особенного, правда, обострились переживания, что уже тихий час вовсю идет, и если наше отсутствие обнаружит Толик Либеров, еще, считай, пронесло, если Чубаровский, то полбеды, а если Мэлс Хабибович, тогда пиши пропало. Эх, надо было Вадика Калмановича предупредить, он бы наплел с три короба, он умеет.

– Братва, давай закурим! – говорит Сергунька, и я курю вместе со всеми в тесной избе, ощущая, как именно в этот момент водка бьет мне по шарам.

– Эх, пионеры, чего загрустили, рассказали бы лучше про себя! – подбодрил нас хозяин, и мы по очереди, сначала неохотно, потом уже с энтузиазмом – выпитое сделало свое дело – повествуем о своей нелегкой жизни. Первым рассказывает Вовка, потом я, а затем Балаган.

Больше всех Сергунька восхитился именно Шуриком, услышав, что Балаган скоро будет студентом-медиком.

– А ты правильную работу себе выбрал, братуха! – с большим чувством произнес он. – Тебя если посадят когда, так даже в зоне не пропадешь! Будешь там лепилой, всегда при харчах, в тепле!

Мы опять все четверо закурили, и маленькую комнату совсем заволокло дымом.

– Слышь, пионер, – обратился Сергунька к Вовке, – проветрить бы надо!

Вовка, который сидел у окна, потянулся было окошко открыть, но хозяин его остановил:

– Ты это… Не открывай, а то оно у меня на честном слове держится, ты возьми прямо всю раму и на пол осторожно поставь вместе со стеклами! – И, заметив Вовкино недоумение, продолжил: – Да тут баба моя вякнула чего-то, я ей в торец и зарядил! Так она своей жопой окно выбила, рама в огород улетела! А эта дура в окне застряла, пришлось соседа звать, только вдвоем сумели ее вытолкать, я с улицы толкал, а он в комнате за руки тащил! А жопа у моей бабы – во! – Развел он в стороны ручищи и показал нам какая.

Ну действительно, такая уж точно в окно не пролезет. И мы все вчетвером сидим и ржем. А когда кончили смеяться, мне опять неспокойно стало. Вот, думаю, уже и полдник на подходе.

Тут Сергунька вторую бутылку разлил и говорит:

– Ну, теперь давай за вас, за пионеров!

Мы опять пьем, причем на этот раз водка вливается гораздо легче, потом ковыряем рыбу на газете, опять курим, разговариваем. Балаган поинтересовался, где тут уборная.

– Так тебе поссать, что ли? Поссать – это во дворе! Пристраивайся, где тебе удобнее!

Вовка тем временем выразительно постучал пальцем по циферблату часов. Когда Шурик вернулся, я встал с сундука и обратился к хозяину:

– Послушай, Сергунька, тут такое дело, нам в лагерь нужно, а то нас уже обыскались, наверное… – но продолжить не успел.

Сергунька посмотрел на меня таким взглядом, очень тяжелым, и сказал:

– Слышь, а ну сел быстро! И не мельтеши! Сказано – сейчас еще посидим, выпьем, поговорим, а там и в лагерь ваш пойдете, никуда он не денется!

Мы посмотрели друг на друга, вздохнули и подумали, что и правда никуда этот лагерь не денется! Сергунька тем временем разлил самодельную четвертинку, оглядев нас внимательно, и сказал:

– Ну, за дружбу!

Тут мы выпили даже с удовольствием, потому как тост получился с двойным смыслом. «Дружба» – так ведь наш лагерь называется.

И стал Сергунька нам про своих армейских корешей повествовать и рассказывал так долго, что за окном темнеть стало, а это значит, и ужин закончился, в клубе Борька Генкин фильм вовсю крутит, а мы все водку здесь пьем. Как же мы в лагерь явимся на рогах, я ведь чувствую, как лыка не вяжу.

– Пора нам, пойдем мы, наверное! – заплетающимся языком промямлил я, как тут же заткнулся.

– Ах вы, падлы! Куда собрались?! Да я вас, гадов!!! – Сергунька стал рыскать глазами по комнате, взгляд его уперся в топор, который стоял в углу. В животе у меня противно заныло. Нужно было срочно что-то придумать, но что?

– А где жена-то твоя? – вдруг неожиданно для себя самого спросил я. А сам думаю, заколбасил он конечно же свою жену уже давно и на огороде закопал.

– Жена? – вдруг сразу обмяк Сергунька. – Жена у матери своей, в Зенькино, неделю как ушла, обиделась, зараза. Давеча права стала качать, так я в нее ножом кинул, видишь, зарубка у двери! А она обиделась, дура! – засмеялся он. – Ничего, не впервой! Вернется!

– Значит, так! Пьем одну вашу, – кивнул он на оставшиеся четыре пузыря, – смотрим мой дембельский альбом, и все, валите в свой лагерь!

Мы уже не возражали, нам было все равно. Выгонят – не выгонят!

Опять разлили, опять выпили, даже и не помню, за что, потом Сергунька залез с головой под свою лежанку, долго и громко шарил там, наконец вытащил затертый бархатный альбом и сдул с него пыль. Сдвинув рукой в сторону посуду, он торжественно открыл фолиант и начал повествование. О каждой фотографии он говорил подолгу, минут по пять. Примерно так:

– О! Гляди, это Юрка из Тамбова, духарной мужик, мы с ним в учебке вместе были в Псковской дивизии. А вот я в Рязани, с Гришкой из Воронежа, тоже был комик! А здесь я после первого прыжка, у самолета крайний! А тут мы втроем в самоволке! А это комбат наш, недавно майора получил, пять банок мог на грудь взять, и хоть бы хрен!

В таком ключе он говорил часа полтора, а мы уже настолько окосели, даже и забыли, что и вечерняя линейка закончилась, и пятое питание…

Сергунька оказался хоть и контуженым, но честным, и после презентации альбома он нас отпустил, напутствуя напоследок:

– Вы это… заходите, меня всегда тут найти можно, а если в лагере вашем на вас какая-нибудь падла наедет, то я приду и всех на уши поставлю!

Было совсем темно, дождь лупил вовсю, мы шли буквально наугад с нашими бутылками. Я первым заметил шоссе, буквально на пузе выполз на него по мокрой насыпи и, обессилев, присел на поваленный, сломанный пополам фонарный столб. На меня вдруг напал приступ хохота.

– Чего ржешь? – удивленно спросил меня Вовка, помогая вылезти Балагану, который оскальзывался в глине, падал и все никак не мог выбраться на асфальт.

– Да вот! – показал я им на столб. – Наверное, это Сергунькина жена пасть раскрыла, так он ее этим столбом по горбу!

Тут мы уже все втроем закатились и, пошатываясь, в лагерь двинули. В темноте мы вышли немного не в том месте и оказались метрах в трехстах от главных ворот.

Пьяные, промокшие до нитки, все в глине, мы перелезли через забор у футбольного поля. Обернули наши оставшиеся три бутылки в какие-то лопухи, спрятав их в кустах недалеко от плаката с надписью: И ТЫ МОЖЕШЬ СТАТЬ ОЛИМПИЙЦЕМ!

Теперь осталось незаметно пробраться в нашу палату на втором этаже нового корпуса и прояснить обстановку. Завтра мне должно исполниться шестнадцать, и меня ждет незнакомая взрослая жизнь.

И на черта она сдалась! Мне и так хорошо.

Изо всех медицинских запахов вкуснее всего пахнет клеол. Если когда-нибудь в недалеком будущем в больницах придумают организовать хирургический процесс по типу автомобильного конвейера, то, чур, я буду на самом последнем этапе – повязки наклеивать.

Я стянул перчатки, бросил в таз, вышел в предбанник и с хрустом потянулся. Нет, последний этап в производстве хирургической операции – это не повязка. Последний этап – это написание протокола. Чем мне сейчас и предстоит заниматься.

Вот она, затертая толстая тетрадь, которая зовется операционным журналом. В Первой Градской все в стиле ретро. В других больницах протоколы на машинке печатают и вклеивают, а здесь изволь писать от руки, хорошо еще, не гусиным пером.

Я вновь облачился в белый халат и, нашарив в кармане ручку, присел за стол, раскрыл журнал, вписал число и сразу споткнулся на первой же графе: «Ф. И. О. больного». Потому что у нашего казачка ничего этого не было. Ни фамилии, ни имени, ни отчества. Ведь у него в карманах документов не оказалось, а сам он про себя ничего не успел сообщить. Поэтому запишем то же, что и на титульном листе в истории болезни: «Неизвестный».

Неизвестным быть плохо. Если ты, конечно, не знаменитый скульптор по имени Эрнст. И жить плохо, и умирать как-то не очень. Это я понял давным-давно, в бытность свою медбратом в реанимации. Неизвестных хоронят в общей могиле и за казенный счет. Безутешные родственники, если они есть у такого, не придут на погост, не высадят там анютины глазки, не поставят на могильный холм поминальный стакан.

Чтобы стать неизвестным, не нужно делать ничего сверхъестественного. Достаточно просто выйти из дому на пять минут без документов. Ведь улица недаром полна неожиданностей, и неожиданности эти далеко не всегда приятные. И когда человек без документов попадает в переплет и получает расстройство здоровья, которое не позволяет ему сообщить основные сведения о себе, он будет числиться неизвестным. В лучшем случае временно.

Потому что если такой бедняга не очнется и сам все про себя не расскажет, то шансов, что его найдут и опознают, не так уж много. Тут главное, чтобы родные сразу забили тревогу. А такое происходит далеко не всегда. Человек может быть одиноким, находиться в отпуске, командировке, или он может быть представителем той социальной среды, где отправиться в камеру на пятнадцать суток – дело обыденное и привычное.

Правда, есть и бюро несчастных случаев, и всякие другие организации, включая милицию, но я ни разу не видел, чтобы по поводу неизвестных начиналась суета. Лежит себе и лежит, а помер – ну что тут поделаешь. Да чего уж там говорить про неизвестных, когда я за столько лет лишь однажды видел настоящие следственные действия. Тогда в реанимацию приехала целая группа: фотограф, эксперт-криминалист и следователь. Они задавали нам вопросы, фотографировали, записывали, делали смывы, соскобы с тела, отстригали волосы с различных участков. И все потому, что тот, кого сбила машина и, не остановившись, растворилась в ночи, был переводчиком «Интуриста». А у «Интуриста» кураторы известно кто.

А что касается простых смертных, тут никто никакого рвения не проявлял. Обычно все ограничивалось выдачей справки, что такой-то гражданин лежит в больнице с серьезным диагнозом и допросить его нет никакой возможности в связи с его общим тяжелым состоянием. Причем справку эту следователи получали почти всегда в коридоре. Я даже не помню, чтобы хоть раз кто-то из них попросил взглянуть на пострадавшего. Пусть и ради любопытства. Может, там, в палате, и в помине нет никакого стреляного, резаного, повешенного.

Удивляло и то, что никто не интересовался вещами неизвестных. Всякими бумажками в карманах, ключами, билетами на транспорт. А ведь в кино все время показывали, как буквально по трамвайному билету раскрывались невероятно запутанные преступления. Как-то раз привезли мужика с записной книжкой в кармане, а в ней сотни телефонов, и никому до этого нет дела.

Тогда я вечером взял и стал названивать по всем этим номерам, по взглядам коллег ясно понимая, что они принимают меня за малахольного. Но зато где-то на десятой попытке я дозвонился до человека, который сразу понял, о ком идет речь, и мы вместе разыскали его жену. Сразу стало спокойнее.

Однажды привезли к нам в реанимацию шизофреника. Дело было в начале весны, когда у таких больных расщепление сознания напоминает термоядерную реакцию. В том смысле, что все происходит бурно и непредсказуемо. Нашему пациенту пришла мысль не затягивать лечебный процесс, а исцелиться за мгновение, которое свистит, как пуля у виска. Вот он взял и шарахнул месячную дозу галоперидола разом. Хорошо, что это тут же заметили родственники. Поэтому он поступил вовремя, хоть и в коме, но зато без остановки дыхания. Мы его за пару суток привели в порядок, еще день потребовался для согласования перевода в специализированный стационар, то есть в психушку. И к вечеру третьего дня приехала перевозка с фельдшерицей, наша сестра-хозяйка сгоняла на склад, принесла вещи этого шизофреника-новатора, в которые тот стал неспешно облачаться.

Это был первый и последний случай на моей памяти, когда реанимационный больной посреди блока натягивал на себя брюки, рубаху, свитер, наматывал шарф, застегивал пальто. Я стоял рядом и контролировал каждое его движение, мало ли что. Хотя мужик при желании мог бы убить меня одним щелчком. Он был здоровенным, высоченным, чем-то напоминал бегемота своей огромной неспешностью и все время бормотал себе под нос. Очевидно, одно его сокровенное «я» постоянно выясняло отношения с другим.

В этот момент доктор Короткова сдавала смену доктору Климкиной, которая вышла в ночь.

– А этот неизвестный как позавчера поступил в коме, так до сих пор в ней и пребывает, – показав на четвертую койку и лежащего на ней пациента, сообщила Короткова. – Сначала нейрохирурги решили, что там субдуральная гематома, думали уже брать на трепанацию, видишь, даже голову обрить успели. А теперь считают, что здесь ушиб мозга, так что будем консервативно вести.

А голову ему как раз я позавчера обрил. Я столько народу здесь под ноль обкатал – и не сосчитать. Половинкой лезвия «Нева» на зажиме. Просто каким-то севильским цирюльником иногда себя ощущаю.

Тем временем я решил помочь одеться огромному бегемоту-шизофренику а то ему никак не удавалось застегнуть верхнюю пуговицу пальто, которая все выскальзывала из его толстых, как сардельки, пальцев. И, сделав полшага по направлению к нему, я вдруг услышал, что же он бормочет.

– Да почему сразу неизвестный, очень даже известный, это Тишков Сергей Палыч, мы с ним в одном цеху, почитай, лет тридцать на «Серпе и Молоте». Наши станки рядышком стоят, и в профилакторий вместе на Пахру ездили, да и живем в одном доме.

Ничего себе! Правда, мало ли что может сказать человек, которого увозят в психушку. С другой стороны, а вдруг и правда, чем черт не шутит! Жестами и мимикой я просигналил Коротковой и Климкиной.

Они приблизились и с интересом послушали.

– Просто сейчас постригся Сергей Палыч, вот его и не узнать. А так он под «полечку» любит, а я под «полубокс».

Мы все время в одну парикмахерскую ходим, на Красном Маяке.

– Подождите! Вы что, – не выдержала Климкина, – и правда его знаете?

– Говорю же, – продолжал бубнить тот, – работаем вместе, живем рядом, я его еще позавчера сразу признал.

При этом он почему-то не смотрел ни на своего знакомого, ни на нас, а стоял уставившись в пол.

– Так, может, вы тогда и адрес его скажете, если живете рядом, – смело предположила Короткова. – А еще лучше телефон?

– Да чего ж не сказать, – все так же разглядывая какую-то точку на полу, невозмутимо продолжал тот, – и адрес скажу, и телефон. Я ж говорю, мы ж в соседних подъездах с Сергей Палычем, с семьдесят четвертого года, в одном доме.

По-прежнему не поднимая глаз, он продиктовал мне все эти данные, нахлобучил шапку и отправился в психиатрическую лечебницу получать свой галоперидол в утвержденных схемах и под пристальным наблюдением. А я побежал звонить, сгорая от любопытства.

Выяснилось, что все чистая правда. Сергей Палыч, фрезеровщик с «Серпа и Молота», накопил отгулов и решил на неделю съездить в родную деревню, в Серпуховской район, проведать родню. И на платформе Царицыно поскользнулся на льду, ударившись головой о ступеньку. Поэтому его никто и не хватился, думали, он в деревне на печке лежит. А лежал он в это время в реанимации, где его соседом по койке оказался сосед и по дому, и по цеху. Вот как бывает.

А раз зимой, в воскресенье, иду я на очередное суточное дежурство. Гляжу, у дверей реанимации стоит военный, небольшой, худощавый, лет сорока, с каким-то уставшим лицом, судя по двум маленьким звездочкам на погонах, прапорщик, и давит на кнопку звонка. И по всему как-то мне стало понятно, что торчит он здесь уже долго. А если в реанимации утром двери заранее не открыли, то можно звонить до посинения, к пересменке обычно там такая кутерьма творится, даже звонка не слышно. Я в таких случаях бежал по лестнице на первый этаж в приемный покой и оттуда поднимался на буфетном лифте в реанимацию. Я было завернул к лестнице, но вдруг решил полюбопытствовать у прапорщика, по какому поводу он явился с утра пораньше.

Оказалось, прапорщик служит в автобате и один из солдат его взвода, водитель армейского грузовика, накануне вечером сбил человека, который перебегал улицу. И беднягу этого привезли в нашу реанимацию без сознания, без документов, записали неизвестным, а когда прапорщик ночью дозвонился, то ему ответили, что состояние неизвестного тяжелое.

– Вы знаете, – сказал прапорщик и вздохнул, – ведь солдат этот – золотой парень. Такие далеко не с каждым призывом приходят. Он и машину в образцовом порядке содержал, и на политзанятиях лучшим был. Но если тот, кого он сбил, не дай бог, скончается, то ему тюрьма будет, и никто на его заслуги даже не посмотрит.

Я пообещал, что мигом выясню о состоянии неизвестного, попросив подождать буквально минуту.

– Девочки, – просунув морду в раздевалку, спросил я, – как там неизвестный, которого вчера привезли?

– Умер, в три часа ночи! – мигом сообщили девочки. – Там такие травмы, что ловить нечего. И вообще скройся, бесстыжий. Не видишь разве, мы голые.

Я вздохнул, даже куртку не стал снимать, а пошел открывать дверь, за которой стоял прапорщик.

– К сожалению, ничем не могу вас обрадовать, – сказал я, видя, как у него на лбу выступила испарина. – У неизвестного оказались травмы, несовместимые с жизнью. В общем, он скончался. Ночью, в три часа.

Прапорщик весь поник, как-то сразу сгорбился, став совсем мелким, маленьким, и пошел на выход. У лестницы оглянулся и обронил:

– А ведь ему до дембеля три месяца осталось. Весной должен был домой уходить. Что же мне его матери сказать?

Махнул рукой и стал спускаться по ступенькам.

– Да, бывают же такие прапорщики, – я уже переоделся и стоял в блоке, – так из-за солдата переживать. А то все анекдоты про них рассказывают, а оказывается, и среди прапорщиков настоящие люди попадаются.

– Это ты о чем? – спросила Таня Богданкина, она сдавала мне смену. – Какой еще прапорщик? Неужели, Моторов, тебя в армию наконец замели?

– Нет, пока не замели, – охотно объяснил я. – Просто с прапорщиком тут говорил, из той части, где солдат служит, который того неизвестного сбил, что ночью умер. И, знаешь, видно, искренне за своего бойца переживает. А еще говорят, что все прапорщики – придурки.

– Да сам ты придурок! Умер неизвестный, который по пьянке с пятнадцатого этажа вывалился, – сказала Танька, – а тот, кого грузовиком сбило, давно очухался, вон на второй койке кашу уплетает. Я сама у него все данные утром выяснила, когда он проспался. Его фамилия Картошкин. Завтра в травму переведут, там только два ребра полетело, сотрясение, ну и алкоголь в крови, почти три промилле. Вот набухаются до чертиков и давай под колеса прыгать. Что за народ!

И тогда я побежал.

Бегу и лихорадочно думаю: интересно, а куда он пошел, в какую сторону? На автобус или пешком до «Каширской»? Доверился интуиции, побежал на остановку перед больницей. Был февраль, мороз стоял под двадцать, на мне лишь форма зеленая, халат и тапочки, а про куртку я сразу и не вспомнил.

В тот момент, когда удалось разглядеть на остановке фигурку человека в военной форме, туда уже подъезжал автобус. Похоже, не успею. Я заорал, задыхаясь на бегу:

– Товарищ прапорщик!

Ветер дул в лицо, и вместо крика получился какой-то комариный писк. Автобус тем временем раскрыл двери. Я поднажал, глотнул побольше морозного воздуха и еще раз крикнул:

– Товарищ прапорщик, подождите!

А тот уже поднимался на заднюю площадку и явно меня не слышал.

Когда в автобусе стали закрываться двери, я остановился и в отчаянии завопил в последний раз:

– Стойте, стойте!!! Товарищ прапорщик!!!

И он оглянулся.

– Товарищ прапорщик, не надо ничего матери вашего бойца сообщать, – пытаясь унять дыхание, подбежав, выпалил я. – Тот, кого сбили, жив-здоров, к тому же он прилично пьяный был. Думаю, через неделю выпишут. Можете о нем справляться, его фамилия Картошкин. А умер другой неизвестный, у нас их много бывает.

Прапорщик длинно-длинно выдохнул.

Чтобы не околеть окончательно, я быстро побежал обратно. А что неизвестных бывает много, так не соврал. Однажды на шесть коек в блоке их целых трое было.

Вообще-то всегда нужно около постели больного про его состояние выяснять, чтобы такой путаницы не случилось.

Тем временем под воспоминания о неизвестных я уже записал протокол в журнал и в историю болезни и поставил точку. Обычно это делают вдвоем, но Витя Белов побежал отчитываться на утреннюю конференцию, а меня оставил бумажки оформлять, собака.

– Смотрите, не забудьте, доктор, – произнесла за моей спиной операционная сестра Ирина и положила передо мной на стол марлевую салфетку, – не каждый день такие трофеи достаются.

Я развернул и посмотрел. На чуть измазанной кровью салфетке лежала пуля. Я взял ее, покатал между большим и указательным пальцем. Она была черная, твердая и гладкая. Почти недеформированная. Не латунная, а свинцовая. Странно маленькая. Как в патронах от мелкашки, из которых мы стреляли, когда в школе сдавали нормы ГТО.

Но каким образом казачка из мелкашки-то подстрелили? Если бы стреляли те, кто вчера штурмовал Белый дом, в нем должна была быть другая пуля. От «Макарова», от «стечкина», от «TT» на худой конец. Но выстрел ведь точно с близкого расстояния, тут и «Макаров» насквозь прошьет, не говоря о других пистолетах. А эта пуля только пробила почку и застряла в латеральном канале. Повезло казачку. Кишки даже не царапнуло. Да и представить, что кто-то побежал в атаку на Белый дом с мелкашкой, при самой буйной фантазии невозможно. Там вчера оружие посолиднее было, там танки и бронетранспортеры задействовали.

Ага, знаю, у кого спросить. Есть у нас специалист по пулям. Сейчас конференция закончится, и я все у него разузнаю. А пока и перекурить можно. Да и на чай время хватит. Я еще раз потянулся и толкнул дверь в коридор.

По лестнице бесшумной стайкой прошелестели девочки в одинаковых синих платьях с белыми воротничками, на голове у каждой – косынка с красным крестом. Медицинская школа при церкви, где готовят сестер милосердия. Во главе отряда, в платке, с медным наперсным крестом поверх черной рясы, сестра Наталья. Всегда серьезна, даже строга, поравнявшись со мной, с достоинством кивнула и, оглянувшись на свой выводок, шепотом поторопила. Подождала немного и повела их в процедурный кабинет набираться уму-разуму.

Мало кто сейчас признает в сестре Наталье ту голубоглазую блондинку, веселушку-хохотушку, старшую медсестру из гинекологии. Не так уж много времени прошло, как она с мирской жизнью завязала, а как изменился человек! А ведь раньше, бывало, она рассказывала что-то очень смешное, например, как ее папа, военный летчик, не пускал ее на танцы, приходилось удирать через балкон третьего этажа, слезать по дереву, а он бегал за ней с ремнем по ночной Кубинке.

От чая и сигареты настроение сразу улучшилось, а в мозгах немного прояснилось. Тут и конференция закончилась. Выходящие доктора возбужденно комментировали вчерашние события. Москва стала городом с комендантским часом и со всеми вытекающими для граждан последствиями. Лешу Зубкова продержали полдня в милиции, у Димы Мышкина омоновцы отобрали все деньги, а медбрату Мишане надавали дубинкой по горбу. Профессор Лазо, тот вообще не смог сегодня добраться до работы, так как Пресня до сих пор оцеплена. Елисей Борисович жил на Малой Грузинской в одном доме с покойным Высоцким и даже был его соседом снизу и, как говорят, писал на того телеги в милицию.

А вот и сутулый очкарик, доктор Баранников, тезка самого Довлатова. Он-то мне и нужен. Большой эрудит, между прочим. Однажды блок «Кэмела» мне презентовал, ему кто-то из больных при выписке вручил. Я, говорит, у тебя иногда сигаретку выцыганиваю, а ведь сам почти не курю. Особенно дома. Зато теперь буду с чистой совестью у тебя стрелять. Ну, что же, интересный подход.

– Привет, Сергей Донатович! – пожал я ему руку и отвел немного в сторону, чтобы нас не сбили с ног студенты. – Дело к тебе есть. Вот, посмотри.

Я вытащил из кармана салфетку, развернул и показал:

– Что скажешь? Откуда пуля? Вроде как от мелкашки?

Донатыч подхватил с салфетки пулю, подошел к окну и с минуту ее разглядывал.

– Значит, так. Пулька эта от патрона под названием «двадцать два эл-эр», боеприпас распространенный, у охотников популярный, да и у спортсменов. Их где только не используют, в том числе и для мелкашек, – возвращая пулю, сообщил Баранников. – Заряд в патроне маломощный, но убить при желании можно запросто. А вот бронежилет никогда не прострелит. Как я понял, это сегодняшнее ранение почки?

– Ну да, оттуда, – пряча салфетку с пулей в карман, кивнул я, – поэтому и интересно стало, как пуля от мелкашки в казачке нашем оказалась.

– Ты вот что, Леха, послушай моего совета, – придержав меня за рукав, сказал Донатыч, – особенно много об этом не думай, тут пусть у милиции голова болит. А пулю положи в сейф к Петровичу, чтобы не пропала.

Точно, пойду к Петровичу, у него в кабинете сейф стоит.

– Да, такие патроны, они еще к «марголину» подходят! – уже от дверей своей палаты громко сообщил Баранников. – Пистолет такой спортивный есть, хорошая вещь.

– Командир, что вы там вчера с Витькой на пару устроили? – нахмурившись, глядя на календарь «Плейбой» на стене, с невероятно красивой шатенкой на октябрьской странице, начал выговаривать мне Петрович. – Какие-то мужики с автоматами ночью по корпусу носились, больных всех распугали.

Петровичем называли заведующего мужским урологическим отделением Маленкова. Владимир Петрович считался мужиком жестким, но справедливым. А самое главное, он был виртуозным хирургом. В каждом втором учебном фильме по оперативной урологии именно руки Маленкова творили чудеса. Несведущие всеми правдами и неправдами стремились попасть к профессорам, а нужно было проситься к Петровичу.

– Владимир Петрович, да никто и не носился! – Я тоже принялся разглядывать шатенку во всех ее впечатляющих подробностях. – Просто омоновцы в туалет попросились, ну я им и разрешил сходить по очереди. Сами знаете, приличный унитаз у нас только на втором этаже, в женском. Наверно, кто-то из баб с недержанием на них в потемках напоролся, вот теперь и жалуются. Не на улицу же их было посылать. Мужики устали, весь день вчера палили в людей почем зря. Пожалел их, хоть они и…

– Хоть они и менты! – Петрович усмехнулся, впервые за весь разговор взглянул на меня, нашарил зажигалку и прикурил.

Я полез в карман и достал пулю, которую успел переложить в маленькую баночку с крышкой от детского питания. На подоконнике стояла, видимо для анализа мочи, а я ее под более почетные цели приспособил.

– Пуля, хочу ее в сейф спрятать, – для наглядности я потряс баночкой, как погремушкой, – а то мало ли. Вещественное доказательство.

Маленков принял у меня баночку, поглядел на пулю, но доставать не стал. Нагнулся, закряхтел, покрутив ключом, открыл сейф, в котором я успел разглядеть бутылку коньяку и почему-то сразу подумал, что в случае чего баночка может заменить рюмку.

– Откуда кровануло-то у вас? – строго спросил он, пока запирал замок. – Добавочную артерию проглядели, олухи?

– Похоже на то! – Признаваться было неохота, хотя в протоколе я это подробно описал. – Зато справились мгновенно, никакому академику Лампадкину такая прыть и не снилась.

– Вот что, командир, – окончательно помягчев, сказал Петрович, – мне тут уже все телефоны оборвали. Решили к этому раненому круглосуточную охрану приставить. Говорят, он опасный государственный преступник, говорят, у них мест в тюремных больничках после вчерашнего нет. Но пока они официальную бумагу не принесут, я их на порог даже не пушу. А почему его к нам-то привезли, ты у этих ментов спрашивал?

– Перед операцией минутка нашлась, спросил! – подтвердил я, рассматривая теперь большую афишу Вилли Токарева с его размашистым автографом. Вилли на афише явно и недвусмысленно косился на шатенку в календаре. Интересно, в жизни он такой же похотливый козел?

– Ну, так что они сказали? – нетерпеливо произнес Петрович. – Слушай, Моторов, какого хрена ты замолчал, заснул, что ли?

У меня так бывает, после суток мозги еле скрипят. Половину фразы вслух проговариваю, половину про себя. Надо дома выспаться хорошенько.

– Да там дело темное, Владимир Петрович, – вздрогнув, продолжил я свой рассказ. – Из этих омоновцев все клещами нужно вытаскивать. Но вроде, как я понял, в каком-то из холлов Белого дома к вечеру стали убитых на пол складывать. Света там не было, так они чуть ли не на ощупь туда стаскивали всех, кого на этажах нашли. А тут вдруг один признаки жизни стал подавать. Ему же еще и в голову выстрелили, да только мимо. Скорее всего, когда от контузии отходил – замычал, а так бы его в морг увезли.

– А к нам его кто решил отправить? – ища пепельницу глазами, спросил Петрович. – Ведь нет ни наряда «скорой», вообще ничего.

– А мне это самому интересно, – найдя пепельницу на подоконнике и поставив ее на стол перед Маленковым, сказал я. – Привез его не Московский, а Ленинградский ОМОН. Там на месте вроде кто-то его осмотрел, увидел ранение поясницы и адрес урологии Первой Градской написал. Они его в труповозку сунули и погнали. Вот такая история.

– Ладно, разберемся! – кивнул Петрович и стал накручивать диск телефона, давая понять, чтобы я выкатывался. – Ты пока домой не уходи, сам видишь, сегодня у нас дурдом полный. Я даже все плановые операции отменил.

Да я и сам понимаю, что сегодня задержаться придется. Пойду, пока все спокойно, дневники попишу.

На улице стремительно темнело, ветки огромной липы за окном раскачивал ветер. Я сидел на пустой заправленной койке в реанимационной палате и смотрел на соседнюю, где лежал казачок, чью простреленную почку мы оттяпали двенадцать часов назад. Сейчас ему из трахеи трубу дернут, и я поеду домой. Хотя уже и спать не хочется. Для тех, кто работает сутками и ночами, понятное состояние. Когда все, происходящее вокруг тебя, кажется мультфильмом. Картинка немного дергается, голоса людей, и свой в особенности, воспринимаются с секундной задержкой и с небольшим эхом, как будто кто-то включил ревербератор.

Я еще раз взглянул на свежие анализы. Пока все спокойно, гемоглобин немного низковат, но это и понятно. Давление держит, пульс наполнения хорошего, моча есть, левое ухо заклеено, физиономия уже не серая, а розовая, хоть и перекошенная. Короче, чтобы там ни говорили, а медицина иногда помогает.

Последние два часа его ничем не загружают, он уже проснулся, аппарату сопротивляться начал, кляп языком выталкивать. То есть полностью созрел для отключения от аппарата и самостоятельного дыхания.

Ну, значит, пора. Отсос включим, завязочки распустим, трубку выдернем, поднимем у койки головной конец, заставим откашляться. Теперь пусть лежит, кашляет, дышит. Через часок и попить можно дать. А мне, для того чтобы спокойно домой отправиться, одну мелочь выяснить надо.

– Как чувствуешь себя? – помня, что ему выстрелили в ухо, проорал я как можно громче. – Воздуха хватает?

– Ништяк все, доктор, – просипел он и поморщился. – Воздуха хватает, пивка бы сейчас холодного и девок красивых вокруг.

Острит – значит, мозги на месте. Ведь после такой кровопотери все случается. Бывает, что идиотами на всю жизнь остаются.

– Ну а зовут-то тебя как, любитель пива и девушек? – задал я вопрос, после которого собирался отправиться восвояси. Уж больно не терпелось вместо слова «неизвестный» вписать настоящие данные. – Имя и фамилию назови!

Но казачок или не расслышал, или еще чего, а только вместо того, чтобы назвать себя, подмигнул здоровым правым глазом:

– Слышь, доктор, а как бы поссать мне?

– Ты, главное, не тужься, у тебя катетер стоит, трубочка такая, все и так вытекает. Мы тебе одну почку убрали, тебе спину кто-то прострелил, зато вторая цела. Береги ее теперь.

– Ничего себе, понасовали вы трубок, – криво улыбнулся он, – во все дыхательные и пихательные!

– Ладно, лучше вот что скажи. – Я подождал, пока ему дали сполоснуть рот. Пора было заканчивать и бежать к метро. – Как тебя мама с папой назвали?

– Да нет у меня ни мамы, ни папы, доктор, – вдруг очень серьезно и грустно произнес казачок, – да и не было никогда. Я ж детдомовский.

Где-то сзади, в коридоре, послышались тяжелые шаги. Казачок посмотрел куда-то за мое плечо, и сразу выражение его лица изменилось. Не было уже ни тоски, ни грусти, а одно хищное озорство и нахальство.

– Пиши, доктор. Звать меня Иванов Иван Иванович, из города Иванова. А больше ничего не помню, видишь – болею.

Я оглянулся. За моей спиной стоял здоровенный рябой омоновец и, ухмыляясь, протягивал какую-то бумагу.

Я стоял в подвале на подгнившем деревянном настиле и, балансируя на одной ноге, чтобы не наступить в лужу, переодевался. Скоро морозы ударят, нужно бы какую-нибудь куртку купить, а то в джинсовке, когда снег пойдет, ходить как-то не очень. Моя «аляска», столь модная десять лет назад, уже в каком-то непотребном виде. Кой-какие деньги есть, нужно бы еще подкопить и махнуть на Тушинский рынок. Может, кто еще из частных клиентов объявится?

Я услышал голоса в тот момент, когда пытался влезть во вторую штанину джинсов. Подвал здесь был причудливо устроен с точки зрения акустики. Если кто-то разговаривал на нижней лестничной площадке, казалось, человек стоит не в двадцати метрах отсюда, за углом, а прямо у моего шкафчика.

– Слышь, Сань, чёт я не пойму, какого рожна с ним возятся. Лекарства на него переводят, кашкой кормят. Когда сюда ночью ехали, так и подмывало башку ему на хер свернуть, еле сдержался. Я б его голыми руками кончил. Пулю еще на такого тратить.

– Да он что-то такое знает, раз генералы засуетились. Ты же видел, как там с остальными. Все четко и без соплей. И правильно. С оружием против власти пошел – значит, сам себя приговорил.

– Говно вопрос. Если он и правда много знает, дали б его мне. Через три минуты все бы выложил. Да какой там через три. Через минуту! Гарантирую. В Карабахе у меня черножопые через минуту соловьем пели.

– Ну так, ёптать, надо было там на месте его с ходу потрошить, но эти начальники блядские с докторишками притащились, а в машине я было подумал, он подох уже.

– Ладно, разберемся. Если он расколется здесь, на больничке, и все, что нужно, генералам выложит, значит, больше он никому не нужен и до тюрьмы его могут не довезти, смекаешь? Тем более он вчера много чего лишнего видел. Свидетели никому не нужны.

– А если не расколется?

– Ну а если не расколется, нужно подгадать так, чтобы именно мы его из больнички проводили до тюрьмы или куда его там собираются упаковать. У него же ни хрена нет. Ни дела уголовного, ни ксивы, ни имени. Считай, и самого нет. А вот по пути ты и покажешь, чему тебя научили в Карабахе. Самое главное – эта блядина попалась. Остальное дело техники. Зажигалку-то верни!

Ботинки затопали вверх по лестнице, вскоре затихли, и я выдохнул. Оказалось, я по-прежнему стою на одной ноге, как цапля в болоте. Хороши дела. И поделиться ведь не с кем. Наверное, взять и тихонечко смыться – самое разумное. И молчать в тряпочку. Желательно всю жизнь. Но почему-то поступил я совсем не так, как подсказывало чутье. А все потому, что после суточного дежурства тело не всегда правильно воспринимает сигналы мозга. Я снова переобулся, скинул джинсовку, набросил халат, вышел из подвала и поднялся на второй этаж в реанимацию.

Они оба уже стояли в дверях палаты, огромные, мордатые, злые. Мазнули по мне небрежным взглядом и отвернулись. Я не стоил их внимания.

– Значит, так. Я сейчас звонил дежурному прокурору города и доложил ситуацию. Вашей липовой бумажкой можете подтереться. Прямо в том туалете, куда я вас вчера пустил. Никакого поста у постели больного никто вам устраивать не даст. Только на основании постановления прокуратуры и с номером уголовного дела!

Они оба уставились на меня. Один широкий, коренастый, морда в оспинах. Второй высокий, сутулый, горбоносый. Им наверняка хотелось меня кончить прямо здесь. Но рядом со мной стояла дежурный реаниматолог Маринка Веркина и обе сестры, Юля с Дашей. Свидетели. Которые никому не нужны.

– За дверь отделения не проходить, накинуть белые халаты, на ноги бахилы, – продолжал я, не позволяя им очухаться. – Курить только на улице, с персоналом не пререкаться. Вот официальная телефонограмма!

И помахал у них перед носом исписанным бланком. Коренастый сморгнул.

– Юля, будь добра, найди им какие-нибудь халаты и бахилы добудь в операционной, самый большой размер, – попросил я одну из сестер. – И два стула за дверь выставь, пусть там сидят, и за порог их не пускать!

Главное – не дать им опомниться.

– Марина Викторовна, будьте добры, пройдем к больному, – давая им понять, что разговор окончен, обратился я к реаниматологу. – Распишем дальнейшую терапию.

Заходя в палату, я оглянулся. Они медленно, неохотно уходили за дверь отделения. От них за километр несло ненавистью. Один коренастый, широкий, второй длинный, корявый. Какая-то знакомая картинка. Гицели!

Садисты, живодеры. Ну конечно, как же без них.

Обеденная волна на Аллее Жизни шла на спад. Насытившийся народ разбредался из общепитовских точек по своим делам. Студенты спешили на лекции и семинары, сотрудники клиник и кафедр – продолжать трудовую вахту. Тут, в сердце медицинского городка, случайных людей почти не было.

Вот и мы, студенты медучилища, хоть здесь и без году неделя, делаем вид, что тоже не чужие. И чтобы сойти за совсем уж своих, демонстрируем по-особому развинченную походку, халаты нараспашку, на всем пути из столовой лениво покуриваем и громко обсуждаем, как оно лучше – после последней пары репетицию устроить или сразу по домам?

Мы уже заворачивали во двор, как тут мимо проехал раздолбанный грузовик и метров через двадцать, заскрежетав сцеплением, остановился. Грузовик как грузовик, он был похож на обычный хлебный фургон, раскрашен в такой же серо-синий цвет, только без надписи на борту. Но что-то особенное происходило там, в кузове. Сам не знаю почему, но от странных звуков, доносившихся оттуда, сразу зашевелилось какое-то неприятное чувство.

– Вот суки, – сказал очкарик по кличке Горшок, – опять привезли!

– А чего привезли-то? – Я был человеком новым, с первого сентября еще всего ничего прошло. – Куда привезли?

– Чего-чего, собак в виварий привезли! – зло ответил Вовка Антошин. – Для опытов!

Во дворе напротив училища находился виварий, где во имя науки кромсали несчастных зверей.

Из кабины вылезли два каких-то неопрятных мужика. Водитель был плотный, коренастый, его напарник – высокий, чуть сутуловатый. Гицели. На Украине так называют живодеров. Сутулый выплюнул окурок и двинулся вперед, а водитель, немного отстав, вяло попинал передний баллон. Затем они оба скрылись за дверью вивария с какими-то бумажками.

Мы поравнялись с фургоном. Внутри раздавался визг, вой и скулеж разнообразных оттенков и тембров. Какая-то невидимая нами псина царапала когтями дверь.

Они поняли, куда их доставили и что им предстоит.

– А замка-то нет! – ткнул пальцем Горшок. – Глядите!

В качестве запора на двери фургона была обыкновенная щеколда. Мы переглянулись и подумали об одном и том же.

– А ну, навались!

Нужно было торопиться, пока эти не вернулись. Я откинул щеколду, а Горшок с Вовкой потянули за тяжелые створки, широко распахнув несмазанную дверь. Оттуда сразу пахнуло смрадом и несчастьем.

Ослепленные светом, собаки отпрянули, сбившись к дальней стене, не думая убегать, видимо принимая нас за своих мучителей.

Тогда мы попятились от машины на несколько метров, делая призывные жесты, подзывая их свистом. Но они все равно нам не верили и продолжали жаться в углу. А время шло.

Наконец самая смелая и смекалистая дворняга, кося на нас глазом, подошла к бортику, постояла там секунду и, спрыгнув на землю, метнулась сквозь кусты на аллею мимо заброшенного корпуса сан-гига. Вдохновленные примером, остальные собаки пестрым лохматым водопадом посыпались из недр грузовика и в хорошем темпе стали удирать в сторону клиники акушерства. Их веселый лай с каждой секундой удалялся. Всё. Уже не догнать.

Наша компания тоже решила поспешить и не дожидаться разоблачения, благо дверь училища вот она, рядом. С сознанием выполненного долга, в приподнятом настроении, радостно гогоча, все дружно взбежали вверх по лестнице одновременно со звуком звонка. Я двигался последним и на самом пороге, приготовившись тоже рвануть на второй этаж, вдруг оглянулся и увидел то, чего другие не заметили.

В кузове оказалась еще одна собака, лохматая, с рыжими подпалинами. Сейчас она подошла к краю, осторожно пробуя лапой воздух. Как же мы ее не углядели? Ну, что стоишь? Давай прыгай!

С возрастом, когда у собак ухудшается зрение, они начинают бояться высоты. Для них соскочить с крутой ступеньки – как сигануть в бездонную пропасть. Вот и эта, скорее всего, медлила по той же причине. И когда она решилась и немного присела перед прыжком, в трех метрах от грузовика показался один из этих гицелей, водитель. Он шел вразвалочку со стороны кабины и пока не видел стоящую в кузове собаку. Ну же!

Наконец она неловко спрыгнула на асфальт, на все четыре лапы, и уже взяла верное направление к аллее, как тут вдруг шарахнулась от каких-то людей, заходивших во двор, и рванулась туда, куда совсем не надо было. К тупику у входа в училище. В западню.

И конечно, он ее обнаружил. Я это понял по крику.

– Куда? Ну, падла! Стой, кому говорю! – раздались вопли. – Я тебе щас устрою!

Между мной и собакой, которая от страха вжалась в кирпичную стенку, было не больше полутора метров. Нужно только сделать пару шагов, схватить ее за шкирку, втянуть внутрь и набросить крюк на дверь. Но тогда сразу бы стало ясно, кто устроил собачий побег.

Я просто призывно засвистел, отступая назад:

– Иди, иди сюда! Собачка, собачка хорошая!

Подсев на задние лапы и поджав хвост, она и не думала идти на мой зов, а я уже слышал близкий топот живодера.

Гицель появился в просвете двери с каким-то огромным сачком в руках, успев вытащить его из машины.

– Ну что, попалась, попалась, падла! – не скрывая радости, выдохнул он и занес сачок. Испитая харя, свинячьи глазки, кривой рот.

Он меня до сих пор не заметил, можно было оттолкнуть его, вырвать сачок, наконец, сбить ударом в ухо. Но, словно пришитый, я не двигался с места. Сдрейфил.

Сачок точно накрыл собаку с первого раза, да она никуда и не убегала. Мужик тут же перевернул его и моментально закрутил сетку, в которой псина, оказавшись вверх тормашками, беспомощно сучила лапами.

– Попалась, блядина! – удовлетворенно прорычал он. – От меня не уйдешь!

И тогда она завизжала. И визжала так страшно и обреченно, пока он тащил ее к машине, и когда перед грузовиком от души врезал по сетке ногой, и когда закинул ее в кузов.

Этот визг долго будет стоять у меня в ушах.

Много лет.

– Ты чего, Моторов, озверел? – с сочувствием спросила Маринка Веркина и отвлекла меня от воспоминаний. – На людей стал бросаться! А они, между прочим, с автоматами. Может, у тебя абстиненция? По симптоматике похоже!

– Марин, это они совсем озверели. Ночью, когда его привезли, так наручниками сковали – даже странно, что руки не отвалились. Ты погляди сама! И если не хочешь завтра от Маленкова втык получить, как я сегодня, не пускай их никуда.

Мы подошли к койке, я снял с казачка вязки, которые приладили ему сразу после операции, чтобы он себе ничего во сне не вырвал. Под эластичными бинтами, набитыми ватой, оказались столь впечатляющие следы от кандалов, что Маринка присвистнула.

– Сейчас приведем тебя в порядок, – подмигнул я казачку, который молча и внимательно все это время, начиная от перепалки с омоновцами, на меня смотрел, будто хотел что-то сказать. – Отмоем грабли, мазью помажем.

На кистях рук толстой ржавой коркой запеклась кровь. Это, пока он на носилках с прикованными руками лежал, из раны натекло. Сестра Даша, худенькая, голубоглазая, принялась отмывать засохшую кровь водой с перекисью, а я за минуту сгонял на первый этаж и незаметно положил на пост чью-то выпавшую из истории болезни статкарту, которую так ловко выдал за бланк телефонограммы. С нашего телефона не то что в прокуратуру, в приемный покой дозвониться проблема.

Я вернулся в реанимационную палату, как раз когда Даша завершила водные процедуры.

– Ну вот, а еще говорил – Иван Иванович! – удовлетворенно сказала она и засмеялась. – Посмотрите, доктор, он нас всех обманывает.

Я подошел ближе, взглянул, и тут меня будто горячей водой окатили. Так вот почему наш лагерь у меня весь день из головы не выходит! На проксимальных фалангах пальцев кривыми, неровными, разными буквами, будто их кололи четыре разных человека, значилось: ЛЕНЯ.

Чем старше пионер, тем больше ему нравятся танцы. Происходит это плавно и постепенно. Мелких октябрят, тех вообще стараются к танцам не допускать. Ну и правильно, они только пищат, визжат и под ногами путаются. Пускай лучше мультфильмы смотрят.

Как-то по малолетству я впервые подпольно попал на танцы в пионерлагере «Орленок», чтобы посмотреть, как это выглядит в исполнении парней и девушек первого и второго отрядов.

Меня несказанно удивило, что они, оказывается, не танцуют, а при всем честном народе буквально обнимаются. При этом никто из них друг с другом даже не разговаривал. Просто стояли вот так, обнявшись, и покачивались в такт музыке, а вид был у них задумчивый и какой-то, можно сказать, глупый. Из магнитофона, что стоял посреди зала на стуле, кто-то заунывно пел на непонятном языке:

– Кукуня, – сказал я своему другу Мише Кукушкину, который и провел меня в клуб через тайную дверь за сценой, – какие-то они все здесь чокнутые, пойдем отсюда, я так ни за какие коврижки танцевать не буду!

Но пришлось, причем буквально через месяц.

В конце второй смены на веранде корпуса было решено провести отрядный «Огонек», кстати, первый в моей жизни. Посчитав, что мы все люди взрослые, переходим в четвертый класс, наши вожатые накрыли столы, поставили чай с печеньем, а самых смелых попросили выходить на середину и веселить остальных. Сначала все жутко стеснялись, хихикали, даже старались не смотреть друг на друга, но потом как-то незаметно осмелели. Миша Кукушкин спел очень хорошую песню «Тишина на Ваганьковском кладбище», Вова Булеев показал пантомиму, а я прочитал стишок Хармса.

«Огонек» уже подходил к концу, и тут кто-то из девчонок потребовал танцев. Ребята сразу дружно завыли от возмущения, а вожатые взяли и разрешили. Столы и стулья быстро сдвинули в сторону, девочки отошли к одной стене, а ребята к другой. У нас не было ни проигрывателя, ни тем более магнитофона, поэтому несколько девчонок встали рядышком и запели:

И тогда от группки девочек отделилась Ирка Фридман, самая красивая и воображалистая в отряде, пересекла веранду и вдруг подошла, шутливо поклонилась, сказав просто: «Давай потанцуем, Моторчик!» Я сразу пришел в смятение настолько сильное, что оставил без внимания ехидные смешки за спиной. Особенно когда Ирка положила мне руки на плечи. Я тоже положил ей руки на плечи, она снисходительно улыбнулась, взяла и опустила их к себе на талию. От этого я разволновался еще больше. Потом мы начали переминаться с ноги на ногу, а Ирка подпевала хору:

В общем, не такая плохая вещь эти танцы. Конечно, с кино не сравнить, особенно где про индейцев, но для разнообразия сойдет. Да и Фридман не совсем уж дура, как привыкли считать мы с Мишей Кукушкиным.

С каждым годом танцев было все больше, и в школе и в лагере. Мы выплясывали под проигрыватель, магнитофон и даже под «живой» ансамбль. В общем, это превратилось в рутинное занятие.

Но таких танцев, как в пионерлагере «Восток» от завода ЗИЛ, куда я попал по окончании шестого класса, за два года до «Дружбы», я не видел ни разу. Бетонная танцплощадка для нескольких тысяч пионеров из сотни отрядов была размером с хороший аэродром, а на эстраде, уставленной колонками, давал жару профессиональный ансамбль, в котором играли пятеро молодых мужиков, одетых с ног до головы во все джинсовое.

Мы приходили туда огромной кодлой, всем спортлагерем, специально в спортивных штанах, майках и кедах, чтобы остальным было понятно, с кем они имеют дело. Бесцеремонно сгоняя пионеров с лавочек, мы выбирали места получше, откуда были видны музыканты.

Младшие, в том числе и я, уважали быстрые танцы, а старшие, те, наоборот, медленные. Они высматривали среди танцующих самых красивых девчонок и внаглую отбивали их у кавалеров. Им, разрядникам по борьбе и боксу, надеждам спортивного общества «Торпедо», никто никогда не возражал.

На первых же танцах, ближе к концу, в перерыве между песнями вдруг кто-то выкрикнул:

– «Семь-сорок» давай!!!

И сразу же сотни глоток стали скандировать:

– «Семь-сорок»!!! «Семь-сорок»!!! «Семь-сорок»!!!

Тогда длинноволосый гитарист подошел к микрофону и сказал:

– Взрослые люди, пионеры, комсомольцы, а просите такую ужасную музыку!

Тут все завопили вообще как резаные.

– А что такое «Семь-сорок»? – проорал я в ухо Сереге Михайлову, боксеру, чемпиону Москвы в полусреднем весе.

– Клевая вещь! – пытаясь перекричать толпу, пояснил Серега. – Трясучка! Говорят, ее евреи на свадьбах играют!

– «Семь-сорок»!!! «Семь-сорок»!!! «Семь-сорок»!!! – продолжали реветь пионеры и комсомольцы, требуя ужасной еврейской музыки.

Гитарист на сцене пожал плечами, мол, хозяин – барин, подмигнул остальным, притопнул ногой и взял первую ноту, которая вырвалась из огромных колонок:

– ТЭНННННН!!!!!!!!

От этого звука и пионеры и спортсмены, комсомольцы и беспартийные пришли в неописуемое ликование, захлопали, засвистели, а гитарист все тянул и тянул несколько тактов.

А потом он как бы сжалился и проиграл еще шесть нот:

– ТИ-ТА, ТИ-ТА, ТИ-ТАН!!!

Овации перешли просто в ураган, а тут еще остальные музыканты грохнули одновременно, и сразу по всей танцплощадке стали выстраиваться хороводы, которые очень медленно, в такт музыке, начали свое кружение. Лишь некоторые, как Серега Михайлов, не вплетаясь в хоровод, стали выделывать коленца сами по себе.

Мелодия постепенно убыстрялась, ускоряли свое движение танцоры, все пионеры, вожатые выскочили на площадку, включая и тех, кто обычно сидел на лавочках.

А музыканты все наращивали и наращивали темп, хороводы бешено вращались, в пляс пустились все, даже пожарники, несущие вахту неподалеку.

И вот уже гитарное соло стало настолько быстрым, что было непонятно, как у гитариста успевают пальцы. Некоторые участники хороводов, не выдержав этой бешеной гонки, спотыкались, увлекая за собой остальных, то тут, то там возникала куча-мала, повсюду стоял хохот и визг, похоже, что и спортсмены стали выдыхаться. Как вдруг мелодия на очередном вираже резко замедлилась, и гитара снова заиграла тягуче медленно.

Все дружно выдохнули, переводя дух, и опять шаг за шагом, нота за нотой, только на этот раз с гораздо большим ускорением, музыканты снова достигли невероятного темпа, продолжая наращивать его до тех пор, пока мелодия резко и чисто не оборвалась на последней ноте куплета.

Как же им хлопали, особенно соло-гитаристу! Да не просто хлопали, а, можно сказать, неистовствовали, кричали, свистели, улюлюкали, то есть всеми способами выражали восторг. Минут пять не давали начать следующую песню. Наконец, когда овации мало-помалу стали затихать, джинсовые мужики переглянулись, и ансамбль грянул самый модный шлягер семьдесят шестого:

– Серега! – сказал я перед отбоем Михайлову, когда мы шли от умывальника к палатке. – Хочу на электрогитаре играть научиться.

В середине смены весь наш отряд занялся подготовкой к конкурсу на лучшую инсценированную песню. Режиссером-постановщиком, естественно, выступал Володя Чубаровский, а ассистентами режиссера были назначены два Шурика, Беляев и Балаган. Нам была предложена песня Остапа Бендера из фильма «Двенадцать стульев».

Как мне и было обещано Чубаровским в первую же минуту нашего знакомства, я получил роль молодого ковбоя, с которым коварная юная креолка изменяет угрюмому пирату. И хотя в тексте песни не было никакого намека на внешность этого ковбоя, предполагалось, конечно, что если уж ковбой молодой, то вряд ли уродливый, а потому можно с уверенностью сказать, что я получил роль КРАСАВЦА.

Вот кто получился уродом, так это пират. Его должен был изображать некий юный родственник Мэлса Хабибовича из города Нальчика по имени Равиль. В этом Нальчике он занимался много лет боксом, но, кстати, за смену так никому и не накостылял, чем многих разочаровал. Его долго доводили до нужной Чубаровскому уродской кондиции, а именно пририсовали фингал под глаз, смастерили фиксу из фольги, приклеили бороду из крашеного мочала. Вдобавок расписали все тело блатными татуировками и напялили бандану.

Чубаровский долго вглядывался, подходил, отходил, рассматривал с разных ракурсов, как опытный сценограф, и остался недоволен. Тогда нашли какую-то драную тельняшку, надели на пирата. Оказалось, опять не то.

Володя подумал-подумал, надорвал тельняшку на груди, чтобы татуировки были лучше видны. Вроде бы уже классно, лучше не придумаешь, но Чубаровскому все равно не хватало завершающего штриха. Наконец он вскочил и куда-то побежал – как выяснилось, в изолятор. Вернулся радостный, с костылем в руке, в изоляторе одолжил. Сделал пирата одноногим, ногу веревочкой под тельняшкой подвязал, ну точно Сильвер, только без попугая. Все. Володя наконец просиял и начал колдовать над стройной креолкой.

Креолкой назначили детдомовца Леню, дико смешного и обаятельного парня лет двенадцати. Он по возрасту должен был числиться во втором, а то и в третьем отряде, но у нас в первом находились еще двое парней из этого детского дома, а их, как правило, не разлучали. Леня был кудрявым, с шапкой густых черных волос, розовощекий и упругий, как резиновый мячик. На левой руке у него красовалась татуировка: ЛЕНЯ. Буквы были все разнокалиберные, как будто их кололи четыре разных человека.

Он был компанейским и неизменно веселым пацаном. Чем-то по темпераменту напоминал Мамочку из «Республики Шкид», но Мамочка воровал у своих, а вот Леня нет, у него были принципы.

Помню, раз мы с ним курили вдвоем на нашем бревнышке, и Леня по моей просьбе рассказывал истории о детдомовской жизни. Про воспитателей добрых и хороших, про воспитателей гадов и садистов, про всякие смешные случаи, про то, как старшие терроризируют младших, а еще, оказывается, они там и пьют и воруют…

– Я смотрю, Леха, ты вообще жизни не знаешь. У нас любой семилетний шкет соображает лучше. Тебя мамаша небось до пенсии будет за ручку водить.

Мне только и оставалось, что соглашаться. Потом мы закуривали еще по одной.

– А ты думаешь, мне здесь у вас ничего спи… ть не хочется? – вдруг подмигнул Леня. – Да так хочется, что аж зубы сводит, особенно у Володьки Антошина, – засмеялся он. – Но ты не дрейфь, не буду. Вы же мне своими стали, а у своих брать – это в падлу!

И вдруг Леня стал очень серьезным, я таким никогда его не видел прежде. Даже показалось, что он сейчас заплачет.

– Полюбил я вас, чертей, тебя, Антошина и Балагана, хорошие вы пацаны, у нас таких нету! Ну, пошли на полдник, Леха, – снова засмеялся он, – вижу, что тоску на тебя нагнал.

Леня знал огромное количество жалобных детдомовских песен, а любимая у него была вот эта, студенческая:

Я потом долго, почти год, буду слышать его всегда веселый голос, он станет часто звонить из своего детского дома, тайно проникая по вечерам в директорский кабинет. И вдруг пропадет внезапно, как сгинет. Адрес этого самого детского дома я у него узнать не удосужился, лапоть, а в лагерь он больше не приедет.

Какая же сука бросила его в приюте, вот бы на нее поглядеть!

Креолка из Лени получилась знатная, из одеяния на нем была одна-единственная дико похабная кружевная комбинация, его кудри накрутили вдобавок на бигуди, сделав настоящую негритянскую прическу, накрасили, не пожалев макияжа, и когда он изображал наивную девушку, хлопая ресницами, все ржали как ненормальные. Но Чубаровскому в этом сценическом образе чего-то опять не хватало.

– Леня, – начал он, – когда идет текст «Стройная фигурка цвета шоколада помахала с берега рукой…», не нужно изображать из себя жену моряка, встречающую его после долгой разлуки на пирсе. Пойми, ты должен вести себя по-другому!

– Володь, – спросил тогда озадаченный Леня. – Я чёт не понял, по-другому – это как?

– Видишь ли, Леня, – осторожно начал Володя Чубаровский, понимая, что перед ним стоит двенадцатилетний пацан. – Попробуй так кокетливо делать ручкой и глазами поводить, ну как… как…

– Да что ты, Володь, все вокруг да около? Как блядь, что ли? Да не вопрос, ты мне только скажи: помаши, Лень, ручкой как блядь, а то стоишь мудришь…

А что касается меня, тут было все предельно лаконично, я появлялся на сцене безо всякого грима и быстренько соблазнял креолку. На мне были потертые Вовкины джинсы Lee и сомбреро, которое одолжил вожатый второго отряда Толик Либеров.

Конечно, мы ничем таким с Леней не занимались, а просто вальсировали, причем, по замыслу Чубаровского, я держал Леню на руках.

– Ну ты, поскребыш, окромя гитары ничего в руках держать не умеешь! – цитатой из «Неуловимых» выражал неудовольствие Володя. – Не чувствуешь разве, что у твоей партнерши задница провисает, а ну приподними Леню повыше! – приказывал он.

В финале к нам, танцующим, приближался на костыле родственник Мэлса Хабибовича из Нальчика и стрелял мне в спину. Мы с Леней падали на приготовленный загодя матрас, изображая смесь агонии и любовного экстаза.

Надо ли говорить, что на этом конкурсе мы заняли первое место, да еще с колоссальным отрывом от остальных. Конкурентов у нас и близко не наблюдалось.

– Эх, мужики, как же я мечтал о гитаре! Мне она даже ночами снилась. И в школе мечтал, и когда в институт поступил. Но стипендия – сорок рублей, а мать – бухгалтер, оклад-то всего сто двадцать. Ничего, думаю, после третьего курса поеду в стройотряд, может, и заработаю. Вот вы говорите, в ГУМ ездили, вам от дома сколько добираться? Полчаса? А от моего Наро-Фоминска до «Лейпцига» – два часа в один конец. Ведь именно там «Музимы» продавались. А мне лишь «Музиму» подавай, ничего больше не нужно, хоть она и почти три сотни стоила. Меня в «Лейпциге» уже все продавцы знали, поиграть иногда давали. Так, душу себе разбередишь – и обратно, в Наро-Фоминск.

А в прошлом году двадцать лет стукнуло, юбилей как-никак. Все друзья собрались. Пришли кучей, книжку «Три товарища» вручили, мол, почитай о настоящей мужской дружбе. Ну, мы поржали, за стол сели, посидели хорошо, весело, потом гулять пошли, до двух часов ночи шатались, у меня ведь в конце мая день рождения, уже тепло совсем.

Утром открываю глаза, сам еще не проснулся, смотрю – а в углу около шкафа гитара стоит, свет через занавеску на нее падает, как будто рисунок на стене. Ничего себе, думаю, какой сон мне красивый снится. Потом как подбросило. Я с кровати соскочил – и к шкафу! А там и правда гитара, настоящая! Именно та, о какой только и мечтал! «Музима этерна люкс»!

Оказалось, друзья мои ночами вагоны на станции разгружали, деньги собирали. Поехали в «Лейпциг», купили гитару, и мать попросили спрятать. А сразу дарить не стали, решили сюрприз устроить, чтоб запомнилось. Вот такие у меня друзья, мужики.

Мы сидим в вожатской комнате и как завороженные слушаем Юрку Гончарова. Интересно, а мои друзья станут ради меня вагоны по ночам разгружать?

Ансамбля у нас было два, вожатский и пионерский. Между ними существовала здоровая конкуренция, которая ярче всего проявлялась на танцах. Вожатые играли песни своей тревожной юности, то есть по пионерскому мнению – безнадежное старье. Зато наш репертуар, тот, наоборот, состоял из шлягеров современных, где основная роль принадлежала моей партии соло-гитары.

Часть этих мелодий я разучил в нашем гитарном кружке, а кое-что пришлось подбирать на слух, когда вспоминал то, что слышал из магнитофона Вовки Антошина.

Главный козырь мы выдавали на медленном заключительном танце, который неизменно объявлялся белым. Как-то чувствовалось, что после всех песен в исполнении вожатского коллектива о шепчущих березках, о шумящих кленах, о семи ветрах пионерам хочется услышать какую-то хорошую и жизненную вещь.

Тогда кто-нибудь из нас подходил к микрофону, оглядывал танцплощадку и важно произносил:

– Последняя песня!

Сразу же начинался ропот, возмущение: действительно, время детское, как последняя, почему последняя?

Выждав какое-то время, чтобы дать утихнуть протестующим, следовали два слова:

– Белый танец!

Возмущение сменялось обрадованно-смущенным вздохом.

И после паузы еще два слова, которых все ждали с замиранием сердца:

– «Больничные палаты»!!!

Тут раздавался шквал ликующих голосов, свист, аплодисменты, и мы приступали.

Вступление было круче, чем у Deep Purple, моя гитара ревела, а бас с ударными лупили в унисон, создавая тревожное настроение. Затем, через четыре такта, Балаган выходил на середину и начинал голосить:

Дамы наперебой приглашали кавалеров, а некоторые, чтобы не пропустить ни одного слова, стояли и просто слушали.

Тут следовал мощный переход, а затем с новой силой, уже хором, выдавался припев, который подхватывала вся танцплощадка:

Успех был ошеломляющим, девочки первого и второго отряда плакали навзрыд, а в финале моя партия соло-гитары так скребла по нервам, что приводила в восхищение всех, даже дачников – так мы называли ребят-москвичей с окрестных дач, которые приходили к нам на танцы.

– Представляешь, тут мой сынок кролика притащил. На той неделе на даче услышал писк за забором, а там кролик. То ли бросили, то ли сам убежал. Пришлось взять его, подкормить, подлечить. Похоже, он долго на улице был, весь худой, ободранный, ужас!

Мы с Маринкой Веркиной сидим в реанимации, в крохотной комнатке для персонала, курим и чаевничаем. Реаниматологи – люди зажиточные. У них и электрический чайник имеется, и посуда, и даже плитка маленькая.

– Так у тебя что, Веркина, – спросил я, бросая третий кусок сахара, – дача есть?

– Есть, правда, не моя, а Сашкина, вернее, его деда. В Кратове. Он же у него старый большевик, вот и дача тоже ему под стать, старая, ремонта требует, весь участок зарос, не дача, а джунгли какие-то.

– А говорили, что старых большевиков всех давно под корень извели. – Я сидел ждал, пока чай остынет. – Товарищ Сталин еще до войны постарался.

– Ну, значит, не всех, – задумчиво произнесла Маринка. – Дед до сих пор жив, между прочим. Ему зимой девяносто шесть будет. Хотя он на дачу редко приезжает, все в Москве больше торчит. Как с утра в поликлинику придет свою на Сивцевом Вражке, так и спит там до вечера. А мы, наоборот, еще в том году в Кратово перебрались, да и кошкам моим с собаками лучше, есть где порезвиться, у нас участок хороший, двадцать пять соток.

– Ничего себе! – Я уважительно присвистнул. – Двадцать пять соток в Кратове! Такую дачу тыщ за двадцать долларов можно загнать.

– Ну, двадцать не двадцать, она ж говорю, старая. Даже если и двадцать, то все равно продавать жалко. Сашка ведь там все детство провел, каждую сосну на участке знает. Слушай, а сколько кролики живут? Вроде недолго?

– Это у нормальных хозяев недолго, а ты, Маринка, реаниматолог. Кроме того, может, он долгожитель какой, ну, типа деда вашего!

– Вот умеешь ты подбодрить, – усмехнулась она, – мало мне двух собак, восьми кошек, так еще и кролик-долгожитель на мою голову.

Маринка вздохнула, закурила, стряхивая пепел в майонезную банку, а я стал прихлебывать остывший чай.

– Ко мне сейчас Сашка на минутку заезжал, он сегодня всю ночь не спал, репортажи строчил, успел сказать – у Белого дома людей десятками расстреливали. Уже вечером, после всего, на стадионе. Леш, это что за Варфоломеевская ночь? Как такое вообще происходить может?

Муж Марины Веркиной Саша был известным журналистом и знал много чего такого. Только вот насчет массовых расстрелов как-то все равно в голове не укладывалось. Мало ли что журналисты могут наплести.

Но с другой стороны, когда я вчера в подвале омоновцев подслушал, так один другому ведь ясно сказал: «Ты же видел, как там с остальными». А может, он именно на это намекал? Да и с Леней они тоже церемониться не собирались.

Вместо ответа я пожал плечами и тоже закурил. До конференции оставалось полчаса, сегодня я примчался на работу ни свет ни заря, в семь с копейками. А сначала хотел вообще как метро откроется, но еле себя сдержал. И так может подозрительным показаться мое излишнее рвение. Поэтому я еще к своим больным в палату заглянул, маленький обход провел, конечно, без особого смысла, лишь перебудил всех.

Но теперь с чистой совестью можно в реанимации торчать, а то Маринка сменится скоро, а мне всякие вопросы с ней утрясти нужно.

– Моторов, ты чего конфеты не ешь? – удивилась Маринка и ближе подвинула кулек. – Сашка привез. Все откармливает меня, как поросенка.

Было трогательно смотреть, как Маринкин муж Саша приезжает на каждое ее суточное дежурство с чем-то вкусненьким. Если не успевал вечером, то, как сегодня, с утра перед работой.

Я его понимал: коль у тебя такая жена, отпускать ее из дому, тем более на всю ночь, надо иметь нервы крепкие. Маринка была худенькая, изящная, небольшого роста, с короткой стрижкой. В свои тридцать с копейками похожая скорее на подростка, чем на замужнюю даму с ребенком. Родственники больных, наталкиваясь на нее, нередко говорили:

– Девочка, ты нам доктора позови!

Взгляд ее пронзительных синих глаз приводил в смятение добрую половину мужского коллектива, включая и сотрудников кафедры. Маринка лихо, как камикадзе, гоняла на своей «восьмерке», держала дома несметное количество зверей, дымила как паровоз и была при этом очень толковым врачом. Родом она была из забытой богом сибирской деревушки, из тех, что не найдешь ни на одной карте. За это, за острый язык и насмешливый тон в женском коллективе у нее была кличка Сибирская язва. Маринка знала и не обижалась.

Год назад один наш доктор из Туниса по имени Али уж совсем было поплыл от нее умом. Он, не мигая, смотрел на Маринку своими блестящими, черными, будто маслины, глазами, читал стихи и приглашал в ресторан. Месяц читал по-арабски, затем месяц по-французски. Маринка хохотала, но в ресторан не шла. На третий месяц Али сдался. Когда Маринка показывалась в коридоре, он тоскливо смотрел ей вслед и, если рядом кто-то был, цокал языком и печально произносил:

– Э-э-э! Правду у нас говорят: красивая жена – чужая жена!

Вчера я так толком и не заснул. Хорошо хоть, успел добраться домой еще до одиннадцати, то есть до объявленного накануне комендантского часа. В абсолютно пустом метро я был единственным пассажиром. Рома, который вроде уже спал, вдруг пробудился, прошлепал в прихожую и сообщил, что их секцию борьбы с сегодняшнего дня переименовали. Из «Пролетарского самбиста» в «Пролетарский дзюдоист». Смешно.

Лена принялась рассказывать всякие новости, как им всем на работе дали три дня отгула, путь на «Полежаевскую» проходил у многих мимо мятежной Пресни. А я сидел молча, ужинал, не чувствуя вкуса еды, понимая – нужно что-то делать. Но что?

Этим фильмом, «Будни медицины», все-таки больше пугали. Я уж настроился на что-то кошмарное, думал, мертвецов всяких покажут, реки крови, кучу инвалидов на костылях. А там просто было три сюжета. Беременная женщина, один мужик с переломом ноги, а второй, как я понял, с инфарктом. Вот этому, с инфарктом, помочь не смогли, его какой-то электрической штукой били прямо в грудь, отчего он подскакивал, но потом все врачи от кровати отошли и отвернулись. Понятно, не спасли, очень жалко.

Кто тогда так придумал, никто уже и не помнит, но документы у абитуриентов в Первом Меде решено было принимать только после того, как они предъявят талон о просмотре фильма, который демонстрировался каждый час в аудитории кафедры анатомии. Мне так и сказали:

– Дуй сначала на кафедру анатомии фильм смотреть, может, посмотришь да и передумаешь.

Как будто я знаю, где эта самая кафедра. Пришлось поискать, правда недолго. Аудитория была такая полукруглая, как римский амфитеатр, внизу небольшая сцена, а сбоку – трибуна, это для лектора, значит.

Перед тем как погас свет, я успел прочитать слова, нацарапанные среди прочих других на деревянной столешнице:

Ничего себе, а я как раз именно на этот самый фармацевтический факультет и собрался, меня дядя Вова уговорил. Он когда узнал, что я собираюсь на лечебный поступать, целую неделю звонил, возмущался и в трубку кричал:

– Отличная перспектива – всю жизнь в дерьме ковыряться! – надрывался дядя Вова. – Ты хоть понимаешь, что это такое – работать врачом? Да ничего, Алеша, ты не понимаешь! Тебе по молодости и по глупости работа врача кажется романтичной. А на деле ты будешь недоедать, недосыпать ночами, бегать в любую погоду на вызовы или сутками не вылезать из операционной. А вокруг тебя будут не красивые, умные и яркие личности, а немощные, страдающие, умирающие люди. Думаешь, среди таких находиться – комфортно и приятно? Да тут у любого депрессия случится! Я уж и не говорю о возможности в любой момент заразиться туберкулезом или даже сифилисом. И при этом всю жизнь вкалывать за копейки!!! Ты хоть знаешь, что зарплата у врача – сто десять рублей сразу после института, а через двадцать лет после окончания – сто семьдесят?

Картина получалась, прямо скажем, не очень. Но с другой стороны, зачем так далеко в будущее заглядывать? Поступлю, а там видно будет. Да и зарплату врачам наверняка скоро прибавят. А чтобы сифилисом заразиться, вроде необязательно врачом быть.

– Но если ты поступишь на фармацевтический факультет, – продолжал агитацию дядя Вова, – распределишься на работу в научно-исследовательский институт, займешься наукой, защитишь сначала кандидатскую, затем докторскую, тогда тебе будет почет и уважение, получать ты будешь много, а главное, спать по ночам спокойно, никаких вызовов, а только заграничные командировки.

Дядя Вова знал, что говорил, так как был известным профессором-биохимиком, спал он действительно по ночам спокойно, а по загранкам мотался часто. И в результате этих недельных наставлений я вдруг сдался и малодушно решил подавать документы на фармацевтический факультет. Тем более что там первый экзамен был химия, а химию я знал хорошо.

Но все-таки некоторые сомнения в правильности такого пути у меня были. И главное, больно уж высокомерно наши вожатые из «Дружбы» относились к студентам фармфака. Сами они учились на лечебном или санитарно-гигиеническом. Вот и ко мне станут тоже относиться как не пойми к кому.

А теперь, еще раз после сеанса прочитав это четверостишие, я понял, как именно. Ведь вариант сына – студента фармфака неизвестным автором даже и не рассматривался, похоже, что это совсем уж из рук вон. Если дочь-проститутка лучше сына-ефрейтора, а дочь – студентка фармфака хуже, чем сын-ефрейтор, то из всего этого уравнения следовало, что сын – студент фармацевтического факультета хуже сына-проститутки. Вот ужас-то!

В общем, я расстроился и решил не сразу идти документы подавать, а перекурить и малость подумать. Вышел из корпуса, незаметно для себя свернул со двора на проспект Маркса и увидел, что там собралась огромная толпа. Народ стоял разношерстный, были и иностранцы, и соотечественники, но больше всего там было милиционеров.

К Олимпиаде пригнали дикое количество провинциальных милиционеров, которые побаивались большого города, а самое главное – вопросов, которые задавали гости столицы на всех языках мира. Тогда милиционеры сильно смущались и начинали робко жаться друг к дружке. Москву они не знали абсолютно.

В нашей школе расквартировали триста человек грузинской милиции из Тбилиси и Кутаиси, которые, к слову сказать, организовали нам неплохой стол на выпускной.

Грузины всем сразу понравились, они были шумные и веселые, к тому же каждый вечер играли с нами в волейбол на спортплощадке. А перед волейболом на школьном крыльце исполняли всякую грузинскую музыку, привезя с собой для этой цели аккордеон и маленький барабан.

– Бичо! – возмущался один кутаисский гаишник. – Послушай, бичо, я вчера весь день на проспекте работал, нарушителей ловил. Э, говорю, нехорошо, слушай, правила нарушать! Штраф плати, дорогой! А они все говорят «извините» и по три рубля дают! Нет, генацвале, что такое три рубля! Три рубля – это они ни себя, ни меня не уважают! У нас в Кутаиси по десять рублей штраф платят, и все довольны! Я так думаю, если машину имеешь, значит, деньги есть у тебя, значит, ты не три рубля мне давай, не позорься!

Милиционеры ходили в парадной летней форме, в белых фуражках и белых рубашках, и было их столько, что в любой толпе преобладал белый цвет, потому что на одного гражданского в среднем приходилось по три милиционера. Другими словами, можно было утверждать, что милиционеров куда больше, чем ожидаемого изобилия на прилавках. Нет, справедливости ради нужно отметить – товаров в магазинах прибавилось, а очередей стало меньше, но это все в основном из-за того, что Москву закрыли для иногородних наглухо, и она стояла какая-то странно полупустая.

Дефицит всякий продавался без особого ажиотажа, к примеру, на лотках у стадиона «Лужники» можно было разжиться японским зонтом и югославской сумкой. А вот джинсов американских не было и в помине, а Шурик Опанасенко приехал в Москву из своего Мелитополя именно за ними. И ходил он по улицам олимпийской Москвы сильно разочарованный, еще бы, ему пришлось приехать за месяц до закрытия города и жить все это время у дальней родни.

– Леха, блин, мне пацаны в Мелитополе в натуре сказали, что на Олимпиаде в ГУМе и ЦУМе «левиса» будут и кроссовки, и бабки собрали всем двором. Я теперь без «левисов» и кроссовок этих вернуться не могу, чё делать?

Тогда я ему в шутку посоветовал:

– Пропей все эти бабки в Москве, Шурик, а в Мелитополь свой и правда не возвращайся, начни жизнь в другом городе с чистого листа.

Он надолго задумался, помолчал минут десять, а потом вздохнул так тяжело и произнес:

– Не… найдут меня, ты наших пацанов не знаешь, найдут и на перо посадят!

Зато на стадионах кругом стояли финские соки в диковинных упаковках, которые нужно было пить через пластиковую соломинку, еще там же продавались финские сыр и колбаса в нарезке, в маленьких расфасовках, кроме того, в буфетах варились финские сосиски, к которым давали необыкновенно вкусную, сладковатую иноземную горчицу, некоторым счастливчикам даже удалось попробовать невероятно вкусный напиток под названием «фанта». А в метро названия станций стали объявлять и по-русски и по-английски: Mindthedoor, nextstop «Marxistskaya».

Когда потом я читал в разных изданиях, что во время Олимпиады в Москве на две недели случился коммунизм, я поразился, как легко он, оказывается, мог быть построен, этот самый коммунизм. Всем по японскому зонту, по пакетику сока и по тюбику горчицы. Ну и конечно же выпереть из столицы всех приезжих.

Только и всего. А бедняги Маркс и Энгельс всякие манифесты писали, рассуждали о прибавочной стоимости, не говоря о таком фундаментальном труде, как «Капитал».

И уж народу под это дело загубили их последователи – хоть караул кричи. А оказалось, просто Олимпийские игры нужно было провести, вот и все!

Наши граждане в эти суровые дни сплотились и стали массово проявлять бдительность, рассказывая друг другу всякие страсти-мордасти, которые приключаются по вине иностранных шпионов.

– Одна женщина купила с рук лак для ногтей французский, пришла домой, стала крышку отвинчивать, а флакон как взорвется! Полголовы оторвало. На экспертизу взяли – бытовой сифилис!

– Позавчера в ГУМе американец переодетый часа два в толпе шнырял, всех ядовитой иголкой колол. Человек сто переколол. Но ничего, органы наши они тоже не спят. Поймали гада!

– А у трех вокзалов в автоматы с газированной водой пленку с цианистым калием замедленного действия наклеили. Все больницы отравленными забиты, все морги. Говорят, китайцы нам за Даманский мстят.

– Тут нашим разведчикам стало известно, что ЦРУ с Моссадом «Лужники» решили заминировать. Чтобы заставить Брежнева из Афганистана наши войска вывести. Но не на тех напали. Бомбу-то нашли, а вместо Брежнева в «Лужниках» его двойник будет выступать. На всякий случай.

Тем временем толпа на проспекте все прибывала. Оказалось, что эти люди собрались с целью увидеть своими глазами историческое действо, а именно эстафету олимпийского огня, который этим утром доставили на самолете в Москву.

И я тогда подумал: успею еще в институт документы подать, лучше посмотрю, как огонь понесут, а потом еще всем рассказывать буду.

Забегая вперед, должен с удивлением признать, что никто и никогда в дальнейшем не расспрашивал меня об эстафете олимпийского огня на улицах столицы. А когда я сам начинал про это разговор, все демонстративно зевали, перебивали – в общем, давали понять, что есть темы поинтереснее.

Я не без труда протиснулся к бровке у Геологоразведочного института и вместе со всеми принялся в ожидании крутить головой. Через несколько минут со стороны улицы Герцена стал нарастать шум. Все напряглись и приготовились смотреть.

Ну а пронесли этот огонь как-то буднично, ничего такого особенного. Какой-то спортсмен в трусах и майке резво бежал с факелом, высоко и красиво задирая ноги, люди в толпе, пока он проносился мимо них, громко аплодировали, некоторые иностранцы даже свистели. И как только мужик с факелом скрылся из виду, огромная масса народа моментально стала расходиться.

В тот момент, когда стоящий передо мной парень повернулся и стал продираться через толпу, я, мгновенно поняв, кто это, успел схватить его за рукав.

– Леня! Ничего себе встреча!

Он вдруг неожиданно резким движением вырвался, сделав пару шагов вперед, моментально обернулся и так же сразу меня узнал:

– Леха! Ты? А я думаю, кто там меня ручонками цапает, может, хулиган какой?

Я засмеялся, подошел и хлопнул Леню по плечу:

– Ну, здорово! Я ведь тебя часто вспоминаю! А ты даже и не позвонишь. Последний раз говорили я уж и не помню когда!

Леня весь позапрошлый год названивал мне из своего детского дома, где-то раз в неделю, вскрывая вечером дверь директорского кабинета, где стоял телефон. «Мне, Мотор, любой замок открыть – два раза плюнуть! Вот сейчас говорю с тобой, а сам сижу в мягком кресле, как секретарь горкома!»

А потом как отрезало. Ни одного звонка. Да и в лагерь он больше не приехал, а ведь собирался.

Леня здорово изменился, подрос, похудел. Ну, неудивительно, два года не виделись. Еще он стал как-то жестче, что ли.

– Гляди-ка, Мотор, каким ты фраером! Рубашечка, папочка, галстучек! – Он вдруг оглянулся, будто кого-то высматривая. – На опера из детской комнаты похож.

Мне на мгновение показалось, его что-то беспокоит.

– Ты, Лень, торопишься куда? – шутливо поинтересовался я. – Хочешь следующим быть, кому факел доверят? Так ведь не догонишь!

– Леха, прости! Некогда сейчас, падлой буду! – Он еще раз нетерпеливо оглянулся. – Мне еще своих нужно найти. Мы тут на Красную площадь собрались, ну типа в Мавзолей.

– А! Так у вас от детдома экскурсия? – сообразил я наконец. – Ну, тогда понятно. Ладно, Лень. Беги, догоняй своих. Жаль, не поговорили. Только ты звони, не забывай. Телефон-то помнишь? Он легкий. Сто семьдесят, двадцать пять, двадцать пять.

Я пожал ему руку, и в этот момент Леня очень тихо и очень быстро произнес:

– Я, Леха, из детдома подорвал. Еще в прошлом году. Теперь сам по себе.

– Да как же это? – растерялся я, понимая, надо спросить важное, но не мог сообразить, что именно. – А где ты теперь?

– Да в артели одной! Не пропаду, Леха, не боись! – подмигнул он и опять оглянулся. – Хуже, чем есть, уже не будет! Ну, давай!

Леня вырвал руку и стремительно зашагал в сторону метро. Я увидел, как он на углу поравнялся с каким-то парнем, они перебросились парой слов, парень стрельнул в мою сторону недобрым и цепким взглядом и пошел вперед, будто они незнакомы. Прямо как в шпионском фильме.

И не успели они затеряться в толпе, как за моей спиной раздался пронзительный женский визг. Вопила туристка, немолодая тетка в темных очках, на каком-то своем языке, тряся замшевой сумкой, которую она держала обеими руками. Несколько милиционеров и каких-то людей в штатском моментально взяли ее в кольцо, и крик тотчас прекратился.

– Что там такое? – стала спрашивать у всех бабушка с палочкой и с двумя пустыми молочными бутылками в авоське. – Что случилось, граждане?

– Сумку порезали у иностранки! – не скрывая удовольствия, объяснил рыжий мужик с красным обгоревшим лицом. – Не будет в следующий раз рот разевать!

– Ах ты батюшки! – начала сокрушаться бабушка. – Вот ведь воры, паразиты, креста на них нету!

Людское море продолжало растекаться в метро и переулки, уже возобновилось движение машин, а я все стоял, теребил папку с документами и не двигался с места.

Приличные люди не должны столько думать о жратве. Наверно, у одного меня такое, что когда иду на свадьбу или день рождения, первым делом в моем воображении возникает стол с угощением: блюда с куриными ногами, вазы с салатами, тарелки с колбасой, банки со шпротами, подносы с пирогами. А лишь потом уже, постепенно, как будто из тумана, проявляются лица моих друзей и родственников.

Причем не сказать, чтоб я в детстве недоедал. Нет, разнообразия у нас не наблюдалось, особенно в дошкольный период, когда мы с сестрой Асей жили с нашей бабушкой Людой на даче. Бабушка разносолами не баловала, зато количество всегда заменяло качество. Сыр – так головками, селедка – банками, картошка – мешками, моченые яблоки – ведрами. А уж когда бабушка сварит суп, так сварит. С вермишелью. В двадцатилитровой кастрюле, чтоб сразу на неделю. А на второе – гречка в чугуне из печки. И ничего другого. Годами. Правда, если кто к нам на выходные добирался, то могли из жалости и котлет накрутить.

С переездом в Москву в рационе стали возникать некоторые изыски, которые потихоньку пробивали бреши в нашей спартанской диете. Но именно тогда по разговорам взрослых стало понятно – еда только и делает, что исчезает, и сейчас днем с огнем не найдешь того, чего еще недавно было везде навалом.

Вскоре и мне самому пришлось убедиться, что буквально с каждым годом целый перечень продуктов питания навсегда выбывает из ассортимента. Ведь буквально вчера кругом стояла кукуруза в банках, а нынче она лишь в воспоминаниях; осенью в «Океане» селедка в укропном, абрикосовом, горчичном и еще в пяти соусах, уже зимой – только в винном, а к весне и вовсе никакой. В кондитерском одних только шоколадок сто сортов. Тут тебе и «Слава», и «Конек-горбунок», и «Золотой ярлык», всего и не перечислить. Но прошло всего ничего, и в наличии осталась лишь вечнорумяная «Аленка» и шоколад с говорящим названием «Финиш».

А магазин «Дары природы»? Туда специально все приходили поглазеть, как в зоологический музей. На прилавке справа – рябчики, куропатки, тетерева. Слева – мясо лося, оленина, даже медвежатина. Рядом – бочонки с медом, брусникой, морошкой. Клюква в сахаре. На улице дядька с сачком. Торгует живой рыбой и раками. Чуть времени прошло, а там одни куры венгерские и очередь часа на два.

С какого-то момента я стал тревожиться и все время думать о еде. Сама жизнь весьма наглядно демонстрировала – еда заканчивается. А вдруг случится так, что она кончится совсем? И как тогда жить? Чем заниматься?

Должно быть, мои опасения передались неким высшим злым силам, потому что настал момент, и еда в самом деле исчезла. Самое интересное, это никого, в том числе и меня, особенно не удивило. Все было предопределено естественным ходом событий.

Сначала еда заканчивалась в прогрессии арифметической, а затем, с конца восьмидесятых, процесс пошел в геометрической. Партия и правительство пытались разными хитроумными способами оттянуть неизбежный финал. Первым делом ввели талоны на некоторые товары, в том числе на табак и алкоголь. Не помогло. Население упрямо продолжало курить и выпивать. Тогда к лету закрыли табачные фабрики, будто на ремонт, а при продаже любой бутылки алкоголя стали требовать аналогичную пустую бутылку в обмен. Пьющие люди выходили из дому с пустой бутылкой за пазухой.

Курильщики сходили с ума и массово просили докурить на улицах, втроем бросаясь на счастливчика с папироской. На Рижском рынке придумали продавать окурки в стеклянных банках. Пол-литровая стоила три рубля, литровая – пять.

Затем заставили всех оформить «визитки». Такие голубенькие картонки с фотографией и печатью ЖЭКа. Чтобы продавец видел, что ты местный житель, а не залетный проходимец. И тогда, сличив фотографию с физиономией, мог отпустить жителю столицы немного питания. Москва сразу же перестала привлекать жителей Рязани и Тулы. Командировочные граждане хлопались в голодные обмороки. Но еды больше не становилось. Наоборот, прилавки продолжали стремительно оголяться.

Видя такое дело, новый министр финансов по фамилии Павлов разработал целый комплекс безотлагательных мер. Как финансист, он прекрасно понимал, что, пока у населения есть на руках денежные знаки, никто не оставит попыток купить провизию. Поэтому им был внедрен хитроумный план. Однажды поздним зимним вечером, когда уже закрылись все магазины и сберкассы, в вечерних новостях объявили об изъятии из обращения крупных купюр в трехдневный срок. Страну охватила паника сродни той, что изображена на полотне «Последний день Помпеи» кисти художника Карла Брюллова.

Люди тысячами выбегали на улицы, сжимая в кулаке пятидесятирублевые и сотенные. Бросились к метро скупать тоннами гвоздики у ошалевших от счастья азербайджанцев. Уговаривали таксистов совершать бессмысленные поездки вокруг Москвы. Самые хитрые оккупировали круглосуточный Центральный телеграф и часами разговаривали с обалдевшими родственниками и друзьями в Израиле и Америке.

Наутро хаос усилился. Люди толпами рванули в сберкассы, но выяснилось – положить на книжку объявленные негодными деньги уже нельзя. В семьях, где открылось, что муж держал заначку от жены, а жена от мужа, доходило до смертоубийства. Взявшие в долг пытались вернуть своим кредиторам крупными купюрами, но те, не будь дураками, требовали мелких. Самые умные ухитрялись отправить почтовые переводы самим себе. А обманутые ночью азербайджанцы сбивались в огромные кучи, сверкали золотыми зубами и грозили газаватом.

Почти сразу же ограничили выдачу денег в сберкассах, не более ста рублей в месяц, а остававшуюся на складах еду пересчитали, увеличили на нее цены втрое и выставили в магазины, уверенные, что теперь хватит надолго, все равно ни у кого денег нет.

Но это лишь немного растянуло агонию. Запасов хватило на пару недель, а к лету в продуктовых магазинах оставался переменный ассортимент из десяти наименований, за которым выстраивались километровые очереди. Даже самые твердолобые ленинцы начали материть советскую власть на чем свет стоит.

В августе, вероятно, с целью отвлечь население от дум о хлебе насущном, было объявлено о создании Комитета по чрезвычайному положению. Срочно позакрывали все газеты и радиостанции, по всем программам запустили трансляцию знаменитого балета композитора Чайковского в режиме нон-стоп, а Москву наводнили танки и бронетранспортеры – безотказное средство для убеждения народных масс.

Но тут голодный народ почему-то не испугался, а, наоборот, возмутился и вышел на улицы. Оказалось, что сдержать граждан, нюхнувших свободы за годы гласности, невероятно трудно. Не помогли даже запоздалые посулы раздать всем по пятнадцать соток земли для обустройства приусадебных хозяйств.

И всем на удивление, самая мощная диктатура в новейшей истории, со всей своей миллионной тайной полицией, со всей своей армией, милицией, комсомолом, стукачами и сексотами, союзниками и вассалами, тюрьмами и лагерями, за какие-то три дня бесславно скукожилась, сдулась и приказала долго жить.

Вот тогда, через пару месяцев, осенью, еды не стало совсем. Мэр Москвы Попов, появляясь на публике, рассеянно сочувствовал голодным москвичам, но говорил почему-то исключительно об открытии российско-американского международного университета, президент Ельцин, тот вообще куда-то пропал. Лили бесконечные дожди, куцый урожай тонул в жидкой трясине подмосковных грядок, гнилая картошка, мешок которой мне удалось раздобыть с превеликим трудом, вытекала сквозь пальцы.

Одна моя знакомая по имени Эсмеральда, подсчитав, что в Москве тридцать два ЗАГСа и четыре дворца бракосочетаний, бросилась уговаривать всех встречных-поперечных лиц мужского пола по очереди подавать с ней заявления на регистрацию брака, чтобы получить талоны на свадебные продуктовые заказы. Эсмеральде нужно было найти тридцать шесть холостых мужиков, прописанных в разных районах. Сначала от нее шарахались, потом перестали, тем более она сама платила регистрационный взнос и отдавала женихам талончик на покупку костюма и ботинок.

Граждане в своих квартирах пытались разводить кур, мужик из соседнего дома решил держать козу на балконе и стал выгуливать ее на поводке. Коза косила глазом на голодных бультерьеров и жалобно блеяла. А в неправдоподобно пустых магазинах голоса растерянных покупателей эхом отражались от стен, лишь кое-где последним бастионом стояли одинокие грязные трехлитровые банки с жидкостью подозрительного цвета. На этикетках значилось: «Сок березовый».

В эти недели настоящего голода у меня случилось несколько гастрономических приключений.

Сначала в институте я вдруг получил две банки немецкого маргарина. Выдача торжественно производилась по спискам деканата в деревянной избушке на Аллее Жизни, а сама акция была названа красиво и незнакомо – «гуманитарная помощь». Давали не всем, а только тем студентам, у кого были дети. Бездетные сглатывали слюну и бессильно завидовали. Когда маргарин был уже съеден, заморские банки вылизаны, отмыты и поставлены для красоты на подоконник, вдруг позвонил мой старинный приятель Андрюха из Калуги. Мы с ним учились в одной группе в училище. К тому времени Андрюха успел окончить институт и работал в родном городе Калуге в качестве судмедэксперта.

Он сообщил, что приедет в Москву в пятницу на концерт в «Олимпийском», где будет выступать модный певец Филипп Киркоров и другие популярные молодые исполнители. И полчаса поболтать перед концертом у нас будет, а то мы несколько лет не виделись.

Подъехав к «Олимпийскому», мне удалось почти сразу разыскать «Икарус» с наклейкой «Калуга» на лобовом стекле. Сидящий на заднем сиденье Андрюха, увидев меня, дал радостными знаками понять, что сейчас вылезет наружу. Из автобуса показались две стройные девушки, затем и он сам.

– Вот, Леха, познакомься, – сказал Андрюха, приобняв симпатичную брюнетку, – Марина, моя жена.

Я церемонно раскланялся.

– А это Люба, – сообщил Андрюха, обнимая не менее симпатичную блондинку, – моя любовница.

Девушки засмеялись.

Пока мы обменивались первыми новостями, остальные калужане, покинув автобус, нестройной группой двинулись на встречу с прекрасным.

– Андрюш, пойдем и мы, пожалуй, – сказала брюнетка Марина, беря блондинку Любу под руку. – Хотим успеть внутри этот «Олимпийский» посмотреть, может, купим там чего. Ты, главное, не забудь, что билет у тебя в паспорте.

И девушки отправились догонять земляков.

Мы с Андрюхой закурили по второй, а с голодухи мне всегда курилось плохо, язва подсасывала.

И тут Андрюха говорит:

– Леха, может, ты пожрать хочешь, выпить? У нас в автобусе целая сумка добра всякого. А то не по-людски как-то. Пошли сядем, тяпнем за встречу. Минут пятнадцать в запасе имеется.

Мы пробрались на заднее сиденье, Андрюха снял с полки кусок фанеры, застелил большой льняной салфеткой и стал доставать из сумки свертки, шуршать бумагой, разворачивать.

Через минуту на импровизированном столе появились: кружок домашней колбаски, соленые огурчики, каравай черного хлеба, яйца, помидоры, луковица и бутылка самогонки. У меня уже было начались рези в желудке, но тут Андрюха вовремя разлил в два относительно чистых стакана, и мы выпили за встречу. Закусили. Андрюха огурчиком, а я всем сразу. Повторили. Накладывая на хлеб колбасу в четыре слоя, которую ловко нарезал Андрюха, я украдкой косился на секундную стрелку на своем «Ориенте». Пятнадцать минут, отведенные на обмывание встречи, неумолимо заканчивались.

Вдруг Андрюха хлопнул себя по лбу, полез куда-то под сиденье и извлек оттуда ярко-красный спортивный баул. Расстегнул молнию, вытащил что-то большое и, судя по всему, тяжелое. За то время, пока он это разворачивал, я успел умять пару крутых яиц, помидор и остатки колбасы.

– Слушай, совсем забыл, – сказал Андрюха, снимая последний слой газеты и являя миру невероятного, огромного, красивого, каким бывает законченное произведение искусства, румяного, поджаристого гуся. – Маринкина мать в дорогу приготовила!

Последний кусок колбасы застрял у меня где-то в верхней трети пищевода.

– Эх, жаль, времени нету! – спохватился Андрюха, тоже взглянув на мои часы. – Бежать надо, Леха. Начало уже через три минуты!

На гуся смотреть было невыносимо. Хотелось плакать в голос.

Я сдвинул фанерку, которая служила нам столом, поднялся, чувствуя, как в голову несильно ударила самогонка, и, держась за багажную полку, не сводя взгляда с этой райской птицы, произнес дрожащим голосом:

– Андрей! Я тебе спою! Спляшу. Буду декламировать хорошие стихи. Рассказывать смешные и свежие анекдоты. Открою все столь дорогие мне сентиментальные детские тайны. Посвящу в увлекательные семейные предания. Поделюсь видением текущего политического момента и предскажу будущее. Но только не ходи ты на этот концерт!

Часа через три неприлично сытый, пьяный больше от еды, чем от самогонки, я возвращался домой на метро. А все-таки надо было оторвать ногу от гуся и привезти домой Лене с Ромой. Андрюха добрый, он бы разрешил.

В октябре позакрывали все институтские столовые, даже донорский зал, где кормили за сдачу крови. Тогда мы придумали с раннего утра посылать гонца в булочную, и днем, когда он возвращался, клевали батон, как голуби. Потом и хлеб кончился. Вернее, он где-то еще был, но на всех перестало хватать. За ним стали выстраиваться молчаливые семичасовые очереди, которые далеко не всегда заканчивались удачной покупкой.

В промтоварных магазинах картина была не лучше. На первом этаже нашего большого универмага из всех товаров оставался расшитый красными петухами фартук землистого цвета, а на втором одиноко скучал скатанный в трубу рваный палас невероятно депрессивной гаммы, на котором красовалась бумажка с надписью «Брак». Потом исчезло и это.

Прошедший войну дед Яков утверждал, что, когда он прибыл на побывку с фронта, с едой в Москве ситуация была куда лучше.

В ноябре ударили морозы, и стало не только голодно, но и холодно, вот тогда-то я и встретил Альберта.

Альберт Колбасин был зятем моего друга Вовки Антошина. Несколько лет назад он женился на его младшей сестре Ленке, кроме того, мы все учились в одной школе и проживали в одном дворе.

Поначалу Альберт ничем таким не выделялся. В школе он был добродушным увальнем, учился средне, но сносно, не хулиганил, деньги у младших не отнимал, на гитаре не играл и даже не курил, – короче говоря, особой индивидуальностью не обладал. В старших классах Альберт за компанию записался в подпольную секцию карате, тут-то он себя и нашел. Через пять лет он превратился в здоровенного парня с тяжелым взглядом и набитыми кулаками. Все его свободное время уходило на оттачивание ударов руками и ногами.

В армию Альберта не взяли по слабому здоровью, оказалось, что еще в нежном возрасте он перенес туберкулезный процесс и теперь всю оставшуюся жизнь должен состоять на учете, соблюдать режим и выполнять предписания. Было забавно наблюдать, как этот чахоточный обладатель белого билета и черного пояса крушил толстенные доски, бегал бесконечные кроссы и при весе за центнер подтягивался на турнике тридцать раз.

Работать Альберт устроился скорняком в какой-то кооператив, которые как грибы после дождя стали появляться в перестройку. Ну, действительно, самое занятие для туберкулезника – это меховое производство.

И хотя он быстро стал авторитетным человеком в районе, известность его ограничивалась рамками нескольких кварталов. Все изменила та суббота.

Альберт решил посетить Парк культуры и отдыха, даже не сам парк, а Зеленый театр, где в тот день школа рукопашного боя под руководством знаменитого Тадеуша Касьянова должна была продемонстрировать гражданам, как легко и просто убить человека голыми руками. В те времена население стало испытывать явный и неподдельный интерес ко всем видам обороны и нападения. Люди бросились подпольно скупать газовые баллончики, выкидные ножи, дубинки, а собаки бойцовых пород моментально вытеснили милых декоративных песиков.

Альберт Колбасин шел по аллее парка в направлении Зеленого театра в хорошем настроении. Заканчивался июнь, он получил шесть с половиной тысяч отпускных, можно было смело махнуть к морю. Осенью обещали прибавить еще, дела у кооператива шли в гору. Смешно было смотреть на бывших одноклассников, что продолжали ишачить за жалкие две-три сотни.

Настроение испортил зеленый каблучок «москвич», который, проезжая мимо, наехал на лужицу, забрызгав новые голубые джинсы, только раз надеванные. Пять сотен стоят, между прочим. Машина, проехав еще метров тридцать, затормозила у какой-то палатки. Альберт, поравнявшись с ней через полминуты, несильно ударил своим пудовым кулаком по крыше и, нагнувшись к окошку, посоветовал шоферу в следующий раз разуть глаза, а не пачкать людям дорогую одежду.

Но водитель оказался человеком непростым, владельцем той самой палатки, около которой и припарковал свое транспортное средство. Если каждый козел начнет тут права качать, да еще по машине стучать, то ничего хорошего в этой стране никогда не будет. Он вылез из кабины, подошел к паре патрульных, сержанту и ефрейтору, которые оказались здесь весьма кстати, и показал им на удалявшегося высокого здорового парня:

– Больно уж борзый этот фраер, машину мне помял, угрожал по-всякому. Ребятки, научите его родину любить, а за мной не заржавеет.

Милиционеры переглянулись и опрометью бросились выполнять просьбу кооператора. Тот был нормальным мужиком, после смены часто угощал их пивом с бутербродами. Тем более недавно всем выдали резиновые дубинки, просто руки чесались применить новое спецсредство на практике.

Главной их ошибкой было то, что они просто подбежали сзади и от души огрели Альберта дубинкой меж лопаток. Стражам правопорядка показалось несолидным забегать вперед, просить остановиться, представляться, разбираться. А влупить со звоном по горбу, чтоб у клиента потроха из ушей полезли, – то, что доктор прописал!

Альберт шел в предвкушении увлекательного зрелища. Касьянов был мужиком авторитетным, показывал всякие хитрые штуки, которые можно было запомнить и взять на вооружение. До начала представления оставалось четверть часа, вот уже и колесо обозрения, должен успеть.

Он сразу даже и не понял, что произошло. Показалось, будто внутри взорвалось сердце. Удар был очень сильным, а главное, неожиданным. Альберт застонал, закашлялся, присев от боли, одновременно разворачиваясь в ту сторону, откуда прилетел этот сюрприз.

– Ну как, понравилось? – с глумливым удовлетворением произнес худосочный сержант. – Говорят, ты тут из себя крутого строишь? Вот мы тебе сейчас покажем, какой…

Неизвестно, что они там собирались показать Альберту, возможно, пантомиму театра Кабуки. Страшный удар правой по печени согнул сержанта пополам, он замычал, уперся головой в бордюр и мягко перекатился на бок, поджав ноги и хватая ртом воздух.

Ефрейтор попытался занести дубинку, но сразу получил стопой под челюсть, подлетел в воздух, замерев на мгновение в точке максимального отрыва от земли, и плашмя шлепнулся на асфальт. Слетевшая фуражка встала на ребро и закатилась под киоск с пепси-колой.

– Караул!!! – завопила пожилая тетка, продававшая билеты на карусель. – Милиционеров убивают!!!

Услышав такое невероятное известие, посетители парка мигом бросили все эти дурацкие аттракционы и ломанулись к месту события.

Сержант продолжал сучить ногами на газоне, держась за живот, а ефрейтор полежал немного и, встав на карачки, стал трясти головой, пытаясь прийти в себя. Он подполз к выпавшей из рук дубинке, схватил ее со второй попытки, медленно поднялся и сделал несколько нетвердых шагов в сторону Альберта:

– Да ты чё творишь, су…

Альберт, который к тому времени уже отдышался, успел поставить блок, дубинка улетела в кусты, а ефрейтор, получив кулаком в солнечное сплетение, присоединился к своему коллеге. Теперь на газоне лежали целых два скрюченных милиционера, рыли пятками землю и беззвучно стонали.

Народ прибывал десятками. Не каждый же день такое увидишь, да еще и бесплатно. Альберт понял, что самое время сейчас по-быстрому слинять в сторону Нескучного сада, но тут, откуда ни возьмись, показались еще двое патрульных. Они быстро сориентировались в боевой обстановке и кинулись в атаку.

Первый нарвался на крюк в челюсть и уселся на пятую точку, хоть и быстро поднялся, но видно было, что поплыл, а второго Альберт красиво положил низкой подсечкой с разворота. Под киоск с пепси-колой покатилась еще одна фуражка. Тот, первый, которому удалось встать на ноги, оказался парнем находчивым. Он не стал очертя голову снова бросаться на Альберта как на амбразуру, а, отступив назад, выхватил из кармана свисток, огласив пространство пронзительными трелями.

Люди повалили на эти звуки уже сотнями, и буквально через минуту Альберт оказался зажат в плотном кольце зрителей. Теперь не смотаешься.

Со стороны набережной подъехала «канарейка», из которой мигом выскочили четыре милиционера и рванули сквозь толпу. Альберт встал в боевую стойку и приготовился. Первого он схватил за кисть и приемом из айкидо забросил себе за спину, в кусты. Второй получил локтем в грудь, сказал «О-о-о!» и тяжело опустился на тротуар. Третий успел было достать дубинкой по плечу, но тут же кулак Альберта врезался ему в нос. Милиционер выронил дубинку, вскрикнул и прижал ладони к лицу. Сквозь пальцы потекла струйка крови. Четвертый, подбежав к Альберту, сам встал в красивую стойку, показывая, что и он не лыком шит. Альберт кивнул, выпрыгнул вверх, растянулся в шпагате и с разворота вломил ему ногой по голове. Эту вертушку из тхеквондо он оттачивал больше года. Милиционер немедленно грохнулся так, что земля загудела, в толпе одобрительно зааплодировали. Фуражка на этот раз уже не покатилась, а веселым вертолетиком спланировала под ноги зрителям.

В это время тот, кого закинули в кусты, незаметно выбрался из зарослей, нашарил в траве дубинку и, перехватив ее обеими руками, как секиру, бесшумно подкрался сзади и наотмашь врезал Альберту по затылку. В толпе охнули. Альберт слегка качнулся. Второй удар пришелся ему по плечу. Он повернулся, успел перехватить дубинку, зажав ее под мышкой, свободной рукой немного пригнул противника к земле, сперва въехал ему коленом в грудь, а затем выхваченной дубинкой с оттягом дважды долбанул по темени. Аплодисменты в этот раз были бурными и продолжительными.

Три милиционера лежали на земле, один безуспешно пытался подняться, трое приходили в себя, а тот, который свистел, продолжал свое занятие на безопасном расстоянии и на сближение не решался.

Примчалась еще одна «канарейка» с четырьмя бойцами, а следом – двое пеших патрульных. Объединившись с теми из первой партии, что еще могли стоять на ногах, они попытались взять Альберта в кольцо. Ударив одного головой в переносицу, другого кинув через бедро, Альберт вырвался из окружения и приготовился к отражению очередной вылазки. Прорыв блокады стоил ему порванной рубахи и нескольких пропущенных ударов дубинкой.

Никогда еще Парк культуры имени Горького не видел такого грандиозного побоища. Нет, драки тут случались ежедневно, бывали и массовые, особенно когда в Москву стали приезжать «любера» из Подмосковья и прочие гопники из Казани и Набережных Челнов. Но тут была не драка, а настоящий гладиаторский поединок, как в Древнем Риме.

Сотни зрителей стояли огромным кольцом на большой асфальтовой площадке. С колеса обозрения гроздьями свешивались любопытные. Торговцы и сотрудники парка бросили свои рабочие места и тоже влились в число публики. Парни с девушками, парни без девушек, девушки без парней, дети с родителями, дети без родителей, дети с воздушными шариками, пенсионеры разных возрастов, москвичи, гости столицы и прочие категории населения, включая даже граждан иностранных государств, с неподдельным интересом смотрели, как стражи порядка пытаются навести этот самый порядок и обуздать нарушителя спокойствия.

Милиционеры тем временем устроили передислокацию сил, а воспользовавшийся паузой Альберт подобрал с земли две дубинки и, с завидным умением покрутив их в руках, приготовился.

Не зря же он столько времени тренировался с нунчаками и прочими палками. Милиционеры сразу почувствовали это на своей шкуре. Когда они предприняли очередную вылазку в надежде на силы свежего подкрепления, то получили немедленный и жесткий отпор.

Альберт лупцевал их долго и самозабвенно. Он наносил удары на любой вкус. Бил коротко и с замаха, в прыжке и с разворота, по голове и корпусу, не забывая, разумеется, и про конечности. Если противник успевал увернуться от удара с правой, то немедленно получал с левой. Милиционерам было очень обидно, ну еще бы, помимо того что огребаешь при всем честном народе, так еще и получаешь по всем местам своим же собственным инвентарем.

Через пять минут силы правопорядка отступили, вынося с поля битвы пострадавших, и, сложив раненых на газон, принялись совещаться. Публика разразилась оскорбительным свистом и улюлюканьем.

Наконец милиционеры применили единственно верную тактику в данной ситуации. Они просто побежали кучей, дружно навалились общей массой на Альберта и сбили его с ног. По толпе прошел дружный вздох сочувствия. В какой-то момент Альберт умудрился подняться и даже стряхнул с себя часть противников, но остальные вцепились в него мертвой хваткой, опутав по рукам и ногам. Вся эта сцена чем-то стала напоминать известную античную скульптуру «Лаокоон и сыновья».

Но не прошло и минуты, как они снова повалили Альберта на асфальт, одни пытались удержать его на земле, другие охаживали дубинками по почкам и по голове, а третьи подошвами ботинок с энтузиазмом отдавливали ему пальцы. В воздухе мелькали руки, ноги, резиновые палки, звуки ударов напоминали беспорядочную пальбу, народ в негодовании свистел, а голос старушки-билетера из комнаты смеха буревестником реял над толпой и перекрывал все остальные звуки:

– Товарищи милиционеры, извольте немедленно прекратить избиение отдыхающих!

Они прекратили, только когда у них кончились силы. И долго потом запихивали все еще сопротивляющегося Альберта в «канарейку», наручники надеть он им так и не дался. Головная машина с узником включила мигалку и поехала в сторону отделения, вторая двинулась за ней на всякий пожарный. Пешие милиционеры, под непрекращающийся свист толпы, разыскав свои причиндалы, через минуту, понурив головы, также покинули поле брани. Одну фуражку кстати, так и не нашли. Наверно, кто-то ее в суматохе на сувенир прихватил. А в Зеленом театре в тот вечер было сорвано представление школы рукопашного боя Тадеуша Касьянова. Ну и правильно. Кому она нужна, эта бутафория, жизнь намного динамичнее.

Кстати, тот кооператор, из-за которого все закрутилось, в воскресенье быстренько разобрал свою палатку и был таков. Видимо, понял – теперь пивом и бутербродами не обойдешься.

Потом был суд. Альберту дали всего полтора года за хулиганство. Хотя в то время была статья за покушение на жизнь работника милиции, по которой, чтобы получить десять лет, достаточно было просто замахнуться на сотрудника органов. Но органам, видимо, было неловко признать, что какой-то скорняк-туберкулезник отметелил один четырнадцать милиционеров, да еще прилюдно.

А могло так и вообще завершиться без суда. Я, узнав о случившемся, на следующий же день спрятал Альберта в свою больницу, где в целях его спасения от правосудия были грамотно описаны все повреждения. Сам он был хоть и веселым, но сильно смахивал на матрас из-за толстых синих полос от дубинок. Получалось, что несчастный юноша шел на представление в театр и внезапно стал жертвой милицейского произвола, то есть пострадал от негативных проявлений тоталитарной системы, с которой тогда активно вело борьбу руководство страны. Но избитые милиционеры, тоже испугавшись посадки, не будь дураками, собрали справки, и оказалось, что у них в совокупности шесть сотрясений мозга, выбито одиннадцать зубов, сломано пять ребер, две носовые перегородки, а также имеется один вывих в плечевом суставе. То есть наблюдался явный перевес увечий в сторону представителей власти.

Альберт попал в зону под Москвой, недалеко от Зеленограда. Передачи принимались без ограничения, режим содержания был гуманным. Сидели там сплошь молодые спортивные ребята. Все, кроме Альберта, по модной статье за вымогательство. Рэкет в то веселое время представлялся делом перспективным.

Такого здорового парня, обладающего подходящей фактурой, да еще и с такой впечатляющей историей, немедленно сагитировали бросать к чертовой матери свой меховой кооператив и заняться более серьезными вещами. Поэтому, когда через девять месяцев он вышел по амнистии, вопросов с трудоустройством у Альберта Колбасина не возникло.

Ему быстро, как тогда говорили, удалось подняться, приодеться, стать обладателем видеомагнитофона, японского телевизора и толстой золотой цепи. В его облике, особенно во взгляде, теперь читалось явное превосходство перед простыми смертными.

На вопрос непосвященных о роде занятий отвечал просто и слегка насмешливо:

– По городу работаю.

Пожалуй, никогда у меня не случалось такого минорного настроения, как в ноябре девяносто первого. Еще летом я уволился из реанимации, где десятый год служил в качестве медбрата, когда почувствовал вдруг, что ушло главное: я перестал получать кайф от этой работы, и все мгновенно превратилось в рутину, тяжелую морально и физически, да к тому же и задарма.

А ведь предупреждали умные люди, что нельзя продолжать пахать в реанимации, если при этом учишься на дневном. Тем более в таком заведении, как Первый Мед. Нужно было послушаться, а не устраивать себе жизнь, при которой все эти годы не было ни одного выходного. Пока мои однокашники отдыхали в воскресенье, у меня по воскресеньям стояли сутки. Да еще среди недели выходил в ночь. А во время каникул, вместо того чтобы подкопить силенок, брал себе максимальное количество дежурств. Вот и результат.

Уже пятый месяц пошел, как я уволился, а все никак никуда не устроюсь. Денег, несмотря на повышенную стипендию, зарплату Лены и помощь родителей, и раньше-то не хватало, а теперь с этой инфляцией и подавно. Но идти опять в больницу что-то неохота, ведь снова ночами не спать, да и вообще начинать работать после стольких месяцев безделья всегда тяжело.

А может, надо было послушать Светку? В прошлом году, когда в подъездах перестали гореть лампочки, а подвалы домов заполнились подростками, которые, надев на голову пакеты, под музыку Цоя нюхали клей «Момент», наша соседка Света зашла к нам на огонек и, прикурив, сказала:

– Отсюда надо валить, хотя бы ради детей. Эта страна обречена. Сегодня я была в посольстве Австралии. Взяла анкеты и на вашу долю. Не валяйте дурака, заполняйте, ступайте на собеседование, и поехали.

Мы заполнили, перечитали у Акимушкина про животный мир Зеленого континента, собрались с духом, сообщили родным о нашем решении. Родные пригорюнились, поплакали, но отнеслись с пониманием. Осталось передать анкеты в посольство и ждать приглашения на беседу. Австралия лишь недавно объявила, что зовет к себе энергичных, молодых, горящих желанием влиться в новое общество. А одной из самых востребованных специальностей значилась медицинская сестра. Прямо для меня.

И я уже представлял картинки из нашего недалекого будущего, как мы, красивые, загорелые, бредем по берегу океана, шлепая босыми ногами в полосе прибоя, я обнимаю Лену, а подросший к тому времени Рома тащит за нами доску для серфинга и, пытаясь перекричать шум волн, требует, чтобы его подождали. Конец доски чертит по мокрому песку неровную линию, мы оборачиваемся и со смехом отвечаем ему по-английски, срываясь на русский, а вот и наш дом на пригорке, стоит под сенью огромных эвкалиптов, вдалеке бегают какие-то звери, то ли дикие собаки динго, то ли кенгуру а…

А утром вдруг как-то стало невероятно жалко все это бросить. Нет, не загаженный темный подъезд с соседями-алкашами, не унылые грязные дворы с протухшими мусорными баками, не разбитые, холодные автобусы, которые брались штурмом, а как-то все сразу, абстрактно.

– Да ладно, бог с ней, с Австралией! – объявил я Лене на третий день после заполнения анкет. – Давай еще подождем. Наверняка хуже, чем сейчас, уже не будет.

Оказалось, что будет. Причем намного. Деньги таяли, шмотки поизносились, лампочки перестали гореть даже в лифтах, подростки в подвалах уже не нюхали, а ширялись, бандиты стреляли на улице средь бела дня.

В холодильнике с сегодняшнего утра лишь полбанки горчицы и початый пакет молока. Хоть бы хлеба купить. Да хоть бы что-нибудь купить! А то уже мутит от голода.

Шел я весь в этих своих тяжелых думах и буквально налетел на Альберта.

– Ого, докторишка! – радостно приветствовал меня Альберт, разодетый в какой-то невероятный красный пуховик. – Ты откуда такой серьезный?

– Да вот, из института возвращаюсь, – вяло стал отвечать я. – Зачет по психиатрии сдавал.

– Всё зачеты сдаешь! – засмеялся Альберт, надевая красивые кожаные перчатки. – Ты, Леха, скоро сам от этой учебы психом станешь! Сколько там уже учишься? Пятый год? А всего сколько? Шесть? А стипендия сейчас какая? Какая??? В час? В месяц? Ну, ты даешь! Да еще небось каждый день покойников резать! Не, я бы так и дня не выдержал!

Я остановился и прикурил. Некурящий Альберт немного притормозил и поинтересовался:

– А чего смурной такой? Проблемы? Если с зачетом там или еще чего, хочешь, подъедем с пацанами, разберемся.

Я сразу представил, как в наш деканат приезжает Альберт с пацанами на разборки и завтрашние заголовки газет.

– Спасибо, я уж как-нибудь сам, с зачетом. А смурной – просто думаю, где бы пожрать достать.

– Как где? – удивился Альберт, пожав плечами. – Маленький, что ль? В магазин зайти не пробовал?

Тут уже настал мой черед удивляться:

– Тебе, Альберт, тогда в парке точно последние мозги отбили. Ты сам-то в магазины заходил? Прилавки видел?

Альберт снисходительно ухмыльнулся и начал мне втолковывать, как неразумному:

– Слушай, докторишка, заруби себе на носу, что у прилавка одни лохи толкаются. Я как с зоны откинулся, теперь всегда в подсобке отовариваюсь. Захожу, прошу, чтобы мяса хорошего нарубили, собрали там всего, колбаски сухой, рыбки соленой…

– Какой колбаски? – возмутился я и швырнул окурок на землю. Курить не было сил. – Какой еще рыбки? Да ты знаешь, что уже месяц хлеба купить и то проблема?

– Да нормальная колбаса, сервелат. В тот четверг на Автозаводской с пацанами отоварились. Окорок еще там взял, консервов всяких, вырезку говяжью. Я ж тебе толкую, нынче весь товар в подсобке, для своих. А в самом магазине только старичье пасется и лохи голимые. Леха, кончай позориться, не стой больше в очередях, заходи в любую подсобку, найди там людей, скажи, пусть тебе жрачки соберут. Мы с пацанами всегда так делаем.

Я остановился, чувствуя, что еще немного, и моя язва закровит.

– Альберт, может, тебе и твоим пацанам действительно не отказывают, но я так не смогу. У меня не получится. Как сказать, кому сказать?

– Ну, ты и правда лох по жизни, – добродушно объявил Альберт и хлопнул меня по спине, отчего я еле устоял на ногах. – Всему тебя учить надо.

За разговором мы поравнялись с нашей районной стекляшкой, от ее витрин в ноябрьских сумерках исходило тревожное бледно-голубое свечение.

– Пойдем, так уж и быть, покажу! – сказал Альберт и потянул дверь магазина на себя. – Бабки-то есть? А то одолжу, не стесняйся.

Торговый зал оказался неожиданно многолюдным, гул сотен голосов поднимался к потолку, как на хоккейном матче, головы и плечи закручивались в каком-то странном водовороте и, достигнув прилавка, разбивались об него, словно о волнорез.

– Рагу дают!!! – истерично закричала рядом с нами какая-то старушка в шляпке, обращаясь непонятно к кому. – Можно из костей бульон сварить! Слышите, бульон!

Рагу при ближайшем рассмотрении оказалось какими-то ярко-желтыми ломаными костями с кусочками серых сухожилий. Было похоже, что вскрыли скотомогильник с бруцеллезом. Пара злых и явно уставших продавцов, работая совками, словно экскаваторами, загребали в большие прозрачные пакеты эти кости, завязывали их и кидали в толпу. Люди лезли друг на друга, подпрыгивали, как баскетболисты, ловили мешки, кричали, матерились, охали, дрались. Счастливчики с ошалевшим видом продирались к кассе.

Какие-то две женщины, по виду учительницы, схватили один пакет и потянули его, каждая на себя. Намертво вцепившись, ни та ни другая не уступала, глядя на противницу с дикой, первобытной ненавистью. Тут мешок, не выдержав, порвался, и кости посыпались на пол в склизкую жижу. Женщины, будто очнувшись, отпрянули друг от друга и вдруг обе расплакались.

Альберт легонько подтолкнул меня, и мы, обходя по краю толпу, начали пробираться в сторону подсобки. Подойдя к двери, Альберт выдвинулся вперед, а я робко спрятался за его широкой спиной.

В подсобке, на здоровой, изрубленной мясной колоде три амбала играли в карты. Мясник и два грузчика. Мясник в грязном-прегрязном белом халате сидел на стуле, а грузчики в халатах синих, но тоже не первой свежести, на шатких пустых ящиках. Они повернулись на звук открываемой двери с традиционным для работников мясной торговли выражением презрения, свирепости и жлобства. Но при виде Альберта их лица мигом преобразились, и теперь на них читались скорбь, смирение и кротость. Хорошая тренировка для мимической мускулатуры. Их руки с картами застыли в воздухе.

– Слышь, мяса нам наруби! – глядя куда-то в сторону, произнес Альберт и зевнул. – Но чтоб вырезка была! И собери еще колбаски всякой, ветчинки.

Мясник отбросил карты, вскочил со стула, прижал руку к груди и, преданно глядя Альберту в глаза, испуганно проговорил:

– Ребят, бля буду, с прошлой недели мяса не получали! Говорят, завтра должны тушу подвезти! Да только смена будет не моя, Володькина. Но он нарубит, сколько скажете, мы ж понимаем.

Грузчики согласно и угодливо закивали, подтверждая слова мясника и выказывая нам уважение. Альберт поморщился:

– Хорош по ушам-то ездить! Ну а колбаса, рыбка, консервы? Что у вас есть-то? Давай, все тащи.

Мясник тяжело и прерывисто вздохнул, развел руки в стороны, демонстрируя белый кафель стен.

– Так сами ж видите, нет ничего, даже к ноябрьским и то колбасы не завезли! Чуть ли не топором пришлось от ветеранов отмахиваться! Ребят, ни масла, ни консервов, ни крупы! Вы завтра заходите, может, Володька что получит.

– Я чёт не понял, – медленно произнес Альберт и нахмурился, – ты хочешь сказать, мы зря сюда пришли?

Мясник сглотнул и сжался. Альберт кивнул, не торопясь, принялся расстегивать куртку. Пока он тянул за молнию, эти трое не сводили глаз с его руки. Затем он полез во внутренний карман. Грузчики сразу побледнели, а мясник зажмурился.

Альберт вытащил пачку жевательной резинки, развернул пластинку и, отправив ее в рот, щелчком отбросил фантик в угол.

– Ф-ф-ф-ф-у-у-у!!! – облегченно выдохнул мясник и, обессилев, рухнул на стул. Он чуть подумал и неуверенно произнес: – Рагу есть, но, наверно, вы его не будете брать.

– Слышь, – уперся в него тяжелым взглядом Альберт, – за такое рагу и ответить можно. У нас на зоне чушканы и то лучше жрали.

Мясник снова разволновался и опять подскочил, словно кузнечик. Было видно, что он лихорадочно соображает. Вдруг лицо его озарилось, он хлопнул себя по лбу, казалось, что сейчас произнесет бессмертное: «Эврика!»

Но вместо этого он вскрикнул:

– Яйца! Ребята, яйца! Коробка яиц есть, хотели для себя оставить, да уж ладно! Чего там! Будете яйца брать?

И он шустро выволок из-за холодильника огромную серую картонную коробку размером с бабушкин комод и подтащил ее поближе.

Альберт пожал плечами, повернулся, испытующе посмотрел в мою сторону. Я, стараясь не показывать сильнейшего волнения, максимально равнодушно кивнул.

Альберт принял у меня деньги, передал их мяснику, тот засунул их в карман, не считая, и мигнул грузчикам, которые тут же подхватили коробку и потащили ее на выход. Мы опять протиснулись сквозь толпу, где продолжалось сражение за желтые кости, и вышли на улицу. Альберт застегнул куртку и оглянулся на грузчиков:

– Свободны!

Кое-как перевязав коробку поясом от моего пальто, нам удалось дотащить ее до квартиры, ни одного яйца при этом не разбив.

И мы стали есть эти яйца. Ели их долго. Сначала с диким аппетитом, потом с умеренным, потом без оного, потом автоматически, потом от отчаяния.

Вкрутую, всмятку, в мешочек, с перцем, солью, с майонезом, если он был, в виде яичницы обычной, в виде яичницы-глазуньи, как омлет, как гоголь-моголь и еще даже не помню как.

На завтрак, обед и ужин. На первое, второе и на десерт. Мы стали ненавидеть яйца уже через неделю, но они и не думали кончаться. Мы пытались их поменять на другие продукты, но как-то безуспешно. Яйца преследовали нас как кошмар. Они стали являться во снах. Разговаривать человеческими голосами. Армия нерожденных цыплят пищала с гневом и осуждением. А утром, стоило только открыть холодильник, как миру являлись белые, стройные, чуть подрагивающие шеренги яиц, своим построением напоминающие боевые порядки генуэзской пехоты.

Мне казалось, это не кончится никогда. Но настал тот день, когда последнее яйцо было съедено. Оставались считанные дни до Нового года. Я оделся, сунул в карман деньги, оставшиеся со стипендии, взял за компанию Рому и отправился в магазин.

По всей длине огромного универсама тянулась очередь. Она пересекала магазин по диагонали и заканчивалась у дверей подсобки. Внутри не было ни единого продавца, так как не наблюдалось и продуктов. За двумя работающими кассами сидели скучающие кассиры и, подперев голову руками, мрачно смотрели на народ.

Уже не было смысла выкладывать товар на прилавки, уже никто не занимался такой ерундой, как нарезка на маленькие порции, все продавалось огромными кусками, потому что любую еду расхватывали не глядя, даже не за минуты, а за секунды. Точно так же рыбы пираньи обгладывают свои жертвы в документальных фильмах про Амазонку. Раз – и чистенький скелет. Вот и здесь, не успевали вывезти здоровенную тележку, как ее моментально облепляли голодные люди, через мгновение клубок тел распадался, народ, прижимая добычу к груди, бежал к кассе, а у дверей подсобки оставалась брошенная пустая тележка.

Я подошел к крайнему в очереди и поинтересовался:

– Чего хоть ждем?

Человек, не оглядываясь, ответил:

– Говорят, пельмени подвезли.

– Вот и славно! Ну что, сынок, – нарочито беззаботным тоном сказал я Роме, – придется постоять!

Рома покладисто кивнул. Действительно, уже совсем взрослый парень, девять лет через три недели.

Покупные пельмени я никогда не жаловал. У нас в реанимации почти каждое дежурство кто-нибудь да приносил их на ужин. Резиновое тесто, резиновый, сильно перченный фарш. А уж после того как одна из наших сестер, перейдя работать в медпункт на мясокомбинате, рассказала секреты технологии производства пельменей, я даже смотреть на них не отваживался.

Но тут уж было не до дурацких капризов. Пища давно превратилась в источник калорий, а не наслаждений. Пельмени, значит, пельмени.

Минут через двадцать дверь подсобки распахнулась, было видно, как там впереди происходит какое-то стремительное движение, народ продвинулся метров на пять, и снова все замерло.

– Докторишка, ты опять в очереди стоишь? Учишь тебя, учишь, да все без толку!

Я оглянулся. Позади стоял румяный, веселый, очень довольный собой Альберт и широко улыбался.

– Альберт! – произнес я, немного смутившись, и почему-то сразу начал оправдываться: – Так тут вроде быстро очередь идет, вот думаю, чего пельменей-то не взять.

– Понятно, – сказал Альберт и с сочувствием кивнул, – что быстро идет. Может, уже к весне дойдет. Если, конечно, пельменей хватит.

Я вздохнул. Скорее всего, и правда не хватит, но попытка не пытка. Рома с интересом прислушивался к разговору.

– Леха, – сказал вдруг очень серьезно Альберт, – иди домой, все будет нормально. Я к тебе через часок загляну.

Повернулся спиной и пошел на выход, где его поджидали ребята очень характерной внешности. Тоже наверняка по городу работают.

Я нерешительно потоптался. Может, и правда домой пойти? Но потом благоразумие победило, и я снова встал в очередь. И буквально сразу услышал рядом с собой негромкий женский голос:

– Молодой человек!

Я повернул голову. Рядом стояла приятная пожилая женщина, обнимая два больших полиэтиленовых пакета с пельменями.

– Молодой человек, я вижу, вы с ребенком, а мне и одного пакета хватит! Видите, какие они огромные, тут килограмма три. А то я сдуру два схватила, сейчас же все как с ума посходили. Сначала хватают, потом думают. Держите!

И она протянула пакет, впихнув его чуть ли не насильно, а я опешил и все никак не мог поверить в такое счастье.

– Лена! – объявил я, появившись с этим мешком, лопаясь от гордости. – Смотри, какие мы у тебя молодцы! Еще часа не прошло, а уже с добычей.

Рома тоже был доволен.

– И правда! Уж молодцы так молодцы, мальчики, – обрадовалась Лена. – А ну говорите, кому отварить, кому поджарить?

В кастрюльке булькал кипяток, на сковородке шипели остатки масла, когда в дверь позвонили. Кого еще несет?

На пороге стоял Альберт и держал два каких-то необычных плоских картонных ящика.

– Хватай скорее, докторишка! – Ящики оказались тяжелые, я их чуть не уронил. – И никогда больше не стой в очереди!

– Альберт, подожди, что это, сколько я тебе должен?

Но он уже сбегал вниз по лестнице.

Мне еле удалось дотащить эти ящики на кухню на полусогнутых и торжественно водрузить на стол. Пока я открывал верхний, Лена и Рома стояли рядом, сгорая от любопытства. Когда крышка была снята, мы все трое не смогли сдержать вздох восхищения.

Плотными слоями, невероятные, потрясающие, будто выточенные из каррарского мрамора, прекрасные в своем одинаковом совершенстве, там были аккуратно уложены куриные окорочка, названные немного позже «ножками Буша».

А через несколько дней, утром первого января девяносто второго, в магазинах вдруг появилась еда. Такая, про которую уже все забыли, про которую тогда можно было прочитать разве что в «Книге о вкусной и здоровой пище», этом знаменитом документе эпохи культа личности. И с каждым днем еды становилось больше. Потихоньку, далеко не сразу, но она становилась все доступнее. И в какой-то момент очереди за едой вдруг взяли и закончились. И сделал это, как потом выяснилось, внук одного известного детского писателя, книгами которого зачитывалось не одно поколение. Звали этого человека Егором. Хорошее имя, мне нравится.

Прошло еще время, и я стал приличным человеком. Теперь мне гораздо приятнее говорить о еде, чем думать о ней.

– Значит, ты хочешь, чтобы я твоего уголовника лечила как принца крови. То есть я сейчас все свои заначки распатроню, непосильным трудом нажитые, и неделю ему все это задарма буду вбухивать. А он, когда поправится, не то что мне спасибо не скажет, а еще прирежет где-нибудь в подворотне. Не исключено, перед тем и изнасилует. И не потому, что ему мое лечение не понравится, а просто у них ремесло такое, у этих урок, – убивать, грабить да насиловать. Почему-то об этом никто не задумывается. Нынче все как с ума посходили, даже приличные люди начали по фене ботать, песни воровские гундосить да друзьями-бандитами хвастаться. И ты туда же. Не ожидала от тебя.

Маринка была во всем права. А уж особенно верно она сказала про моду на бандитов. Бандиты стали вдруг самыми уважаемыми членами общества, принялись раздавать направо-налево интервью, учить уму-разуму, рассуждать о политике, об экономике, создавать свои партии. И выходило так, что все они крепкие хозяйственники, справедливые судьи, мудрые учителя, щедрые меценаты, а вовсе не воры и убийцы.

Народ просто пищал от счастья и любил бандитов всей душой. Бандитские рожи замелькали повсюду. Их приглашали на многочисленные светские рауты, они заполнили ложи модных театров, вещали по всем телевизионным программам, стояли со свечками во всех главных храмах, снисходительно обнимая млеющих от счастья известных спортсменов, артистов, режиссеров, политиков и священнослужителей.

И как точно заметила Маринка, действительно случилось коллективное помешательство, но почему-то никого это не удивляло. Наоборот, пошли разговоры, что пяток воров в законе, дай им полную волю, за год сделают из России рай земной и воровские понятия – лучший свод законов со времен кодекса Наполеона, тюрьмы и зоны – настоящая школа жизни, а эстрадный певец Кобзон договорился до того, что лично ему, оказывается, всегда импонировали люди с психологией Робин Гуда. Это когда берешь у богатых, а раздаешь бедным.

А ведь достаточно было зайти на любое кладбище и полюбоваться на бесконечные ряды черных обелисков, чтобы понять, как эти современные Робин Гуды тысячами крошат друг друга за бабки.

Поэтому я прекрасно понимал Маринкино возмущение. Но рассказать ей правду не решался. Тогда бы она стала соучастницей, а я и сам понятия не имел, что же дальше делать. Во всяком случае, я врач, а врач должен всегда действовать в интересах пациента. Вот и буду лечить Леню, делая вид, что он просто больной, а не бывший пионер из моего отряда и всеобщий любимец.

– Марин, ты пойми, у него же ситуация нетривиальная. Одно дело – плановая операция, когда больной идет подготовленный, обследованный, бодрый, да еще с кучей своих лекарств. Опять же родственники. Приходят, ухаживают, попить дадут, судно подставят, жратву принесут, стоит свистнуть – сразу любой препарат достанут. Такого захочешь – не ухайдакаешь.

Маринка усмехнулась. Нужно не останавливаться, вроде клюет. Правда, такому человеку, как она, все эти банальности до фонаря. Но тут важно говорить прописные истины уверенным тоном, тогда это действует как проповедь.

– А этого привезли в труповозке, безо всякой помощи, без обезболивания, даже без повязки. Швырнули на пол подыхать. Зато наручниками приковать не забыли, суки! Как будто с такой кровопотерей, с таким давлением, ему кросс по пересеченной местности захочется пробежать. Марин, там шок был настоящий, и болевой и геморрагический. И по ране видно, что он несколько часов где-то валялся, пока его не привезли. А потом, почему он урка? Я лично не уверен.

– Ну, наверное, потому, что его омоновцы за дверью стерегут, – сверкнула Маринка на меня своими синими искрами из-под челки, – потому, что он как урка выглядит, как урка говорит.

– Знаешь, Веркина, – продолжил я агитацию и пропаганду, – может, он и правда на зоне побывал, может, он голодал, может, спер чего с голодухи, ведь у нас любого могут туда законопатить.

– Есть такой жанр, сиротская песня называется. С тобой, Моторов, наверняка по вагонам хорошо ходить, деньги собирать, а тут все-таки больница. Хочешь совет? Возьми дежурств побольше, чтобы ни времени, ни сил на филантропию дешевую не оставалось. У меня тоже жизнь не сахар была. Я когда в институт поступила, родители как раз из Сибири в Елец переехали, квартира аварийная, ремонт делать нужно, расходы сплошные, сестра опять же подросла. Поэтому, кроме стипендии, не было у меня ни шиша. Вот поголодала я с месяц, а потом работать пошла ночами. Санитаркой в операционную. Пришла на первое дежурство свое. Стою на операции, ампутация голени у мужика. Ему ногу отпилили, вдруг говорят – лови! И ногу эту отпиленную мне кидают. Я только помню – вроде успела руки подставить, и все. Провалилась куда-то. Очнулась – лежу на каталке в предбаннике, а в руках сжимаю что-то. Оказалось, эту самую ногу. У меня ее забрать пытались, а я ее не отдаю, вцепилась мертвой хваткой. Потом про меня по всей больнице стали рассказывать, что есть девочка, самой восемнадцать, сорок килограммов веса, лежит без сознания, а трое здоровенных мужиков-хирургов не могут у нее ампутированную конечность из рук вырвать. Я это к тому, что не воровать тогда пошла, а за пятьдесят рублей в месяц шесть ночных дежурств стала брать, без сна и с обмороками. Каждый сам себе жизнь выбирает.

– Все ты правильно говоришь! – кивнул я, делая вид, что соглашаюсь. – Но бывает, выбираешь одно, а получаешь другое. Ну а потом, Марин, обидно же будет. Он ведь как Колобок. В голову ему шмальнули – не попали, с такой раной выжил, в труповозке не преставился, а сейчас, после квалифицированной врачебной помощи, от сепсиса загнется на нашем физрастворе и пенициллине, а все лишь потому, что он когда-то уголовный кодекс нарушил.

Маринка засмеялась. Ну еще бы! Все любят сказку про Колобка, хотя она и каннибализмом отдает. Тут главное не тормозить. И я выложил последний козырь, безусловно подлый, но убедительный:

– Вот ты, Веркина, собак бродячих подбираешь, кошек. Кормишь, лечишь, наверное, всю зарплату на свой живой уголок тратишь, до копейки. Сама говоришь, тут кролика спасла. А он не кролик.

Маринка вздрогнула и посмотрела мне в лицо. Долго смотрела, но я выдержал. Потом вытащила из пачки сигарету, прикурила, затянулась, выпустила дым и произнесла:

– Сволочь ты, Моторов!

Пусть и сволочь. Зато теперь Леню будут лечить, будто он депутат Верховного Совета.

Конференция прошла в виде традиционного монолога. Профессор Лазо поведал, как сегодня он выбирался с Пресни по удостоверению главного консультанта МВД. Думаю, что Елисей Борисович рассказал это с целью напомнить всем о своих подзабытых регалиях. Потом он заочно повозил мордой об стол отсутствующего Игорька Херсонского, намекая, что тот вымогает деньги у пациентов. Ну, это и так всем известно. Просто Игорек совсем потерял нюх и принялся окучивать знакомых самого Елисея Борисовича. Затем съехал на воспоминания о Париже, куда его пригласили в прошлом году на европейский съезд урологов, и популярно объяснил, в чем особенности виноделия Эльзаса и Южной Роны.

Елисей Борисович Лазо был настоящим профессором. Но не таким, какими их изображала сталинская пропаганда, где в доброй половине довоенных фильмов на экране появлялся бородатый коротышка в очках, который должен был всегда и всюду вести себя как клинический идиот. Все эти профессора из кино несли полную околесицу, постоянно забывали только что сказанное, у них вечно все валилось из рук, и, словно малые дети, они путались в элементарных вещах. Понятно, таким образом формировалось справедливое отношение народных масс к интеллигенции.

Нет, Елисей Борисович был другим. Он являлся законченным типом профессора современного. То есть, помимо науки, он прекрасно ориентировался в текущем моменте, водил знакомства с влиятельными людьми, понимал в литературе и живописи и при этом был немножечко пижоном. Он даже машиной управлял в лайковых перчатках. Правда, иногда его заносило. Вот как сегодня. Вдруг вспомнил про послеоперационного больного, которого увидел на прошлой неделе, и возмутился:

– Лежит человек, повязка съехала, дренаж забился, капельница закончилась! Да что же это такое! Мы же русские люди! Мы же не мусульмане какие-нибудь боснийские!

Я украдкой посмотрел на коллег: татарина, лакца, азербайджанца, ливанца, марокканца и тунисца. Они сидели как ни в чем не бывало, ни один мускул на лице не дрогнул. Хотя Елисей Борисович вроде только о боснийских мусульманах говорил, так что эти славные русские люди не в обиде.

Сегодня конференция короче обычного, предоперационные эпикризы не зачитывают, все плановые операции отменены, несмотря на то что стрельба в городе давно прекратилась. Непонятно, чего ждут, может, какой партизанской вылазки опасаются?

Я на минутку забежал в реанимацию. Маринка успела смениться, омоновцы тоже, сидят на стульях какие-то новые, а Леня успел проснуться. Когда я в первый раз сунулся к нему в начале восьмого, он еще спал сладким сном. Мне было известно, что ночь прошла спокойно, все показатели стабильны, травматологи написали, что скула хоть и сломана, но репозиции не требует. Да в принципе, если пойдет по плану, уже через пару дней можно в общую палату переводить. Но в мои планы это не входило. Как оказалось, и не только в мои. Не успел я сделать шаг к его койке, как за моей спиной раздалось:

– Так! Кто здесь за старшего?

Я быстро повернул голову. В дверях стоял крепкий мужик лет сорока, в костюме, в галстуке. Все, включая его надменную физиономию, было узнаваемо казенным.

– Я лечащий врач этого пациента! – сказал я, четко понимая, с кем имею дело. – Что вы хотите?

– Полковник милиции Серегин! – сообщил он с таким видом, как будто сказал «Я Генрих Бурбон, король Наваррский!».

Таких нужно обламывать сразу.

– Вы почему в уличной одежде заходите в реанимацию? – начал я, нарочно не обращая внимания на ксиву, которую он торжественно извлек из внутреннего кармана и протянул в мою сторону. – Выйдите за дверь и подождите, пока я не освобожусь.

– Слушай, доктор! – Он мигом налился кровью и начал играть желваками. – Не борзей! Может, ты не понял, кто я и откуда? Или тебе как-нибудь по-другому объяснить? А ну начальника своего зови!

– За дверь выйдите. И подождите! – повторил я, не трогаясь с места. – А здесь разговора не будет, тем более что и сменной обуви у вас нет!

Наверное, сейчас он в меня шмальнет. Выпустит всю обойму из своего табельного «Макарова». Аж рожу у него от злобы перекосило – смотреть страшно. Полковник уже собирался мне еще что-то сказать, как тут, бесцеремонно отпихнув его в сторону, в палату стремительно протиснулся Маленков.

– Вы кто такой? – спросил он этого хмыря болотного, и тот сразу смекнул, что Петровича на дешевку не купишь. – На каком основании вы игнорируете требования персонала?

– Дело в том… – начал полковник, но Петрович показал ему пальцем на дверь и скомандовал:

– Попрошу выйти в коридор!

Хе-хе, нужно бы еще добавить «И к стенке!». Вот так-то, товарищ полковник, вернее, не товарищ, а господин. Я ободряюще подмигнул Лёне, который явно напрягся, и вслед за Петровичем и полковником вышел из палаты.

– Теперь слушаю вас внимательно! – сказал Петрович и поправил очки. – Я заведующий отделением, моя фамилия Маленков.

Полковник второй раз слазил в карман за ксивой, Петрович, в отличие от меня, с ней внимательно ознакомился, придержав рукой.

– У вас лежит подследственный, которому предъявляются обвинения в тяжком государственном преступлении! – сообщил полковник, взглянув сначала на Петровича, затем на меня, проверяя нашу реакцию.

– Если он подследственный, значит, его место в следственном изоляторе, – невозмутимо ответил Петрович. – А уж обвиняемые в государственном преступлении у нас обычно в одном месте находятся, в Лефортофской тюрьме. Вам ли не знать?

Полковник опять обозлился. Морда у него раскраснелась, наверняка систолическое подскочило, интересно бы измерить!

– Это не ваше дело, доктор! – набычившись, произнес он. – Вы его лечите, вот и давайте. А сказать я хочу следующее. Мои бойцы должны находиться при нем неотлучно. И не за дверью, а рядом с его кроватью. И чтобы все действия вашего персонала и контакты с ним проходили строго в их присутствии и под их надзором.

– Этого не будет! – спокойно и просто заявил Маленков. – Я здесь начальник, не вы. И я устанавливаю правила. Вы верно сказали, что наше дело – лечить. Поэтому никакого надзора за действиями своих подчиненных с вашей стороны я не позволю.

Полковник покосился на дверь, за которой находились его мордовороты, посмотрел в мою сторону, затем снова обратился к Петровичу, понизив голос:

– Вам что, неприятности нужны? Ладно, этот ваш молодой не понимает. – Он небрежно кивнул на меня. – Но вы-то зачем на рожон лезете?

Петрович зачем-то снял очки и сунул их в карман. Может, он подраться решил? Я на всякий пожарный приготовился разнимать. Мало ли.

– Вот эту руку видишь? – поднес он свой жилистый кулак к носу полковника. – Ты даже себе не представляешь, каких людей я этой рукой за яйца держал! Неприятности, говоришь, у меня будут? Ты, главное, не уходи далеко. Через час, максимум полтора, сюда приедут погоны с тебя сдирать!

Полковник растерялся и как-то сразу сник. Петрович, он любого может убедить. Да и насчет того, кого он и за какое место держал, не сильно преувеличивал. Хотя бы потому, что когда академик Лампадкин оперировал Брежнева, ассистентом он взял Маленкова.

Повисла тяжелая пауза. Полковник полез в карман, но вместо «Макарова», он вытащил носовой платок и вытер испарину на лбу. Подумал немного, скомкал в кулаке платок и сказал примирительно:

– Ладно, будем считать, что мы оба немного погорячились. Давайте поступим следующим образом. Пусть он лежит, где лежит. Мои люди будут находиться там же, где и находились, за дверью. Но посетителей к нему, включая других больных из вашего отделения, не пускать, на соседнюю койку никого не класть, в общую палату не переводить. Договорились?

Петрович надел очки, секунду подумал и кивнул в знак согласия:

– Договорились. Только автоматы у ваших архаровцев заберите. Здесь не в кого очередями палить. Им и пистолетов хватит. Вдруг с предохранителя соскочит или еще чего. А мы их на довольствие поставим. Больничная пища хоть и простая, зато полезная.

Полковник повеселел, даже на прощание пожал Петровичу руку. И мне кивнул. Так что расстались мы, можно сказать, друзьями.

А я наконец пошел к Лёне.

– Доброе утро, как спалось? – начал я с дежурных фраз, а сам внимательно вглядывался в его лицо. – Что беспокоит?

– Да все путем, доктор! – ответил тот, слабо улыбнувшись. – Мне пожрать-то дадут?

Не узнает меня. Ничего удивительного. С последней нашей встречи тринадцать лет минуло, да и та длилась меньше минуты. Я бы и сам Леню никогда не признал, если бы не его слова про детдом и татуировка. Лежит какой-то бородатый мужик с огромным фингалом под глазом. Я вообще заметил, что пациент на больничной койке лишается многих своих индивидуальных черт. А я тут в халате, в колпаке, бывает, и маску надену. Из моих знакомых, что случайно сталкивались со мной за все эти годы в больнице, почти никто меня не признал.

– Не беспокойся, от голода умереть тебе не позволим! – Я осторожно повернул его на правый бок. – Только тебе пока понемногу есть можно.

Повязка слегка промокла, сейчас поменяю, пульс наполнения хорошего, язык суховат, но капать будем до вечера, так что все нормально.

– А кто же тебя так не любит? Повезло еще, что в затылок промазали. – Я перекатил его на спину. – Слышишь-то нормально?

– Ништяк, доктор, все слышу, еще недавно свистело в левом ухе, а теперь уж и нет. А кто шмальнул в меня, сам не знаю. Там же все с волынами были, все строчили, и ваши, и наши, поди разберись.

Леня отвел взгляд и стал смотреть в стену. Видно, что врет, ну да ладно. Не буду больше пытать, хотя любопытно – не то слово. Ведь зря так стеречь не станут. Интересно, что он за тайну такую знает? Тем временем я его перевязал, даже сестру в помощь не стал звать, тут перевязка – название одно. Так, тампон подтянул, шов обработал, пару салфеток положил да марлю наклеил.

– Доктор, а ты какого лешего за меня впрягаешься, – вдруг спросил он, резко зыркнув, – и вчера, и сегодня? Мы ж с тобой не корешились, вместе не чалились, вроде не земляки?

Вот сейчас-то я ему все и выложу, про то лето в «Дружбе», про инсценированную песню, про креолку, про наши разговоры, про встречу во время Олимпиады… Но тут в палате снова возник Маленков:

– Командир, а ну-ка зайди ко мне, разговор есть!

Он подождал меня, и мы вместе отправились к нему в кабинет, где Петрович не только плотно закрыл за нами дверь, а еще и запер ее на ключ.

– Слушай, хочу тебе сказать, кажется, дело с этим твоим стреляным тухлое. Что-то он такое знает, поэтому его в общую палату переводить не хотят. Боятся, что лишнего сболтнет. Да и странного много. Ксива-то у полковника почему-то питерская, не московская. При этом ни прокурорских, ни этих, из КГБ или как их там сейчас называют.

Я молча курил и слушал. Похоже, прав Петрович. Странно и то, что уж больно быстро этот полковник пошел на попятную. Да и омоновцы говорили, что генералам хочется из него какие-то сведения выжать. Какие же ты тайны знаешь, Леня?

– Командир, должен тебя предупредить. Когда такие вещи начинаются, тут лучше в сторонке быть. Поэтому ты его лечи, делай, что должен, но будь поосторожней, да и вообще. В таком деле под раздачу попасть – раз плюнуть! Понял?

Я кивком дал понять, что понял.

– Ну а если понял, сгоняй в хирургическую реанимацию. Там что-то с цистостомой у парня, которого ты недавно оперировал. Они пять минут назад звонили.

А я ведь про этого паренька, студента Горного института, уже и думать забыл с такими-то событиями. Нехорошо как-то. Схожу проведаю, как там и что.

Ветер на улице гонял опавшие листья, старые газеты и обрывки бинтов. Нужно было джинсовку поверх халата накинуть, да лень возвращаться. Кроме того, мне подумать нужно, не спеша и без горячки.

Значит, с Леней я вот как поступлю. Он меня не узнал, и прекрасно. Я ему тоже ничего не скажу. И вообще никому ничего не скажу. Прав Петрович. Тут можно запросто без башки остаться. Особенно в такое неспокойное время.

– Мотор, а ты кем стать хочешь? Тоже врачом, как и все? Мы с Леней дежурим по главным воротам, сидим на приступочке и смотрим на дорогу, по которой проносятся редкие самосвалы. Возят песок на кирпичный завод. Туда едут полные, обратно пустые.

– Не знаю, Лень, наверное, химиком буду. Как родители. Врачом – это же людей резать, а я не смогу.

Какое-то время мы посидели молча. Самосвал, проехавший в сторону завода, здорово вихлял на дороге. Наверняка шофер пьяный в хлам. Да они здесь почти все поддатые ездят. Я вытащил из нагрудного кармана пару леденцов «Дюшес», один протянул Лёне. Хотя скоро обед, на который пойдем, когда нас сменят, но одним леденцом пионерский аппетит не перебить.

– Сам-то куда собираешься? Я думаю, тебе, Лень, учиться дальше нужно. В институт идти после десятого класса.

– Не! В гробу я видел эти десять классов. Я после восьмого в техникум пойду. Мне старшие пацаны рассказывали, что есть техникум такой, забыл, как называется, в котором на того готовят, кто в машинном отделении на кораблях работает. Ну, типа кочегара.

– Нашел работенку, тоже мне! Это ж света белого не видеть! Почему обязательно кочегаром? Почему не штурманом, не рулевым?

– А я люблю нюхать, как уголь пахнет. Вот когда нашу баню затопят, сходи нюхни для интереса.

– Ну, так иди в баню, истопником. Какая разница, где лопатой уголь кидать. В бане безопаснее. Корабль, он ведь утонуть может.

– Зато баня твоя в загранку не поплывет. А корабль запросто. Я ведь только на тот хочу попасть, который в загранку ходит.

– А у тебя, Лень, губа не дура! На барже, которая щебенку из Горького в Саратов возит, ты горбатиться не желаешь. Тебе сразу Сингапур подавай!

– Сингапур – это что, Америка?

– Сингапур, Лень, это Сингапур.

– Я, Мотор, больше всего в Америку хочу попасть! Вот придет мой корабль в Америку, в порт какой-нибудь, так я сразу и сбегу, на хрен!

Я засмеялся:

– Про тебя нужно фильм снять «Максимка 2».

– Что за «Максимка»?

– Неужели не видел? Давнишний фильм. Как русские моряки мальчика нашли в океане. Негритенка. Он на американском бриге у капитана рабом был. И когда бриг этот утонул, наши матросы негритенка спасли и Максимкой назвали. Рассказ такой есть у Станюковича. А у тебя, значит, сюжет ровно наоборот получается.

– И куда его потом дели? В детдом, поди, сбагрили?

Я опешил:

– Да почему в детдом? С чего ты взял?

– Тут, Мотор, и свои-то никому не нужны, а уж негритята американские и подавно!

В коридоре, недалеко от дверей палаты, огромный Игорек Херсонский обрабатывал больную по фамилии Беридзе из города Ткибули. Он припер ее к стене, не давая возможности улизнуть, похохатывал и подмигивал. Беридзе смущалась и отводила глаза.

Напрасно Игорек старается. Все, что можно, из нее уже выдоил Макс Грищенко.

Макс Грищенко был аспирантом. Но не бледным худосочным очкариком, как их часто представляют, а аспирантом новой формации. Наглым, толстым, кудрявым, розовощеким. На откормленной ряшке бегали маленькие хитрые глазки. Голосок у такого бугая был неожиданно высокий, даже писклявый. Говорил он всегда о чем угодно, но только не о медицине. В основном о деньгах, называя их цыганским словом «лавэ».

Два-три раза в месяц Макс закладывал в отделение состоятельных людей, про которых всем сообщал, что это его родственники. Можно было искренне порадоваться за Грищенко, у которого в родственниках были представители всех братских народов бывшего СССР. Недавно лежал владелец частной аптеки Коган с аденомой, в начале сентября хлопкороб Махмудов с орхитом, а до этого главный бухгалтер банка Саакян с поликистозом.

На прошлой неделе, отдежурив в приемном покое, он положил в мою палату Нану Беридзе с камнем в лоханке. Ничего там острого не было, как не было ни московской прописки, ни российского гражданства, но Макс так жалобно просил у заведующего женским отделением Петровского за свою любимую тетю Нану, что тот не отказал.

– Константин Станиславович, тетя моя, буквально на ее руках вырос, не откажите! И еще одна просьбочка к вам! Прооперируйте ее лично! Ведь сами понимаете, родная кровь!

Халтурить начал Макс. Разница в возрасте между ним и его тетей была всего три года. Как она, интересно, его вырастила, да еще буквально на своих руках? Грищенко наверняка и тогда был мальчонкой плотным, замучишься таскать такого. Кроме того, она почти не знала русского языка. В качестве переводчика выступал ее муж, серьезный мужчина в дорогих костюмах. На прошлой неделе мы с Петровским ее прооперировали. Вернее сказать, оперировал Петровский, а я был ассистентом. Помогать Петровскому уже само по себе почетно. Константин Станиславович оперировал так, что закачаешься. И если Маленков как хирург напоминал скульптора, то Петровский – ювелира. Движения его были деликатными, почти нежными, швы тончайшими, а разрезы такими, что потом почти и не кровило.

Во время операции все было по плану, мы достали камень, уже ушли из раны, Петровский сам зашивал кожу, как тут, прикрывая морду маской, забежал Макс Грищенко и поинтересовался:

– Как тут у нас дела?

За одно это снисходительное «у нас» можно было с ходу получить в пятак или быть посланным на хер. Так мог спросить в лучшем случае Елисей Борисович, но уж не какой-то там аспирант. Тем более у Петровского. Но Константин Станиславович был тишайшим человеком и стал подробно рассказывать Максу о ходе операции. Я скрипел зубами и вязал узлы.

Макс, не дослушав, перебил:

– Камень-то где?

Петровский показал глазами на операционный столик, где на краю, завернутый в салфетку, лежал камень. Грищенко моментально, как хищная птица, схватил салфетку и, семеня короткими толстыми ножками, почесал на выход.

– Макс! – крикнул я ему в спину, и, несмотря на маску, получилось даже громче, чем нужно. – Положи, где взял!

Тот немного дернул головой и лишь прибавил ходу. Через секунду хлопнула дверь.

– Не отвлекаемся! – спокойно произнес Петровский. – Шьем!

– Леха! Тут такое представление было! – сообщил мне во время перекура Херсонский. – Не успели вы с Петровским в операционную зайти, как целый табор родственников этой Наны набежал, человек десять! Похоже, их Грищенко сам вызвал. Столпились у операционной, молятся, перешептываются. Через какое-то время Макс появляется, они все к нему бросились, а он им с важным видом объявляет: «Не волнуйтесь, все будет нормально, сейчас меня вызвали на самый сложный этап операции – извлечение камня!»

А они давай его крестить, причитать! Он серьезное лицо сделал и в операционную отправился, через полчаса выходит, камень на ладони держит, улыбается! Тут эти грузины как завопят, заплачут, некоторые на колени упали и ну ему руки целовать!

Да. Красиво разводит, нечего сказать. Значит, он еще полчаса в предбаннике торчал, как в засаде, имитировал для родственников кипучую деятельность. Вот только забирать камень и предъявлять родне – перебор. И пользоваться тем, что Петровский рыла за это не начистит и промолчит, – свинство вдвойне.

Потому что камень из почки, как, впрочем, и любое инородное тело, – трофей того, кто оперирует. И показывать его родственникам и больному лишь он и имеет право. Ладно, пусть Грищенко тех, с кого дерет деньги, не лечит, даже в палату не заходит, торчит у себя в аспирантской, зато перед выпиской всегда появляется. Но это уже слишком. Этого нельзя так оставлять.

Я его отловил на следующий день у крыльца, шел на консультацию, а тут как раз Грищенко. Он, кряхтя, вылезал из новой «девятки», которую приобрел лишь недавно. Между аптекарем Коганом и бухгалтером Саакяном.

– Макс, спросить тебя хотел, – остановил я его жестом, – а у Маленкова ты бы так же камень со столика забрал?

Петрович за такое затолкал бы ему этот камень через уретру до самых гланд.

– А тебе не все равно? – с блатной интонацией запел Макс своим фальцетом. – Хочешь, чтобы лавэ шуршало? Так кто тебе не дает? Москва большая! Иди, шустри!

– Мне, Грищенко, довелось на кладбище работать, – взяв его за пуговицу, сказал я. – Рассказать, как там с такими крысенышами шустрыми поступают? Их бутербродом хоронят. Знаешь, что такое бутерброд? Это когда могилку с ночи готовят, делают чуть поглубже и на дно дохлого крысеныша укладывают, земелькой присыпают. А уже с утра сверху гроб со вторым покойником. Тут, конечно, не кладбище, но крыс нигде не жалуют. Ты это запомни.

Он сразу стал маленьким, даже худеньким, и так молча, бочком-бочком в дверь прошмыгнул. Показалось, что и воздух испортил. Действительно, шустрый парень, далеко пойдет. Не удивлюсь, если лет через пятнадцать большой пост занимать будет.

А на кладбище я и правда работал.

Нет, сначала я и не думал ни о каком кладбище. Я пошел работать в театральный журнал. Сразу после Нового года встретил Гришку Милославского у метро, он мне и предложил. С самим Гришкой мы познакомились в Театре на Таганке, причем не на спектакле, а на собрании. Шла весна восемьдесят девятого, самый разгар горбачевской перестройки. Уже погромыхивало на окраинах, уже случился Сумгаит, но, опьяненный книгами, надеждой и воздухом свободы, народ поверил, что наконец-то он сам может творить историю. И к объявленному Съезду народных депутатов подошел ответственно и неравнодушно, чего власти, как оказалось, совсем не ожидали.

Вот и в Театр на Таганке тогда, в конце апреля, набилось людей и не сосчитать. Выдвигали кандидатов в депутаты от Пролетарского района. На одном кресле сидело по два человека, публика теснилась в проходах, в двери напирала толпа. Подавляющее большинство хотело видеть депутатами людей известных, но не запятнавших себя неблаговидными делами. Поэтому, если предлагался кандидат из прихвостней режима, такого тут же освистывали и захлопывали. Какой-то сильно помятый мужик вперся на сцену и всю дорогу бубнил: «Нету у меня никакой программы, я простой, беспартийный рабочий. Но если вы мне покажете среди остальных кандидатов простого, беспартийного рабочего, я тут же возьму самоотвод!» Из зала свистели: «Слезай, надоел!» А он упрямо повторял: «Не слезу пока вы мне не покажете такого же простого и беспартийного!»

Часа через три сошлись на пяти громких фамилиях от Глеба Якунина до Андрея Нуйкина и стали расходиться. И когда в зале оставалось уже немного народу, я заметил худенького паренька, с каким-то неподдельным интересом, можно сказать с изумлением, наблюдавшего за несколькими активистами из общества «Память». Тех было всего человек пять-шесть, серьезные бородатые мужики в черном, и с ними женщина с явными признаками базедовой болезни.

Женщина, прижав кулачки к груди, вещала, подвизгивая к концу каждой фразы:

– Такое со сцены говорить про руководство церкви, про самого патриарха! Это все у них от лукавого! Все бесовщина! Когда же ты, Русь-матушка, одумаешься! Когда же ты ярмо жидовское скинешь!

Мужики согласно трясли бородами и гудели тревожно:

– Мало им, что культуру русскую загубили, так теперь еще и на церковь нашу православную зарятся. Не дадим же им, проклятым, святое на поругание! Не дадим заместо храмов синагоги строить!

Тут этот паренек приблизился к ним и спросил вежливо:

– Простите, ради бога, а какую именно русскую культуру загубили эти проклятые? Не могли бы вы подробнее на этом остановиться? Особенно там, где про синагоги, а то знаете ли, приходится за мацой аж в Марьину Рощу ездить!

Женщина попыталась заголосить, но, видно, спазмом перехватило горло, а мужики зашумели, с каждой секундой сильнее:

– Видать, он сам из этих, что всегда готовы в душу чистую плюнуть! Уходил бы ты лучше от греха, а то мы, коли прогневаемся, за себя не в ответе!

И угрожающе стали приближаться.

Я не стал дожидаться драматической развязки в духе изгнания с земли русской Тугарина Змея, а быстро подхватил парня и отправился с ним на выход.

Дорогой мы разговорились. Оказалось, Гриша Милославский – студент ГИТИСа, живет, как и я, на Коломенской. А раньше, до армии, учился в Первом Меде. Мы обменялись телефонами, раз в месяц созванивались и делились новостями.

И вот в начале января, пока мы пешком шли от метро, Гришка спросил, нужна ли мне работа. Выяснилось, что сам Гриша устроился редактором в новый театральный журнал под названием «Столичный соглядатай» и там требуется человек, который таскал бы пачки этих журналов на почту для отправки по всем театрам России и ближнего зарубежья.

Оплата обещалась хоть и небольшая, зато график гарантировался свободный. Когда захотел, тогда и являешься. Главное – успеть весь тираж за месяц раскидать. Я минут пять думал, а потом согласился. И хоть театральный журнал далек от медицины, но только что минул период двухмесячного поглощения яиц, и исстрадавшийся организм жаждал обновления.

Редакция располагалась удобно, в самом центре, позади Елисеевского гастронома. Я приезжал, хватал в каждую руку по три типографские пачки и ехал на почту за четыре троллейбусных остановки к Маяковке. На почте я оформлял квитанции, платил и отправлялся за новой партией. Журнал печатался огромным тиражом, благо средства на него выделял Союз театральных деятелей и бумаги было не жалко. На страницах «Столичного соглядатая» одна группа театральных критиков сводила счеты с другой. Читать это было тяжело и малоинтересно.

Через неделю я подружился с почтовиками, мужем и женой. Они посетовали, что их дочь, окончив еще летом техникум по бухгалтерскому учету, все никак не устроится по специальности. Вечером я позвонил своей однокласснице, главбуху первой частной стоматологической клиники, которая, как оказалось, давно ищет себе помощницу. Спустя два дня дочка уже работала в хорошем месте и получала раз в пятнадцать больше мамы с папой.

С той поры я даже не оформлял квитанции, кстати, это была самая занудная часть работы. За меня все делали благодарные почтовики. Я просто сгружал пачки, протягивал бумажки с адресами, деньги и убегал. А еще спустя несколько дней, достав какое-то пустяковое лекарство для шофера главного редактора, я сразу заполучил его в приятели. Валерка набил свои «жигули» журналами под завязку и погнал на почту. Работа моя до выхода следующего тиража на этом и завершилась.

В начале февраля я получил первую зарплату. Триста шестьдесят рублей. Что составляло по тому курсу ровно три доллара. Пачка «Мальборо» стоила сто двадцать. Выходило, что я работал за две сигареты в день. Негусто.

Вот тогда и возникла тема кладбища.

Несколько лет назад Вовка Антошин по блату пошел работать на Ваганьковское кладбище. Немного погодя директор, который его туда пристроил, попал в опалу за похороны одного вора в законе. Про это тогда писали все газеты. Поскольку событий подобного рода, а главное – такого масштаба, в Москве доселе не случалось, оно привлекло внимание прессы, населения, а затем и властей.

Урки, как всегда, одними из первых почувствовали слабину власти. И, пользуясь тем, что карающий меч советского правосудия малость затупился, решили громко заявить о себе, используя как предлог смерть одного из влиятельных грузинских воров.

Траурная процессия растянулась на многие сотни метров, тысячи и тысячи мужчин в черном, с жесткими лицами, шли проститься с авторитетным человеком. Они съехались со всего Союза. Особая каста, прошедшая лагеря, крытки, БУРы, ШИЗО, Бутырку, Кресты, Матросскую Тишину, решила выйти из тени. Наверное, их совокупный срок был несколько миллионов лет. Если собрать вместе их татуировки, то получившимся узором можно было бы покрыть всю Великую Китайскую стену. Украденное ими равнялось национальному валовому продукту, произведенному за последнюю пятилетку.

У торговцев цветами в тот день случились именины сердца. Весь путь от метро до кладбищенских ворот был усыпан красными гвоздиками, а сам могильный холм больше походил на скифский курган. Цветы лежали трехметровым слоем. Ну и местным нищим подфартило. Говорят, меньше червонца лихие люди никому не давали.

На следующее утро вышли газеты. Как же так, писали там, что на могиле человека, который всю жизнь только и делал, что воровал да сидел по тюрьмам, пирамиды из венков, тонны цветов, а неподалеку скромный фанерный обелиск со звездочкой, где лежит молодой парень, отдавший жизнь, выполняя интернациональный долг в Афганистане. И никто ему гвоздичку не принесет!

Народ тут же возмутился. И власти нахмурились. Чтобы успокоить и тех и других, было решено принести в жертву стрелочника. А именно директора кладбища. И несмотря на то, что захоронение было абсолютно законным, у родни вора были все необходимые документы, беднягу директора в момент поперли с этого хлебного места и сослали обычным инженером на Щербинское кладбище.

Пришедший ему на смену новый хозяин с ходу устроил репрессии в отношении старой команды. Кого сразу уволил, а некоторых, как Вовку, понизил в должности. Его перевели из бетонщиков в кочегары котельной, а это означало конец всем левым деньгам: работай за сто рублей в месяц и редкие поллитры. Кочегары занимали низшую ступень в сложной кладбищенской иерархии, даже рабочие, посыпающие дорожки песком и сжигающие прошлогодние листья, котировались выше.

Вовка приуныл, какое-то время он покидал уголь, а потом вмиг собрался и перевелся на Щербинское кладбище, где ему уже было выхлопотано место гравера. За пару месяцев он овладел всеми премудростями этой тайнописи и стал лихо выбивать тексты и узоры на надгробных плитах. Захоронения здесь шли сплошным потоком, заказы все прибывали, и один гравер явно зашивался. Тогда Вовка поговорил с кем надо, и на кладбище появился второй гравер. Наш с Вовкой одноклассник по имени Серега, бывший инкассатор.

В начале девяностых, когда доходы кладбищенских резко стали падать и дальновидный Вовка, получив предложение заняться бизнесом, ушел с кладбища, Сереге стало неохота одному таскаться туда зимой. Действительно, можно ведь сбрендить в этой будке – как называли тамошний строительный вагончик без колес, – имея в качестве компаньона лишь местного рыжего пса по кличке Олень.

Короче говоря, Серега предложил мне идти к нему негром. Неграми называли тех, кто работал на кладбище, но в штате не состоял. Получали негры в несколько раз меньше, чем сотрудники кладбища, вернее, чем им за ту или иную работу платили клиенты. Разница шла в карман хозяина. Например, на Ваганьковском за спиленное дерево на могиле клиент выкладывал две-три сотни, а негр, который полдня с риском для жизни висел над частоколами оград, отпиливая по кусочку, спуская ветки на веревках, чтобы, не дай бог, не поколоть дорогие надгробия, получал от хозяина четвертной, ну иногда и поллитру.

С другой-то стороны, не такие уж плохие деньги. Суточное дежурство в реанимации стоило дешевле, а тут работа на свежем воздухе, творческая.

До этого я относился к работе своих одноклассников невероятно скептически. Даже не потому, что кладбищенские беспардонно наживались на родственниках усопших, завышая официальные цены в десятки раз. Больше удивляло, как можно работать в таком окружении. Особенно после повести «Смиренное кладбище». Полукриминальное занятие для полукриминального люда, явное ощущение дна.

Но голод не тетка. Хорошо быть чистоплюем, но не за триста шестьдесят рубчиков в месяц. Я согласился.

Серега объяснил, чем мне предстоит заниматься, обещал всему научить, рассказал и какой процент мне будет причитаться от того, что получит он сам.

– Леха, дружба дружбой, а табачок врозь!

У каждого ведь свое представление о дружбе и о табачке.

Но на кладбище неожиданно оказалось пустынно и спокойно. Могилы были засыпаны метровым слоем снега, в лесу переругивались редкие вороны, будка грелась двумя радиаторами, в литровой банке бурлил кипяток для чая. Нас никто не беспокоил, кладбище спало. До сезона. Лишь иногда вдалеке, где-то у самой кромки леса, можно было различить группу двигающихся по бескрайнему белому полю людей и красное пятно гроба. Хоронили каждый день.

Я овладел самой несложной операцией гравера, выбивая место под фотку на камне, делая и еще кой-чего, по мелочи. И вдруг мне там стало даже нравиться. Работали мы только по выходным, приезжали рано, затемно, часов в семь утра. Короткий зимний день казался неожиданно длинным. Все это стало чем-то напоминать зимние поездки на дачу.

В конце работы Серега выдавал мои кровно заработанные, на которые я покупал разную еду в магазине около дома. Я подходил, смотрел на новые цены, отличающиеся от тех, к которым все привыкли за десятилетия, по крайней мере на порядок, вздыхал и отважно произносил:

– Мне триста грамм пряников по пятнадцать рублей!

И впивался взглядом в стрелку весов. Каждое деление теперь что-то значило.

Между тем вышел очередной, такой же ненормально огромный, тираж «Соглядатая», с которым я, с помощью шофера Валерки, шутя справился за пару дней. Зарплату мне прибавили. Теперь я получил уже восемьсот рублей, но за это время все подорожало втрое. Магазины, киоски и ларьки стали стремительно заполняться всяким барахлом, на которое у большинства просто не было денег. Чтобы раздобыть оные, народ массово включился в уличную торговлю. Торговали всем подряд.

Стихийные торговцы запрудили центр Москвы. Самая густая толпа была в районе между «Детским миром», ЦУМом и Большим театром. Люди с обреченной настойчивостью тыкали своим товаром в сторону потенциальных покупателей, в глазах у тех и у других читалось отчаяние.

Чего только не предлагалось! Хрустальные вазы, альбомы с марками, французские духи, будильники, вязанье, бинокли, ордена и медали, утюги, фаянсовая посуда, поношенная одежда, книги, картинки в рамках, ковры, горные лыжи, чеканка, настольные лампы, комплекты постельного белья, транзисторные приемники, фарфоровые слоники и еще масса разных предметов из домашнего имущества, которые, теоретически, можно было обменять на деньги.

Самые находчивые забегали в магазины, рядом с которыми стояли, например в «Детский мир», покупали там какие-нибудь шапочки по десять рублей и тут же перепродавали по тридцать. А некоторые стояли в этой толпе с картонками, на которых было написано: «Куплю $ и DM». Официально купить валюту еще было нельзя, но сажать за это перестали.

Я тоже попробовал свои силы, торгуя шкатулками из уральских самоцветов, которые привозили директору нашего журнала, заслуженному артисту свердловской оперетты. Он решил продавать их за доллары иностранцам, которые, как сговорившись, вдруг повалили в Москву. За шкатулки из яшмы он хотел десять долларов, за родонитовые – двадцать. Мне с каждой продажи полагался солидный процент от выручки. Но ничего из этого не вышло. Веселые, нарядные иностранные люди проходили колоннами по территории Измайловского вернисажа, с интересом смотрели на толпу торговцев, которые призывно орали им что-то на ломаном английском, но почти ничего не покупали, а лишь улыбались и фотографировали. Два раза я ездил туда по выходным, причем в ущерб кладбищу, и оба раза возвращался несолоно хлебавши. Только зря за место тамошним бандитам отстегивал.

Некоторые в то время сказочно разбогатели. Бывшая санитарка нашего пионерлагеря «Дружба», филолог по имени Нина, стала обстирывать иностранцев, и несмотря на то, что ее квартира мигом превратилась в банно-прачечный комбинат, это того стоило – она получала какие-то немыслимые деньги, чуть ли не двести долларов в месяц. Соседа по двору, инженера-оборонщика, подрядили американцы в качестве шофера. У него была относительно новая «Волга», платили ему целых сто долларов в месяц, чему все страшно завидовали. А моя тетя Юля, та и вовсе умудрилась сдать свою квартиру сотруднику компании «Моторолла», молодому, веселому и розовощекому американцу по имени Грег. Тот сообщил, что скоро к нему прибудет невеста, и для этой цели оборудовал спальню водным матрасом. Правда, вместо невесты появился мужик с усами, но платил Грег столько, что обычно строгая тетя Юля его даже не осуждала. Пусть порезвится мальчик. Были и еще всякие истории, но справедливости ради нужно признать, что так везло далеко не всем.

Новый номер «Соглядатая» вышел в апреле. Тиражом чуть меньше предыдущего, но все равно впечатляющим. Я раскидал его – даже не заметил. В зарплату мне выдали полторы тысячи, и это было целых восемь долларов.

Потом настала Пасха.

Сказать, что кладбищенские ждут Пасхи, – ничего не сказать. Пасха для кладбищенского люда – это пробуждение жизни, начало сезона, то есть момент, когда безлюдное поле с оттаявшими могилами вдруг заполняется народом, который наводит на могилках порядок, моет памятники, оттирает цветники, высаживает рассаду. Многие, особенно те, кто приехал компанией, выпивают и закусывают. Кто-то выпивает по чуть-чуть, кто-то – будь здоров.

После выпитого обычно происходит особая расфокусировка зрения, и вдруг становится заметно, что могилка требует заботы. Где цветник поискрошился, где цоколь повело, а где мраморная дощечка перестала вдруг казаться солидной, и пора бы уж и памятник справить.

И начинается. Неискушенные и наивные подхватывают пожитки и бегут в контору. В конторе их вполуха выслушивают и нехотя, зевая и ковыряя в носу, записывают на следующее десятилетие в какую-то засаленную книжицу. Это в лучшем случае.

Люди с понятием, те сразу ищут мастера. Поэтому на Пасху к каждому специалисту ритуальных услуг люди идут, как ходоки к Ильичу. Нередко приходят целыми семьями, что лучше всего.

Мне кажется, что у большинства людей именно на кладбищах случаются пароксизмы раскаяния. Особенно по пьяной лавочке. Особенно когда эта пьянка на кладбище – коллективная. Короче говоря, лучше Пасхи события просто не придумать. Ведь только на Пасху на могилах собирается вся родня. Некоторые лишь там и видятся.

И вот родственники встречаются, сначала присматриваются друг к другу, здороваются. Кто суровым кивком, кто рукопожатием, а кто-то сразу обнимается или целуется. Потом для приличия берут паузу и, глядя на могильный холм, тяжело вздыхают. Самый нетерпеливый предлагает помянуть. Чтобы по-людски.

Наконец сумки открыты, вынимаются свертки, кульки, емкости, пакетики, и на газету кладутся крашеные яйца, местами смятые и потрескавшиеся, раскрошившийся кулич, лучок, редиска, огурчики, хлебушек черный, соль в спичечном коробке, бывает, кто-нибудь и курочку прихватит. Последними появляются бутылки беленькой. Иногда и красненькой. Для дам. Обычно угрызения совести начинаются после третьего стакана. Вдруг резко вспоминается, что и правда не навещали годами старушку, даже в больницу не нашли времени зайти проведать. Да все ведь некогда, работа эта проклятая, всё дела другие, неотложные…

– Да что тут говорить!..

– Эх, все тут будем!..

– Ой, типун тебе на язык!..

И пусть нам объясняют, что на Пасху надо быть не на кладбище, а в храме, с молитвой, и уж если ты пришел проведать могилку, вести себя там надо по-христиански, не устраивать на погосте пикник, но не вздумайте сказать это кладбищенскому человеку. За такие слова можете от него запросто по горбу лопатой получить.

Потому что, когда к тебе в будку вламывается семейство из пятнадцати человек, когда, толкаясь и пытаясь перекричать друг друга, они просят сделать на могилке все честь по чести, потом, сбиваясь и путаясь, перечисляют, что именно, и по мере перечисления входят во вкус, заказывая все более дорогой камень, все более длинный и проникновенный текст на нем, все более короткие сроки, а дальше начинают по очереди метать деньги – причем каждый следующий пытается перебить ставку предыдущего – и, уходя, оставляют на верстаке гору мятых купюр, становится понятно: такое возможно лишь по пьяной лавочке. Нет чтоб при жизни бабушки на малую толику этой суммы лекарств ей купить. Глядишь – до сих пор скрипела бы старушка.

Именно с этого дня начинается сезон. Он продлится до октябрьских дождей, после чего кладбище резко опустеет, а с первыми морозами и вовсе уснет. До следующей Пасхи.

В пасхальное воскресенье мы с Серегой прибыли на кладбище рано, в шесть с копейками. Людей уже хватало, по всему бескрайнему полю копошились фигурки. Многие кладбищенские оставались тут с ночи, дабы не проспать первого клиента. Подъезжали машины, автобусы, пахло дымом мангалов, играла музыка, народ прибывал.

А ведь раньше не было такого, лишь недавно началось. С тех самых пор, как Горбачев разрешил празднование тысячелетия крещения Руси, дав тем самым отмашку религиозному ренессансу. Правда, и раньше в церквах крестили детей, к восьмидесятым все активнее, и за это уже не наказывали по партийной линии, но прихожанами были в основном старички и старушки, для молодых православие было скорее модной фрондой, чем верой.

Именно тогда, после восемьдесят девятого, Пасха сделалась вдруг национальным праздником, слегка потеснив Первомай, люди стали говорить друг другу «Христос воскресе!», власть уже не старалась удержать молодежь от крестного хода ночными эстрадными программами по телевизору, а сами высокие чиновники начали заполнять церкви и неуверенно читать «Отче наш».

Официальная идеология трещала по швам, осточертев к тому моменту всем без исключения, а природа, как известно, не терпит пустоты.

Кладбищенское начальство всем раздало замызганные красные повязки с надписью «Дежурный», наверняка украденные из какой-нибудь воинской части. Даже меня заставили надеть, хоть я и негр. Мы с Серегой стояли, покуривали, греясь на солнышке, периодически в нашу будку заваливался кто-нибудь из коллег, чтобы там культурно бухнуть.

Клиенты подходили с каждой минутой все чаще. И поодиночке, и группами. Все пихали нам деньги. Некоторые вообще просто так. Серьезные заказы Серега записывал на листочки и куда-то их прятал. Бутылки вообще несли не переставая. Как пояснил Серега, прошлогодние клиенты в благодарность за работу. Еще утро, а у нас водки – магазин можно открывать, сотни крашеных яиц, курица в фольге, десяток куличей и прорва всякой другой закуски.

Между прочим, на кладбище особая культура потребления алкоголя. Нет, тут, конечно, не умеют правильно декантировать «Шато Марго», не понимают разницу между аперитивом и дижестивом и ничего не скажут про оптимальную температуру подачи шабли к устрицам. Зато любой сотрудник кладбища может спокойно зайти к коллегам, например, гранитчик в слесарку или землекоп к граверам, и если у них там стоит пузырь водки, то он безо всякого стеснения вправе накатить стакан, и никто ему не скажет, что без приглашения это делать неприлично. Более того, если кто-то вдруг начнет спрашивать разрешения, значит, этот человек – лох педальный, фраер ушастый, муфлон рогатый, другими словами, чайник. Сегодня ты пришел к людям, завтра – люди к тебе.

К Пасхе я уже перезнакомился с большинством штатных сотрудников. Разумеется, поначалу они относились ко мне не без некоторого снобизма, как и должны белые эксплуататоры относиться к негру, но после того, как я одного из них вылечил от застарелой гонореи, мой статус значительно повысился и всякая дискриминация прекратилась. Со мной часто приходили советоваться по поводу здоровья, и собственного, и домочадцев, если таковые имелись. Многие кладбищенские были холостяками либо разведенными.

И только одно мое качество не устраивало народ. Я не пил. Совершенно не проявлял интерес к этому увлекательному занятию. Решив для себя, что уж коли я подрабатываю в таком месте, то эти деньги нужно не пропивать, а пускать на благо семьи. Но это не могло не настораживать коллег. Меня пытались подбить и так и эдак. Предлагали хлопнуть за знакомство. Я улыбался, но отказывался. Соблазняли дернуть с устатка. Я говорил, что не устал. За то, чтобы хрен стоял и деньги были. Я смеялся, но не поддавался даже на такое.

У народа зашевелились нехорошие подозрения. Уж не мент ли я поганый? Понимая, что нужно как-то эту проблему решать, а то чем черт не шутит, могут и замочить, пришлось попросить Серегу всем объявить, что я недавно зашился. Это моментально удовлетворило коллектив, и мне сразу дали кличку Алкаш.

На кладбище вообще все называли друг друга не по именам, а по кличкам. Некоторые были занятными. Например, одного землекопа звали Доктор из-за его привычки перед опусканием гроба в яму вздымать руки к небу и шевелить пальцами, будто он хирург у операционного стола. А мужика, который ведал прокатным инвентарем, выдавал под залог лейки, метлы и ведра, прозвали Володькой Пулеметчиком. Когда он тянулся за стаканом, руки у него тряслись так, словно он строчил из «максима».

Я, конечно, малость стеснялся своего нового поприща. Когда потеплело и пришлось вылезать из будки и делать работу на участках, мне совсем не хотелось попасться на глаза знакомым. Во-первых, подумают невесть что, а во-вторых, выглядел я уж больно живописно. На мне были разбитые башмаки, ватные штаны, размеров на пять больше, чем нужно, которые, чтобы не падали, я туго подпоясывал веревкой, такая же огромная брезентовая роба, вся заляпанная краской и цементом, голову украшала ярко-красная панама с надписью Apollo. Приличная вещь, кстати, заграничная. Я ее из дому взял.

И вот иду я, к примеру, доску устанавливать. Везу тележку. На тележке мраморная доска, ведро песка, ведро цемента, сверху лежит лопата, дорога в колдобинах, вся эта конструкция трясется, лопата громыхает. Тут, как назло, подъезжает автобус, открываются двери, выпуская пассажиров, и они толпой движутся в мою сторону. Я сразу опускаю голову, прячу глаза, натягиваю панаму на нос. Тут те кладбищенские, которые вечно толкутся у конторы, видя мое замешательство, начинают пихать друг друга локтями, показывать на меня. И начинается:

– Эй, Алкаш!

Я еще ниже опускаю голову, стараясь смотреть только под ноги.

– Оглох, что ль? Алкаш!

А вдруг среди пассажиров моя учительница? Или одноклассники? Или однокурсники? Или мои бывшие пионервожатые? Коллеги по больнице? Или моя первая любовь? Ой, позор какой! Нужно как можно быстрее проехать.

– Алкашина! Да стой ты, кому говорят!

Я резко торможу и с негодованием смотрю в сторону этих балбесов:

– Ну, чего?

А им только этого и нужно. В тот момент, когда я со своей тележкой оказываюсь в самой гуще проходящих мимо людей, они радостно и громко объявляют:

– Алкаш! Там на восьмом участке, на третьем холме с угла, кто-то поминальный стакан оставил, полный, хлебом накрытый! Беги, еще успеешь!

И все вышедшие из автобуса останавливаются, с негодованием и осуждением смотрят на меня, я заливаюсь краской, а эти придурки гогочут.

Короче говоря, к Пасхе я был на кладбище уже своим, хоть и негром, к тому же непьющим.

Часов в девять утра показался мой тесть Николай Антонович. Приехал проведать могилы родни. Увидел меня у будки, где я на свежем воздухе вмазывал фотку на доску из лабрадора. Обрадовался:

– Здорово, зять! Христос воскресе!

– Воистину воскресе!

Целоваться мы постеснялись и просто обменялись рукопожатием. Николай Антонович оглянулся вокруг:

– Это сколько ж народу! Не припомню такого!

Только я собрался развить эту тему, как тут подгребли Слюнявый с Дыней, оба уже на ногах еле стоят, и давай тестя обрабатывать:

– Хозяин, сегодня все по особому тарифу! Сам понимаешь, праздник!

Я им минут пять втолковывал, что это мой родственник, мы с ним просто разговариваем, никаких заказов он не делает, но, видно, до них слова доходили с трудом. Тут появился из будки Серега, шуганул обоих.

Тесть с осуждением поглядел им вслед:

– Это ж надо! С утра лыка не вяжут! Зять, ты смотри не бражничай с ними! По рожам видно – алкашня, ханыги!

Я горячо заверил Николая Антоновича, что он зря за меня беспокоится. Тот вроде бы поверил, но, когда мы прощались, с некоторым сомнением посмотрел и снова предупредил:

– Запомни, зять, последнее дело напиваться в хлам, да еще на Пасху!

Сам Николай Антонович был трезвенником.

А через час вдруг заявилась Танька Богданкина. Надо же, а я думал, не приедет.

Дело в том, что пару недель назад я забежал в реанимацию. Я хоть и уволился из Семерки, но с пятого курса стал выходить туда на ночные дежурства в урологию. Оперировать и вообще учиться всяким премудростям. А в реанимацию наведывался покурить, поболтать, погонять чаи. И вдруг в разговоре, неожиданно для самого себя, я протрепался про свою халтуру на кладбище.

– Так ты что, – спросила тут Танька Богданкина, – на Щербинском кладбище работаешь?

Я подтвердил.

Танька лишь недавно после пятилетнего перерыва вернулась в реанимацию. Вышла замуж, дочку родила, немного посачковала, можно снова впрягаться.

– Леш, а как бы бабушке моей очередь на памятник продвинуть? – поинтересовалась Танька. – А то нам с матерью на вашем Щербинском кладбище какие-то нереальные сроки объявили.

Ну понятно, с конторой только свяжись. Там, пока очередь подойдет, быстрее сам на погост отправишься. А Танькину бабушку я при жизни пару раз видел, она хорошая была, в Ялте жила, а к старости в Москву переехала.

– Приезжай на Пасху, Богданкина, – сказал я, – продвинем очередь твою, не беспокойся.

– Подожди, а сколько это хоть стоить будет? – спросила Танька. – Я же знаю, там за все тысячи нужно отваливать, но сам понимаешь, сейчас у нас с матерью с деньгами не очень. Сволочь, Моторов, сделайте бабушке моей скидку!

– Тебе, Танька, это встанет в два пузыря! – пообещал я. – Надеюсь, у вас с матерью денег хватит. Захвати водку и приезжай.

Танька тогда внимательно посмотрела и сказала серьезно:

– А ведь я приеду.

И правда, приехала. Увидела меня в этой робе, с повязкой, все насмотреться не может:

– Ой, Леш, какой же ты красавец! Знаешь, а тебе идет! Нет, ну надо же!

Потом мы покурили, она и спрашивает:

– Как там насчет памятника? Я не забыла!

И водку в сумке показывает.

А в будке нашей уж гульбище вовсю идет. И слесаря пришли, и гранитчики, да и конторские с землекопами подтянулись.

Я Таньке говорю:

– Понимаешь, Богданкина, чтобы тебе сделали все честь по чести, ты должна со всеми за столом посидеть.

И жестами ее пройти приглашаю.

А Танька как зашла, как увидела, какие рожи там сидят, так на пороге и застыла. Ну, это с непривычки, люди как люди, серьезные, почти все по три раза отсидели.

А я ее в спину к столу подталкиваю, а сам на ухо шепчу:

– С Пасхой поздравь всех!

Танька прошла, встала и говорит несмело:

– Христос воскрес, граждане!

Тут наконец все ее заметили, тихо сразу стало. Танька стоит, молодая, красивая, в своей короткой юбке, сумку к груди прижимает.

Я ей опять на ухо:

– Водку на стол выставляй!

Она еще полшажка сделала, в сумку полезла, поставила сначала один пузырь, затем второй:

– Угощайтесь!

Ну, тут народ сразу одобрительно зашумел, Таньке наперебой стали место предлагать, но я вижу, она еще не преодолела скованность свою, подтащил ящик с инструментами, и мы оба на него уселись.

Мужики, невиданное дело, Таньке сами стакан налили, протягивают, не откажите, мол, мадам, не побрезгуйте! Кто-то христосоваться через стол потянулся, посуда зазвенела, мы с Серегой еле осадили.

Танька мне тихонько шепчет:

– Леш, да ты чего, я пить не буду!

Я говорю:

– Богданкина, если хочешь бабушке памятник, то без этого никак!

Она спрашивает:

– А ты?

Объясняю ей, мол, я здесь не пью. Совсем.

Богданкина заерзала на ящике и на ухо мне говорит:

– Знаешь, Моторов, сволочь, иди ты лесом, я без тебя не буду, мне страшно.

И тогда я развязал.

Часа через два Танька спрашивает:

– Где тут у вас туалет?

А у нас в конторе туалет такой, что лучше туда не попадать. Я и говорю:

– Для тебя, Танька, туалет везде, давай хоть здесь!

Но она сразу заартачилась, хочу в туалет настоящий, мне неудобно, люди кругом, хоть и все сильно пьяные, веди, показывай.

Мы и пошли. Выбрались из-за стола и в контору отправились. А вокруг праздник, ну просто земля-именинница! На площади у остановки мангалы с шашлыками, с грузовика пивом торгуют, лотки со «сникерсами» стоят для детишек, музыка орет из репродукторов. Народу видимо-невидимо! Все пьют, едят, веселятся.

Мы с Танькой в контору заходим, а там пусто, только два патрульных милиционера на стульях сидят в коридоре. Их прислали порядок обеспечивать. Я с ними типа инструктаж утром проводил, как единственный на все кладбище трезвый сотрудник.

И решил я пошутить. А все потому, что уже здорово набрался. Кладбищенские как увидели, что я развязал, давай подливать мне один за другим, смотреть, что из этого получится.

Показываю на Таньку милиционерам и говорю:

– Товарищи сержанты!

Они со стульев вскочили, один мне даже козырнул.

– Товарищи сержанты! Задержите эту гражданку. Это наша кладбищенская валютная проститутка. И в светлый день Пасхи никому от нее покоя нет.

Тут сержанты так резво мою просьбу ринулись выполнять, Богданкина и охнуть не успела, а ее уже в «канарейку» заталкивают. А я вдруг представил себе в красках, как Таня Богданкина меж могильных холмов обслуживает клиентов, да еще за валюту, ржу и остановиться не могу.

Потом мы разобрались, я сказал, что ошибся, Таньку выпустили, правда, не извинились. Она поначалу решила обидеться, но все-таки я показал ей наш туалет, и она обижаться передумала. Потом мы в будку вернулись, а там гулянка продолжается, и дальше помню лишь урывками.

Помню, как усаживали Таньку в автобус, Серега пихал шоферу пачку денег, показывал на Таньку и орал: «Шеф, гони до ее дома без остановок!», а Танька никак не могла сообщить свой адрес, все время путалась, требуя, чтобы ее везли то в Чертаново, то в Зеленоград, то в Ялту. Потом помню, как я вышел из лифта, Серега поставил меня у двери, нажал на звонок, а сам куда-то пропал.

Я только успел подумать, хорошо бы Рома сейчас гулял, не надо ему папу таким видеть, ни к чему. Я просто тихонечко спать лягу, и все…

Тут дверь открылась, а у меня дома – батюшки-светы! И Лена, и Рома, и мама моя, и тесть с тещей, и Алеша, Лены младший брат. Сидят, чай пьют, кулич едят. И все открыли рот и на меня смотрят. А я стою, глупо улыбаюсь, пытаясь стянуть куртку, а у меня изо всех карманов деньги на пол сыплются, большими пачками…

А памятник мы Танькиной бабушке поставили. Уже на следующей неделе. Из сэкономленных материалов. Ни копейки не взяли. Он, правда, через несколько лет набок стал заваливаться, что неудивительно.

У меня тогда была довольно странная жизнь. Я учился в институте, выходил бесплатно на ночные дежурства, работал негром на кладбище и одновременно с этим директором по маркетингу театрального журнала «Столичный соглядатай». Маркетологом я стал случайно.

После майских праздников вдруг позвонили из журнала и сообщили, что пришло извещение. Какая-то посылка. Так как я был специалистом по почтовым отправлениям, решили послать меня. Я не стал артачиться и поехал. Почта оказалась не моя, привычная, на Маяковке, а у черта на рогах, в Сокольниках. Когда я протянул бумажку в окошко, женщина, прочитав ее, невероятно обрадовалась:

– Надеюсь, вы на машине?

Я сразу насторожился. Неужели посылка такая огромная, что ее без машины не дотащить? Женщина встала со своего места, откинула деревянный барьер и пригласила меня следовать за ней.

– Сами увидите.

Она гостеприимно распахнула дверь в торце зала и жестом пригласила меня зайти.

– Полюбуйтесь!

Я зашел, и мне стало плохо. Огромная тридцатиметровая комната была под завязку, под самый потолок забита посылками. Теми самыми, с журналами, которые начиная с января я тоннами отправлял во все театры страны. На них было написано «Отказ от получения» или «Получатель не явился».

– Каждый день все новые приходят! – сообщила моя провожатая. – Вы уж поскорее их увозите, а то работать невозможно!

Идиоты! Придурки малахольные! Все это время их распирало от гордости. Бегали по редакции, сучили ножонками, самодовольно потирали ручки, похваляясь изданием, которое расходится без остатка, вместо того чтобы поинтересоваться, а получил ли театр, с которым договаривались, журнал? А договаривались, оказывается, либо с главным режиссером, либо с завлитом. Которые в Москве на тусовках легкомысленно кивали, никогда не ставя в курс дела конкретных исполнителей. Тех, кому потом бежать через полгорода на почту.

Неужто завхозу больше заняться нечем, как тащить в театр всякую макулатуру? И кто это будет потом реализовывать? Да еще в пустых театрах, которые в эти веселые времена дружно покинули зрители. Поэтому легче отказаться, а еще лучше вообще ничего не делать.

Я ехал в редакцию с твердым желанием уволиться. По дороге злоба сменилась возмущением, возмущение досадой, досада уступила место жалости.

Жалко было всех. Авторов, редакторов, художников, фотографов, корректоров, верстальщиков, сотрудников типографии и конечно же нас с шофером Валеркой. Но больше всего мне было обидно за тех почтовиков, мужа и жену, которые аккуратно заворачивали каждую посылку в коричневую плотную бумагу, надписывали адрес, туго перевязывали шпагатом, запечатывали сургучом.

В редакции я поорал, сказал все, что думаю, но на меня почему-то никто и не подумал обижаться. Наоборот. Главный редактор Сидоровский необычайно вдохновился и предложил мне стать директором по маркетингу. А я взял и неожиданно согласился. Уж больно название новой должности понравилось. Мне тут же выделили кабинет в помещении Дома актера на Старом Арбате, компьютер и положили оклад восемь тысяч рублей.

И тогда пришлось впрягаться в работу всерьез. Первое, что я сделал, это отказался от всяких почтовых рассылок. Достаточно с нас нескольких сотен подписчиков, среди которых был даже один чудак с острова Итуруп. Второе – я стал бегать по театрам и гонять чаи со старушками-билетершами. Нет, я их не уговаривал. Уговоры вряд ли бы помогли. Я вел с ними беседы, расспрашивал об их нелегкой жизни, знал по именам всех внуков, слушал театральные сплетни, жалобы на здоровье и на начальство.

В театрах ситуация была плачевной. Большинство откровенно прозябало. Народ, в постоянных думах о хлебе насущном, начисто забыл о пище духовной. Театры, как и кинотеатры, опустели. В безлюдных фойе гулял ветер, количество актеров на сцене зачастую превосходило число зрителей в зале. Притом что цена на билеты, со всей этой инфляцией, была просто символической.

– Алеша, сами посудите, ну кому нужен ваш журнал, – горько вздыхала старший билетер Театра на Малой Бронной, – если в нашем буфете трехлитровую банку сока за две недели продать не могут? Позавчера на премьере семь человек в зале. Да и те – друзья и родственники актеров. А уж если со стороны публика приходит, так только диву даешься, откуда они все вылезли. Недавно один на портрет Эфроса показывает, спрашивает, кто таков. Я объясняю, это Эфрос, Анатолий Васильевич. Ага, говорит, узнал его, он же в «Кабачке 13 стульев» играл. Ну и о чем с ним говорить? Думаете, такой журнал купит? Сколько он хоть стоит? Десять рублей? А у нас билет в партер, на первый ряд – пять.

Через пару недель звонит:

– Алеша, вы не поверите, пошел зритель. Позавчера тридцать человек было, вчера уже сорок. Буфетчица на радостях пиво заказала. Приносите журнал, попробуем, может, и продадим.

Воодушевленный, приволок пачку, через неделю забежал узнать, как дела.

– Вчера за десять минут до антракта почти вся публика поднимается и на выход. Мы шепчем, куда вы, антракт скоро, а после – второе действие.

А они отвечают, какое второе действие, у нас через четверть часа поезд уходит.

Оказалось, транзитным пассажирам Белорусского вокзала стало известно, что неподалеку есть место, где можно посидеть в тепле, где не гоняет милиция, не достают попрошайки, не шастают карманники. Вместо этого за смешные деньги можно посмотреть спектакль и выпить пива в буфете.

Марку держали лишь Ленком и Большой. В Ленкоме все спектакли шли при неизменных аншлагах, он первым встал на коммерческие рельсы, там даже в то голодное время хорошо расходились футболки с логотипом театра, а в кассы стояли ночами. В Большой валом повалили иностранцы. Не успевали они вылезти из автобусов, подивиться на огромную толпу торговцев вдоль Малого театра, с ужасом принюхаться к миазмам – а торговцы справляли нужду прямо у памятника Островскому, – как тут же, будто из-под земли, появлялись молодые люди с бандитскими рожами и давай предлагать за доллары билеты на оперу и балет.

Молодые люди ловко вытаскивали рулоны билетов из карманов – на любые места, от балкона до партера. Притом что в кассах билетов традиционно не было и вовсе никаких. Бизнес был впечатляющим. При тогдашнем курсе почти триста рублей за доллар самый дорогой билет в ложу бенуара стоил двадцать пять рублей официально. А цена у этих криминальных служителей Терпсихоры была от десяти долларов за балкон и до пятидесяти за партер. Тех наивных граждан, кто решил, вдохновившись примером, свой личный билет впарить за валюту, эти ребята скопом били там же, при всем честном народе, на глазах изумленных иностранцев и купленной с потрохами милиции. А нависающий над всей этой суетой бог Аполлон смотрел поверх площади равнодушными пустыми бельмами, правя четверкой гнедых куда-то на юг, на свой более привычный Олимп.

Вскоре я отправился в командировку в Питер налаживать связи со старшими театральными билетерами Северной столицы.

Ленинград был моим большим детским увлечением. Мне едва исполнилось шесть, когда, проходя с бабушкой Аней по Калининскому проспекту, в витрине Дома книги я увидел огромную фотографию красивого военного корабля с тремя трубами, флагами и лихо задранной пушкой на носу. Оказалось, это крейсер «Аврора», тот самый, что шарахнул из своего главного калибра в октябре семнадцатого, после чего не только отечественная, но и вся мировая история заложила крутой вираж.

Я настолько был заворожен фотографией, что потащил бабушку в магазин искать такую же. Выяснилось, что отдельных изображений легендарного крейсера в продаже нет, но можно купить набор из трех десятков открыток по Ленинграду, и там «Аврора» имеется во всей красе. И уже дома, разложив пасьянсом открытки с Петропавловской крепостью, Аничковым мостом, Летним садом, я полюбил сразу и навсегда эту нездешнюю красоту. Через пару лет у меня была уже целая куча открыток, альбомов и книг, где был изображен мой любимый город.

Я тогда загадал: как только окажусь в Ленинграде, то первым делом отправлюсь в Военно-морской музей на Васильевском острове, а затем уж на «Аврору» смотреть.

И если с «Авророй» проблем не было – корабль как стоял на своей вечной стоянке, так на ней и пребывает, – то с музеем дела обстояли сложнее. Впервые я попал в Ленинград в семьдесят четвертом, приехав туда на майские с отцом. Оказалось, что музей закрыт на ремонт.

В семьдесят восьмом второй раз попал в Ленинград с классом. На третий день поехали в Военно-морской музей. Сердце мое трепетало. Не успели отъехать, как сломался автобус, пришлось возвращаться в гостиницу несолоно хлебавши.

Наконец в девяностых, в командировке от «Соглядатая», я переступил порог музея. На первом этаже было еще туда-сюда. Парусники, становление русского флота, великие морские сражения. А дальше – отчетливый привкус военкомата, знамена, ордена, революция…

Хуже нет – осуществлять свои детские мечты в зрелом возрасте.

Жил я в удивительном месте, на улице Некрасова в гостинице при Театре кукол. Мне выделили блатной одноместный номер за какие-то сущие копейки. Цены в гостинице не менялись, похоже, со времен денежной реформы шестьдесят первого. Три рубля за ночь. Мороженое в вафельном стаканчике стоило пятнадцать, а наша бухгалтерша выписала мне всего двадцать пять рублей суточных, гадюка. По перерытому вдоль и поперек Питеру я ходил голодный и злой.

В следующую питерскую командировку я отправился с шофером Валерой. Тому надоело торчать в Москве, парнем он был веселым, компанейским и работящим. Мне удалось убедить нашего главного редактора Сидоровского пользоваться эти пять дней общественным транспортом, а благодаря дальнейшему моему красноречию, командировочных нам выписали уже триста рублей в сутки, короче говоря, жить было можно, тем более Валерка пообещал захватить бутылку с закуской.

Мы встретились там, где и договаривались, то есть прямо на платформе Ленинградского вокзала. Валерка с невероятно гордым видом стоял рядом с какой-то темно-синей глыбой, которая при ближайшем рассмотрении оказалась огромным чемоданом.

– Ты что, Фунтиков, решил каждому по девушке захватить? – кивнул я на невиданный прежде пластиковый чемодан, скорее похожий на кейс «дипломат», правда, раз в двадцать больше. – Дырки-то хоть просверлил, чтобы они там не задохнулись?

– Леха, – жарко зашептал на ухо Валерка, – кореш попросил товар в Питер перегнать. Там икон – на сто штук зелени, отвечаю!

Мне поплохело. Купюра в сто долларов вызывала трепет. Одну такую дал подержать наш компьютерщик, большой добрый парень по имени Илья, а тут сто тысяч. Даже если Валерка в десять раз приврал, ситуация была будь здоров.

Тем временем Валерка пояснил, что иконы решил толкнуть за бугор Витька, его приятель-стоматолог, который с год как подвязался к солнцевской братве, но бизнес этот его сугубо личный, и не дай бог, про это узнают коллеги из славной группировки, тогда ему хана, и хорошо, если просто застрелят. Но на то они и друзья, чтобы друг друга выручать.

– Одурел, Фунтиков? – спросил я негромко. – Нас если по дороге дружки твоего криминального дантиста не пришьют, так по приезде сразу в Кресты определят. Наверняка какой-нибудь храм грабанули. Он тебе хоть заплатить обещал?

Валерка задумался и начал изучать шпиль на здании вокзала.

– Вообще-то Витька классный парень, – почесав в затылке, сообщил он через пять минут. – Веселый, зубы мне иногда сверлит.

Я пристально на него взглянул. Валерка еще малость подумал.

– Когда вернемся, я с него сумку стребую, вот эту. – Он повернулся и продемонстрировал болтающийся за спиной спортивный баул с надписью Adidas. – Он мне ее в дорогу одолжил, фирменная вещь.

Я кивнул, и мы, подхватив чемодан, а он весил не меньше центнера, стали продираться в вагон. Ни на одной из полок он так и не уместился и был водружен на пол, этакой Берлинской стеной, разделяя купе ровно надвое. Соседи, пробираясь ночью в туалет и форсируя эту преграду, шепотом матерились.

Сон мой был тревожен. Чудились страшные солнцевские, с ножами в зубах, крадущиеся вдоль состава, эскадроны диких тверских махновцев на своих вороных, по пятам преследующих поезд безлунной ноябрьской ночью, православные инквизиторы на Сенатской площади с хоругвями, требующие расправы над кощунниками, и звенящие кандалами работники правоохранительных органов, поджидающие на станции назначения.

Ранним утром, за двадцать минут до прибытия, уткнувшись лбом в холодное стекло и прихлебывая горячий чай, к которому прилагались протокольные два куска железнодорожного сахара, я посмеивался над своими ночными кошмарами. Сейчас мы прибудем в колыбель революции, мигом сдадим чемодан встречающим контрабандистам и пойдем себе на улицу Некрасова в кукольный театр.

Нас не встретили. Собственно, никого не встречали, и нас тоже. Поезд пришел по расписанию, в шесть утра с чем-то, было темно, холодно, редкие фонари светили вполсилы. За несколько минут пассажиры освободили состав и двинулись вдоль платформы нестройным караваном, огибая нас с Валеркой и чемоданом.

– Опаздывает, собака! – сказал Валерка, зябко передернув плечами. – Ничего, сейчас появится!

– Хочется верить! – пробормотал я, пытаясь изо всех сил бороться с утренним раздражением. – Хочется верить, что появится! Иначе я тебя убью, Фунтиков.

– Витька своего брата попросил, он в Тосно живет, – бодро ответил Валерка. – Наверно, электричка задерживается.

Понятно. Семья придурков. Один посылает поездом дружка с товаром на сто тысяч долларов, второй, оказывается, на электричке едет, да еще и опаздывает. Я-то думал, нас на черном лимузине встретят, с двумя джипами охраны.

Тем временем платформа опустела. Остался только носильщик со своей громыхающей тележкой. Каждый раз, проезжая мимо, он пытался ленивым подмигиванием нам предложить свои услуги, но мы целомудренно отворачивались.

Через полчаса поезд отправился в тупик, и стало совсем неуютно. На всем пространстве платформы не было ни души, только мы с чемоданом нарушали эту пустынную гармонию.

– Фунтиков, беги звони этому кретину, – произнес я с ненавистью, после седьмого перекура, – половина девятого. На два часа не опаздывают.

И остался один караулить.

Откуда-то сбоку поднималось малокровное северное солнце, разом погасли все фонари, а со стороны вокзала ко мне, одиноко сидящему верхом на чемодане, шли два патрульных милиционера с собакой породы ротвейлер.

Ну вот, кажется, и все. А ведь мог бы сейчас в гостинице чай пить. Я закурил – когда еще будет такая возможность – и обреченно вздохнул.

Они медленно приближались. Тот, что с собакой, отпустил поводок, и ротвейлер, немного поотстав, нюхал асфальт перрона и лениво фыркал.

Нужно напустить на себя максимально равнодушный вид, принять образ благонамеренного гражданина. Действительно, обычный пассажир, с билетом, сидит, покуривает, ждет товарища, который сейчас позвонит в гостиницу и вернется, и мы пойдем, мы хорошие, никакие не контрабандисты, мы иконы чемоданами не возим, мы распространяем театральный журнал, несем искусство в массы.

Милиционеры были уже совсем рядом, я слышал дыхание собаки и обрывок разговора:

– Шмотки мои собрала, в два узла увязала и в коридор выставила. Пиздуй, говорит, в свою Вологду. А главное, видеоплеер мой не отдает, нормально?

– Да, попал ты. И что теперь, обратно в общагу возвращаться?

Они поравнялись со мной. Чтобы не привлекать внимания, я смотрел себе под ноги и видел милиционеров только до пояса, то есть ноги в форменных брюках и ботинках и кобуру у каждого на ремне. Ротвейлера я видел целиком.

Стражи порядка уже было начали проходить мимо, увлеченные разговором, но их ротвейлер, поравнявшись со мной, встал как вкопанный и уперся в меня тяжелым взглядом. Вот ведь сволочное животное!

– Ну, это мы еще поглядим насчет общаги! Я ей тогда на дорожку так в бубен накачу, всю жизнь помнить будет!

Поводок натянулся, ноги в ботинках притормозили. Ротвейлер смотрел не мигая. Милицейская собачка, почуяла. Сейчас и человеки подтянутся.

Тут поводок дернулся, раздался голос того, кто изгонялся в Вологду, где резной палисад:

– Заснул, что ли? А ну, рядом, я сказал!

Ротвейлер громко чихнул и поковылял догонять ботинки хозяина.

А уже через минуту прибежал Валерка.

– Представляешь, Леха, проспал мудила этот! – радостно объявил он. – Договорились теперь на шесть вечера, у камеры хранения. Ничего, мы с него штуку стребуем за такую подставу. Не, даже две.

Дотащив чемодан до камеры хранения, мы обменяли его на бумажку квитанции и пешком отправились в гостиницу.

В пятнадцать минут седьмого в условленном месте появился мужик такой степени ошалелости и помятости, какая бывает у только что выпущенных из вытрезвителя.

После того как Валерка убедился, что это действительно Витькин брат, я протянул этому хмырю квитанцию и сообщил, что он должен нам червонец, который мы здесь заплатили утром.

– Ребята, гадом буду, ни рубля! – широко развел он руками, отчего волны перегара накрыли меня с головой. – С аванса отдам, не сомневайтесь!

Я сплюнул, повернулся и пошел на выход.

А Валерка по возвращении таки стребовал со своего дружка-стоматолога сумку. Ту самую, Adidas. Он с ней потом долго форсил и очень был доволен такой своей предприимчивостью.

К зиме уже все театры Москвы и Петербурга центнерами продавали «Соглядатай». Лишь один, самый главный, Большой, ответил отказом. Билетерши там оказались неприступными. Но их начальством мне было сказано, что, если есть желание, я могу поторговать там сам. Из любопытства я согласился.

Я стоял в фойе второго этажа, красивым веером разложив журнал на белом рояле с золочеными ножками, и чувствовал себя полным идиотом. Вокруг меня бурлила вызывающе нарядная и богатая публика. Ни одна сволочь даже не взглянула на журнал.

Но иногда случались какие-то пароксизмы, когда вдруг «Соглядатай» начинали хватать десятками. Поскольку покупателями были исключительно иностранцы, подозреваю, они принимали его за программку. Но меня при этом никто ни о чем не спрашивал, а я, понятно, и не пытался разубеждать. Тем более для иностранцев цена была не просто пустяковая – вообще никакая. В Большом я торговал по тройному тарифу, и все равно, если мерить на доллары, это составляло какую-то ерунду. Несколько центов за десяток. Зато я позволял себе в особо удачные дни на заработанные денежки сходить в буфет во время представления. Там в полном одиночестве я уминал бутерброды с икрой, пил кофе и шампанское.

В институте начался цикл лор-болезней, на кладбище пошли совсем другие деньги, заказов было столько, что приходилось мотаться туда и в будни. В те дни у меня случалась настоящая карусель.

И вот как-то раз возвращаюсь я ближе к полуночи домой после очередной «Жизели» в Большом. Еду и думаю, какой день у меня сегодня был интересный. С восьми утра я ассистировал на поликлиническом приеме в лор-поликлинике Первого Меда. Залезал в глотку шпателем, светил зеркальцем, делал записи в карте. Потом к полудню, срывая на ходу халат, бежал к метро. Через час с копейками я уже в своей робе и ватных портках заливал цементом опалубку на могиле Щербинского кладбища. А в семь вечера, наряженный в костюм с галстуком, стоял у своего белого рояля и впаривал иностранцам свежий номер «Столичного соглядатая».

А интересно, могло ведь так случиться, что некий мужичок со своим тонзиллитом пришел закрывать больничный в поликлинику. Посидел немного в очереди, прежде чем попасть на прием, зато там все прошло удачно. Доктор, хоть и молодой, но с понятием, вежливый, осмотрел внимательно, выслушал, три дня добавил на лечение, вот радость-то! А чувствует себя мужичок уже неплохо, на улице погодка на загляденье, можно и на кладбище съездить, коль так повезло, проведать предков. Приезжает он, покупает у конторы два цветочка, идет к могилке, думает, вспоминает, подходит, вздыхает, цветочки кладет, еще раз вздыхает. Немного поворачивает голову, а на соседнем холме копается ханыга, одетый во все драное, не по росту, явно с чужого плеча. Но что самое интересное – похож на того молодого доктора из поликлиники, будто брат-близнец.

И рассказывает всю эту историю мужичок уже вечером, в Большом театре, во время антракта своей супруге, которая потащила его туда, достав билет по блату. И когда в фойе он замечает у золоченого белого рояля парня в строгом костюме, который втюхивает всем какую-то бумажную дребедень, ему становится по-настоящему плохо. И знакомый психиатр, качая головой, сообщает на следующий день расстроенной супруге нашего героя о сложнейшем шизофреническом процессе стройным расщеплением сознания, с тяжелейшим бредом и галлюцинациями.

В конце лета у Сереги случился запой. Прямо на рабочем месте. Он валялся в своей будке, приходя в себя лишь для того, чтобы нашарить бутылку и снова погрузиться в сладкие грезы. Несколько раз я приезжал и смотрел с укоризной на его бесчувственное тело. Именно так, как должен смотреть безработный негр на спивающегося плантатора. Потом мне надоело. Осенью на кладбище сменилось начальство, и Серегу выгнали. Якобы за угон трактора. Хотя за водкой на тракторе ездили многие. Серега помыкался до зимы и пошел торговать китайским барахлом на один из вещевых рынков.

А к нам в институт прибыли какие-то люди, отобрали с каждого потока десяток студентов и давай пытать их всякими вопросами, проверять общий уровень подготовки и выяснять жизненное кредо. Меня тоже позвали, поговорили, а через пару дней пригласили повторно, предложив солидный список ординатур на выбор. Я ответил, что решил идти в урологию, но этой специальности в списках не оказалось. Мне было объяснено, что ординатура по урологии традиционно дефицитная и достается каким-то особым людям. Я выразил сожаление и откланялся.

Но уже через неделю позвонили и сообщили, что вопрос с ординатурой по урологии решен положительно, а базой будет славная Первая Градская. Таким образом, будущее мое с этого момента вырисовывалось вполне отчетливо, и театральный журнал с кладбищем туда совершенно не вписывались.

После моего ухода «Столичный соглядатай» еще какое-то время выходил, но в театрах почти не продавался. Для этого нужно было точить лясы с билетершами, но ведь не у всех к этому призвание.

В обед неожиданно нагрянул бандит Паша. Вообще-то ему это было свойственно – всякий раз являться неожиданно. Не припомню случая, чтобы он хоть раз заранее предупредил. Но ведь гангстеру так и положено себя вести. Особенно в условиях конкурентной борьбы, где ставки чрезвычайно высоки.

А уж гангстером Паша был настоящим. Весь его облик говорил о роде занятий. Небольшого роста, но жесткий, предельно собранный, с быстрым и цепким взглядом, будто сканирующим пространство на километр вперед, он не носил толстенных золотых цепей и модных малиновых пиджаков. Паша предпочитал дорогие темные костюмы со свободными двубортными пиджаками, под которыми не так заметны бронежилет и кобура.

Все Пашины визиты были расписаны по единому сценарию. Он находил меня, здоровался, потом оглядывался на свою свиту и командовал:

– Исчезните!

Подходил ко мне вплотную и негромко, на ухо, сообщал:

– Прости, брат, я тут присунул неудачно, выручай!

Ну, как говорится, ничто человеческое нам не чуждо. Знающие люди объясняли, что когда ежедневно занимаешься душегубством, спасают бабы или водка. Паша в прошлом был хорошим спортсменом, неоднократным призером чемпионата Союза по боксу и совсем не пил.

Вот и сейчас я сидел за столом и заканчивал писать протокол цистоскопии, как он возник вдруг неслышно, словно леопард из высокой травы:

– Здорово, брат! Снова к тебе за помощью. Похоже, на той неделе присунул неудачно!

Костюм на нем сегодня был особенно впечатляющим. Темно-серый, в мелкую полоску. А сам он улыбался и пах «Фаренгейтом».

– Понял, Паш. Полминуты!

И быстро нацарапал последние строчки: «Заключение: цистоскопическая картина геморрагического цистита».

– Пошли! – Я поднялся с места и тут заметил в руках у Паши странный чемоданчик, на котором сверху была прикреплена телефонная трубка с витым шнуром. – Ого, правительственная связь?

Паша улыбнулся:

– Да нет, не правительственная. Сотовая!

– Сотовая? – удивился я. – Это что еще такое?

– Честно говоря, сам не знаю, – признался он, – но могу теперь откуда хочешь позвонить, с дачи, из машины. В любое место. Хоть в Америку! Правда, не всегда хорошо слышно.

– Дорогая небось? – Я с уважением рассматривал чемоданчик. – Сколько за такую штуку?

– Да так, – пожал плечами Паша, – вроде тысяч пять. Зеленых.

Для Паши пять тысяч зеленых было «да так». А домик в Ялте, судя по газетам, стоил не больше тысячи. Я закинул историю болезни на пост и завернул к цистоскопической. У лестницы над чем-то своим покатывались омоновцы. Заметили Пашу, сразу напряглись, ржать перестали.

Паша недобро улыбнулся, прошел мимо них и потом спросил:

– Кого эти мусора пасут?

Хотел было пошутить и сказать «тебя», но вовремя осекся.

– Преступника стерегут одного, государственного.

Он понимающе кивнул.

У Паши было три типа состояния. Я уже научился их распознавать. Когда его бригада начинала войну с себе подобными, он всюду, даже в больнице, ходил в сопровождении нескольких бойцов. Когда бои затихали, он приходил один, но всегда в бронежилете. А когда все враги были повержены, то и бронежилет оставался дома. Сегодня он в бронежилете. Правда, в каком-то необычном, в прошлый раз был другой, более основательный.

– Американский! Такой фэбээровцы носят! – охотно пояснил Паша. – В три раза легче нашего, а хрен прострелишь, даже из тэтэшника!

Он начал надевать брюки, как вдруг его чемоданчик ожил и стал звонить на все лады.

– Что значит, не хотят? – схватив трубку, спросил у невидимого собеседника Паша. – Первый раз, что ли? Ну так посылай молодых, пусть по адресам поедут. Да, все по той же программе. Не понимают, когда с ними по-человечески, значит, будет по-плохому. Ну, давай. Вечером сбор.

Он стоял в носках на полу, с кобурой под мышкой, со спущенными штанами, и разговаривал по своей сотовой связи, но смешно почему-то не было. Не хотел бы я оказаться на месте тех, к кому сейчас ехали эти молодые.

Из корпуса мы вышли вместе, нужно было отнести стекла с мазками в лабораторию. У крыльца стоял большой черный «мерседес». Ага, вот он какой, знаменитый «шестисотый». Рядом припарковался темно-зеленый джип «гранд чероки». Не успели мы показаться на крыльце, как из «мерседеса» выскочили водитель с охранником, а из джипа четверо бойцов. Они были все под стать Паше, поджарые, резкие, совсем не похожие на карикатурных качков. Волчья стая.

– Ладно, Паш, все как обычно! – Я протянул ему руку, переложив в карман стекла. – Результат уже вечером будет, так что звони, приезжай!

– Давай, брат! – Он попрощался, хлопнул по плечу. – Спасибо!

И тут из-за угла показался бодро шагающий Макс Грищенко. Специалист по бесконтактному извлечению камней. Он заинтересованно посмотрел на впечатляющие транспортные средства, потом разглядел меня в такой славной компании, пожимающего руку Паше, и замедлился.

А может, провести воспитательный процесс? А то он теперь как встречает меня, так рожу кривит.

Я показал пальцем в его сторону и сообщил Паше:

– Между прочим, если вот так пройти через Нескучный сад, то прямо через реку на Фрунзенской набережной будет стоять дом, в котором я провел детство.

Грищенко никак не мог слышать моих слов, зато он прекрасно видел: я показываю на него бандитам и что-то им говорю. Он встал как вкопанный.

– А, знаю! Фрунзенская – это где Гарика на стрелке с чеченами мочканули! – сказал Паша, нахмурился и тоже посмотрел в направлении моего пальца. То есть на Грищенко, у которого явно подогнулись ноги.

Паша оглянулся на свою свиту. При упоминании Гарика, которого мочканули чечены, лица его коллег посуровели и теперь казались выточенными из камня. Они все тоже начали смотреть туда, где трясся в ознобе Грищенко, и по очереди сдержанно кивать. Макс стал зеленого цвета, ну просто не человек, а болгарский огурец. Я ему ободряюще подмигнул, еще разок пожал Паше руку и отправился в лабораторию. За моей спиной взревели мощные моторы, машины проехали мимо теряющего сознание Грищенко и свернули за угол.

– Первый раз я еще по малолетке залетел. Мы тогда осенью из детдома свинтили, вчетвером. Решили к морю пробираться, на рыбацкий корабль устроиться, типа юнгами. Мозгов-то совсем не было. Где-то червонец раздобыли и двинули. Бегаем на бану, как лохи, все ищем, какой поезд до моря идет. На какой ни сунемся, все не в масть, везде проводники гоняют, билет требуют. А мы несколько часов там тремся, чувствуем, менты скоро повяжут, наверняка в детдоме шухер уже поднялся. Нам ведь каждый обед-завтрак-ужин проверку устраивают.

Прыгнули тогда в первую же электричку и погнали. Куда едем – сами не знаем, к морю, не к морю, на юг, на север… Нам ведь эти названия станций по барабану. Ну вышли в городе каком-то, вечер уже, жрать хочется, ночлега нет. Походили до темноты, надо ж что-то делать. Видим – магазин стоит, двухэтажный, лестница пожарная сзади, решили подломить. Полезли, стекло выставили. Внутри темно, нет никого. На первом этаже галантерея всякая, шмотки. На втором – хавчик, курево, бухло.

Сначала ничего не хотели трогать, только хавки взять немного. А когда пузырь гнилухи раздавили, тут уж решили в кассах пошарить. У меня всегда способность была к замкам. Любой мог открыть. Вот и начал, друзья спичками светят, а я кассы щелкаю. Там бабок немного было, рублей сорок.

Леня дотянулся до поильника и хлебнул воды. У него к вечеру боли усилились, пришлось омнопон ввести. Он-то ему язык и развязал.

– А когда директорский кабинет подломили, видим – шнифер стоит, сейф то есть. Даже возиться с ним не пришлось, ключ в верхнем ящике стола был. Надо ж было директору этому так фраернуться.

Леня улыбнулся, повернулся к тумбочке, поставил поильник, немного поморщился. С его раной в пояснице подобные движения даже под омнопоном делать не рекомендуется. Я немного выдвинул тумбочку вперед, для удобства.

– Там, в этой банке железной, без малого полкосых было. Мы бабки поделили и заспорили. Я с еще одним корешем решил назад в детдом двигать, зиму переждать, а по весне на юг, на море. Чтобы с билетом, как положено. А другие двое уперлись. Мы, говорят, теперь при деньгах, чего полгода ждать, через два дня уже купаться будем. Слово за слово, короче, чуть до драки у нас не дошло. Потом еще раз перетерли, видим, никто никому не уступает. Тогда набили карманы куревом, конфетами и еще затемно из магазина по лестнице выбрались и разбежались.

Мы с корешем в детдом к ужину поспели, бабки заныкали, директору наплели, что в город вышли, да заблудились, сутки бродили, искали, ночь в парке на лавочке провели, а где остальные – без понятия. Нам не сильно поверили, но колоть не стали, ужином покормили и спать отправили. А утром опера являются по нашу душу.

Оказалось, те, которые к морю рванули, решили себе по мопеду купить. Чтобы на них прямо до пляжа. И в этом же городе, где я кассы брал, в магазин спортивный завалились с утра пораньше. Их сразу на месте и повязали. К тому времени уже полгорода знало, что лабаз обчистили, а тут являются два фазана-недомерка, оба залетные, бабки большие светят.

Их особо-то и не прессовали, сами накосячили по полной, наплели веревок. Следаки они мастера гнать про поблажки всякие в случае чистосердечного, вот и эти повелись на базары их гнилые и заложили нас, короче.

И хоть мы пошли сразу в отказ, понятно, никакого моря уже не видать, а как только пальцы откатают, нам специнтернат светит. И в тот же вечер мы с детдома ломанулись. Про море уже и не думали, понимали, что менты по дороге повяжут. Ночевали по чердакам, на тех дачах, где хозяева в город уехали. Старались больше одной ночи нигде не задерживаться. Жили нормально, пока бабки были, каждый день в кино торчали, с буфетом. Слушай, доктор, дай курнуть, сил уж нет терпеть!

Ладно, пусть покурит. В реанимации Семерки мы курильщикам не отказывали. Считалось, что они так откашливаются лучше. Я поставил ему на пузо лоток, вставил сигарету, чиркнул зажигалкой. Синяк на его лице стал цвета баклажана. Леня жадно затянулся, прикрыл правый глаз, откинулся. Ну, еще бы, повело с непривычки, да еще под опиатами. Нужно будет потом проветрить, а то реанимационные сестры обязательно разорутся.

Оказывается, помимо «Лени», у него еще всякие наколки есть. Они наверняка что-то означают, но я тут не специалист. Вот на предплечье щит с птицей вроде чайки. А на плече руки в кандалах розу держат, колючей проволокой обмотанную. Красиво.

Омоновцы куда-то к вечеру свинтили, сказали – через пару часов будут. В их ведомстве тоже бардак. Разве так государственных преступников стерегут? Реанимационная бригада – врач и обе сестры – ужинают. Из их комнатки смех доносится. Ужин в больнице – самое приятное время для персонала. Зато я с Леней могу посидеть и, пока омнопон действует, про его жизнь разузнать. Но сам ему ничего рассказывать не буду. Во всяком случае – пока.

– К зиме ближе, когда тити-мити кончились, стали перебиваться тем, что на дачах удавалось найти. Там ведь хавка оставалась: крупа, сахар, макароны, консервы иногда. Пару раз даже хрусты находили. Один раз – два рубля, другой – пятерку. И тут под Новый год на одной даче напоролись на скокарей. Вернее, они на нас. Мы там пожрали и спать завалились. А эти тихо дачу бомбанули, зашли, фонарем посветили да нас увидели.

Мы было задергались, думали, хозяева вернулись, хотели в окна выломиться, но потом просекли, что не хозяева они и не мусора. Побазарили с ними малек, а наутро решили вместе босячить.

С той поры и началась моя жизнь воровская.

Сначала даже весело было, мы дачи подламывали, там же ночевали, сдавали барахло барыгам. Весной дачи уже стремно брать, хозяева стали возвращаться. Начали хаты бомбить. Я и раньше замки открывал на раз, а тут и подавно. А через год я и лопатник мог подрезать, и дурку разбить, и угол отвернуть, учителя уж больно толковые попались. Так еще год прошел, мне шестнадцать стукнуло, кенты поздравили, котлы справили, в шалмане посидели. Кто-то из братвы посмеялся, мол, ты раньше у нас самым младшим был, единственным, кто под УК не попадал, но пахан приказал за метлой следить, а то, говорит, еще сглазите. И ведь и правда сглазили. Пары месяцев не прошло, как приняли меня.

Мы тогда вчетвером пошли, ночью. Палатку решили подломить. Двое на шухере, один на фонаре, я с замками разбираюсь. Да там и замков толком не было, одна груша висела. Я только снял ее, не успел туда влезть, как тут менты! Это ж надо так сгореть! То ли пасли нас, то ли атасник профукал, теперь уж не узнать никогда.

Меня одного повязали, давай сразу колоть на групповку. А я в отказ, начал дурочку гнать, мол, решил водички попить, дяденьки, дверь открыта была. Сначала терпели, потом метелить начали, а я как стойку держал, так и продолжаю. Потом, у меня ни имени, ни фамилии, ксиву не успели выправить, хоть пахан и собирался. Давай им ерша гнать, потому как знал, если то дело мое первое всплывет, как пить дать – добавят. Поэтому не стал ничего про детдом говорить, взяли меня за тыщу километров, в другой области, пришлось записать то, что я им наплел. Я еще тюльку прогнал, что мне пятнадцать, но это не проканало. Короче, получил я на суде треху за свою сто сорок четвертую статью и в зону отправился.

Леня докурил, забычковал об лоток, полез за поильником. На часах восемь с копейками, давным-давно дома нужно быть, но как тут уйдешь. Я выкинул окурок в форточку, заодно поменял банку в капельнице. Что там у нас? Ага, альвезин. Постаралась Маринка, вообще он уже сам потихоньку ест, но все лучше, чем физраствор вливать.

– Я от звонка до звонка чалился. Два года на малолетке пыхтел, потом на взросляк поднялся. Кто на малолетке был, тому взросляк санаторием кажется, такой там беспредел голимый. Откинулся – ни кола ни двора, всех кентов растерял. Зато в последний год в переписку вступил, с заочницей. Вот к ней и отправился.

Сначала думал перекантоваться, пока кентов не найду, а как в натуре ее увидел, так больше ни о чем уже думать не мог. И даже не из-за того, что она моей первой бабой потом стала. А просто сразу понял, до этого не жизнь была, а шняга приключилась какая-то.

Нам по двадцать было, когда свадьбу сыграли. Я слесарем устроился при МТС, в том же колхозе, где и моя работала с матерью своей. Она ведь только с матерью жила, отец у них много лет назад в реке утоп, по пьяни. И все у нас хорошо сладилось, через год дочка родилась, я работаю, не бухаю, изба справная, чего еще нужно?

Да видно, на роду мне написано сесть на якорь. Где-то через год с одним залетным потележили, он и говорит, что в городе контора одна неприметная, так там маза есть медведя за лапу взять и риска никакого. Я покумекал пару дней, а потом подумал, ну бомбану разок, зато к морю съездим, погуляем, шмотья купим. Не все ж в мазуте ковыряться. И согласился.

Сделали все чисто, сработали в обеденный перерыв, никто и не чухнулся. Шнифер в бухгалтерии стоял, я его за пять минут сработал. Пятнадцать кусков без малого взяли, им наличман накануне привезли, под зарплату.

Недели не прошло, как повязали нас. Сначала подельника выпасли, а через него на меня вышли. Гнилым оказался подельник мой, чуть прессанули, он сразу меня в ломбард и сдал. Я на киче попробовал кружева плести, но на очняке увидел, как он меня мусорам вкладывает, и перестал. Да и бабки при обыске нашли. Он, оказывается, на игле сидел, через это и коланули его.

Короче, получил я шестерик и, вместо моря, на воле жену с дочкой оставил и на дальняк отправился. Надо же самому себе так накосячить, в подельники наркошу взять!

Ты бы дал мне еще курнуть, да я покемарю малек, что-то зенки сами закрываются.

Омнопон сделал свое дело, это видно по узкому Лёниному зрачку. У наркоманов со стажем такой реакции не будет. Да и одна ампула таких не усыпит, не обезболит. Я открыл пошире форточку и дал ему еще сигарету, потом выбросил окурок в окно, сходил, сполоснул лоток в рукомойнике, а когда через полминуты вернулся, Леня уже спал.

Я миновал столовую, там сидели больные и внимательно смотрели телевизор, где какой-то деятель сокрушался, что навыбирали депутатов, а из-за них такая буча. Хватит, мол, выбирать, будем назначать. Интересно, как это депутатов – и назначать? С другой стороны, чему удивляться? Раньше, в принципе, так и делали.

А меня вообще никогда никуда не выбирали и не назначали.

Да. Почему-то за всю мою жизнь меня никогда и никуда не выбирали и не назначали. Хотя возможностей для этого было предостаточно. Я сменил четыре обычные школы, две музыкальные, кучу пионерлагерей, секций, кружков, был студентом училища, массажных курсов и института, закончил ординатуру. Но меня ни разу не выдвинули даже на самую пустяковую должность. Нет, вспомнил. Давным-давно я был назначен старостой слесарно-механического кружка. Но так как кроме меня там больше никто не занимался, таким достижением не больно-то похвастаешься.

Сначала по молодости лет было как-то все равно. Но в дальнейшем подобная ситуация стала вызывать удивление и затаенную обиду. Ну а как тут не обижаться, если все вокруг тебя физорги, председатели совета отряда, председатели совета дружины, а я даже звеньевым не сподобился стать. Каких качеств у меня недостает, чтобы выделиться из серой массы? Вроде я не забитый, не маменькин сынок, на гитаре играю, не дистрофик, первое место в лагере по прыжкам в длину занял в своей возрастной категории, а должностями меня постоянно обходят.

И все-таки однажды, в далеком семьдесят третьем, фортуна мне улыбнулась. Абсолютно неожиданно я стал флаговым.

Пионерлагерь «Орленок» был образцово-показательным. Хуже нет оказаться в таком, да еще, как я, на все три смены. Я начал ездить сюда с незапамятных времен, еще до школы, и из меня, шестилетнего, самого младшего во всем лагере, стали быстро и необратимо выколачивать качественное домашнее воспитание фигурной заправкой коек, речовками и песней «Гайдар шагает впереди». И за все четыре первых сезона не было случая, чтобы мне предложили хоть самый мизерный и незначительный пост.

В тот раз в самом начале второй смены, на следующий день после заезда, мы собрались на нашем отрядном месте и давай распределять должности. Так как многие приехали сюда впервые, то решения принимались на глазок. Самый наглый стал председателем совета отряда, самый крепкий – физоргом, самый глупый – барабанщиком. Так же избрали звеньевых и еще какой-то положенный по пионерскому регламенту актив.

Когда процедура закончилась и все потянулись на ужин, наш вожатый Слава Сердечкин вдруг остановился, хлопнул себя по лбу и воскликнул:

– А про флагового-то мы забыли!

Тут он схватил меня за руку, а я был ближе всех, и с облегчением сказал:

– Вот ты-то им и будешь!

Я оторопел. Отряд уже скрылся за углом столовой, а мне все никак не верилось, что Слава сказал это на полном серьезе. Меня? Назначили? Да еще флаговым?

Ведь нет ничего лучше и почетнее, чем быть флаговым. Кто-то может возразить, что самое почетное – быть знаменосцем дружины, одно знамя чего стоит, оно большое, тяжелое, с желтыми кистями, когда его на торжественной линейке проносят, гимн играет, у знаменосца два ассистента с красивыми алыми лентами через плечо. Но торжественных линеек – раз-два и обчелся. Открытие смены, закрытие, ну иногда еще одна внеплановая случается. А флаговый – он дважды в день со своим флажком на каждой утренней и вечерней линейке должен находиться. И не просто, а самым первым стоять, во главе отряда, и даже на полшага впереди шеренги. При команде «равняйсь» – флажок наклонять, при команде «смирно» – вздымать его вверх, при команде «вольно» – опускать к ноге.

Мне казалось, что я был лучшим флаговым лагеря. Раньше всех забегал за флажком в пионерскую комнату, старался максимально четко и красиво выполнять все команды и даже выпросил наждачную шкурку в кружке «Умелые руки», час полировал древко флага, чтобы оно стало гладким и приятным на ощупь.

Прошла половина смены, может, чуть больше, и в один из дней, после завтрака, на стадионе, в торжественной обстановке состоялся смотр строя и песни. Это событие традиционно считалось в «Орленке» наиважнейшим и находилось под личным патронажем начальника лагеря товарища Каютова. Товарищ Каютов вообще любил все такое – настоящее, правильное. Чтобы все дети в галстуках ходили и белых рубашках, чтобы салют отдавали, чтобы из репродукторов с утра до вечера песни пионерские.

Поэтому натаскивать нас стали дней за десять. Ежедневно по два часа кряду мы маршировали на плацу, отрабатывая все эти приемы мастерства хождения в пешем строю, доводя их до автоматизма. Уже через неделю нами мог бы гордиться сам король Пруссии Фридрих Великий.

Наш отряд выступал где-то ближе к концу. Выйдя на середину футбольного поля, мы четко, синхронно, следуя командам старшего пионервожатого Юры, который для этой цели вооружился мегафоном, поворачивались направо, налево, кругом, строились в две шеренги, в три, опять поворачивались налево, опять направо, рассчитывались на первый-второй, на первый-второй-третий, а сотни зрителей смотрели на это с лавочек во все глаза.

Я, как всегда, стоял первым, чуть впереди всех, и мой флажок гордо реял над белыми рубашками и алыми галстуками. Мы не сбились ни разу, не запнулись ни на секунду, никто не подвел. Восхищенный Каютов показывал большой палец Юре, а наш вожатый Слава сиял от счастья и блестел лысиной.

Наконец Юра скомандовал:

– Отряд! Напра-во!

Все четко развернулись, я почувствовал это спиной. Впереди меня, далеко за забором желтело поле пшеницы, которое окаймлял лесок, а над всем этим висело синее-синее небо. Полотнище флажка хлопало на ветру.

– Шагом марш!

С левой ноги, крепко сжимая в руках древко, я повел свой отряд за собой, навстречу этому полю, лесу и пронзительной небесной синеве.

– Песню запе-вай!

Я всегда ненавидел петь хором, но в этот раз все было совсем иначе, песня просто сама рвалась из груди:

Вот и я поведу свой отряд, мы смелые бойцы, презирающие смерть, мы пойдем под грохот канонады, и мой флажок укажет всем путь в дыму сражения.

– Внимание, правое плечо вперед, поворот!

Я плавно, как нас учили, начал разворачиваться. Поле и лес постепенно стали уходить из виду, по ходу движения наплывала столовая и один из корпусов. Мы конечно же победили! И меня наверняка похвалит Слава Сердечкин. Он всех похвалит, ну а меня в особенности. Не исключено, что мне в конце смены грамоту дадут. Может, даже сам начальник лагеря Каютов скажет теплые слова, видно же, что и он доволен. И я тогда напишу об этом маме. Вечером. Нет, я напишу сразу, еще до обеда, потому что тянуть с этим точно не будет сил…

– Флаговый! Куда поперся!!! – раздался вопль где-то очень далеко у меня за спиной.

Это был голос председателя совета нашего отряда Женьки Аржанова. Я похолодел от ужаса и, продолжая идти, медленно обернулся. То, что я увидел, мне будет потом являться в страшных снах.

Мой отряд уходил в противоположном направлении и был от меня уже в сотне метров, маршируя перед трибунами, где зрители покатывались от хохота, сползая с лавочек и держась за животы. Смеялись все. Малыши-октябрята, мелкие пионеры, старшие пионеры, вожатые, повара, руководители кружков, пожарный Толя, физрук лагеря по фамилии Деревянко и баянист Виталик. Старший вожатый Юра хохотал, выронив мегафон, даже начальник Каютов утирал слезы. И только Слава Сердечкин сидел словно окаменевший.

Я побежал к своим, споткнулся, упал, едва не выронив флажок, вскочил, снова побежал. Слава закрыл лицо руками. Женька Аржанов, чуть сбавив ход, показывал на меня и крутил пальцем у виска. На трибунах стонали, визжали и рыдали от смеха сотни людей.

Как я мог забыть, что команда «правое плечо вперед» означает поворот налево, а не направо! О, горе мне! Умирая от стыда, я нагнал отряд. Стараясь не поднимать глаз, встал впереди. Кое-как мы затормозили, все вразнобой, налетая друг на друга, несколько человек упало. Нами уже никто не командовал. Слава встал с лавочки, обреченно махнул рукой, и наш отряд безобразной кучей позорно ретировался с футбольного поля под свист, хохот и улюлюканье.

Мне не устроили бойкот, темную, даже особо-то и не ругали. Я так же, как и раньше, продолжал быть флаговым, никакого удовольствия уже не получая, считая даже не дни, а часы, оставшиеся до конца смены. Стыдно в этом признаться, но я разлюбил свой флажок, хотя он тут совсем ни при чем.

Вот такое у меня было первое и последнее назначение. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Лучше о чем-нибудь другом думать.

Воспоминания, которые нанизываются как бусинки на нитку, и есть наша жизнь. Обычно в голове крепче всего сидит то, что случается первым в череде событий. Так устроена память. На этом основана выработка условных рефлексов. Впрочем, есть люди, которых никакой опыт ровным счетом ничему не учит. Будто весь смысл их жизни состоит в том, чтобы постоянно опровергать учение физиолога Павлова.

А у меня что за жизнь была? Когда там и что впервые случилось?

Первыми прочитанными строчками был рассказ Толстого «Филипок». Мы живем на даче, мне три с половиной, бабушка учит сестру Асю, вдруг я неожиданно вклиниваюсь и читаю. Бабушка невероятно довольна и вечером рассказывает об этом дедушке.

Первая драка. Мне пять лет, нас с Асей привозят с дачи, где мы безвылазно провели три года, и я выхожу во двор на Фрунзенской. В беседке сидят необычно смуглые дети. Индусы. Я приближаюсь к ним с твердым желанием дружить, и тут один из этих смуглых подходит и сильно толкает меня. Остальные радостно смеются. Я стою и не знаю, что делать. Совсем стал дикий, после этой дачной жизни. Мальчишка толкает меня сильнее. Смех детей еще радостнее. Мальчик подходит снова, и тут уже толкаю я, он вдруг падает, встает и с плачем убегает.

Первый человек, который меня поколотил, – болгарин Митко Георгиев. Он был старше на целый год и уже учился в школе. Позавидовал моему ножичку, подкараулил в подъезде и сильно врезал под дых. Митко считался красавчиком и нравился сестре Асе.

Первыми, кто меня обманул, были дети немецких дипломатов из соседнего подъезда. Они пообещали за старые серебряные дедушкины часы на цепочке новенький автомат, который стрелял красным огнем. Я вынес им из дому часы, не раздумывая, и стал ждать, когда мне отдадут автомат. Ждал целую неделю. Потом напомнил одному из них, самому большому и веселому. Немец подмигнул и засмеялся: «Еще раз про автомат спросишь, у тебя сейчас зубы рядком, а будут – кучком!» Дома, когда я рассказал, все тоже смеялись.

Первому матерному слову меня научил Саид. Саид был младшим сыном одного сирийского коммуниста, который жил в соседнем подъезде. Он не только меня, а, по-моему, вообще всех во дворе, включая и проживавших там многочисленных иностранцев, научил виртуозно ругаться матом. У нас не двор был, а какой-то Дом дружбы народов.

Первый восторг высоты. Я выбираюсь на крышу самого большого, пятнадцатиэтажного дома в нашем квартале, подхожу к краю, перелезаю за бортик и стою в сантиметре от пропасти. Ветер свистит в ушах, я вижу на километры вокруг, все такое маленькое, а мне хочется кричать от счастья.

Первая поездка в пионерлагерь. Первое публичное выступление. Я признался, что играю на гитаре, и меня просят сыграть на концерте в честь открытия смены. Я играю. Гитара в два раза больше меня самого. Все хлопают и кричат «бис!». Я играю еще. Опять все хлопают. А музыкальный руководитель выходит к микрофону и сообщает, что я еще не хожу в школу. И все хлопают еще сильнее.

Первая школьная оценка – четверка. За упражнение в сложении. А мой сосед, второгодник Женя Барановский, раскрывает свою тетрадку, гордо показывает – у него пятерка. «Я сложение еще в том году проходил!» – снисходительно говорит он. Женя был двенадцатым ребенком в семье. Однажды я встретил его с женщиной и все гадал, мама это или бабушка. Оказалось – сестра.

Первая секция – бассейн стадиона «Лужники». Там готовили спортсменов. В буфете продавали кофе, булочки и шоколадки. А меня научили немножко плавать и выгнали.

Первый глоток алкоголя – полусладкое шампанское. Мы с двоюродным братом Димой случайно находим бутылку в ящике на задворках гастронома и приносим ее домой. Благодарные взрослые разрешают пригубить. Мне очень вкусно.

Первый фильм с голой женщиной – «Анжелика и король» в деревенском клубе села Махновка. Вокруг сидят парни с девками и ржут. Парни курят, а девки лузгают подсолнухи.

Первое предательство. Мой друг Миша Кукушкин вдруг начинает дружить с Борей Спектором, а меня как будто не замечает. Все потому, что Спектор курит, а я нет. Через неделю Миша изгоняет Борьку, хорошенько перед этим его поколотив, мы снова дружим, и я спешно учусь курить.

Первый уход за младенцем. Годовалый парень Федя, мой единственный друг в тот месяц, что я провалялся в Морозовской больнице с ложным крупом. Нянькам надоели мои постоянные просьбы сменить мокрые Федины штаны, и они учат меня справляться с этим самостоятельно.

Первая потеря. Умер дедушка Никита. И я все равно не до конца понимаю, что этого не исправить. Меня не берут на кладбище, я сижу дома и только путаюсь под ногами у тех, кто занимается приготовлением к поминкам.

Первая бутылка, которую мы покупаем в складчину и пьем у меня дома на четверых, называется «Портвейн Ереванский» и стоит два рубля шестьдесят две копейки. После распития мы отправляемся гулять по окрестностям. Нам всем по тринадцать лет и пить портвейн невероятно увлекательно.

Первое появление в качестве музыканта на школьных танцах – начало восьмого класса. Три месяца репетиций, волнений, но все проходит отлично, и нам хлопают.

Первый раз я ассистирую на операции, мне пятнадцать. Ночь, ветеринарная лечебница на улице Юннатов, оперируют собаку Вовки Антошина. Фельдшерица шьет огромную рваную рану, мы с Вовкой помогаем. Через неделю рана загноилась, начался сепсис, и собаку усыпили.

Первый провал в институт. Август восьмидесятого, я сижу под плакатом «Мягкий шанкр» в здании анатомички Первого Меда и сдаю химию. Экзаменатор, зевающий мужик с хитрой рожей, говорит, чтобы я приходил на следующий год.

Первые сутки в качестве медбрата в реанимации. Первый умерший. Молодой парень, студент МИФИ. Бежал по лестнице в метро «Каширская», боясь опоздать на поезд, споткнулся, ударился головой об ступеньку.

Я еще не знаю, что проработаю тут почти десять лет. И у меня столько здесь будет первого. Первая подключичка, первая интубация, первая трахеостома…

Первые три слова моего сына Ромы. «Арбуз», «пятка» и «карман». Очень скоро он начнет говорить «Папа – дурак». И мне будет от этого невероятно смешно.

Первая институтская оценка. Меня вызывают на первом же семинаре по биологии. Повторение школьной программы. Первый закон Менделя. Ерунда. Я отвечаю, но неожиданно наш Андрей Максимович свирепеет и с воплем: «Засунули тебя в институт, а ты и учиться не можешь!» – вдруг выводит мне единицу. Все под впечатлением. Ведь известно: как встретишь, так и проведешь. Кол в качестве дебюта – это что-то небывалое.

Первый страх высоты. Август девяносто первого у Белого дома. Пытаясь обойти толпу у баррикады, я побежал по мокрому, скользкому граниту парапета подземного перехода и уже в самом конце, вдруг посмотрев вниз, увидел далеко под собой ступеньки лестницы, и у меня моментально ослабли ноги.

Первый день в качестве врача. С утра до вечера единственно чем занимался – возил каталки с больными. В перевязочную, на рентген, в операционную. Стоило ли столько раз поступать и столько лет учиться?

Вот, пожалуй, и я всю свою жизнь вспомнил. Негусто.

Ладно, пора уж и домой. Вроде в буфете еще ужинают, вот чай попью и двину.

В буфете оказалось неожиданно шумно и сильно накурено. Ага, понятно. Помимо сестер Юли с Галей и врача Володи Чеснокова, здесь сидели эти два битюга омоновца. Вот как они преступников стерегут. Лёне бы сейчас веревочную лестницу – и поминай как звали. Хотя он еще слишком слаб для упражнений в духе герцога де Бофора.

Я вошел на середине какого-то интересного разговора. При моем появлении все замолчали, но буквально через пару секунд продолжили. Я плюхнулся на свободный стул, Юля налила мне в кружку кипяток и протянула коробочку с появившимся недавно в Москве чаем «Пиквик». Вот ведь удобная вещь на дежурстве! Эх, был бы такой чай десять лет назад. Вернее, двенадцать. Я выбрал себе черносмородиновый и стал топить пакетик.

– Ты скажи, у тебя дети есть? – возобновил прерванную тему один из омоновцев и, заметив утвердительный кивок Чеснокова, продолжил: – Ты им «сникерсы» покупаешь?

– Случается! – согласился тот. Было заметно, что все малость поддали, включая и Юлю с Галей. – Лично мой больше «Марс» предпочитает, на него рекламу сейчас крутят.

– Ага, – навалился на стол омоновец, немного расплескав мой смородиновый «Пиквик». – А у меня дочь, восемь лет! Так она не видит ни хрена этих ваших «сникерсов»! Потому что папка у нее не бандит, не коммерсант сраный!

– Даже я могу «сникерс» себе купить, – заявила Юля, подвинув ко мне сахар, – подумаешь!

– Ты! – мрачно усмехнулся омоновец, посмотрев на Юлю. – Ты можешь! Небось на два «сникерса» только и хватает!

Он посидел, помолчал немного, играя желваками.

– Раньше я с семьей на море мог съездить, у нас телевизор был цветной, двухкассетник, шмотки, жрали нормально! – принялся перечислять он и вдруг жахнул кулачищем по столу, хорошо я успел кружку поднять. – Какую страну загубили, падлы!

– Так кто же ее загубил, – в наступившей тишине спросил я. – Что за люди такие? Или, может, марсиане высадились?

– А то ты сам не знаешь! – обрадованно повернулся он ко мне. – Горбач-сука! С него все началось. Как он пришел, все разваливаться стало, к хуям собачьим.

Чесноков согласно кивнул, Галя с Юлей равнодушно курили, второй боец разглядывал что-то на полу.

– Если бы Андропов не умер, у нас бы до сих пор все отсасывали! – убежденно сказал омоновец. – А сейчас? Америке продались за доллары эти вонючие, всё сдали, ничего себе не оставили!

Он тоже закурил. Костяшки его пальцев были все в мелких шрамах. Значит, частенько доводилось ему кулаки применять. Такой если врежет, сразу окочуришься.

– Нынче кто хорошо живет? – вдруг спросил он меня и тут же сам ответил: – Бандиты да коммерсанты. Да еще чурки всякие. Всех русских из своих республик повыгоняли, а сами лямку они тянуть не собираются, можешь быть уверен. Только торговать могут, только накалывать.

– Мы еще с этими чурбанами наплачемся, – неожиданно подал голос и второй боец. – Смотри, что кругом творится! На Кавказе в особенности. В Чечне той же. Нам они теперь не подчиняются, что хотят, то и творят, всех из тюрем повыпускали, склады армейские разграбили, никто там работать не желает, только нефть могут воровать да поезда грабить. Я по армии знаю, если их сразу не загасить, потом говна не разгрести!

– Ну а кто гасить-то будет? – искренне поинтересовался я. – Вы так говорите, как будто я им дал добро, чтобы они поезда грабили. Мне это не больше вашего нравится. Вы хоть при оружии, а мы?

Однажды, когда я уже уволился из реанимации, как-то ночью вошли шестеро. Поднялись по эстакаде с улицы на второй этаж, было лето, а летом ворота не всегда закрывают. Шестеро наглых, здоровых молодых парней. Наверное, решили дружбана своего проведать, да ошиблись дверью. Когда их попросили выйти, объяснив, что тут реанимация, они достали пушки и стали тыкать всем в лицо.

– Ты хоть знаешь, с кем говоришь? Мы – чеченцы! Мы вас землю жрать заставим! – отрекомендовались ночные гости.

Они обрезали телефонный шнур и начали экскурсию по отделению.

– Это что? Больные? А чем болеют? Заразным? Если я от них заражусь, клянусь, вы мне все ответите! Может, их добить? И вам легче, работы меньше будет!

Они неспешно прогуливались мимо коек, ржали, приставляли пушки к головам пациентов, отпускали развязные замечания по поводу сестер, лазили по шкафам, доставали лекарства, по складам читая названия и небрежно швыряя их обратно.

– Еще слово скажешь – мы сейчас по очереди всех ваших медсестер на твоих глазах заделаем, – пообещали они дежурному врачу, когда он попытался это пресечь.

Через полчаса, устав изгаляться, они ушли. Насладившись чужим страхом и унижением.

Все это время одна из сестер, которой удалось пробраться в соседнее послеоперационное отделение, названивала в милицию, сообщая, что по реанимации расхаживают вооруженные люди и угрожают персоналу и больным. Сначала там бросали трубку, а потом и вовсе перестали подходить. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Тогда стало понятно: милиция и бандиты превратились в подельников. И никто никого не защитит.

– Так кто гасить будет? – повторил я свой вопрос. – Ладно там Чечня, она далеко, вы хотя бы здесь начните! Смотрите, что кругом! Рэкет, наркота, пол-Москвы со стволами ходит. Ведь когда ОМОН создавали, говорили, для борьбы с организованной преступностью. Вот и боритесь. А то вы больше палками демонстрантов лупите.

Они оба насупились, заерзали.

– Ты что думаешь, – произнес тот, который ругал Горбачева, – нам самим нравится? Да ни хрена! Так же, как и этого черта стеречь.

Он показал пальцем на потолок, имея в виду Леню.

– А давеча кто под пули лез? – насупившись, вступил второй, кивнув на чашки на столе. – Это тебе не чаи с бабами гонять да языком чесать!

А в данный момент чем, интересно, они оба занимаются, вместо того чтобы на посту стоять?

– Да уж! – поддакнул Чесноков. – Это ж надо, чтоб в Москве такая пальба случилась! Раньше о таком и помыслить нельзя было!

– Раньше! – завопил первый омоновец, как будто только этого и ждал. – Раньше порядок был! Попробовал бы кто-нибудь поперек власти вякнуть! Сейчас все Сталина ругают, кому не лень! А он во как всех держал! – И он сжал свой покрытый шрамами кулак, аж кости захрустели.

– При Сталине нормальная житуха была! – согласился второй. – А что сажали, так это правильно! Да и теперь бы не помешало.

– Ну не скажи! – вдруг возразил обычно покладистый Чесноков. – Вот у меня мать всю жизнь в деревне прожила. Так при Сталине там ни у кого паспортов не было. Даже в райцентр без справки из сельсовета нельзя было поехать! Лебеду жрали! Одни валенки на пятерых! Деда за полведра колхозной картошки в лагеря отправили, он там и сгинул. Крепостным и то лучше жилось!

– Зато великая держава была! В войне победили, в космос полетели! Патриотизм был! Русских людей везде уважали! – гнул свое омоновец. – Когда по Красной площади техника шла на парадах, все эти бляди у себя в Америке сидели и бздели!

Все же невероятно интересен загадочный русский патриотизм. Самым главным русским патриотом выступает рябой косорукий грузин, который русский народ выкашивал миллионами. Отчего у патриотов на подсознательном уровне портится настроение, вот они на людей и бросаются.

– А скажите, пожалуйста, – спросил я и отодвинул свой чай, – если сравнить две страны, к примеру, Индию и Бельгию? Бельгия – всего ничего, население небольшое, сама маленькая, за полдня захватить можно. А Индия – территория будь здоров, население почти миллиард, культура древнейшая, ядерное оружие есть, космос осваивают.

– Ну? – недоверчиво спросил омоновец, чувствуя подвох. – К чему это?

– А к тому, что нищий в Калькутте, из тех, что валяются в канаве с дрисней, разве чувствует свое превосходство над бельгийцем? У которого хороший дом, «порш», винный погреб и отпуск на Карибах? Чувствует ли себя этот нищий, исходящий холерной диареей, гражданином великой державы? Греет ли его мысль, что соседи по региону трясутся со страху перед индийской ядерной бомбой? И будет ли бельгиец страдать от комплекса неполноценности из-за того, что его страна не выводит спутники на орбиту и даже Франция и то ее не боится?

– Да херню ты городишь, доктор! – нахмурился боец. – Мы же не Индия!

– Точно, в Индии собственный народ под разговоры о всеобщем счастье под корень не истребляли. В Индии Мхатма Ганди, а у нас товарищ Сталин.

– Ты Сталина не трогай! – с угрозой произнес тот. – Сталин нашу страну создал! За нее миллионы погибли.

– Да забери ты его себе! – Я потушил окурок и поднялся. – Такую страну создал – дунули, плюнули, и ее в три дня не стало. И тогда одни валенки на пятерых, все по коммуналкам, и сейчас. Здоровый лось, «сникерс» дочке купить не в состоянии. За это стоило миллионы губить?

Я сполоснул кружку и отправился в подвал одеваться, а то скоро комендантский час наступит, а мы всё о судьбах мира.

Дождь зло хлестал по стеклам вагона на перегоне между «Автозаводской» и «Коломенской». Справа тянулась огромная территория ЗИЛа, проплывали еле различимые в темноте силуэты бетонных построек. Не люблю осень. Вернее, люблю, но другую – теплую, прозрачную, с шуршащим пергаментом опадающих листьев. Но, как правило, таких дней – всего ничего. Обычная осень – холодная, грязная, дождливая, сплошное уныние. Знаю по себе, когда погода нагоняет грусть, чтобы не свалиться в депрессию, нужно срочно подумать о чем-нибудь веселом.

Ну а так как я все свой лагерь вспоминаю, нужно там что-нибудь веселое раскопать. Хотя и так ясно что. Колю Долбитикова, понятное дело. Вот уж правда – пионер-легенда.

Для того чтобы пионеру прославиться, необходимо наличие военных действий. Это я вам серьезно говорю. У меня целая книжка была про пионеров-героев, мне ее сам Володя Чубаровский на день рождения подарил.

Так вот, все пионеры из этой книги стали героями во время войны. Марат Казей, Леня Голиков, Володя Дубинин, Зина Портнова, Валя Котик.

Исключением являлись, пожалуй, только эти двое – Павлик Морозов и девочка Мамлакат, фамилию которой я не помню. Они стали героями в мирное время. Правда, подражателей у Павлика Морозова потом стало столько, что подвиг его малость девальвировался. А Мамлакат была рекордсменкой по сбору хлопка, а где его, этот хлопок, теперь возьмешь? Разве что шматок ваты в изоляторе.

А Коля Долбитиков смог. Не вату в изоляторе стащить, а стать… ну, пусть и не героем, зато легендой точно. Причем за одно лишь первое свое пионерское лето. Столь стремительную известность он получил в основном благодаря непростым отношениям с начальником лагеря Мэлсом Хабибовичем. Не подумайте уж чего-нибудь этакого, сейчас постараюсь вспомнить и рассказать.

Терпенье и труд все перетрут. Не зря так говорят. Вот и он не зря дней десять точил эту железяку, которую нашел у котельной. Приходилось, правда, ее прятать, да и самому хорониться от вожатых и от старших ребят. Вожатые просто отняли бы железку, ну и наорали бы, да только он за свою жизнь давно привык. На него все всегда орут. И дома, и в школе, да и здесь, в лагере. А старшие пацаны, те норовят еще и по шее ему накостылять, да и к этому, честно говоря, он тоже давно приспособился.

А все потому, что он не хочет жить скучно, вот и приходится все самому выдумывать, не виноват же он, что не все могут по достоинству оценить его стремление украсить серые будни. Вот позавчера, к примеру, всего-то спер незаметно в кружке «Мягкая игрушка» ножницы и, пока все занимались всякой ерундой, разучивая глупые песенки на отрядном месте, незаметно отрезал углы от всех подушек в корпусе.

Зато как же здорово получилось! Уж кому-кому, а ему прекрасно было известно, что каждый тихий час вспыхивают нешуточные подушечные баталии, но просто драться подушками – все фигня, а когда из них вылетают перья, которых за минуту становится в палате по щиколотку, это да! Прибегают вожатые, санитарки, начинают дружно вопить. Да неужели это не весело?!

Правда, потом его разоблачили, как всегда, наорали и даже обозвали. А один пионервожатый по фамилии Щеткин сообщил ему, что он имбецил, но что это означает, не объяснил. Ну и пусть. Зато теперь он решил заняться чем-то посерьезнее, например, вооружиться. Поэтому Коля и наточил о кирпич эту тяжелую плоскую железяку до остроты бритвы и после полдника прикрутил к ней проволокой деревянную ручку. Нож получился знатный, большой и тяжелый. Нужно бы его испытать.

Кидать нож в забор было совсем неинтересно. А вот метнуть его в дверь того маленького домика рядом со старым корпусом – то, что надо! Для чего он и поднялся сегодня за сорок минут до подъема. Нужно же успеть и к тайнику сбегать, и ножик в дверь покидать.

Он подошел к домику, прикинул на глаз расстояние и отошел еще на пару шагов. Сейчас в самый раз, между ним и дверью метров пять, нож успеет хорошенько разогнаться, прежде чем долетит и воткнется. Коля в последний раз подбросил свой тесак в ладони, наметив точку в центре двери, а затем подобрался весь, как перед прыжком, и метнул.

В тот момент, когда нож вылетел из его руки и со свистом понесся к цели, дверь домика вдруг распахнулась и на пороге появился начальник лагеря Мэлс Хабибович.

Вставать за час до подъема мог позволить себе только сильный духом человек, именно таким и был Мэлс Хабибович. Вот и сегодня он поднялся, умылся, заварил чайку, выпил чашечку, закурил, надел тренировочный костюм, подошел к двери и широко ее открыл, чтобы впустить в дом утро нового дня. Одновременно с этим раздался звук удара, не совсем обычный, а такой – немного звенящий.

В нескольких метрах от избушки стоял пацан лет двенадцати и смотрел на Мэлса Хабибовича, приоткрыв рот от восторга.

Мэлс Хабибович периферическим зрением заметил какое-то мельтешение в районе левого виска, скосил глаза и замер. В трех сантиметрах от его брови в косяке двери торчал здоровенный нож, при этом слегка вибрируя. Мэлс Хабибович, как я сказал, был сильный духом человек, он собрал в кулак всю свою волю, оценил обстановку и принялся вытаскивать нож. Ему, мастеру спорта, это удалось не сразу. Потом он подошел к мальчику, который и не думал убегать, а продолжал все так же светиться от счастья.

– Тебя как зовут? – пытаясь оставаться спокойным, спросил он мальчика. – Ты из какого отряда?

Только сейчас Мэлс Хабибович сообразил, что он стоит рядом с ребенком с огромным тесаком в руке. Не дай бог, кто увидит! Он с раздражением отбросил нож.

– Так как тебя зовут?

– Меня зовут Коля! – радостно объявил паренек. – Коля Долбитиков! Я из третьего отряда!

– Ты вот что, Коля Долбитиков… Ты иди… иди в палату к себе пока! – сказал Мэлс Хабибович.

– Ага! – кивнул Коля. – Только это… можно я ножик заберу?

Мэлс непроизвольно вздрогнул и отрицательно покачал головой:

– Нет, нельзя, Коля, с ножиком в палату нельзя! Ты попроси своих вожатых, чтобы меня нашли. Хотя нет, не надо. Я их сам найду, ступай!

Ну, Коля и пошел, счастливо улыбаясь, испытание прошло на славу, теперь он научился делать ножи.

А Мэлс Хабибович смотрел ему вслед и думал… Не знаю, честно говоря, что он там думал, но с Колей Долбитиковым ему еще придется встретиться. И не раз.

Взамен конфискованного ножа Коля решил сделать лук со стрелами. Все-таки нож имеет ограниченный радиус действия, а выстрелить из лука, да еще так метко, как те индейцы, про которых Боря Генкин недавно в клубе крутил фильм, – мечта многих. Правда, изготовление оружия не терпит халтуры, поэтому Николай решил действовать основательно. Для начала он стащил в кружке «Умелые руки» десяток-другой больших гвоздей. И зачем в этом кружке были гвозди, непонятно.

Действительно, руководитель кружка, Колин тезка Николай Васильевич, только и делал, что учил всех изготавливать в безумных количествах изображения Мишки – талисмана будущей Олимпиады. Улыбающегося медвежонка рисовали, выжигали, выпиливали. Ни одного гвоздя за три смены забито так и не было.

А Коля эти гвозди для начала старательно расплющил камнем, затем хорошенько их наточил и уже потом прикрутил каждый гвоздь проволокой к оструганной палочке. Но самое главное, в каждую палочку Николай вставил вороньи перья, иначе это не стрелы, а полная ерунда. А лук и вовсе получился на загляденье, из молодого дуба, внушительных размеров, когда он стоял, то был выше Коли. Он с трудом согнул его, вставив одним концом в щель в заборе, и намотал тетиву, крепкую веревочку для которой стащил в тех же «Умелых руках».

Первая стрела была им запущена в небеса, она подлетела высоко, выше макушек деревьев, и даже скрылась из виду. А вторую Коля решил выпустить в ту здоровую ель, которая росла у дорожки между старым и новым корпусом.

Он отошел подальше, с трудом натянул тетиву, прицелился хорошенько и выстрелил. Стрела, коротко просвистев, воткнулась в дерево на всю длину шестидюймового гвоздя.

За елью, пригнувшись, Мэлс Хабибович завязывал себе шнурок. Он почувствовал странный звук, как будто дятел ударил в дерево стальным клювом. Выйдя из-за ствола, он понял, что это за дятел.

Длинная стрела со зловещим черным оперением торчала в дереве, а в сторонке у дорожки стоял его старый знакомый Коля Долбитиков из третьего отряда и так же восхищенно улыбался. Мэлс начал вытаскивать стрелу, почему-то для него стало очень важным прежде всего вытащить эту стрелу, и так же, как с тем ножом, ему пришлось попотеть. Наконец справившись, Мэлс изломал стрелу на мелкие кусочки и приблизился к Коле. Видимо, он хотел что-то ему сказать, но в последний момент передумал и просто вырвал у него лук.

Наступив на один конец, Мэлс Хабибович сломал лук пополам, а разорвать тетиву так и не смог. Коля Долбитиков сделал лук на совесть. Не совладав с упрямой веревкой, Мэлс забросил обломки в кусты. Повернувшись к Коле, он решил все-таки сказать пару ласковых, но, посмотрев ему в глаза, почему-то опять передумал.

На ближайшем педсовете Мэлс предложил было от Коли избавиться, в том смысле, чтоб отправить его от греха в Москву, к родителям, но что-то там было неблагополучно с родителями, и Колю оставили до лучших времен.

Лучшие времена не заставили себя долго ждать. Коля задумал сделать катапульту. Если нож и лук со стрелами он мастерил несколько дней, то катапульта у него вышла за считанные минуты. У склада нашлась пустая железная бочка, а за баней – широкая и длинная доска. За четверть часа он прикатил к бассейну бочку и притащил доску. Не хватало только снаряда. А вот и он, конгломерат из нескольких кирпичей, склеенных цементом, лежит возле забора у нового корпуса, тяжелый такой бульник, замучишься переть.

Сейчас нужно правильно положить доску, ровно посередине бочки, и на один конец установить этот кирпичный снаряд. Коля поправил всю конструкцию. Вроде все нормально. Теперь пора.

Он забрался по лесенке на бассейн, перелез через бортик, прицелился и прыгнул на свободный конец доски.

Получилось просто невероятно здорово! Камень взмыл в небо и, перелетев через бассейн, с жутким грохотом врезался в массивный стальной цилиндр компрессорной установки.

Вполне удовлетворенный зрелищем, Коля Долбитиков пошел за очередной порцией приключений. Если бы он в этот момент оглянулся, то увидел бы Мэлса Хабибовича, который вылез из-за компрессора и теперь стоял, стряхивая с себя куски кирпича. Не знаю уж, что занесло нашего начальника к бассейну, но он зачем-то решил подкрутить какой-то вентиль для подачи воды. Бассейн совсем недавно установили, и все им невероятно гордились.

Когда над его головой разлетелся в пыль двадцатикилограммовый снаряд, Мэлс подумал, что это взорвался компрессор, и попрощался с жизнью.

Он так и сказал потом на педсовете, что за секунду перед ним пронеслась вся его жизнь. Когда эта секунда прошла и он открыл глаза, то увидел, что трехметровый компрессор как стоял, так и стоит. Зато земля вокруг усеяна кирпичной крошкой. Эта же крошка была у него в волосах и на одежде. Тогда Мэлс Хабибович выпрямился во весь рост, пытаясь обнаружить источник непонятного происшествия. Источник в виде Коли Долбитикова удалялся от бассейна, весело насвистывая.

Мэлс даже не стал его догонять и орать, просто он понял, что Коля – это Немезида, а на нее хоть оборись, не поможет.

Таким образом, слава Коли Долбитикова была стремительная и заслуженная, несмотря на то, что все пионеры звали его Долбанутиков, а часть вожатых и пионеры старших отрядов и вовсе Долбое… Ну да ладно, это они от зависти. Зато Коля что ни день обогащал свою биографию новыми подвигами. Ни дня без строчки. Ведь он потом много лет в лагерь ездил. Живая легенда – и никакой иронии. Вот имена многих вожатых забылись, начальников помнят не всех, а скажи любому – «Коля Долбитиков», все, даже самые равнодушные, перебивая друг друга, начнут с восхищением рассказывать о Коле. И у каждого будет своя история.

В какой именно момент все взяло и вдруг резко поменялось? Мне кажется, я знаю. Бардак начался в апреле-мае восемьдесят восьмого. И начался он с мотоциклистов.

В ту весну на дорогах вдруг массово появились мотоциклисты. Они сбивались в огромные стаи, носились по улицам на своих железных конях, нагоняя страх на обывателей. В основном это были совсем молодые ребята, часто несовершеннолетние. Подражая рокерам, которых показывали в американских фильмах, вместо шлемов они стали повязывать банданы и катать девушек на заднем сиденье.

Бились они так, словно орешки щелкались. Никогда, ни до, ни после, мы не снимали такого кровавого урожая, как тогда. Покалеченных рокеров везли ежедневно, бывало, что и группами. Самые страшные повреждения были у пассажиров, вернее пассажирок.

А потом кто-нибудь из уцелевших решал приехать и поддержать своих раненых товарищей. Обычно это выглядело так. Ближе к вечеру к приемному отделению больницы подъезжала кавалькада мотоциклистов. Когда скромная, не больше десятка, когда огромная, под сотню. Поревев моторами на все лады, оставив пару человек охранять транспортные средства, они врывались в приемный покой и начинали все крушить на своем пути.

Больше всего им нравилось разносить стеклянные полки в шкафах с растворами. У многих в руках были палки, биты, велосипедные цепи. Почти все поддатые. Они постоянно выкрикивали что-то типа – лечите нашего друга, суки, а то мы вам устроим, как будто то, что они творили, было цветочками. Доставалось всем. И врачам, и даже пациентам. Шакалья свора, одуревшая от собственной борзости и безнаказанности.

Врачи ультимативно потребовали защиты. Именно тогда в больницах появились первые охранники. К нам отправили сержанта милиции с пистолетом. Однажды ему пришлось стрелять в воздух, и сразу ночные визиты любителей мотоспорта пошли на спад. Через год мотоциклетные травмы стали более редким явлением, а через пару лет и вовсе сошли на нет. И не потому, что эти ребята, перехватив культурки, вдруг разом воспитались. Просто они закончились. Я же сказал, бились ежедневно.

Но с тех пор пошло-поехало. Взять хоть огнестрельные ранения. Это же была редкость, экзотика. За первые шесть лет я видел их всего четыре раза. Несчастный случай на охоте, в воинской части, самоубийство, покушение на убийство. А в последний год работы в реанимации огнестрельные ранения привозили еженедельно, бывало, что и каждый день.

Правда, книги тогда можно было читать любые, и те, что раньше были под запретом, но утешало это немногих. Хотя при чем тут книжки? Да сам не знаю.

До работы в Первой Градской я даже не подозревал, насколько мужчины отличаются от женщин. Говоря это, я имею в виду не известные всем отличия анатомо-физиологические, а другие, более глобальные. Порой мне кажется, что женщины и мужчины – два разных биологических вида. Вот и сегодня, не успел зайти в свою женскую палату, тут же все со мной хором поздоровались. Только спросил, как прошла ночь, как мгновенно началось:

– Ой, доктор, а я так и не прилегла!

– А что такое? Опять колика?

– Да нет, доктор, не колика. Всю ночь у окна стояла, у нас же вечером трубу на улице прорвало. Как же, думаю, доктор наш на работу утром пойдет, ведь какая лужа огромная перед крыльцом! А вы ее так ловко сейчас перепрыгнули, ну чисто мальчик!

Вторая вступает:

– Доктор, а ведь ботинки на вас новые, красивые какие! И главное – к вашим глазкам подходят!

Третья подхватывает:

– А тут дочь моя приходила вчера, сказала, что жену вашу видела на прошлой неделе, когда вы сутки дежурили. Какая жена хорошая, навещает. Дочь сказала, красавица она у вас!

Четвертая:

– А сегодня перевязка будет мне? Ой, как славно! Вы когда перевязываете, у меня, доктор, мурашки бегают!

И так все восемь. Моя палата блатная, гвардейская, в ней всего восемь коек.

И я знаю, что они будут выполнять все предписания, ходить на все процедуры и в палате у них будет чисто, проветрено, все тряпочки постираны и на батарее просушены.

Спускаюсь в мужское отделение.

Здесь не только никто не здоровается, а вроде как даже и не замечают. Громко всем желаю доброго утра. Один вроде отреагировал, да и то непонятно, то ли ответил, то ли чертыхнулся. Двое смотрят в стену перед собой, тупо жуют. Еще один обошел меня как столб, отправился на выход в коридор. Халат нараспашку, все хозяйство наружу, рот приоткрыт. Типичная картина для психушки, но тут вроде урология.

Прошу оперированного больного прилечь на койку, осмотреть шов. Мнется.

– Так я это, чай попить собирался.

– Да я быстро вас посмотрю, мне полминуты нужно, не успеет чай ваш остыть!

Почему мужики – не все, но подавляющее большинство – в преклонном возрасте превращаются в полных кретинов? У женщин ведь совсем не так. Вот в женской палате всем живо интересуются, про политику говорят, кроссворды разгадывают, пусть дурацкие сериалы, но ведь смотрят. А у мужиков все сузилось до простых физиологических потребностей. Сказать ничего толком не могут, анамнез собирать у них сплошное мучение, адрес свой и то не все могут вспомнить. Особенно остро это чувствуется у людей простых, с плохим образованием, у тех, кто много и тяжело работал. Редкие интеллигенты и к ним приближенные сохраняются дольше.

Причин тут несколько. Разница в жировом обмене. У мужиков жировые бляшки откладываются в стенках сосудов, в том числе и головного мозга, вот они и глупеют, когда там снижается кровоток. А у женщин жир выстреливает под кожу, и они переживают за фигуру, не понимая своего счастья.

Но применительно к нашей действительности, основная причина деградации мужского населения – деменция алкогольная. А как же иначе, если человеку шестьдесят пять, а из них он пятьдесят лет бухает, заливая в себя литр водки ежедневно? Ведь все, что пьяный человек ощущает, как то: заплетающийся язык, шаткая походка, двоение в глазах – это не что-нибудь, а гибельные процессы в клетках головного мозга, которые, как известно, не восстанавливаются. Как представишь себе количество народа, у которого необратимо прокис мозг, так сразу становится грустно.

Ладно, накатаю-ка лучше парочку дневников. Я примостился за столом в коридоре и стал автоматически писать истории болезни. Хорошо, пока никто не дергает, можно не парочку, а побольше, а то обычно, пока сидишь пишешь здесь, на проходе, с какой только чушью не пристанут. Но такие уж тут условия труда.

Действительно, интересно у меня получилось. Все то время, пока пахал медбратом, частенько утешал себя мыслью: вот стану врачом, жизнь начнется другая, более легкая, что ли, денег будет больше, свободного времени. А в результате? В результате, конечно, я перестал мыть полы, перестилать больных и таскать судна. Мной не командуют все кому не лень, хотя и теперь начальников хватает. Дома чаще ночую. Это плюс.

Зато условия работы ухудшились – не то слово. Первая Градская по сравнению с Семеркой поначалу мне просто помойкой казалась. Самая маленькая палата на восемь коек, в туалет зайти страшно, у врачей ординаторской нет. Зарплата медбрата была хоть и копеечной, но на еду, транспорт и курево хватало. А сейчас я такие гроши получаю, что произнести стыдно. Вся надежда лишь на левые приработки, как у меня с бандитом Пашей. Но лично мне такой выход не сильно нравится. А шустрить, как Макс Грищенко, выносить камушки безутешным родственникам я никогда не смогу, таланта не хватит.

Но любые тяготы, в том числе и безденежье, легче переносятся, когда вокруг тебя те, с которыми комфортно, надежно, интересно, в конце концов. И тут сравнение было тоже не в пользу Первой Градской. Главное отличие: реанимационный труд – коллективный, а урологический – сугубо индивидуальный. Если в реанимации процесс передачи мастерства непрерывный и бескорыстный, то здесь и думать об этом забудь. И всему есть объяснение.

В реанимации если ты не натаскаешь своего молодого коллегу, причем в сжатые сроки, не научишь его всему тому, что умеешь, то сам будешь носиться все сутки с высунутым языком и о сне даже и не помышляй. А в урологии твое мастерство и знания – залог твоего материального благополучия. И, передавая их, ты воспитываешь своего финансового конкурента.

А кроме всего прочего, доктора в урологии сильно пьют. Я бы сказал – отчаянно. Реакция маленьких людей на смутное время. А ведь в любой момент могут привезти какой-нибудь разрыв мочевого пузыря или еще что похуже. Ладно, что-то я не на ту тему съехал, наверное, устал просто.

Так, нужно перед конференцией успеть переобуться и в реанимацию забежать.

Омоновцы опять были новыми, похоже, у них тоже суточные дежурства. Эти не сидят на стульях, а почему-то стоят. Когда я прошел в отделение и поравнялся с Лёниной палатой, я понял почему. Начальство прибыло. За приоткрытой дверью был слышен голос полковника Серегина.

– Так что думай давай. Вспоминай. Ты поэтому здесь и отдыхаешь, на больничке, в тепле, кашку кушаешь. А этих, которые ношу не по себе взяли, мы все равно найдем. Но если ты нам не поможешь, зачем ты вообще тогда нужен? Лежал бы вместе со всеми, мертвый, холодный. Мы ведь ситуацию в момент исправить можем, это хоть понятно?

Я неслышно отошел от палаты на несколько шагов – и вовремя, потому что почти сразу дверь распахнулась, полковник увидел меня, натянуто улыбнулся.

– Вы уж простите меня, опять я без сменной обуви, – развел он руками. – Нам ведь ее не выдают, а тапочки носить с собой вроде как не пристало.

Он фальшиво засмеялся, и я с ним за компанию.

– Ну как он, болезный наш? – поинтересовался полковник. – Как самочувствие, на что жалуется, что говорит? Выглядит вроде неплохо.

Произносил он это легко, шутя, но взгляд был холодный, сверлящий. Такой на допросе легко по морде табуреткой саданет, а сам улыбаться будет.

– Самочувствие его пока тяжелое, – стал рассказывать я, – рана серьезная, почку оттяпали, кровопотеря приличная, пока идет стабильно, но все может быть.

Полковник кивнул, делая вид, что ему это интересно.

– Ну а жаловаться он, конечно, жалуется, – пожал я плечами. – Ведь он больной, в реанимации лежит, ему грех не жаловаться.

Полковник и с этим согласился.

– Да и говорить он говорит, а как же, – продолжил я и посмотрел на полковника в упор, – он хоть и раненый, но не глухонемой!

Полковник моментально напрягся. Правда, уже через полсекунды он снова по-простецки улыбался, но я заметил.

– О чем говорит? Что интересного сообщает? У него наверняка жизнь такая достойная, впору мемуары писать!

Он впился в меня взглядом, продолжая стоять со своей липовой улыбкой.

– Говорит, что шамовка наша больничная никуда не годится, – охотно сообщил я ему. – Говорит, нигде его так погано не кормили.

– Да неужели! – удивился полковник и с облегчением перевел дух. – Вот ведь гурман какой выискался. Нужно все силы бросить, родню его разыскать, чтобы ему бульончик сварили. С курочкой! Ну, деловой! – Он покрутил головой, показывая свое справедливое отношение к урке, которому в тюрьме было лучше, чем в больнице. – Ладно, побегу! Служба!

И полковник Серегин откланялся.

Леня мне обрадовался. Когда я вошел, он подтянулся повыше на кровати и сообщил:

– Здорово, доктор! Хочу сказать, тут, кроме тебя, людей нету. Где вы только таких дуборезов находите? Зверье, хлеще, чем на зоне. Гавкают все, водички не допросишься. Давай мы сегодня опять курнем? И вмазаться бы не мешало!

– А чифирнуть ты, случайно, не желаешь? – подмигнул ему я. – Похоже, выписывать тебя пора. Когда наглость появляется вот такая, значит, человек на поправку пошел.

Я быстро глянул на повязку, посмотрел температурный лист и побежал на конференцию.

– Говорят, на меня вчера профи наезжал? Значит, снова я впал в немилость! А что делать, Леха, если государство нам платить не собирается? Одна надежда на финансовую поддержку благодарных пациентов. И потом, разве я вымогаю? Или, как там вчера профи сказал, рэкетирую? Да разве ж это рэкет? Я просто подхожу и говорю: «Мы сделали все, что могли, теперь все зависит от вас!» Заметь, про деньги ни единого слова!

Мы сидим с Игорьком Херсонским за одним столом в коридоре напротив нашей палаты, я пишу, а он, как всегда, говорит за жизнь. Игорек могучий, громогласный, на медведя смахивает. Его внешний образ рубахи-парня абсолютно не соответствует внутреннему содержанию. Он мелочный, скупой, помешанный на деньгах и подлянку может устроить на раз. Поэтому я с ним никогда не расслабляюсь.

Вот и сейчас он говорит, шуткует, а сам меня глазками прощупывает. Они у него тоже как у медведя. Маленькие и свирепые. Пытается угадать, не я ли его Елисею заложил. Но нет, не я.

– Игорек, а ты в курсе, что Лурье с пятой койки то ли родственница, то ли близкая знакомая Елисея нашего?

– Да ты чего, Леха? – оторопел он, видно было, что не играет. – Вот попал так попал! То-то я гляжу, она как-то не повелась. Значит, эта Лурье меня профи и сдала! А ты откуда знаешь, что они родня?

– Ты бы почаще на работу выходил, еще бы не то узнал, а то либо прогуливаешь, либо дрыхнешь до обеда.

Игорек вечерами и ночами подрабатывал доктором в спортивном клубе, одном из тех, где возле ринга стояли столики, а публика, выпивая и закусывая, с наслаждением смотрела, как один человек месит в кровь другого. По словам Игорька, самым любимым развлечением у новых хозяев жизни было выпускать на ринг своих быков охранников против тренированных кик-боксеров и каратистов.

– Эх, жаль! От Лурье деньгами за километр пахнет! Даже не от каждого кавказского человека так деньгами пахнет, как от нее. Но где тебе понять! Разные мы! В отличие от тебя, Леха, я люблю деньги бескорыстно!

Игорек, очень довольный собой, загоготал.

Кстати, а Лёне и правда куриный бульон не помешает. Только где его взять? Были бы у него родственники, другое дело, а так? И тут меня прямо подбросило. Найду, найду я тебе родственников, Леонид. Вот спасибо вам за подсказку, товарищ полковник!

– Игорек, пока все спокойно, пойду схожу в пельменную.

– Ага, значит, деньжата завелись! – подмигнул мне Херсонский. – На нынешнюю зарплату не особо-то разгуляешься!

Кстати, он не сильно преувеличил, говоря о нашей зарплате. Но если бы Игорек проследил за мной, то увидел бы, что отправился я не в пельменную, а совсем в другую сторону, где стоял корпус с красивой табличкой «Свято-Димитриевское училище сестер милосердия».

Я постучался в нужную мне дверь, вошел и сказал:

– Добрый день, сестра Наталья. У меня разговор к вам.

– В девяносто втором я на волю вышел. Главное, баба моя меня дождалась. Дочке уже осенью в школу идти, а папаня ее только с зоны откинулся. Первое время ни ей, ни жене в глаза смотреть не мог. Я ведь еще до свадьбы решил завязать, клялся, зуб давал, да бес меня попутал. А второй мой срок я на Севере мотал, там ведь не сахар, сам понимаешь, и возвращаться туда чёт не тянуло. Ну да ладно, вернулся, жить-то начинать как-то нужно.

А вокруг глянул – ничего понять не могу. Мы и в зоне знали, через тех, кто недавно с воли, что все поменялось, но думали, они гонят, а в натуре оказалось еще чуднее.

Страна другая, власть другая, бабки – и те другие. Раньше партийные начальники мазу держали, а теперь барыги. Раньше за валюту червонец легко давали – и в зону, а теперь все только и буробят, что про зеленые, даже по лупоглазому, ну то есть по телевизору. Кругом фраера захарчеванные, беспредельщики. Все с понтом законники, да мы на киче таких быстро вычисляли и на лыжи ставили.

Сунулся было опять в колхоз, так не берут. Председатель новый, про отсидки мои в курсе, дал с ходу от ворот поворот. Да и работы там не осталось. Из всех машин, которые раньше были, – один трактор, и тот на приколе. Поехал в город – та же песня, как узнают, что я у хозяина был, никто дальше и не разговаривает.

Мои уж год как из колхоза подались. Там всегда народ за копейки перебивался, а тут и этого не стало. Начали капусту квасить, огурцы солить, на рынок возить. Поначалу себе в убыток, ну а потом ничего, пошла торговля. Вот я им стал помогать, иногда и самому за прилавок приходилось становиться. Так что даже мне барыгой довелось стать. Но к весне торговля кончилась, снова зубы на полку. Хорошо хоть, огород свой. Так еще год прошел, опять на капусте и огурцах. Вроде заработали немного, но за год все дороже стало раз в десять. Еще в избе венец подгнил до кучи, крышу перекрыть нужно, бабки нужны, а где их возьмешь?

Под самый конец лета вдруг кент заявился, вместе на Севере чалились. Как только нашел меня? Я ведь ему адреса не оставлял. Сказал, тема есть одна. Я было отнекиваться сразу, но он сказал, все типа законно, нечего дергаться. На него люди вышли серьезные, но не из босяков, какие-то подментованные. Короче, сидельцев в казачество собирать решили, чтобы русских защищать, там, где буза происходит. Самое главное, помимо довольствия, хату обещали, лайбу. Мне это все поначалу фуфлом показалось, но через неделю в одной рыгаловке стрелку забили, приехал атаман, ксиву светил, а с ним – то ли мент, то ли еще кто, но видно – мутный какой-то.

Начали базарить, они и говорят, есть такое место – Приднестровье. Там молдаване с румынами на русских наезжать стали, с земли гнать. Потом, когда мочить друг друга начали, тогда за русских казаки вписались. Пока вроде от молдаван отбились, теперь еще казаков к себе зовут, чтобы в случае чего отпор дать. А я и спрашиваю их, зачем мне лапшу кипяченую на уши вешать, кто меня туда ждет с моими двумя сроками, к тому же я ни ухом ни рылом не казак. А тот второй, в штатском, говорит, не важно это, казак – не казак. Главное – русским человеком быть. А что до отсидок твоих, там всем ксивы новые выправят, и жизнь начнешь с чистого листа, будто и не было ничего. И видно было, он все про меня знает, про мои дела.

И вот тогда я задергался. Они это просекли и давай наседать. Говорят, да чего тут думать, дело верняк, ты про Абхазию слыхал? Там казакам, которые сейчас против грузин воюют, всем дома отдали грузинские у моря, в три этажа, с садами да бассейнами, с «мерседесами» в гараже. Им теперь можно в хрен не дуть, а на одних мандаринах подняться, миллионерами стать.

В Приднестровье уважаемым человеком будешь, лайбу подгонят, дом будет, и не такая хибара, как здесь, а в два этажа, с большим огородом. Земля в тех краях такая – утром палку воткнешь, а уже вечером на ней яблоки поспевают. Ты хоть знаешь, до Черного моря оттуда на машине час-полтора хода всего? Это ж кайф какой, если каждый выходной можно с бабой на пляже валяться. Пока такая возможность есть, а потом ведь не будет. Лишь для начала подготовку надо пройти кой-какую – и вперед.

И так вдруг меня зацепило, что наконец я море увижу, ведь как ни соберусь, всякий раз за колючку меня отправляют. Я им и говорю, ништяк, согласен, только с бабой со своей нужно посоветоваться. Тут этот, мутный, пресс бабок достает и мне протягивает. Посоветуйся, чего ж не посоветоваться, вот тебе аванс, без расписки, бабки чистые, бери, не стесняйся, скоро найдем тебя, на подготовку повезем казацкую. Хорошо, киваю, везите. Атаман тогда засмеялся, мол, казаку не пристало это «хорошо». Казак должен «любо» отвечать. Привыкай, типа, помаленьку.

Два дня я со своей терки тер. Она мне – живем потихоньку, крыша есть над головой, огород, чего еще надо? Дочка подрастает, к Новому году второй должен родиться, а уж на пятом месяце была, куда нам ехать в такую даль, да еще все бросить? А мать как же? Она тут всю жизнь, с рождения, ее с места не сдвинешь. Там же все не свое, чужое. В чужом доме жить – как за покойником донашивать.

А я ей в ответ: да неужели не видишь, нет тут для нас никакой жизни, а мне в особенности. Половина дворов брошенными стоят, все в город подались, да и там не сахар. На огурцах и капусте двух детей не поднимешь. А если мне и правда новую ксиву выправят, не будет у меня моих судимостей, тогда и вернуться можно будет со временем, тогда я и здесь себе работу найду, слесарить или еще чего. Ты пойми, говорю, если выпасли меня, нашли, значит, спокойно жить нам не дадут.

А поживем в теплых краях, кости погреем, денег заработаем, может, и возвращаться передумаем. А матери твоей сначала денег посылать будем, а потом к себе заберем.

Короче, не успели мы дочку в школу отправить, во второй класс, как за мной приехали, собрался я, попрощался со всеми и отправился в путь-дорогу. Ехали, ехали, приехали в какой-то пионерлагерь бывший, куда полсотни таких же, как я, согнали. Атаман встретил, тот, что меня тогда агитировал, ксиву забрал, сказал, пока заныкает, показал, где шконка моя. Все типа меня казаки собрались – ни лошадь, ни шашки отродясь не видели. И сидельцев хватало, и вояк бывших, и тех, которых в их республиках черные стали прижимать. Всем шмотки выдали казацкие, кирзачи.

Лёне снова под вечер ввели омнопон. Сегодня в последний раз. Не хватало еще морфинистом его сделать, как бывает, например, в ожоговых отделениях, когда пациентов из-за страшных болей пичкают опиатами, и они выписываются с наркотической зависимостью. Такое нужно вовремя прекращать. Пару раз – и хватит. Видно, что на Леню омнопон действует как сыворотка правды, и я этим пользуюсь. Мне почему-то очень важно узнать, как он жил последние пятнадцать лет.

– Каждый день какие-то начальники приезжали, депутаты, атаманы. Базарили, как только казачество восстановится, тогда и во всей стране порядок будет. Что главные враги России в Кремле сидят и креста на них нету, лишь тем и занимаются, что родиной торгуют. Вот поэтому сейчас все чучмеки оборзели, оказывается, эти, которые в Кремле, по указке Америки специально чучмеков на русских людей натравливают, чтобы, когда они друг друга перемочат, потом на этом месте второй Израиль устроить.

Короче, неделю нам такую пургу несли, а мы «любо!» орали. Потом стали чины давать. Воякам бывшим, им сразу – кому есаула, кому сотника. Когда до меня очередь дошла, атаман со своими посовещался и говорит: «Хотели тебя урядником сделать, но вроде ты парень толковый, так и быть, хорунжим запишем». Наверно, думали, у меня от такого счастья в дупле защекочет.

Потом вояки какие-то нарисовались. Давай нас стрелять учить, ползать, окапываться. Пять минут ползаем – два часа курим. А так делать особо было нечего. Или дрыхнуть, или в стирки метать без интереса, или в нардишки. Шамовка там неплохая была, ничего сказать не могу.

Еще неделя прошла, вдруг шухер какой-то, грузовики пришли, нас давай собирать да по машинам распихивать. Я к атаману – что, уже в Приднестровье ехать? А он мне: да погоди, тут такое дело, может, мы в Москве сейчас нужнее будем, не дергайся. Так что десять минут на сборы, и по коням!

Пока он у грузовиков терся, я успел к нему в келью слазить, замок отжать да ксиву мою тиснуть – как чувствовал, что потом могу и не успеть.

Ну, привезли нас в Москву, выгрузили. Повели к здоровой хибаре, я такой раньше и не видел, кругом за час не обойти. Объяснили, что это Белый дом, вот мы его охранять должны, но от кого охранять – непонятно. Народу полно, все гомонят, укрепления какие-то строят, митингуют, флаги кругом с серпом-молотом, кто Сталина портрет держит, кто с иконой, кто с гармошкой, у кого на рукаве нашивка вроде свастики фашистской. Я подивился было, но тут мне объяснили, что эти со свастикой – против жидов и чучмеков, а за русских они горой.

Нашу кодлу атаман подвел к какому-то полудурку губастому и говорит: прибыли, мол, Виктор Иванович! Тот с ним поручкался, на нас посмотрел и говорит: спасибо, дорогие товарищи, от меня лично и от всей нашей партии «Трудовая Россия», очень даже вовремя вы подоспели. Скоро мы себе вернем родину нашу советскую.

Взял матюгальник и объявил, что очередное подкрепление прибыло от приднестровского казачества, а все вокруг давай «ура!» кричать. Кто-то из наших стал атамана пытать: какого лешего нам столько втирали, что советская власть казаков под корень извела, если мы сейчас за нее впрягаться должны. Да нам при этой власти только срока навешивали. Но атаман объяснил, что это при Ленине такой беспредел творился, а нынче советская власть другая, она за казаков, да и за сидельцев.

Потом размещать повели, на довольствие поставили, показали, где нам стоять и в случае чего атаку отбивать. А я никак в толк не возьму и у атамана спрашиваю: а с кем воюем? Кто там на Москву напал? Китайцы или еще, может, кто? А он поясняет, что те, кто сейчас в Кремле сидят, самые для русского человека страшные враги, похлеще любого китайца. Ты походи вокруг, людей послушай, сразу все поймешь.

А я одно понял: все они там за разное стоят, но самый враг у них – Ельцин. Конституцию нарушил, всю власть себе по беспределу захапал, а сам под американскую дудку пляшет. Давай, что ли, закурим, доктор?

Интересно, если ему бороду сбрить, станет ли он больше похож на того Леньку, которого я знал когда-то? Что-то в нем главное изменилось, не могу сказать, что именно. Леньке в ту пору было лет двенадцать-тринадцать. Значит, ему еще и тридцати нет. Ленька считался легким, веселым, хитрым пацаном. А сейчас он – побитый жизнью урка, дела у которого идут весьма неудачно. В особенности последнее.

– А к ночи ближе вдруг кипеш поднялся, все базарить начали про то, что Ельцин совсем оборзел, буром попер на депутатов, подписал указ, в котором их всех на пушку берет, хочет Верховный Совет разогнать, и это только что по ящику показали. Чую – не в масть все, линять пора. Да только не один я такой умный нашелся, там раньше меня захотели выломиться, да вернулись – на мусоров напоролись, менты всё наглухо оцепили.

Ладно, думаю, мне все равно в этих шмотках да без бабок далеко не уйти, вот клифт надыбаю нормальный, лопатник тисну у подходящего лоха – и поминай как звали. А народ с каждым часом все подваливает и ну митинговать, Ельцина парафинить, про съезд какой-то говорить, что его там полномочий лишат. Я так понял, они ответку врубили, созвали сходняк и Ельцина раскороновали, а главным поставили фраера одного, какого-то вояку бывшего, летуна по фамилии Руцкой, бывшего подельника этого Ельцина. Мне его через пару дней показали, когда он со своей хеврой вышел и на мусоров в оцеплении погнал, что они на преступные приказы повелись.

Ну и пошла канитель день за днем. Командовать нами никто и не командовал. Атаман для понта вякнет в день пару слов, а мы «любо!» в ответ. Да и у остальных анархия была. Там только у тех, кто со свастикой, дисциплина. Их старшаки построят, а они одну руку вверх, как немцы в кино, типа «Хайль Гитлер!».

Мусоров и вояк нагнали, машины поливальные поставили, бронетранспортер ментовской желтый, как канарейка, с утра до ночи ездит, с него по матюгальнику базлают, чтобы мы отсюда все подобру-поздорову сваливали, а в перерывах музыку заводят. То за оцепление можно пройти, то нельзя. То свет с водой отрубят, то снова дадут, то звон пустят, что этой ночью нас вязать будут, короче, все здесь попали в непонятное. А я все никак подорвать не могу, из наших казаков уже половина разбежалась, но мне на ментов налететь совсем не в масть.

Каждый день бухали. Один казак, не из наших, правда, по пьяному делу чуть депутата не замочил. Там свет отрубили, в коридорах темень была, вот он на звук и шмальнул, а оказалось – депутат. Хай начался, кто-то парашу запустил, что депутаты казаков разоружить задумали, да и всех остальных до кучи. Но там депутатов этих никто и не слушал. Попробовали бы нас разоружить, их бы там сразу и перемочили. Передали, мол, пусть себе заседают, гоняют свой порожняк, а к нам не суются, если не хотят по сусалам получить.

К атаману пару раз подкатил, когда типа в Приднестровье отправимся дом получать, а он мне: подожди, всему свое время. Еще неделя прошла, вокруг стали шуметь, что наша берет, вроде как Ельцин спекся и решил это дело миром кончить. Не сегодня завтра по домам пойдем.

И как раз назавтра буза и случилась. В городе народ шуметь начал, сначала на площади собрались, потом по улицам толпой пошли, а мусора ну их прессовать.

Мы тогда на верхних этажах стояли и видели, как дым поднимается неподалеку. Нам один москвич объяснил, что на Смоленской горит что-то. А там, оказывается, махаловка началась, мусоров взяли да помяли. Народ на баррикадах покрышки автомобильные жечь начал, вот этот дым до темноты видно было.

На следующий день, в воскресенье, мужики уже по улицам пошли, мусоров в момент смяли, они очканули и давай ноги делать, потом мужики всей оравой к нам ломанулись, я как это сверху увидел, ну, думаю, сейчас самое время линять, пока такая карусель, да только шмоток так и не надыбал. Вниз спустился, чтоб на стреме быть, мало ли что. Уже рядом палить начали, базарили, что мусора в домах засели и шмаляют, а наши им в ответку.

А тут летун этот, Руцкой, которого депутаты на своем сходняке президентом поставили, начал в матюгальник бубнить, что нужно захватить мэрию по соседству, а потом еще «Останкино» – телевидение, откуда всеми ящиками лупоглазыми управляют. А подельник летуна, чеченец Руслан, матюгальник у него выхватил и задвинул насчет того, что пора бы уж и Кремль себе отжать и Ельцина на кичу отправить.

Тут все стали «ура!» галдеть и к мэрии ломиться, там хоть и менты были, но с ними разобрались в момент, многих отбуцкали, особенно старались те, кто со свастикой на рукаве был. Там стволов хватало, даже мне шпалер выдали, хреновенький правда, типа, для спорта, из него лишь по мишеням шмалять.

Тут атаман ко мне подваливает и говорит, ништяк, земеля, теперь нам и Приднестровья никакого не надо, смотри, как дело-то обернулось, сегодня Кремль возьмем, а завтра хаты с дачами ихними жидовскими наши будут, а если депутаты нам помешать вздумают, то и их на фонарях развешаем, места хватит.

Народ в грузовики позапрыгивал, которые у ментов отбили, поехали, говорят, «Останкино» штурмовать, на всю страну по ящику объявим, что хана пришла Ельцину и всей его кодле. Думал с ними пойти, чтобы по дороге сдернуть, пес с ними, со шмотками, перекантуюсь, да там тертый мужик один не посоветовал. Он так и сказал, замануха это, вот Руцкой повелся, а у самого мозгов нету, всех или по дороге примут, или там, на месте. Ельцину кровь нужна, чтобы с нами разбор учинить, и ему буза только на руку.

Так и вышло. Ночью войска в город нагрянули, а тех, кто «Останкино» решил по нахалке взять, сразу перемочили. Под утро оттуда мужики вернулись, базарили, что такая пальба пошла, как на войне. Там уже вояки поджидали, спецназ, беспредельщики. А ведь до последнего не верили, что слабо Ельцину, не даст он воякам шмалять, на понт берет. А наутро как начали по Белому дому засаживать из пулеметов да из пушек, вот тебе и понт.

Леня прикрыл глаза, затянулся. Сегодня он уже больше на человека похож, голос стал тверже. Пару часов назад его бульончиком покормили, сестра Наталья, добрая душа, шефство над ним взяла, иконку на тумбочку поставила. Она как поговорила с ним, меня нашла, сказала:

– Жизнь страшная у него, путаная, а душа чистая, светлая. Не душегуб он, Алеша, я в этом понимаю. Батюшку хочу к нему привести, лишним не будет. Храни его Господь. А вы-то сами давно причащались? Приходите к вечерней службе, помолитесь. У нас у всех есть о чем помолиться.

Леня докурил, забычковал об лоток, нужно не забыть вытряхнуть перед уходом. Может, попросить сестру Наталью, пусть его побреют, что ли? Я б и сам, да просто вопросы лишние будут. Мне всегда нравилось в реанимации больных брить. Бритье там считалось дурной приметой, якобы после этой процедуры чаще умирают, но все это ерунда, как и любые суеверия. Зато больной лежит свеженький и гладенький, а то будто чучело.

– А все-таки как тебя подстрелили, помнишь?

Я ему задал тот же вопрос, что и позавчера, но тогда не было омнопона. Леня посмотрел на меня, и я почему-то сразу понял: правды и на этот раз не услышать.

– Да леший его разберет! Там снайпера шмаляли в окна, вот кто-то меня маслиной и угостил.

Я поднялся со стула, посмотрел на часы, пора двигать домой. Лена уже может подумать бог знает что. Все дни прихожу часов на пять позже обычного.

– Снайпер, говоришь? В окно шмальнул? Хочу тебе одну вещь сказать, по секрету. Этот снайпер от тебя в метре был, причем, скорее всего, над тобой стоял, когда ты сидел. И шмальнул он в тебя из шпалера, который для стрельбы по мишеням годится, но никак не для войны. Пистолет Марголина называется.

Когда ко мне начинают приставать, почему я так рано женился, я обычно смеюсь и ничего не отвечаю. В редкие моменты добавляю, что случилась такая сумасшедшая любовь и просто не осталось другого выхода. Тогда все с сочувствием кивают, давая понять, что особые обстоятельства – достаточный повод для ранней женитьбы. Хотя Рома родился через год после свадьбы. Те, кто потом видят Лену, вопросы задавать перестают, лишь немногие любопытные пытаются выяснить подробности нашего знакомства. Я им честно говорю, что познакомились мы в песочнице, когда нам было по пять лет. Мне почему-то никто не верит, называют болтуном, хотя это чистая правда. Песочница не самое плохое место для знакомства.

Все знакомятся по-разному. Чаще всего это происходит, когда люди живут поблизости, вместе учатся или работают. Также знакомства случаются в общих компаниях, на отдыхе, по дороге, в транспорте. Короче говоря, кто с тобой рядом находится, с тем и знакомишься. Но есть и такой экзотический способ, как вступать в знакомство по переписке.

В фильме «Калина красная» герой, отбывающий срок на зоне, вступает в переписку с женщиной. Она пишет ему, не зная о нем ровно ничего. И когда он выходит на волю, то сразу же отправляется к ней. Раньше я был уверен, что Шукшин эту ситуацию выдумал, а оказалось – нет. Сотни, если не тысячи молодых женщин пишут письма незнакомым мужикам в места заключения. Называют таких женщин «заочницы».

Что их заставляет именно там искать свое счастье? Типичное женское сострадание или отчаянное одиночество? О чем они думают, когда пишут осужденным, среди которых есть и воры, и убийцы? Надеются на их исправление? На покаяние? А может быть, вообще не в этом дело?

Вот жена у Лени, как я понимаю, совсем молодой девушкой была, когда начала ему посылать письма в зону. Что заставляет вчерашнюю школьницу писать незнакомому человеку в тюрьму? Когда пишут артистам, эстрадным звездам, спортсменам, – это еще можно понять. Но здесь? Наверное, основная причина кроется в тоске и безысходности деревенской жизни.

Жизнь маленьких деревень везде как под копирку. Непролазная грязь, запустение и дикое пьянство. Найти мужика с работающими мозгами после сорока – безнадежное дело. Все, кто хочет хоть какой-то жизни, убегают в город. Работы нет, перспектив никаких, куцый урожай чахнет сразу после посевной или гниет на раскисших осенних полях, брошенная ржавая техника рассыпается в прах под открытым небом. Да что там говорить о колхозных полях, если даже на личных огородах полное и повсеместное запустение. Бурьян, лебеда и покосившаяся избенка. Никаких развлечений, никакого досуга, кроме пьянства и смертоубийства.

Я заметил, любителей порассуждать о сталинском гении всегда греет одна фраза, якобы сказанная Черчиллем, дескать, Сталин взял Россию в лаптях и оставил с ядерной бомбой. Когда они, словно попугаи, повторяют это изо дня в день, задумываются ли, что им лично дает ядерная бомба? То есть они как бы соглашаются с убийством своих сограждан в обмен на возможность разбомбить к чертовой бабушке всю планету. Зато обороноспособность страны, ответят они. Начинаешь спрашивать: а еще? Так, чтобы достойная жизнь в исторической перспективе? Или блеют невразумительное, или какие-то лозунги чеканят, но ничего конкретного.

А чего это меня понесло? Ага! Я о деревне заговорил. Интересно, всем этим почитателям генералиссимуса почему не жаль нашей деревни, которую он необратимо загубил своими колхозами, комбедами, раскулачиванием? Где там-то его гений проявился? Ну, чего-нибудь наболтают. Любовь – она слепа.

В общем, можно сбрендить с тоски в нашей деревне, тут не в зону, на Марс начнешь депеши слать.

Вот я и узнал про Леню почти все, что хотел. Тяжелая, невеселая, бестолковая жизнь сироты-детдомовца. Никому не нужен, нет никого рядом, чтобы посоветовать, поддержать. Ладно, я удовлетворил свое любопытство, а дальше-то что? Он скоро поправится, и его увезут в тюрьму – вот что дальше. Потом пройдет время, и я буду рассказывать, при каких странных обстоятельствах мне довелось встретить своего дружка по пионерлагерю в смутную пору скоротечной гражданской войны.

И если кто-нибудь меня спросит, почему же я ничего не сделал, не помешал творить над ним расправу, я буду пожимать плечами и говорить, что у каждого своя судьба. Что он сам выбрал тюрьмы и зоны, а я ведь не для того столько лет поступал в институт, чтобы так махом взять и пустить свою жизнь под откос. Тем более ради парня, которого и видел всего два месяца, да и то давным-давно. Что не стоит она, память о моей пионерской юности, таких жертв.

Пятница в больнице – особый день. День профессорского обхода и выписок. Радостное предчувствие грядущих выходных проникает и сюда, сквозь стерильные больничные стены. Можно безошибочно определить, что сегодня именно пятница, даже не заглядывая в календарь, по специфической суете, выражению лиц и еще чему-то такому, чего нельзя выразить словами.

Обход в нашей палате прошел в штатном режиме. Елисей Борисович был в хорошем расположении духа. Игорек Херсонский, понимая, что с его габаритами прятаться не имеет смысла, скромно стоял и на каждое слово профессора старательно кивал и хмурился, изображая работу мысли, как и положено врачу и клиницисту.

После обхода я раздал больничные со справками и провел беседы с теми, кто уходил домой. Объяснил, как им дальше лечиться, какие вещи можно делать, какие нельзя. Женщины слушают всегда внимательно, не то что мужики. Тем все по барабану. Если у мужика есть жена, я всегда прошу ее приехать к выписке. Или дочь. Если мужчина холостой – пиши пропало. Ничего делать не будет, ни лекарства принимать, ни анализы сдавать, ни на процедуры ходить. Такова жизнь.

Поэтому если женщин можно лечить амбулаторно, то мужчин только стационарно. И по возможности стараться широко применять инъекционные формы. Все таблетки будут в унитазе, не сомневайтесь. Правда, сейчас особо лекарствами не покидаешься, но это все равно не сравнить с тем, что было несколько лет назад. Тогда кончилось почти всё. Кроме клеола и марганцовки. Больные ложились на операции со своим перевязочным материалом, антибиотиками, анальгетиками, растворами, тарелкой, чашкой, ложкой и даже постельным бельем.

При этом начальство слезно просило нас уговаривать родственников и знакомых, чтобы они легли в больницу. Отдохнули, полежали, обследовались, на процедуры походили. Многие отделения тогда заполнялись хорошо если на треть, и нужно было всеми силами поддерживать состояние коечного фонда.

В реанимации Семерки, куда обычно никаких визитеров не пускали, в то время задумали провести эксперимент и разрешить посещение больных в специально отведенные часы. Родственники немедленно начали расставлять на тумбочки иконки, некоторые приводили с собой попов, те зажигали свечки и читали молитвы. Меня смущало, что, помимо иконок, многим ставили тут же банки с водой, «заряженные» Аланом Чумаком, как средство от всех недугов.

Чумаку мало было телевизионных сеансов, «заряженной» воды, мазей, кремов и прочего. Дошло до того, что одна центральная газета опубликовала «заряженную» фотографию, пообещав всем, кто на нее посмотрит, вечную жизнь. Так одному нашему больному его мамаша приклеила эту фотографию прямо на лоб. Чтоб быстрее поправился. Я взбеленился и, как только та ушла, изорвал портрет этого бесстыжего жулика в клочки и сразу успокоился.

В последнее время Чумак подзабыт, да и с лекарствами стало чуть полегче, хотя из таблеток один фурагин с нитроксолином. Так что приходится лечить добрым словом, ну, нам не привыкать. Еще время от времени выплывает какая-нибудь гуманитарная помощь. В прошлый раз это был заморский гентамицин, целая гора. Все доктора себе заначку сделали, на всякий пожарный. У меня в шкафчике тоже три упаковки имеются, мало ли.

Про такое явление, как гуманитарная помощь, мы услышали в декабре восемьдесят восьмого, в дни страшного землетрясения в Армении. Помимо того что власти – впервые в советской истории – сразу признали катастрофу, а не стали замалчивать и отнекиваться, как всегда, так еще иностранцам было разрешено участвовать в спасательных операциях и восстановительных работах. Тогда-то мы и увидели гуманитарную помощь.

К нам в реанимацию самолетами доставили пострадавших из Спитака и Ленинакана, а с ними кучу всяких лекарств, перевязочных средств и других медицинских мелочей в удивительных упаковках. Мне эти дни запомнились и кое-чем другим.

На вторые сутки, ближе к вечеру в дверь отделения позвонили. Пришли двое, мужчина и женщина.

– Здравствуйте! У нас кооператив, готовим армянскую еду. Нам сказали, у вас пострадавшие от землетрясения лежат. Вот мы им поесть принесли!

И они показали на стол в холле, заставленный свертками, пакетами, судками и кастрюлями, от которых шел умопомрачительный запах.

Мы с доктором Мазурком покачали головами, надели на мужчину белый халат и завели его в блок. Потому что словами не всегда объяснишь.

– Смотрите. Сами видите, им еще не время думать о еде.

Тогда этот мужчина, красивый пожилой армянин, вышел в коридор и заплакал навзрыд. Мы стояли рядом, опустив глаза. Через минуту он дрожащими пальцами вытащил сигарету, но курить не стал. Посмотрел на нас и неожиданно твердым голосом произнес:

– Знаете, а тогда мы вас покормим! Вы же сутки дежурите, вам покушать надо! Сколько сотрудников дежурит? Десять? Очень хорошо. На всех хватит. Попробуйте! Мы хорошо готовим.

Он дал знак женщине, они дружно подхватили то, что горой лежало на столе, и стали затаскивать внутрь.

Никогда ни до, ни после я не пробовал такой вкусной армянской еды. Они действительно хорошо готовили, очень. Особенно удалась долма. А название их кооператива оказалось трогательным и почему-то совсем не армянским – «Ромашка».

Сегодня из палаты выписываются четверо. Трое решили меня отблагодарить. Бабушка с пиелонефритом принесла бутылку водки «Распутин», девушка с циститом, с ума сойти, двухтомник Высоцкого, а женщина с уратным нефролитиазом вдруг протянула завернутого в бумажку крохотного серебряного слоника. На счастье.

Водку я тут же передарил Игорьку, и тот, радостный, укрыв бутылку под халатом, резво побежал ее прятать в свой шкафчик в подвал. Чтобы коллеги не покусились.

В реанимации Леня до сих пор оставался единственным пациентом на все три палаты. Экстренных операций в эти дни больше не проводили, а плановые ждали особого распоряжения. Омоновцев на посту не оказалось, куда-то свинтили, наверняка курить ушли, разгильдяи. Я по-быстрому глянул на Леню, перебросился с ним парой необязательных слов, удалил тампон, поменял повязку и тоже отправился курить с Маринкой Веркиной, которая вышла на очередные сутки.

– А кролик-то мой до того освоился, даже на собак стал кидаться!

– Кролик? На собак? Ты чем его кормишь, Веркина? Анаболиками?

Маринка подмигнула, подлила себе чай, одновременно записывая в Лёнину историю болезни сегодняшний профессорский обход. Я хоть там и присутствовал, но все равно подсматривал через стол, как интерпретируются рекомендации Елисея Борисовича в изложении Маринки. Ну да, все именно так. «Положительная динамика… течение послеоперационного периода… продолжать антибактериальную и инфузионную терапию…»

– Хочу в воскресенье за грибами под Егорьевск съездить, – не прерывая записи, сообщила Маринка. – Погода всю неделю – загляденье просто. А то в понедельник снова на сутки, так и осень закончится, а я все в лес никак не попаду. Одна поеду. Сашка мало того что ленивый, так еще и в грибах ничего не понимает. Наберет поганок и радуется. Сам знаешь, от бледной поганки никакая реанимация не спасет, а мне еще сына вырастить нужно.

– Грибы дело хорошее, – согласился я, – и сам бы сходил, да одному неохота, а Лена, как и Сашка твой, как-то к этому занятию не очень.

– Так давай вместе! – сказала Маринка, а я почему-то сразу подумал, что от такого предложения доктор Али немедленно сошел бы с ума. – Потом у нас пообедаешь в Кратове, дачу посмотришь. Только я собираюсь не позже семи из дому выехать, а то после в лесу делать нечего, все подчистую подметут.

– Ты издеваешься, Веркина? Мне что, в четыре утра вставать? Воскресенье – святой день. Сначала посплю, потом с семьей гулять отправлюсь. А подметут все еще в субботу. Поэтому можешь не торопиться.

Маринка кивнула. То ли соглашаясь со мной, то ли со своей записью в истории болезни, где наконец поставила точку.

Она закурила, откинулась в кресле, прикрыла глаза. У нас с ней сразу возникли особые отношения, после того как выяснилось, что у меня почти десятилетний реанимационный стаж и я единственный из урологов, который может легко накинуть трахеостому и вставить подключичку.

– Леш, а я ведь там вчера была, – она вдруг посмотрела мне прямо в лицо, – у Белого дома. К Сашке в редакцию заскочила, а то он диктофон, как всегда, дома забыл, а там рядом. Не знаю почему, ноги сами понесли. Машину в переулке бросила и со стороны СЭВа подошла.

Маринка продолжала здание мэрии называть по старинке – СЭВ.

– Там уже за километр войной пахнет. Порохом и пожаром. Выставили оцепление милицейское, но еще ничего не убрали. Кругом мотки проволоки колючей, стекла под ногами хрустят, бумажные листы валяются тысячами, машины покореженные, палатки какие-то на асфальте распластанные. А мне мертвецы мерещатся. Но больше всего знаешь отчего плохо было? От народа, который туда поглазеть пришел. Стоит толпа как ни в чем не бывало, все болтают, пиво пьют, многие ржут. Иностранцы друг друга на фоне Белого дома щелкают, ракурс выбирают, улыбаются, «ч-и-и-и-з!» говорят. Вот ты скажи, это мудачье совсем ничего не соображает? Что на этом месте недавно кровь пролилась? Нет, я головой-то понимаю, что было бы, доведись этим баркашовцам-макашовцам погулять по Москве. Но на то, что сейчас там творится, все равно смотреть не могу.

Я достал новую сигарету, взял со стола Маринкину зажигалку. Теперь у всех эти разовые зажигалки Cricket. Удобные, безотказные и к тому же дешевые. Не жалко такую потерять. У Маринки черная, а мне нравятся яркие. Красные, желтые, фиолетовые.

– Пацаны в толпе шустрят, у всех полные карманы гильз. Иностранцам продают, доллар за гильзу. Типа сувенир на память. Те покупают, правда, торгуются. Менты, похоже, в доле, потому что гильзы только за оцеплением набрать можно. А я всегда Белый дом любила. Когда в Москву приехала, в первый же день в планетарий отправилась, как отличница и золотая медалистка. А потом гулять пошла. И вдруг увидела это здание и обомлела. Стоит огромное, белое, даже не дом, а океанский лайнер. А сейчас смотрю на эти выбитые окна, на закопченные верхние этажи, дыры от снарядов и думаю, хорошо бы его снесли к чертовой матери.

Я слушал Маринку и думал. Все эти годы я был готов терпеть голод, безденежье, неустроенность. Ведь когда Горбачев открыл семафор и запретная, долгожданная правда с каждым днем все настойчивее пробивала себе дорогу, появилась надежда. Показалось, что этой протухшей, обреченной догме, за которую уже перестали цепляться и сами вожди, найдена альтернатива. И мы скоро заживем как люди. Вот стряхнем с себя этот морок, и всем будет хорошо.

Оказалось, не всем. Оказалось, многим и так было хорошо, разве что колбасы в магазинах не хватало. И на правду эту всем положить. Как будто две страны. Одна часть только и ждала, что все рухнет к едрене фене, а другая, когда это вдруг случилось, желает, чтобы все вернулось. Разница даже по митингам заметна. Те митинги последних лет советской власти собирали сотни тысяч. И там никто никому на ногу не наступил. Вдохновенные речи, понятные слова, открытые лица.

А тут – мрачные, злые рожи, оскаленные в ненависти щербатые рты, желание дотянуться, ударить и сокрушить. Эти лозунги, под которыми они собираются, эти песни про последний и решительный бой… Тащите в свой привычный мрак друг друга, ну и на здоровье. Только будьте готовы к тому, что вам могут и по зубам дать.

Но если принять эту схему – «мы и они», получается, на их стороне Леня, а на нашей – гицели с автоматами.

– Знаешь, что я тебе скажу, Веркина? Уж больно рано все успокоились. Не успел в девяносто первом конец советской власти прийти, как тут же появились слюнявые письма, мол, нехорошо газету «Правда» закрывать и компартию запрещать. Я посмотрел, твой Сашка тоже эту хреновину подписывал. У этих ребят тогда от благородства голова кружилась, будто не понимали, с кем дело имеют. Вот и дошло до того, что никто ни за что не ответил и опять вопят на улицах «Вся власть Советам!».

Маринка молча смотрела в окно и негромко барабанила пальцами по подоконнику. Не оборачиваясь, произнесла:

– Моторов, да бог с ними, журналистами. Они ребята азартные. Ну а Ельцин куда смотрел?

– Да, – соглашаюсь, – а ведь какой шанс у него был! Не только страну, весь мир изменить. Просто золотое яблоко ему тогда в августе в руки упало. Все эти суки с Лубянки и Старой площади уже с жизнью прощались, думали, за все спросят… Но все равно, доведись еще выбирать, опять за Ельцина проголосую.

Между прочим, я когда-то за Ельцина целых восемнадцать голосов отдал. Дело было в восемьдесят девятом, когда шли выборы к Первому съезду народных депутатов. Ельцин избирался по Москве, конкурентом у него был поддерживаемый властями директор ЗИЛа Браков. В день голосования у меня было суточное дежурство в реанимации, и в обед заявилась испуганная тетка с бюллетенями и деревянным ящиком. Сказала, что послали ее к нам в отделение, а она боится заходить, ей с детства на всякие такие страсти смотреть жутко. Я тогда взял у нее восемнадцать бюллетеней по количеству коек и через десять минут уже заполненными запихнул в ящик. У нас в тот день все пациенты были без сознания, поэтому пришлось, доверившись собственной интуиции, взять на себя их волеизъявление. Ну не за Бракова же им голосовать, в конце концов.

На душе и так было неспокойно, а тут еще Маринка этим разговором подлила масла в огонь. Про врачей часто говорят, какие они невероятные циники и бездушные сухари. Просто мы стараемся прилюдно не развозить сопли, только и всего. Иначе невозможно работать. У нас в реанимации была медсестра Рита. Она с утра до вечера лила слезы и просилась домой. Мне всех здесь жалко, всхлипывала она, я хочу к маме, к моей любимой собаке. Когда появлялся больной в сознании, Рита садилась на стул рядом с койкой и читала ему вслух книжку. А вокруг убегали капельницы, больные заваливали давление, отсоединялись от аппарата. Через месяц Риту перевели в отделение физиотерапии, и все вздохнули.

Но никакой врач не останется равнодушным к убийству, во имя чего бы оно ни совершилось. Когда новый коммунистический вождь по фамилии Зюганов объявляет на всю страну, дескать, партия признает репрессии в отношении ВСЕГО шестисот пятидесяти тысяч, мне хочется взять этого индюка за шиворот и оттащить в морг института Склифосовского. И показать, как выглядят тридцать мертвых тел. Наверное, он никогда больше не будет так легко говорить про то, что сотни тысяч убитых – это, видите ли, «всего».

Ладно, так и сбрендить можно. Впереди меня ждут выходные, надо как-то постараться провести их с пользой, а не дрыхнуть до одури.

Я собрался отваливать домой, попросив Маринку получше присматривать за Леней, вышел из реанимации и уже начал спускаться по лестнице в подвал, как тут меня окликнул Дима Мышкин. Дима был моим однокурсником, он так же, как и я, окончил Первый Мед, поэтому мы оба чувствовали себя здесь элитой, среди этих недоучек из Второго.

– Леха, выручай! Тут собрался на пять дней в Эмираты сгонять, кости погреть, а у самого дежурство во вторник. Выходи за меня, а я потом отработаю, когда скажешь. Сувенирчик тебе привезу.

Вот ведь жизнь какая настала у некоторых. Раньше и мечтать о подобном никто не смел. Дима так небрежно говорит про «сгонять в Эмираты», будто не о далекой аравийской стране речь, а о станции «Силикатная» по Курскому направлению.

Да могу и выйти, чего уж там. Тем более если еще и сувенирчик. Мы с Димой ударили по рукам, и я отправился переодеваться, даже не подозревая, какой важный шаг мною только что сделан.

Суточные дежурства в больнице – особая тема. Есть куча специальностей, где персонал работает сутками или ночами, но, пожалуй, лишь в медицине ситуация выглядит так, что одна большая группа людей выходит на ночное бдение, чтобы заниматься другой, еще большей группой. Многие тут же возразят: а как же милиция? Или надзиратели? Не говоря уж о ночных портье. Все это так, но сам уровень контакта между медиками и их пациентами качественно другой. Время от времени милиционерам и надзирателям становится завидно, и они, судя по сообщениям прессы, пытаются включить в свой арсенал некоторые приемы ежовского активного следствия. Подобное не находит у общества поддержки, и бывает, что экспериментаторы отправляются к своим подшефным, то есть прямиком за решетку.

Сколько бы ни говорили о том, что врачи и пациенты находятся по разные стороны баррикад, это преувеличение. Конечно, дело одних – болеть, а вторых – лечить. Но мне кажется, хирург и лежащий на операционном столе больной гораздо ближе друг к другу, чем, к примеру, милиционер и задержанный в «обезьяннике».

В большом стационаре число работающих ночами сотрудников порой достигает нескольких сотен. Что тоже накладывает свой отпечаток. Вот на каком-нибудь боевом дежурстве, в том месте, откуда запускают межконтинентальные ракеты, там, может, всего десяток военных, которые давно осточертели друг другу, целыми днями одно и то же, наверное, спят и видят, как бы для разнообразия ракетой по Америке шандарахнуть.

А в медицине не заскучаешь. Каждый раз что-то новенькое. А еще, и это немаловажно, когда ты почти все время пропадаешь на работе, больница становится тебе даже не вторым домом, а первым.

Взять, к примеру, реанимацию Семерки. Тамошний коллектив со временем вообще превратился в одну большую семью. Со всеми характерными признаками: с папой, мамой, тетями, дядями, детишками, удачными и не очень, со своими тайнами, традициями и прочим. Я этих людей первые пять лет видел куда чаще, чем своих домашних. Когда у тебя двенадцать, а то и тринадцать суточных дежурств, твой собственный дом очень быстро превращается в какую-то перевалочную базу.

Однажды я вообще отдежурил семьдесят два часа без перерыва. Наша старшая медсестра Томка Царькова коварно предложила мне выйти на лишние сутки второго сентября, а за это посулила оплатить тот коротенький отпуск за свой счет, который я выклянчил во время очередного поступления в институт. Я согласился. Томка сказала: но только дай слово, аферист, что выйдешь второго и не передумаешь. Сдуру дал. Потом увидел свой график на сентябрь. Там стояли сутки первого и третьего. Когда на четвертый день я выполз из больницы, у меня такая каша в голове творилась, не приведи господи!

Суточные дежурства неравноценные. Например, в Первой Градской я терпеть не могу те, которые с понедельника на вторник, но очень люблю с пятницы на субботу. А в Семерке самым легким считалось с субботы на воскресенье, а самым тяжелым – со среды на четверг. Но конечно, самое главное не когда, а с кем дежурить. Здесь тоже свои нюансы. С кем хорошо работать в будни, с тем не всегда удачно в праздник. При составлении графика это далеко не всегда учитывается, как и личная совместимость персонала. Кроме того, могут запросто взять и залепить сутки, не считаясь ни с какими важными событиями, да хоть на твой день рождения.

Поэтому во всех больницах постоянно меняются дежурствами. Периодически обмены запрещают, правда без особого успеха. Когда поменяться не удается, дежурства продают. Часто за чуть большие деньги, чем оно стоит. Когда за дежурства почти перестали платить и покупка-продажа перестала носить экономический смысл, начали договариваться по-другому. Отдежурь за меня авансом, а я за тебя – когда скажешь. Ну, как у нас с Димой Мышкиным. Я выйду за него во вторник, а когда он за меня – мы еще не придумали.

В субботу с утра пораньше позвонила Маринка. Отчиталась перед уходом, что с моим послеоперационным больным все в порядке. Ест, пьет, курить требует, обнаглел. В воскресенье дежурная смена была еще более лаконична: стабилен. Справляться о больном, которого ты оперировал, – нормальная практика, так что это не должно ни у кого вызвать ненужных подозрений. Хотя я уже решил для себя, что ограничусь сугубо врачебной помощью и не надо мне никуда больше лезть. Прав был Петрович, да и Донатыч тоже предостерегал.

Потом, наверняка ничего уж такого с Леней не сделают. Судя по всему, от него собираются показания получить по поводу этих событий. Ну, как там лидеры, которых арестовали, себя вели, чем занимались. Может, хотят узнать, строчил Руцкой из автомата или нет. Вот выяснят и угомонятся. Не исключено, Леню тогда и вовсе отпустят, тем более что он и сам пострадал. Все, хватит переживать по этому поводу. Хочется повторить вслед за Игорьком Херсонским: «Мы сделали все, что могли, теперь все зависит от вас!»

За выходные я окончательно успокоился, настроение было прекрасным. Настолько, что в понедельник проспал.

Врачи и медсестры редко позволяют себе проспать. В больницах и клиниках даже пятиминутное опоздание считается фактом вопиющим и, можно сказать, позорным. Наоборот, все стараются прийти немного раньше. Сестры принимают смену, перекуривают, сплетничают. Врачи просматривают свежие анализы, снимки, совершают короткий обход палат. Сюда примешиваются и традиции каждого лечебного заведения, а также личные привычки. Тамара Царькова, старшая сестра из Семерки, вообще являлась на работу без четверти шесть, и всем ее хотелось придушить.

Опоздание врача сразу же становится заметным на утренней конференции. Если подобные факты становятся систематическими, это приводит к потере репутации со всеми вытекающими.

Конечно, во многих других специальностях нет таких строгостей. Особенно у гуманитариев. Когда я работал в «Столичном соглядатае», уж пришлось насмотреться. Рабочий день официально там начинался в девять утра. Первым приходил на работу секретарь. Что-то около десяти. Затем, ближе к одиннадцати, – корректор и компьютерщик-метранпаж. К полудню подтягивалась парочка редакторов. Основные силы прибывали к обеду. Некоторые еще позже. Последней, ближе к четырем, являлась Аня, наш художник.

Меня, привыкшему начинать рабочий день в восемь с копейками, эта ситуация невероятно изумляла и возмущала. Особенно поражали разговоры. Например, как наш ответственный секретарь Александра Владимировна уговаривала художника Аню:

– Анечка, я вас очень прошу у нас сдача номера горит, приходите завтра как можно раньше, часиков в одиннадцать! Хорошо, в двенадцать! Ань, ладно, давайте к часу! Так и быть, в два, но ни минутой позже! В крайнем случае – в половине третьего! Пообещайте! Аня, голубушка, поймите, если вы придете после трех, мы погибли. Я надеюсь, очень надеюсь на вас, Анечка.

На следующий день Анечка являлась около пяти, смущенно разводя руками. Проспала.

Да и вообще, там можно было запросто задвинуть на работу и выходить пару раз в неделю. В медицине такую ситуацию просто нельзя вообразить. В том же Первом Меде, чтобы вылететь на младших курсах, достаточно всего неделю пропустить, пусть даже и по болезни. Просто не нагонишь. Я вот слышал, что в ГИТИСе можно не показываться чуть ли не семестр, а охающим сердобольным теткам в деканате рассказывать про полугодовой запой.

Короче говоря, врачу опаздывать, а тем более просыпать стыдно. У нас был ординатор из Якутии по имени Тит. Тит был подтянутым, серьезным парнем, ходил в идеально отглаженном белоснежном халате и при галстуке. Несмотря на подколки некоторых раздолбаев, типа Игорька Херсонского: «Тит, иди молотить!», его все неизменно уважали, даже буфетчица в столовой Академии наук, куда мы иногда ходили обедать. При его появлении она вскакивала со стула и говорила с почтением: «Доброго вам здоровьечка, Тит Петрович! А вот я вам сейчас водочки налью, самой лучшей!»

Тит с достоинством подходил к стойке, опрокидывал рюмку «Финляндии», перебрасывался с буфетчицей парой слов и давал денежку без сдачи.

Его все, причем без исключения, звали только по имени-отчеству. Что-то было забавное в том, что совсем еще молодого парня, больше похожего на вышколенного японского клерка, чем на врача, даже старшие коллеги называют с преувеличенным уважением. Да и само имя-отчество тоже представлялось забавным. Тит смущался и даже как-то раз попросил:

– Мужики, да что вы ко мне с таким уж пиететом: «Тит Петрович да Тит Петрович!» Зовите меня просто – Тит.

Нашел кому говорить. Там же Баранников присутствовал, наш главный острослов. Его и стали с подачи Сергея Донатовича называть Простатит.

Так вот, однажды Тит проспал. Всему виной был мини-банкет, который сам же Тит и организовал. Ему доверили провести нефроктомию, и он, как и положено, проставился. Посидел, выпил, сел на такси, доехал до съемной квартиры и рухнул в кровать. Проснулся, посмотрел на часы – мама дорогая! Девять, без пяти! Уже конференция вовсю идет! Да какой там идет, уже заканчивается. Скоро и обход начнется, а ему ведь нужно сегодня предоперационный эпикриз самому Елисею Борисовичу докладывать.

Тит мигом оделся, даже не стал умываться, выбежал на улицу, поймал такси и назвал адрес больницы. Машин было немного, за четверть часа доехали. По дороге Тит сказал водителю:

– Однако сегодня с утра темнее, чем вчера с утра!

Водитель покосился на него диковато, но не стал поддерживать беседу, довез до корпуса, взял деньги и уехал. Тит немного удивился закрытым дверям, ему очень хотелось прошмыгнуть незаметно, но делать нечего. Звонил-звонил, пока не дозвонился. Вышел один из докторов, посмотрел с интересом и на вопрос Тита, прошел ли обход, ответил, что прошел, причем давно.

Тогда Тит решил отсидеться в подвале, где к тому времени расчистили помещение под ординаторскую. Дабы не попадаться на глаза Елисею Борисовичу. Сидел, сидел, пока не пришел доктор, который открывал ему дверь, и не сказал:

– Ты как хочешь, Тит Петрович, а я, пожалуй, посплю.

Взял и выключил свет.

Только тогда бедняга Тит сообразил, что приехал на работу не утром, а вечером того же дня.

Я проспал в понедельник на целых полчаса. Обычно дома мы все вставали одновременно, но тут Рома потянул на тренировке связки, и Лена взяла отгул. Поэтому меня никто не разбудил. Я наскоро умылся, не стал завтракать, выпил чай и побежал. Еще и автобуса пришлось ждать, как назло, – в общем, когда я выскочил из метро «Октябрьская», до начала конференции оставалось пять минут. Не успею, даже если сейчас впрыгну в троллейбус. Эх, неудобно опаздывать!

Но когда я завернул к корпусу, то сразу и думать забыл про неловкость ситуации, свое опоздание и отсутствие на утренней конференции. Потому что на крыльце стоял полковник Серегин и был он, в отличие от прошлых своих появлений, не сосредоточенным и напряженным, а расслабленным и очень довольным. Можно сказать, просто сиял от счастья.

– Доброе утро, доктор! Ну что, забираем мы своего подопечного! Я уже вашего Маленкова предупредил. Сейчас бумаги все оформим и в среду отправим в более привычное для него место. Да и вам спокойнее, не будем больше надоедать со своими часовыми, и вообще. Как говорится, баба с возу, кобыле легче!

И все мое хорошее настроение, вся эта липовая гармония с окружающей действительностью, все те глупые и наивные слова, с помощью которых я себя уговаривал, вдруг взяли и улетучились.

Автобусы почти одновременно открыли двери, и сразу же дикие вопли, вырвавшиеся из полутора сотен пионерских глоток, огласили пространство Аллеи Жизни. Толпа встречающих родителей разразилась ответными криками, более умеренными, но не менее искренними. И уже буквально через секунду обе группы рванулись навстречу друг другу. Вожатые поначалу пытались регламентировать это действо с целью устройства торжественного акта передачи, да где уж там. Пионеры выпрыгивали из автобусов, многих сразу находили и выхватывали, кто-то растерянно крутил головой, высматривая своих, а потом, заметив, с радостным визгом кидался навстречу. Кого-то встречала только мама, кого-то мама с папой, а кого-то и бабушки с дедушками в компании с братьями, сестрами и даже одноклассниками. Родители терзали пионеров, обалдевших от такого натиска, объятьями и поцелуями, смотрели на подросших и загоревших чад с явным удовольствием, а те, похоже, смущались, отвыкли за смену.

Пространство у избушки профкома бурлило, больные из стоящего напротив здания Центра хирургии, высовываясь из окон, с любопытством смотрели. Чьи-то родители сразу хватали наследника и его чемодан, устремляясь на Большую Пироговку, к остановке транспорта, а большинство пионеров уходить не желали, все никак не могли расстаться, периодически подскакивая к своим друзьям, в который раз уточняя время и место встречи уже после начала учебного года. Вожатых, тех тоже, как ни странно, встречали папы с мамами, правда не всех. А что тут удивительного, ведь большинству из них еще не исполнилось и двадцати.

Мы с Вовкой Антошиным стояли рядом с нашим пионервожатым Костиком Ворониным и чему-то там смеялись. Из нас троих встречали одного Костю, его мама стояла немного поодаль, к слову сказать, он жил совсем рядом, пешком пять минут. Костя только и успевал прощаться с пионерами, выслушивал слова благодарности от их родителей, махал им вслед, но в его взгляде чувствовалось явное облегчение. До свидания, дети, до свидания! Неужто я вас сбагрил, собаки страшные!

Толпа уменьшилась примерно вполовину, в какой-то момент в ней образовалась основательная брешь, через которую я вдруг увидел странную группу из нескольких пионеров в белых рубашках, галстуках, с одинаковыми чемоданами, бредущих вслед за высоким пожилым мужчиной. Они удалялись в сторону Абрикосовского переулка, и было в них нечто такое, какая-то обреченность, сразу отличавшая их от всей этой радостной и возбужденной оравы.

– Вовка, посмотри за чемоданом!

Я рванулся, налетел на какую-то толстую маму с худеньким лопоухим октябренком, едва не сбив их с ног, наскоро извинился и снова побежал со всех ног.

– Леня, стой, погоди!

Он шел последним в веренице детдомовцев, вздрогнул, остановился, недоверчиво обернулся.

– Леня! Ты вот что, звони мне. У меня телефон легкий. Сто семьдесят, двадцать пять, двадцать пять. Запомнил? Повтори!

– Клевый телефон у тебя, Мотор! Тут любой дурак запомнит. Рупь семьдесят, четвертак, четвертак.

– На, держи, у меня осталось, а то где ты сейчас возьмешь!

И незаметно всучил Лёне две пачки «Примы», их воспитатель нас не видел.

– Давай, Лень! Все. Звони.

И припустил обратно. Через полсотни шагов обернулся. Леня стоял на месте и смотрел в мою сторону. И тогда я что есть мочи заорал:

– А ты знаешь, что в следующем году в «Дружбе» бассейн будет? Приезжай!

Тут воспитатель, повернув голову на ходу, что-то ему сказал, слышно не было, он мне махнул, подхватил чемодан и побежал за остальными.

Я даже не стал переобуваться, схватил халат из шкафчика и, натягивая его на ходу, взбежал вверх по лестнице.

– Что тебе полковник сказал?

Леня лежал немного бледный, я подумал, уж не закровил ли он. Да нет, причина была точно в другом.

– Какой полковник? А, мусор этот? Да ничего, пришел, попонтовался малость да отвалил.

– А мне кажется, это ты сейчас понтуешься. Вернее сказать, ведешь себя как дурак. Неужели не понимаешь, что, пока ты здесь, еще что-то можно сделать. Я не знаю, что там у тебя за дела, что за тайны, в чем ты виноват, но, похоже, церемониться с тобой не собираются. Я слышал, они это обсуждали еще тогда, в первый день.

Леня смотрел на меня и молчал, будто что-то прикидывал, выпростал из-под одеяла руку, почесал бороду. И за полсекунды до того, как он начал говорить, я успел подумать: а чем, интересно, ему помочь, не считая болтовни?

– Когда утром пушки лупить стали, у всех очко сыграло. Я на улице стоял, мы костер запалили, решили хавку себе сготовить. Сначала из автоматов пальба со всех сторон пошла. Потом нарисовался этот бронетранспортер, подъехал и как засадит поверх голов! Все ховаться, кто куда. А самые умные, те, у которых свастика на рукаве, они загодя сдернули, говорили, что вроде как по подвалам еще ночью ушли.

Тут и другие стали кипеш поднимать, мы, мол, на такое не подписывались, ну и повалили оттуда. А шмаляют уже вовсю, при мне одного там и положили. Нет, думаю, так сваливать себе дороже, надо зарыться и переждать.

Рванул внутрь, вроде не так стремно, таких, как я, там воз целый набился, знакомцев много. Тот, который про «Останкино» предупреждал, там же был. Он и сказал: вот и развязали им руки, а все этот Руцкой, валет усатый, летун, президент наш новый. Всех взбаламутил, а теперь из-за него здесь людей положат – мама не горюй!

Потом уж не до базара было. Танки подогнали, как влупили, думал, все – каюк пришел. Потом малость пообвык, а сначала чуть было не вольтанулся.

Тут какой-то хер моржовый подваливает и ну фуфло нам толкать. Не волнуйтесь, товарищи. Депутаты все в безопасности, заховались так, что ни один снаряд туда не долетит. Его тут чуть самого не кончили, еле ноги унес.

Эх, думаю, я хоть и не депутат, но мне бы тоже затихариться не мешало, а то пальба кругом, того и гляди зацепят. Кто-то агитировать начал, что нужно подвалами уходить. Другие говорят, что в подвалах уже давно вояки нас дожидаются. А я там внутренний двор приметил, как в тюряге, для прогулок. Решил туда мотануть, залечь. И только собрался, за угол отполз, тут четверо ко мне подваливают. Они здесь и раньше терлись. В форме, со стволами, то ли охрана чья, то ли сами по себе. «Слышь, братан, нам сказали, ты медвежатник?» – «Да какой я, в натуре, медвежатник, – говорю, – когда это было, а потом, я ведь завязал». А сам кумекаю – ведь атаман-сука меня сдал. Не зря шептались, что он подментованный. Как узнать-то мог? Я ведь ему ни разу не исповедовался. Он как в «Останкино» со всеми рванул, видно, там и накрылся. Выходит, загодя про меня этим вызвонил. А они: да хорош нам тут арапа заправлять, завязал он. Значит, развязать придется. И ствол мне в брюхо. Дернешься – завалим. Шпалер у меня из-за пояса рванули, в рыло прикладом сунули и повели как под конвоем. Двое спереди, двое сзади. До лестницы дошли, стали наверх подниматься. Я за то время, что там был, много раз наверх бегал, к атаману, еще по всяким делам. Когда свет отключали, всякий раз нужно было портрет свой спичками подсвечивать, чтобы в тебя не шмальнули с перепугу. А здесь, пока дохромали, ни на кого не нарвались, видать, все вниз спустились.

Довели меня до кабинета одного, по всему видно, большого туза какого-то. Стекло кругом битое, бумаги по полу разбросаны. В углу шнифер медвежий, с меня ростом, я такой сейфик ни разу не видел. Один из этих всем пригнуться велел, мол, снайпера работают, замочат – охнуть не успеешь. А за окном шмаляют так – друг друга не слышно. Мне на ухо гавкают: давай работай, а я им: да чем тут работать, может, елдаком твоим попробуем? Тут же арматура нужна, ну, инструмент специальный. Да все у нас есть, отвечают и сидор суют. Глянул, инструмент не воровской, обычный, с таким на заводе план давать хорошо, ну да ладно, выбор небольшой. Или сразу окочуриться, или резину потянуть.

Начал работать, двое меня пасут, двое в дверях на атасе, косяка давят. Шнифер хоть и здоровый, а замок там простой, без шифра. Те, которые с шифром, на слух нужно работать, а тут из пушек хреначат так, что шнифер прыгает. Короче, ковыряю я медведя с час, маслины в окна залетают, об стены цокают, стремно. Тут еще дым повалил, зенки выедает. Ташкент в натуре. Один говорит: хана нам всем, или поджаримся, или эти с улицы замочат, или свои же засекут, давай гранатой взять попробуем. А главный ему: я тебя самого гранатой, там груз внутри непростой, обращения нежного требует.

Тут-то я медведя и вспорол. Как глянул, так понял, что кранты мне. Потому как он весь был капустой нашинкованный, да не простой, а зеленой. Там бабки столбом стояли. И котлетами, и кирпичами целыми, в пакетах запаянные. Эти посмотрели и давай щериться: ну ты силен, бродяга! Не обманули нас, и насчет тебя, да и насчет башлей этих. Все в цвет сошлось.

Сидорок здоровый мне кинули, мол, собирай, пора когти рвать. Я начал бабки засовывать, меньше половины влезло, второй курдюк дают, тоже осталось. Начал тогда в сидор ныкать, где инструмент был. Вот когда последний хруст забросил, тут меня сзади и припечатало! Будто дрыном по спине вломили. Ни вздохнуть, ни пернуть. А потом как по кумполу шваркнет, я и вырубился.

Очухался, встать не могу, ползти – и то не могу. Только и сумел, что ксиву свою сжевать. Думал, сам загнусь, но лишь бы на бабу мою не вышли, семью не трогали. Сжевал и снова отключился. А к вечеру подобрали меня.

Но я вот что тебе скажу, доктор. Те мусора, которые меня там потом подобрали и сюда доставили, они знали, куда шли. Знали, где шнифер с бабками. Их тоже кто-то навел, как и тех, что в меня шмальнули. Там уже темно было, горело все, а они точно на этот кабинет вышли. Значит, знали, куда ломиться. Значит, у них наколка была. Вот они и не дали мне загнуться, думали, я этих чертей, что с бабками сквозанули, сдам.

А они мне не кенты, не подельники, по всему видать, шестерки хозяйские. Куда подорвали, не знаю. Но сегодня мусор, полковник этот, прозвонился, что повязали их. С такими башлями ведь далеко не зароешься. Один хрен достанут. Теперь я им не нужен, уж больно бздят, как бы я весь расклад не дал. Бабки эти меж собой раздербанить собираются, к гадалке не ходи. И ждет меня тулуп деревянный. И зря ты сюда полез, доктор, падлой буду.

Это точно. Зря я сюда полез. Черт меня дернул. Мне не удастся помешать, когда его отсюда повезут в тюрьму. Хотя бы потому, что для перевода нет никаких противопоказаний. Он стабилен по всем параметрам, рана в порядке, даже ухо и то зажило. Вот что значит правильно подобранная терапия плюс Маринкина щедрость. Эх, если бы он затяжелел, тогда…

Что тогда? Ну, тогда перевод мог бы отложиться по медицинским показаниям, вот что тогда. А дальше? А дальше, получив несколько дней в свое распоряжение, я бы что-нибудь придумал. Интересно, а что бы такое сделать? Письмо Ельцину написать? К правозащитной общественности обратиться? Одно глупее другого. Не важно. Важно получить эти несколько дней. Но для этого нужно, чтобы пациент резко ухудшился и транспортировка стала бы рискованным делом.

Я брел по коридору второго этажа, мимо меня сновали больные, медсестры, а голова моя бешено работала. Как он может ухудшиться, чтобы его здесь оставить и ни у кого бы не возникло сомнений? Инфаркт? Инсульт? Все не то. Такое невозможно симулировать. Гипертонический криз? Точно, вколоть ему в вену норадреналин, и давление подскочит до двухсот пятидесяти. Ага, и у него в самом деле разовьется инсульт, потому что на таком давлении рванет сосуд. А скорее ливанет из перевязанной почечной ножки, и мы его потеряем в пять минут.

Вообще-то послеоперационное кровотечение – веский аргумент. Что еще? Еще если бы рана нагноилась, но она у него чистенькая, не землей же с газона ее натирать. А потом, времени нет. Еще сепсис. Но лучше тюрьма, чем сепсис. Еще инфекция. Какая-нибудь жуткая. Типа клостридий, сальмонелл, менингококка. Но тогда закроют оперблок, вообще корпус могут закрыть. И куча народа останется без помощи. А еще лучше – чума. И мы все умрем.

Хватит острить, думай! Как-то я моментально взял и отупел. Какие еще показатели должны измениться, чтобы больного оставили на месте? Лихорадка. Точно, вот в художественной литературе, когда у человека шпарит температура, его становится жалко даже тюремщикам. И если бы у Лени резко поднялась температура, этак – тридцать восемь и шесть, то…

Стоп!!! Температура! Резкий скачок! И все начнут ломать голову, по какой причине! И пока разберутся, я что-нибудь придумаю дельное, как его вытащить из этой ситуации. Сейчас, сейчас, брат Леня, я тебе устрою лихорадку. Настоящую. Уж прости!

На моем «Ориенте» было без семи девять. С минуту на минуту закончится конференция, и четыре десятка докторов шумной толпой заполнят коридоры. Нужно бежать в подвал, может, и успею.

Я оглянулся, юркнул в процедурный кабинет женского отделения, успел схватить там пару пластиковых шприцов и пилочку для ампул. А теперь в подвал. Я бросился вниз по лестнице, едва не наступив на нашу кошку Дашку, которая злобно мяукнула и шмыгнула куда-то в сторону. Вот, черт, чуть ноги не поломал!

Какой же у меня здесь бардак, в моем шкафчике. Так, это гентамицин, это ретарпен, ложка Фолькмана, запасной колпак, флакон метроджила, стекла для мазков, катетер Фолея… Быстрее! Еще один ретарпен, коробка новокаина… Ага! Вот! Пирогенал! Я засунул коробочку в карман и понесся вверх по лестнице.

Пирогенал остался мне от Артема. Артем был молодым парнем, выпускником Физтеха. Очень быстро поняв, что в новых наступивших временах нельзя ждать милостей от природы, а нужно быстро пользоваться ситуацией в своих личных целях, он со своим однокурсником организовал ломбард и беспроигрышную лотерею. В ломбард несли откровенно ворованные вещи за пять процентов стоимости, а в беспроигрышную лотерею нельзя было выиграть в принципе. На недавних голодных студентов в одночасье обрушился водопад денег.

И чего уж там говорить про дуралеев в малиновых пиджаках, бывших пэтэушников, если ребята с хорошим образованием, с правильно устроенными мозгами, поплыли умом. Самое интересное, проявлялось это как-то пугающе однообразно. Они купили себе по машине «вольво», наняли водителей и буквально каждый вечер вчетвером, со своими шоферами, стали снимать сауну, из тех, где гигиеническим процедурам предпочитают совсем другие.

Конечно, писатель Кунин невероятно романтизировал работу проститутки. В своей «Интердевочке» он изобразил их ремесло этаким занятным приключением, ярким досугом посреди серого убожества советской жизни. А главная героиня получилась вообще на загляденье. И неглупа, и начитанна, и медсестра замечательная, привычек вредных не имеет, за словом в карман не полезет, десятка неробкого, взглядов трезвых и правильных, почти что диссидентка, да еще сама работает, без сутенера.

С другой стороны, зачем описывать на страницах молодежного журнала такие вещи, как субботники с милиционерами и бандитами, побои, унижения, отношение как к половой тряпке и частые посещения венерологических диспансеров, куда ж без этого. Все-таки журнал «Аврора» комсомолки и комсомольцы читают, пусть думают, что проституция – хорошее дело, молодое.

Артем влюбился в проститутку. В ту, что приехала по вызову в сауну обслуживать всю их честную компанию. Когда очередь дошла до Артема, он внезапно понял, что вот она и пришла, любовь. Которая, как известно, может нечаянно нагрянуть, когда ее совсем не ждешь.

Он не просто в нее влюбился, а срочно повел под венец, боясь упустить такое счастье. Свадьбу сыграли уже через пару месяцев, на радость Артемовым папе с мамой. Вот так растишь сыночка, вкладываешь в него всю душу, а он приводит суженую, которой четверых незнакомых мужиков в бане обслужить – плевое дело.

Товарищи сначала изумлялись, потом возмущались, потом бросились отговаривать, потом принялись дружно над ним смеяться. Все было бесполезно. На Артема махнули рукой, в конце концов, сам должен соображать, не маленький.

Его привели ко мне под конец медового месяца друзья, завсегдатаи финских бань. Он упирался, но их было трое, и они победили. Невероятно смущаясь, пожаловался на странные ощущения. Я взял кровь, мазки и велел позвонить назавтра, когда придет результат из лаборатории. Назавтра у него обнаружился полный букет, за исключением сифилиса и мягкого шанкра. Но, зная от друзей подробности семейной жизни Артема, клятвенно того заверил, что все еще впереди.

Я настаивал, чтобы они лечились параллельно, Артем со своей принцессой. Но тот был непрошибаем. У нее все в порядке, у нее свой доктор, все анализы в норме, и вообще она чиста и невинна, повторял он. Вот горе-то. Я убеждал с неделю, в результате сдался сам. Взял лишь с Артема клятву в том, что, пока я не скажу, он не притронется к своей супруге. В течение двух недель он ежедневно приезжал ко мне в больницу. Его задница превратилась в решето от инъекций, концентрация трихопола в крови была такой, что, наверно, когда он проходил рядом с водоемом, там массово гибли амебы и инфузории. И все-таки я его вылечил. Все повторные мазки были на загляденье. Я вздохнул, перекрестил Артема на дорожку и сказал, что теперь можно. В конце месяца он пришел с тем же самым.

Я снова употребил все свое красноречие. Объяснил, что он подорвет здоровье, что такое лечение нельзя проводить ежемесячно, что, в конце концов, от жены не убудет, если она сдаст анализы не у своего доктора, а у меня. Тот сидел, вздыхал, краснел, обещал уговорить свою ненаглядную. Видимо, уговорил, потому что через неделю они приехали оба. Артем нашел меня, попросил сесть в машину и самому провести беседу. В другой ситуации я послал бы их обоих куда подальше. Уговаривать пациента на лечение вообще дело неблагодарное. Уговаривать лечиться проститутку, чтобы та перестала заражать мужа, за гранью в принципе. Но меня просто распирало от любопытства посмотреть на избранницу этого бедняги. Наверняка роковая зеленоглазая красотка, какая-нибудь Келли ЛеБрок или даже почище.

В машине сидела малосимпатичная бесцветная женщина, не особо-то и молодая, с надменным, злым лицом и прокуренными желтыми зубами.

– Вы там запишите, чем собираетесь меня лечить, – состроив брезгливую мину, произнесла она, глядя куда-то мимо. – А я, так уж и быть, покажу своему доктору, пусть посмотрит.

Я открыл дверь, выбрался наружу и пошел в корпус, не оглядываясь. Писателя она себе нашла, моль бледная. На ступеньках крыльца меня догнал Артем. Я повернулся и сказал:

– Можете оба сгнить заживо, если вам так хочется. Больше ко мне не обращайся. Я врач, а не клоун.

Через два дня они приехали. У нее в анализах было все то, что и у мужа, а после провокации выплыло еще много всего интересного. Лечить это было непросто, но увлекательно, хроническая форма всего на свете, издержки большого профессионального стажа. Вот тогда-то я и стал колоть им пирогенал. Его часто применяют в подобных ситуациях, он подстегивает иммунный ответ, обостряет хронический процесс, на фоне пирогенала лечение идет быстрее и эффективнее. Его основное свойство – пирогенное действие, то есть повышение температуры тела, – заключено в самом названии. Можно запросто вогнать в лихорадку до тридцати девяти с одной инъекции. И это именно то, что мне сейчас нужно.

По шуму голосов стало ясно – конференция только что закончилась. Значит, у меня не будет возможности в реанимации спокойно набрать шприц. Я резко юркнул в туалет, в котором, на счастье, никого не оказалось, мгновенно закрыл за собой дверь на задвижку и принялся спиливать носик у ампулы.

Прекрасно, веду себя как наркоман. Стою в туалете со шприцем. Докатился. Представляю, если кто увидит. Я опустил шприц в карман, туда же пустую ампулу, открыл дверь и отправился в реанимацию.

Омоновцев у дверей не было и в помине, может, они уже сняли свой караул, так же как на днях, в прошлую среду, упразднили «Пост номер один» у Мавзолея. Власти решили этим поступком сказать коммунистам: «Вот вы так с нами, а мы тогда больше не будем труп вашего Ленина стеречь!»

Леня лежал уже не такой бледный, подмигнул весело, но мне некогда было рассусоливать. Я быстро подошел, приподнял рукав его больничной сорочки, достал из кармана шприц, снял с иголки колпачок, было не до ватки со спиртом, и занес над Лёниным плечом.

– С ума сойти! У нас новый медбрат появился! Какое счастье!

В дверях стояла Маринка Веркина. Почему-то я не услышал, как она подошла. Хотя с ее габаритами это немудрено. Она еще немного полюбовалась картиной, а потом резко повернулась и вышла вон, хлопнув дверью.

Попался. Так мне и надо! Не умеешь – не берись. Ничего не понимающий Леня выжидающе смотрел на меня.

– Доктор, ну мы вмазываться будем или как?

Я с сомнением покачал головой, снова насадил на иглу пластмассовый колпачок, сунул его в карман и пошел на выход.

Маринка сидела в своем любимом кресле и курила. При моем появлении она выпустила дым в потолок и поинтересовалась:

– Значит, ты меня за полную дуру держишь?

Я вытащил сигарету, присел и чиркнул зажигалкой.

– Марин, да почему сразу за дуру? С чего вдруг такие выводы?

Говорил я это скорее механически, понимая, что нужно срочно чем-то заполнить паузу. Но ничего путного в голову не лезло. И хоть я и умел морочить людям голову, врать сейчас Маринке не было ни настроения, ни желания.

– Почему? Давай расскажу! – Она развернулась ко мне фронтально и подвинула поближе пепельницу. – Наверное, потому, что считаешь, я ничего не вижу, не слышу, не анализирую. Скажи-ка лучше, этот уголовник, он тебе кто?

– Как кто? – споткнулся я, но через секунду снова механически заладил: – Больной, я его оперировал, сама знаешь, ведь ни одной операции за всю неделю, вот я и кручусь с ним, больше-то не с кем!

Маринка с интересом слушала, даже голову набок наклонила, как иногда собаки делают. Я воодушевился и продолжил:

– Потом, у него ни родни, ни друзей, жизнь какая-то беспросветная, что он там видел? Я с ним поговорил, ему тридцати еще нет, так он до четырнадцати лет в детдоме был, а потом два тюремных срока получил, в общей сложности девять лет схлопотал. Четырнадцать плюс девять – двадцать три. Двадцать три года, Веркина, сама понимаешь каких.

Маринка затушила окурок, взглянула на меня и очень серьезно кивнула. При этом было видно, что она старается подыгрывать, а на самом деле не верит ни единому моему слову и в ее нарочитой серьезности – ирония и насмешка. И точно.

– Слушай, да ты просто ни дать ни взять доктор Швейцер. Гуманист высшей пробы. Тебе нужно не в больнице работать, а в какую-нибудь миссию завербоваться, в Африку, на эпидемию очередной смертельной заразы. Там как раз масштабы под стать такому деятелю.

Я промолчал. Да вроде меня ни о чем и не спрашивали.

– Ты, Леша, с первого же дня с этим больным ведешь себя не совсем адекватно. Даже если учесть некий пароксизм милосердия, который может посетить каждого. Пойдем с самого начала. Ты лаешься с омоновцами, пихаешь им какую-то статкарту и нагло врешь про телефонограмму из прокуратуры, уговариваешь меня не скупиться на лекарства, каждый вечер, вместо того чтобы сидеть дома с семьей, торчишь у него в палате до упора, даже в выходные о нем справляешься. А сестры милосердия, которые теперь постоянно около него крутятся, как я понимаю, тоже твоя работа? С какой целью? Кроме него, у нас сейчас пациентов нет, две медсестры и доктор на одного такого хворого более чем достаточно. А ты сестру Наталью привлек. Зачем? Чтобы она над ним помолилась? Иконку ему принесла? Я же тебя не первый день знаю, Моторов. Ты ведь никогда религиозного рвения не проявлял. Значит, можно легко прийти к выводу, что это все делается с целью максимально плотной опеки. Чтобы его лечили, кормили, обихаживали. Так только по поводу друзей и родственников суетятся, ну или за большие деньги. А с него взять нечего, вот я и спрашиваю: он тебе кто?

Маринка встала с кресла, вытряхнула пепельницу и снова посмотрела на меня:

– Но если ты его, кто бы он тебе ни был, ширяешь наркотой, опять же по доброте душевной, то я тебя, конечно, закладывать не буду, но общение наше на этом навсегда закончится. Понял?

Я кивнул в знак согласия и вздохнул:

– Нет, Веркина, я его ширяю не наркотой, а пирогеналом. Вернее, хотел ширнуть, да ты помешала.

– Пирогеналом? – изумилась Маринка. – Я тут тебя доктором Швейцером называю, а ты, оказывается, мучитель, вивисектор! Хочешь, чтобы у него температура рванула, чтобы он в ознобе трясся, зубами стучал? А может, ты в какой тайной секте состоишь, любителей нутряного тепла? Да, Леша, с тобой с каждой минутой все интереснее. Куда уж мне тебя понять, простой сибирской девушке.

И тогда я решился. Да будь что будет. Тем более все так запуталось, а времени почти и не осталось.

– Вот что, Веркина, пойдем на улицу, воздухом подышим. Заодно расскажешь, как за грибами сходила.

– Значит, твой пионер всю черную кассу Верховного Совета свистнул. Хороши дела. Теперь понятно, почему его к нам доставили, почему так стерегут. Он у них в заложниках. И расследование это у них частное. Они просто всем этим бардаком воспользовались. Ты же видишь, ни одного следователя прокуратуры, ни одного допроса. Он же до сих пор в неизвестных числится. А казалось, что может быть проще, чем установить такого. Пальцы откатать – и все дела. Человек дважды по делу проходил, его отпечатки во всех картотеках есть. И наверняка бумага о переводе от нас будет чистой липой. Не собираются они шум поднимать. Там такие деньги, что сами без башки остаться могут. И он, похоже, единственный свидетель, причем от которого уже никакого проку, если взяли этих, кто денежки увел. Уверена, что эти ребята, которые Леню твоего заставили сейф открыть, не сами по себе, а подельники этих ментов, скорее всего, и сами тоже менты. Просто решили кинуть своих хозяев, так бывает. Я тут где-то прочитала, что восемь килограммов долларов купюрами по сто – это миллион. А ты говоришь, в три мешка еле влезло? Представляешь, сколько там? Поэтому нет никаких сомнений, что в среду твоего Леню до тюрьмы не довезут.

Маринка посмотрела на реку, которая просвечивала сквозь деревья Нескучного сада. Мы пробрались сюда через секретный лаз у травматологического корпуса, для тех, кто не желал платить деньги за вход в Парк культуры. Сейчас здесь было странно безлюдно, с другой стороны – понедельник, все приличные люди на работе, а мы, два врача, вместо того чтобы находиться там, где нам положено, сидим на лавочке, слушаем тишину и щуримся на необычно жаркое октябрьское солнце.

К полудню начали поступать первые плановые больные. Их неделю придерживали в связи со всеми этими событиями, но теперь решили не тянуть резину, ведь всех победили, зачинщиков арестовали, пора возвращаться к мирной жизни. Ко мне в палату положили актрису Вахтанговского театра, на пенсии. Прочитал в истории болезни возраст – восемьдесят шесть. Похоже, что-то перепутали. Маленькая, сухонькая, ходит быстро, почти бегает. Одета совсем не так, как полагается старухе. Красивый спортивный костюм, яркие тапочки, седая кудрявая, аккуратная голова, взгляд чистый, живой. Попросил присесть рядом, побеседовать.

Оказалось, на самом деле восемьдесят шесть. Никакого маразма, на все отвечает четко, дикция отличная, голос поставлен. Вахтанговский театр, что вы хотите, знаменитое место. Когда я работал в «Столичном соглядатае», редакция переехала как раз напротив, в новое здание Дома актера. В служебном буфете театра я дважды покупал венгерских кур, почему-то одноногих. Вторую ногу, надо полагать, оторвали в процессе поимки, как кузнечику.

Дошли до жалоб. Спрашиваю, что вас к нам привело. Отвечает – у меня, доктор, уже два месяца как мочи нет. Переспрашиваю. Да, именно так, два месяца нет мочи, если точнее, девять недель, сажусь на унитаз и, простите, ни капли. Вот видите, доктор, вы тоже удивляетесь, я кому ни скажу, все удивляются. Да я потому удивляюсь, что анализы ваши посмотрел, а там никаких изменений, а когда человек не то что девять недель, три дня не мочится, сдвиги будут весьма существенные.

Закатила глаза, пожала плечами. Всей позой и мимикой показывает неодобрение. Уж больно легкомысленно, по ее мнению, я подхожу к такому серьезному вопросу. Встаю, приглашаю пройти в цистоскопический кабинет. Через четверть часа объявляю, что все в порядке, моча есть, но имеется недержание, скорее всего возрастного характера, да вы ведь и сами это чувствуете, судя по вашим прокладкам. И тут начинается!

Да как вы смеете, какое там недержание, неужели не ясно, что мне не пережить этой ночи! У меня болезнь, слышите, страшная болезнь! А вы такой же, как все врачи, равнодушный и жестокий.

Поднесла сжатые кулачки к груди, вот-вот заплачет. Повернулась и быстрыми шажочками пошла в палату, можно сказать – побежала. Идеальная осанка, со спины – вообще пятьдесят, не больше. Попал я. Одна из тех, для кого выдуманные смертельные болезни – безотказное средство для привлечения публики. Смесь ипохондрии и махрового эгоизма. Самое страшное оскорбление для таких – это если сказать, что они еще поживут. Бедные их родственники. Правда, родственники могут оказаться еще хлеще.

Ладно, бог с ней, пусть полежит, обследуется. С другой стороны, если по-хорошему, можно хоть сегодня домой отправлять. Анализы в норме, не у каждого студента такие показатели, вон как носится, и ни тебе одышки, ни сердцебиения.

– Леша, у тебя время есть? Пойдем в столовую, прогуляемся! А то у меня сутки, подкрепиться не помешает.

Веркина подошла к моему столу как раз в тот момент, когда рядом терся доктор Али. Этот знойный тунисский мужчина, услышав, что Маринка зовет меня обедать, просто позеленел от горя. Действительно, вот пойми этих русских девушек. С ним она в ресторан идти не желает, зато при нем же на обед приглашает другого.

Мы отправились в столовую Академии наук, она рядом, да и народу там всегда немного. Видно, в академии сейчас тоже времена кислые настали, если даже на обед денег нет ни у кого.

– Слушай меня внимательно. Я все это время думала. И придумала. Мы твоего Леню должны вытащить. Не пирогенал колоть, не другой какой хреновиной заниматься, а именно вытащить, причем у нас есть только завтрашний день, так как еще время на подготовку нужно.

Я резко затормозил, посмотрел на Маринку и спросил:

– Вытащить? Каким образом? Куда его потом спрятать? Что потом с ним делать? Ты представляешь, какой шухер сразу начнется?

Она тоже остановилась и ответила:

– Значит, так. Если он исчезнет из больницы, для больничного начальства это будет всего лишь очередное рутинное происшествие. Каждый год из больницы сбегают десятки пациентов. А тут – вообще неизвестный. Подстрелили, полежал, полечился, надоело лежать, вот и сбежал. Самое большее, вздрючат дежурного врача, ну премии лишат, которой, к слову говоря, последние лет пять никто здесь не видел. Кстати, кто завтра дежурит?

– Я дежурю! С Витей Беловым.

– Ты? Ты дежуришь завтра?

– Да, я! Меня Дима Мышкин попросил с ним махнуться, он в данный момент где-то в районе Персидского залива прохлаждается. Вернее, прогревается.

Маринка невероятно воодушевилась. Похлопала себя по карманам, достала сигарету, отвергла мою зажигалку, прикурила сама.

– Это очень хорошо, что ты дежуришь завтра. Во-первых, хорошо, что именно тебя и вздрючат, во-вторых, твое завтрашнее присутствие не вызовет лишних подозрений. Хотя они и так могут появиться.

Я глупо засмеялся и тоже прикурил. Маринкин азарт стал передаваться и мне. Тем временем она продолжила:

– На него же ничего нет. Я имею в виду, ни уголовного дела, ни официального обвинения – ничего. Что ему могут пришить? Участие в вооруженном мятеже? Но он, как я понимаю, ничего не делал, ни в кого не стрелял, наоборот, сам пулю получил от мятежников. Ведь тех зевак, кого там подобрали с огнестрельными ранениями, не судят? Так и его не за что. Получается, что они сами виноваты, гражданина незаконно свободы лишили. Я тебе точно говорю.

Если он исчезнет, они сами в штаны наложат и на тихой волне эту историю закончат. А где его искать потом? Без имени, без отпечатков пальцев? Он ведь ничего про себя не сказал. Даже тебе. Ни одного имени, ни одного названия города. Им деньги были нужны, они их получили, пусть подавятся, а еще лучше пусть друг другу глотки за них перегрызут.

Мы медленно брели по дорожке к столовой. Похоже, права Веркина. Но не получится ли так, что мы с ней сами попадем в разряд ненужных свидетелей?

– Вот это главное. Нужно будет так все обставить, что удрал он безо всякой посторонней помощи. Взял и сбежал. И если у нас все получится, как я придумала, никто на нас и не подумает.

– А если не получится?

– Ну а если не получится, тогда я сразу подключу Сашку. И он раструбит с помощью своих друзей-журналистов на весь белый свет, как доблестные менты решили под шумок хапнуть несколько миллионов долларов, а благородный врач решил им помешать, пойдя на должностное преступление. Ты еще знаменитым станешь. Какая у тебя кличка в Семерке была? Паровозов? Наутро в каком-нибудь МК статья появится: «Преступление доктора Паровозова». Только вот боюсь, после этого нас с тобой из больницы попрут. С волчьим билетом. И ты, гад такой, всю жизнь будешь каяться, что погубил карьеру прекрасного врача, хорошей матери, неплохой жены, хозяйки двух собак, восьми кошек и одного кролика.

Я остановился, подумал немного и спросил главное, то, что вертелось у меня на языке с момента начала нашего разговора:

– Веркина, а какого черта ты-то в это полезешь? Он тебе не друг, не родственник. Вообще никто.

Маринка стрельнула своими синими глазами так, что обожгла.

– Между прочим, он тоже мой пациент. Потом, в нем моих лекарств, по крайней мере, на триста долларов. Согласись, обидно, если его возьмут и послезавтра в расход пустят. Кроме того, ты два часа про него рассказывал, и теперь он мне вроде как не чужой. А если серьезно, то хорошо сидеть на кухне, пить водку, читать выдержки из «Континента» и жарко спорить о добре и справедливости. Это увлекательно, приятно и, главное, безопасно. Теперь пошли скорее в столовую, а то я жрать хочу – глаза не видят. Война, Моторов, войной, а обед по расписанию. Кстати, я тебе там свой план расскажу во всех деталях. А ты должен слушать и запоминать.

Хорошо, сейчас кругом продается этот кофе Nescafе́. Здоровая банка, стоит не такие уж бешеные деньги и на вкус очень даже ничего. Не то что мы раньше пили, бурду шестирублевую. Я в себя уже четвертую кружку заливаю. Сна ни в одном глазу, сижу на кухне, приволок магнитофон, надел наушники, сижу, курю, слушаю «Свободу». Это радио теперь на УКВ стало работать, слышно так, будто диктор рядом сидит, на соседней табуретке. А то раньше, как завоют глушилки, пойди догадайся по отдельным словам, что сказать хотят.

Как же они всегда боялись правды! И в борьбе с ней за ценой не стояли. Глушилки, гигантские отделы цензуры, дивизии тайной полиции, запреты на фильмы, запреты на книги, запреты на упоминание имен. Столько же сил они тратили, чтобы помешать нам читать книжки и слушать радио, а конец всей этой бражке пришел в общем-то совсем от другого.

Завтра у меня очень непростой день. Вернее, не завтра, а уже давно сегодня. Нужно немного поспать, хотя бы два часа. Да хотя бы полтора.

Снятие швов для людей неискушенных имеет сакральный смысл. Почему-то большинство пациентов склонны считать эту рутинную процедуру самым важным этапом в послеоперационном периоде. Не успевают продрать глаза после наркоза, как первым делом спрашивают: «А когда мне снимут швы, доктор?» Точно так же как почти все беременные на ультразвуковом обследовании интересуются: «Скажите, доктор, девочка или мальчик?»

Нет чтоб поинтересоваться, все ли в порядке, есть ли ручки, ножки, нет ли каких пороков развития, твердят одно и то же как зомбированные. Такое своеобразное коллективное слабоумие. Вот и со швами такая же история. Почти никто не выясняет, а что у меня за ситуация, что оттяпали, что пришили, сколько мне вообще осталось, а заботят всех лишь кожные швы. Нам бы их проблемы, как говорится.

Сегодня я снимаю швы у Лени. Ровно семь суток прошло после операции. Рана чистенькая, аккуратная, затягивается, как надо. Положил его на бок, в руках ножницы с пинцетом, швы срезаю – чик, чик!

Обработал, теперь эфиром помою, чтобы недельные следы клеола смыть. Так, теперь салфеточек положим и марлю наклеим. Красота!

– Через часок вернусь, будем ходить учиться! – пообещал я Лёне и отправился на утреннюю конференцию. – Давай пока на кровати посиди, ноги свесь, не лентяйничай!

Тот посмотрел на меня с удивлением, видимо, не понимал, к чему весь мой энтузиазм, если завтра его отсюда выдернут и перспектива обещает быть весьма унылой.

Сегодня Елисея Борисовича потянуло на воспоминания. После обсуждения больничных дел начал рассказывать, как он на старших курсах поехал на практику в какую-то богом забытую больничку. Однажды поздним вечером его на улице ограбил какой-то урка, угрожая ножом. Снял с него часы, единственное богатство студента-медика. Буквально на следующий день этот бандит попал к Елисею Борисовичу на прием с панарицием. Они оба узнали друг друга, но ни тот ни другой не подали вида. На следующий день урка дождался молодого доктора у больницы и предложил на выбор с десяток часов. Елисей Борисович нашел среди них свои и был необычайно тронут благородством этого провинциального Робин Гуда.

Потом мы немного поговорили про такой важнейший для предстательной железы микроэлемент, как цинк, затем доцент Матушкин напомнил, что в следующий вторник будет очередное заседание общества урологов. И все пошли курить.

– С каждым часом я чувствую себя все хуже, и ни от кого не могу добиться помощи, в том числе и от вас! Между прочим, мне настоятельно советовали лечь именно в это отделение, но теперь я понимаю, какую совершила ошибку!

Опять эта актриса. Караулит меня у двери в палату. Сегодняшние анализы еще лучше предыдущих, никаких признаков уремии, да и вообще всем бы такие. Но как настоящий гуманист, каким и должен быть доктор Швейцер, я вежливо прошу ее пройти в палату, где собираюсь сделать обход.

Всем видом показывает, как она оскорблена такой моей черствостью, но в палату все-таки заходит. Нет, пора выписывать.

У меня в палате сегодня шестеро. Два места пустуют. Не спеша поговорил с каждой, рассказал про их болезни, лечение, какие им предстоят процедуры. Задержался около бабушки у окна, которая поступила на прошлой неделе с гематурией, а сегодня мне ясно, что там опухоль почки, причем злокачественная и, похоже, уже неоперабельная.

– Ну как там Луис Альберто? Чем занимается?

Все сейчас помешались на этих сериалах, «Санта-Барбара» и «Богатые тоже плачут». Луис Альберто как раз из тех, которые плачут.

– Ой, доктор, в прошлой серии там такое выяснилось!

И давай рассказывать.

Кстати, когда у меня в институте была психиатрия, шел другой мексиканский сериал, «Рабыня Изаура». Так в клинике Корсакова около десятка больных считали себя Изаурой и Леонсио. Значит, теперь по всей стране наверняка сотни, если не тысячи Луисов Альберто и Марианн. Сумасшествие, оно тоже в ногу со временем идет.

Под историю о диких мексиканских страстях незаметно ввернул фразочку:

– Да, чуть не забыл, я вам одно лекарство хочу назначить, только в больнице его сейчас нет, попросите вашу дочь на неделе ко мне подойти, я ей название скажу.

– Обязательно, доктор, сегодня же позвоню!

Нужно дочь в курс дела ввести. Она мне вполне разумной показалась.

Рядом лежит пожилая, невероятно болтливая женщина, здесь на обследовании, блатная. Слова вылетают, как из скорострельного авиационного пулемета. Причем сообщения не отличаются разнообразием. Всю дорогу тараторит о своих детях, как они и сами хорошо живут, и ее не забывают.

– Ой, доктор, тут дети мои баночку икры черной достали, где-то на полкило. Знаете, такая икра, самая лучшая, белужья. Объеденье! Мне же можно ее, правда? А еще зять на выходные в Голландию слетал, привез фрукт такой, киви называется, говорят, полезный, вы его не пробовали? Зря, очень приятный и, главное, необычный! Дочка вчера приходила, колбасой угощала. Итальянская салями, невероятная вкуснятина, с финской просто не сравнить! А еще отличный сыр принесла – пармезан. Очень дорогой, очень. Он в Италии самый знаменитый. Мои дети там в сентябре отдыхали и снова собираются. А вы были в Италии, доктор? Напрасно! Обязательно поезжайте. Я вот что хотела спросить. Мне племянница хочет осетринки передать, им, знаете ли, осетринку из Астрахани целыми балыками привозят – пальчики оближешь! Мне ведь осетринку можно?

– Да можно, все вам можно, – тяжело вздыхаю и смотрю на эту балаболку, – вам ведь никакой строгой диеты придерживаться не нужно. Нельзя только с голодным доктором все время о еде говорить!

Смеется. Какой же вы остроумный, доктор, веселый.

Последняя на очереди актриса. Единственная, кто не лежит, а стоит около кровати. Вид одновременно негодующий и скорбный, смотрит куда-то в окно, демонстративно прощается с жизнью. Какая-нибудь известная мизансцена из древнегреческой трагедии. Жаль, я невежественный, не сразу могу узнать автора. Эсхил? Софокл?

– Я не доживу до завтра, вот увидите! Как может быть, что у человека нет мочи, а вас это абсолютно не трогает! Ведь любому ясно – у меня погибли почки! На всех у вас находится время, но только не для меня!

Тут все соседки начинают ее хором разоблачать, про то, что она каждые полчаса меняет тряпочки, прокладки, но она величавым жестом их затыкает:

– Прошу не лезть не в свое дело! Я не с вами говорю!

Предлагаю прилечь на койку. С огромной неохотой подчиняется. Долго пальпирую живот, который, на удивление, без старческой дряблости, прошу присесть, слушаю легкие, там все без хрипов, отхожу на пост за тонометром, давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят два. Сообщаю этот потрясающий результат. Хотя ей нужно совсем другое. Чтобы я заламывал руки, рассказывал ей про ее невероятно тяжелую и, главное, редкую болезнь, вздыхал, внимал. И точно.

Встает разобиженная, приводит одежду в порядок.

– Мне кажется, вы не совсем понимаете тяжесть моего состояния!

Очень даже понимаю. Лучше всех. Что с таким состоянием нужно сидеть дома и там выклевывать мозг у своих родственников, а не у персонала больницы. Все, достаточно. Пойдет в пятницу на выписку. Если не раньше.

Мигом написал все шесть историй болезни. Игорька Херсонского пока еще нет, хотя он может вообще не прийти. А теперь опять к Лёне.

С каждой минутой усиливался мандраж. Вчера, когда Маринка выкладывала свой план, он мне показался остроумным, простым и легковыполнимым. Я даже сказал:

– Такое впечатление, Веркина, ты всю жизнь только тем и занималась, что побеги организовывала. Где ты этому научилась?

– Как где? Я книжки в детстве читала. Знаешь, была такая «Библиотека приключений»? Так там в каждом третьем томе кто-нибудь да сбегал.

Вот так люди начитаются всякой галиматьи, а потом за ними глаз да глаз. Правильно некоторые считают, что книжки до добра не доводят.

– Тебе, Маринка, с такой фантазией надо было не в медицинский поступать, а в какой-нибудь ВГИК, на сценарный факультет. Была бы сейчас кинодраматургом, уважаемым человеком и не за копейки бы с больными возилась, а гребла бы тысячи за всякую хрень, из пальца высосанную.

Но утро вечера мудренее. Поэтому сегодня Маринкин план показался дикой авантюрой. Я обязательно попадусь, завалю все дело и сделаю только хуже.

Леня сидел на кровати, как я ему и велел, свесив ноги, и уплетал завтрак. Синяк из фиолетового стал зеленым, отек уменьшился, левый глаз приоткрылся. Настроение его было, можно сказать, неплохим. Поразительное самообладание. Вот если бы мне сообщили, что меня назавтра могут грохнуть, мне вряд ли было бы до манной каши.

– Так, заканчивай трапезу, вставай на пол, – сказал я ему и даже легонько подтолкнул. – Держись за меня и пошли. Если голова закружится, скажешь!

Тапочек ему не выдали, пришлось на полу стоять босиком, будем надеяться, что не простудится. Он оказался с меня ростом, шире, плотнее. Вся палата была четыре шага в длину. Я сдвинул тумбочку, получилось пять. Вроде ничего он шагает, с каждой секундой все увереннее. Неделя без движения – это не так мало, как кажется. Ведь каждый сустав, каждая мышца человека должны работать ежедневно. Я дал ему немного передохнуть, потом он еще минут пять походил. Уже неплохо.

– Слышь, доктор, – понизив голос, попросил он. – Мне бы с сестрой Натальей пошептаться на дорожку, сделаешь?

Сделаю, отчего не сделать. Наверно, сказать ей хочет то, что мне не решается. И я вдруг ясно понял, что именно.

– Ладно, отдыхай пока! Потом еще с тобой походим!

Между прочим, омоновцев на посту почему-то нет. Может, их теперь вообще не будет? Если так, тогда отлично, тогда Маринкин план может и сработать. Омоновцы – это главное препятствие.

Вообще-то я к милиции всегда относился нейтрально. Никогда не разделял расхожего мнения, что они все беспринципные, жестокие, вороватые и тупые дармоеды. Они разные. В быту мне как-то не приходилось с ними сталкиваться, а вот в качестве пациентов их было полно, но не помню случая, чтобы кто-то подвергал милиционеров какой-либо дискриминации. А историй, с ними связанных, хватало.

Как-то доставили к нам в реанимацию гаишника, он уже заканчивал смену, тут его на гололеде машина сбила. Стал с него валенок стаскивать – а там двадцать семь бумажек заныкано по три рубля. Смеюсь, нормально ты сегодня заработал, жить можно. А он покраснел и говорит, парень, забери это все себе, от греха подальше. Я его сразу успокоил, что здесь больница, никто милицейскому начальству сообщать не собирается. Описал все трешницы, пусть при выписке получит, пригодятся.

Другой раз принимал милиционера, которого бандит ударил ножом в сердце. Он у нас долго лежал. Потом про тот случай во всех газетах писали, даже фильм сняли, «Внимание всем постам» называется.

Да и вообще, милиционеров мы принимали достаточно часто.

А еще, мне кажется, я был свидетелем последнего массового проявления сострадания и душевности советского периода. Тот случай тоже связан с милиционером.

Этого капитана привезла «скорая» средь бела дня. В темно-синем парадном кителе, с новеньким орденом. Когда его стали перекладывать на каталку, ахнули даже видавшие виды. Ниже ремня было жуткое месиво, рваные брюки, рваное мясо, кровь смешивалась с какой-то черной, как сажа, дрянью.

Оказалось, взяли капитана из метро, со станции «Боровицкая». Он жил совсем в другом городе, а в Москву поехал для получения ордена. И не куда-нибудь, а в Кремль. Я забыл, за что именно ему дали награду, но это и не важно. Важно, что, когда он вышел из Кремля и спустился в метро, его столкнул под поезд какой-то ненормальный. Кстати, маньяка прямо там и повязали, да он и не собирался никуда убегать, а стоял довольный и счастливый, с чувством выполненного долга. Сказал, так ему велели голоса. Столкнуть под поезд в метро человека в военной форме.

Он сообщил, что начал охоту на «Серпуховской», но там не было подходящего объекта. Затем перебрался на «Полянку». Та же история. А на «Боровицкой» буквально сразу повезло, ждать пришлось всего несколько минут. Появился этот капитан и, как по заказу, подошел к самому краю платформы. Осталось лишь толкнуть его в спину, когда из тоннеля выскочил поезд.

Капитан свалился на рельсы, по счастью не ударившись головой. До несущегося головного вагона оставалось несколько метров, и раздумывать было некогда. Он перекатился к дальней от платформы стене и вжался в нее. Поезд уже притормаживал, к тому же и машинист рванул тормоз. И капитану показалось, что, может, и пронесло. Но какая-то торчащая вбок железяка поддела за ягодицу, буквально вырвав ее, зацепила и поволокла.

Его еще не сразу нашли, с час, если не больше, доставали, отцепляли, пришлось состав отгонять, хорошо хоть, бригада нормальная привезла. Обезболили, банку с полиглюкином повесили. Рана была такая, что все только плечами пожимали. Особенно впечатляла черная пропитка шпал, вперемешку с разорванными мышцами и сухожилиями. А он к тому же в сознании был, разговаривал.

Тогда полосы криминальных хроник появились во многих газетах. Одно из завоеваний гласности – читать за завтраком о том, как в твоем городе ежедневно стреляют, режут, грабят и насилуют. Ну и про тот случай раструбило с пяток газет. И люди пошли. Поодиночке и семьями. Совершенно посторонние. Они несли ему цветы, фрукты, даже книги, некоторые передавали записки. Мы в газете прочитали, говорили они, какой кошмар, вот решили заехать, пожелать ему выздоровления. В первые дни шли десятками, потом пореже, но все равно их было очень много. Кто-то приходил повторно, телефон разрывался от звонков.

А дела с ним были совсем кислые. Тут бы и ампутация не помогла, так как основные повреждения были высоко. Все, как и ожидалось, разгноилось к чертовой матери, и ни один антибиотик не брал эту заразу. Он по-прежнему был в сознании, лежал и рассказывал, что вот выдали всем дубинки, а ему что-то не позволяет палкой человека бить, всегда оставляет ее в машине.

Его спасла Суходольская, наша заведующая. От отчаяния она предложила купать беднягу в борной кислоте. Мы сыпали в ванну порошок борной кислоты и на простыне опускали туда капитана. Через несколько дней расплавление тканей прекратилось. Еще спустя неделю рана стала приобретать какой-то пристойный вид. А через месяц мы подняли его в обычное отделение.

Он остался работать в милиции, хотя первое время пришлось ходить с палочкой. А тот поток абсолютно незнакомых ему людей с цветами я буду помнить долго. Больше такого уже никогда не случалось.

Так что к милиционерам у меня никогда не существовало особых предубеждений. Тем более я всегда законопослушным был. Во всяком случае, до сегодняшнего дня.

К обеду мандраж усилился. Я в такие моменты начинаю плохо соображать. Слушаю невнимательно, отвечаю невпопад. Хорошо, сегодня операций нет. Пойду-ка еще с Леней ходьбой займусь и отбегу пообедать, хотя и есть-то особенно не хочется. Мне, когда волнуюсь, кусок в горло не лезет. Но прием пищи малость успокоит да и мозги в порядок приведет. Тут и напарник мой, Игорек Херсонский, весьма кстати появился. Спасибо, что вообще пришел. Хотя не совсем понятно зачем. Заглянул в палату на минуту, убедился – ни от кого деньгами не пахнет, и пошел по корпусу, как цыган по ярмарке, авось что урвет. Сначала нужно его найти, а потом уж и к Лёне.

Игорек стоял на нижнем лестничном марше, у самого спуска в подвал, воровато покуривал в кулак и вел разговоры с молодым брюнетом, пациентом мужского отделения. Тема наверняка обсуждалась достойная.

– Тогда ребята наши из Гудермеса подъехали, все забрали, тачку забрали, хотели еще наказать его, но я сказал – ладно, семью трогать не будем!

Надо же, какое великодушие! Боюсь, этих ребят из Гудермеса доброта погубит. Игорьку тоже понравилось. Стоит знай себе похохатывает.

– Игорь Алексеевич, можно тебя на секунду?

Игорек с видимым сожалением прервал увлекательную беседу и поднялся ко мне.

– Я в столовую Академии наук собрался, ты, если что, подстрахуй, мало ли, а то сегодня у меня дежурство.

– В столовую? На столовую еще заработать нужно! – начал свои традиционные шуточки Игорек. – Что, уже деньжат успел срубить?

– Успел! – спокойно наврал я, с удовольствием отмечая, как меняется его лицо. – Пока ты дрыхнешь, один мужик с простатитом на меня вышел, утром приезжал, вперед заплатил.

– Простатит – болезнь достойная! – У Игорька недобро забегали глазки, но он изо всех сил старался держать себя в руках. – Полсотни долларов запросто объявить можно.

– Полсотни в день? Нормально. Ах, за весь цикл??? Игорь Алексеевич, ты же не медсестра, ты врач, а это звучит гордо. Послушай моего совета, перестань размениваться по мелочам!

Он догнал меня у второго этажа:

– Знаешь, что мне хочется тебе сказать, Моторов? Я тебя давно и бессильно ненавижу!

Мы дружно засмеялись, хотя оба знали, что это не такая уж и шутка.

Наступило самое тихое время дежурства. В нашем корпусе по будням оно случается днем, около четырех. К этому моменту здесь остается только дежурная смена, у больных тихий час, а посетители придут чуть позже.

Мой напарник Витя Белов решил немного вздремнуть, благо все спокойно, а я снова отправился к Лёне. В реанимации нынче некомплект, наш реаниматолог, доктор Дружников, чья смена сегодня, в выходные копал картошку, да так себе засадил лопатой по голени – теперь чуть ли не до ноября будет скучать на больничном. А с учетом того, что, не считая Лени, реанимация уже неделю без пациентов, решили в случае чего из дома реаниматолога вызвать. Это тоже в Маринкином плане было учтено.

Сестры реанимационные озверели от безделья. Лёне два дня как перестали капать, остались только инъекции трижды в сутки, и все. Вот они или телевизор с больными вместе смотрят до одури, или чаи гоняют. И это Маринка не упустила из виду. Да и постовых омоновцев до сих пор еще нет и, наверно, уж и не будет. Эта особая тишина и спокойствие передались и мне, поэтому я мало того что перестал паниковать, а поймал особое чувство. Кураж. Все у меня сегодня получится. Иначе и быть не может. Я зашел в реанимацию. В своей комнатке за закрытой дверью негромко хихикали сестры. Ну и хорошо.

Леня лежал с закрытыми глазами, похоже, дремал. Но при моем появлении тут же пробудился. Чуткий сон, как у собаки. Да тут любой на стреме будет.

– Курить хочешь? – Я не стал открывать форточку, а, потянув за шпингалеты, распахнул окно целиком, обе створки. На улице сегодня жара, как летом. – Держи!

Леня вытащил сигарету из пачки, прикурил, жадно затянулся.

Я взял у него в изголовье пеленку, смочил ее перекисью из банки на столике и принялся оттирать хромированную дужку койки. Сначала одну, затем другую. Когда я начал драить тумбочку, причем внутри и снаружи, он удивленно на меня посмотрел.

– Тут не микробы, а звери! Их нужно всех изничтожить. Ты только до ночи не лапай здесь ничего, иначе снова вырастут.

Он кивнул. Интересно, понял ли, что я отпечатки пальцев стираю? Последний раз мне приходилось производить такую уборку в юные медбратские годы. А старшая сестра Томка Царькова постоянно говорила, что я не умею наводить красоту. Видела бы она меня сейчас. Минут через десять я закончил.

– Еще раз прошу, больше тут ничего не трогай! Понял? Ну а если понял, давай снова походим.

Ходить у него получается куда лучше, чем утром. Он уже не нуждается в моей поддержке. Вот и хорошо. Потому что ему нужно сегодня пройти около сотни метров.

Леня постоял у открытого окна. После того как я отодвинул тумбочку, это стало возможным. Немного высунулся, посмотрел вокруг с интересом, но подоконник лапать не стал, послушный.

– Хоть Москву вашу посмотреть, – повернувшись, подмигнул он и вздохнул. – А то так и не разглядел ее толком.

– Ну, в этот-то раз понятно! Хотя от Белого дома хороший обзор, особенно если с него сверху смотреть. А раньше-то неужели не насмотрелся?

– А что раньше? – пожал плечами он. – Я же тут впервой!

– Как это? – подмигнув, начал я и вдруг почувствовал легкий неприятный холодок под диафрагмой. – А детдом где твой находился? Хочешь сказать, не в Москве?

– Детдом мой за две тыщи верст отсюда, доктор. Дай-ка лучше снова закурить!

– А на Олимпиаду? – Я уже все понял, но продолжал хвататься за последнюю спасительную соломинку. – На Олимпиаду ты в Москве разве не был?

Он сам взял у меня пачку из рук, которую я держал, но так ему и не протянул, жестом потребовал зажигалку. Прикурил и ответил:

– У меня тогда своя Олимпиада была, я в то время два месяца как в СИЗО отдыхал. А приговор мне объявили ровно в тот день, когда Олимпиада кончилась. Дело к вечеру, меня из суда увозить надо, а тут что-то с воронком. И пока вся эта канитель шла, мы с конвоем часа три телевизор глядели. Там еще медведя этого на шарах запустили.

У меня застучало в висках и моментально пересохло во рту. Не может быть! Он меня дурачит, по своей уголовной привычке. Не хочет говорить правду все чего-то опасается!

– А это что??? – вдруг схватив его за руку я показал на татуировку. – Что здесь написано?!

– Ну так… – Он немного замялся, улыбнулся и сказал: – Это когда мне баба моя малявы стала первые слать, я ее имя и нацарапал. Да только видишь, криво получилось, решил сам колоть, а, собака, больно.

– Так ее Леной зовут, – потрясенный всем этим, почти прошептал я, – бабу твою?

Тот не стал отвечать, а лишь хитро подмигнул.

Вот оно что! Не ЛЕНЯ, а ЛЕНА! Буква «А» такая кривая, что на «Я» похожа. Все понятно. Я обознался.

Обознался. Как же я раньше не понял, что передо мной не Леня, а абсолютно незнакомый человек? Ведь неделю от него не отходил, разговоры вел. Да просто у него типичная для сироты судьба. Детдом, кражи, тюрьмы. Какая-то невероятная усталость вдруг навалилась, даже ноги еле идут.

Я уже в третий раз дошел до корпуса травмы, пиная опавшие листья, и повернул обратно. Крутились какие-то обрывки мыслей, но ничего путного в голову не лезло.

Да что же ты здесь прохлаждаешься! Ведь нужно все отменить, пока не поздно! Телефон! Мне позвонить нужно срочно! Я взглянул на часы и побежал.

И сразу столкнулся с ними. Они шли навстречу, нехорошо улыбаясь, стуча по кафелю своими тяжелыми коваными ботинками. Те же, что и тогда, в первую ночь. Завернули к лестнице и начали не спеша подниматься. Один длинный, сутулый, другой широкий, приземистый. Гицели вернулись.

Я стоял на пороге комнатки недалеко от кабинета УЗИ. Помещение для дежурного врача, ключ от которого передается по смене. Буду спать тут, а не в коридоре, как обычно. Сегодня Маленков разрешил Вите пользоваться своим кабинетом, как раз он там сейчас дрыхнуть должен. Комнатка была крохотной, еще удивительно, как в нее влезла кушетка, стол и два стула. Телефон стоял на дальнем конце стола. Я еле втиснулся между кушеткой и столом и схватил трубку, но гудка не услышал, только шум и треск.

Да черт бы побрал эти спаренные телефоны! Даже здесь эта Первая Градская вне конкуренции. На целый корпус не могут нормальный номер выделить. Придется подождать, хотя времени в обрез.

Нет, ну как же я лопухнулся! А ведь мог таких дел наворочать. И Маринку заодно подставить. Ладно, лучше, как говорится, поздно… Опять гудков нет, ну что ты будешь делать!

Мне бы лишь сентиментальным воспоминаниям предаваться, пионерлагерь все никак не забуду. Вот из-за чего я едва не влетел. Невероятный у меня все-таки инфантилизм. Интересно, пройдет ли это когда-нибудь? Ну да, трогательная история про бассейн, вместо которого сначала накупили гитар. Я из-за этого врачом стал. Абсолютно несерьезная причина для выбора жизненного пути.

А мои вожатые? Они, между прочим, тоже хороши! Увидели такого лопуха и давай байки травить. Только и делали, что рассказывали, какой кайф в медицинском учиться. Особенно расписывали, как туда поступить ничего не стоит. Мол, скажешь формулу воды на экзамене по химии, пятерка, считай, у тебя в кармане! А я как дурак уши тогда развесил, не понимая, что там почти у каждого или мама доцент, или папа профессор. Может, им и достаточно было формулу воды знать, а мне уж точно нет.

Наверное, один я из всех дружбинских пионеров шесть раз в институт поступал, да к тому же десять лет в реанимации отработал. И все для того, чтобы сидеть сейчас в прокуренной, замызганной конуре с тараканами и через каждые десять секунд хватать эту чертову трубку. Хорошо еще, что у Маринки в Кратове есть городской телефон. Поселок старых большевиков, недобитых другим старым большевиком.

Наконец-то! Я выхватил из кармана бумажку и едва набрал первые три цифры, как дверь в комнату приоткрылась. Я тут же бросил трубку на рычаг.

Сначала показалась аккуратная седая голова, потом дверь открылась пошире. На пороге стояла старуха-актриса, испепеляя меня взглядом. Постучаться ей и в голову не пришло.

– Мое состояние ужасно, а я вынуждена целый час бегать, искать вас по всей больнице!

Вот ведь старая сволочь, целый час бегает, даже не запыхалась!

– Что случилось? – Я изо всех сил старался быть спокойным и корректным. – Зачем вам меня искать?

– Вы еще спрашиваете! Мочи как не было, так и нет, никакого лечения мне не проводится, я требую, чтобы меня срочно показали профессору!

Ну что ты с ней будешь делать? Я прикрыл глаза, выдохнул и сказал:

– У вас есть моча, просто пощупайте свои штаны. Профессор уже давно дома и появится только завтра. После ужина я буду делать обход, кроме того, скажу сестре, чтобы вам дали таблетку. И сразу станет легче, поверьте. А сейчас прошу простить, мне некогда.

Она посмотрела на меня как солдат на вошь, повернулась и хлопнула дверью. Да, валерьянкой здесь не обойтись, может, реланиум ей вколоть? Начнешь тут одного героя Зощенко понимать, который говорил, что любит, когда больной поступает в бессознательном состоянии. После реанимации для меня вообще явилось неожиданностью, что пациенты, оказывается, не только разговаривают, но еще и постоянно претензии высказывают.

Я снова принялся накручивать диск, как тут в дверь постучали. Кого еще черт несет? Неужто опять эта старуха-процентщица?

– Войдите! – заорал я и бросил трубку.

В комнатку вошла сестра Наталья. А я и забыл, что еще в обед сам попросил ее зайти к Лёне. Хотя нет, теперь уж не к Лёне. Значит, она у него сейчас побывала, теперь что-то хочет мне сказать. Я украдкой посмотрел на часы. Ладно, времени предупредить Маринку еще хоть и немного, но оставалось.

– Здравствуйте, сестра Наталья! – Я было поднялся с кушетки, но в такой тесноте получилось не очень, пришлось бочком соскользнуть на дальний стул. – Садитесь, пожалуйста! Извините за бардак!

– Алеша, не извиняйтесь, – мягко улыбнулась она, – а то я в больнице не работала.

Действительно. У нее стаж уж побольше моего будет.

– Была у раненого нашего, побеседовала с ним. Это правда, что его завтра увозить собираются?

– Правда. У нас ему в принципе и делать нечего. Сегодня уже и швы сняли.

Вот дались всем эти швы. И я туда же.

Сестра Наталья кивнула, перекрестилась и тихо произнесла:

– На все воля Божия.

Она подняла глаза, и если у Маринки они были синие, насмешливые, тревожные, то у сестры Натальи голубые, умные и очень уставшие.

– Пойду я, Алеша, уж скоро вечерняя служба начнется. Прихожан с каждым днем все больше, пошел народ в церковь.

И тут меня прорвало:

– Да какой народ? Какая церковь? Им же что в Христа верить, что за «Спартак» болеть! Посмотрите вокруг! Кто все эти люди? Христиане? Это они так в церковь пошли и в Бога уверовали, что на кладбищах могилы копать не успевают стреляным да резаным? У них же единственная страсть и вера – бабки. Зато в храмах стоят, свечки держат. Просто такая нынче мода. С кем ни поговоришь, все теперь за веру готовы любому пасть порвать. А начнешь их спрашивать, в чем их вера, такая каша – не приведи господи. Все едино. Что семь смертных грехов, что десять заповедей, что Крещение Господне, что Сретение, что Нагорная проповедь, что Нагорный Карабах.

Сестра Наталья молчала, а я продолжал орать. Сам не знаю, что на меня вдруг нашло и почему именно ей нужно было это вываливать.

– Ведь что ни делаем, все дерьмом оборачивается. Трудящихся от гнета эксплуататоров освобождать – так в результате все рабами становятся, миллионы в лагере или в сырой земле. Демократию строить – кругом коррупция, воровство и стрельба. В Бога верить – мракобесие, ксенофобия и черная злоба. Любят лишь палачей да упырей. Ни скорби по замученным и расстрелянным, ни покаяния за содеянное, всю историю свою переврали, а правду слушать даже не стыдно, а скучно. Вот и сейчас не успел выпасть шанс свободными людьми стать, как моментально воровать кинулись и тут же о сильной руке заблеяли. Значит, не сегодня завтра опять какая-нибудь гнида к власти придет, чтобы гаечки закручивать, а нынешние пламенные демократы мигом перестроятся. Не удивлюсь, если ваши прихожане в недалеком будущем церкви динамитом взрывать начнут да иконы топором рубить. Тем более так уже случалось. Ничего здесь никогда хорошего не будет, потому что энтузиазм у народа нашего просыпается лишь для того, чтобы поддержать очередную подлость. Хотел же в Австралию уехать, да передумал. Теперь вижу, что зря.

Я выдохся и умолк. Очень хотелось курить, но при сестре Наталье было неудобно. Да и вообще было неудобно. Как будто она персонально в ответе за весь наш народ-богоносец.

– Вы если курить хотите, курите! – мягко сказала она. – Это не самый большой грех.

Надо же, почувствовала. Хотя реакция предсказуема. Человек поорал, теперь пусть посидит, покурит, успокоится.

– Нельзя за короткий срок из рабов свободных людей сделать. Слишком много зла было сотворено, слишком долго ложным святыням поклонялись. Ведь вера не волшебство из детских сказок, Алеша. И правду вы говорите, пока из прихожан наших не все прилежные христиане. Но если человек сам пришел в храм для молитвы, значит, рано или поздно пустит он Бога к себе в сердце. И обряды все постигнет, все таинства узнает. Дайте срок.

Она внимательно посмотрела на меня и вздохнула. Мне как-то совсем неловко стало, чего вдруг разоряться начал. Из-за всех этих событий с катушек съехал, а так я обычно спокойный.

– У вас, я вижу, случилось что-то. Не держите в себе. Хотите – приходите в храм, не хотите – зайдите ко мне, я вам молитву одну скажу. Увидите, легче станет.

Я успокоился, почему-то и курить расхотелось. Сестра Наталья говорила негромко, спокойно, голос низкий, расслабляющий.

– Вот вы про Австралию вспомнили. Жалеете, что не поехали. Не жалейте. Вы здесь, потому что именно тут ваше место. А вы знаете, о чем я мечтала в молодости?

Глаза ее вдруг сделались озорными, и на какое-то мгновение она вдруг сама превратилась в молодую веселую девчонку.

– Я ведь с детства в военном городке жила, папа у меня знаменитый летчик, на пенсии сейчас. Он даже в Швецию на своем истребителе летал, представляете? И когда Гагарина в Кремле встречали, его эскадрилья над Красной площадью пролетала. А мне в нашей Кубинке всегда как-то скучно казалось, танцы в гарнизонном клубе и то какие-то убогие. Поэтому, когда школу окончила, в Москву начала ездить каждые выходные. Бывало, в театр прорвусь на лишний билетик, еще по музеям бродила, а чаще всего просто гуляла, без подруг, сама по себе.

Она подперла голову рукой, посмотрела куда-то вверх и улыбнулась. Как-то неожиданно было от нее подобное слышать, хотя, собственно, почему?

– И вот однажды гуляю я около Новодевичьего монастыря, я это место в Москве больше всего любила. Как-то хорошо там, какая-то благодать особая есть. А автобусы экскурсионные один за другим подъезжают, выходят иностранцы, все красиво одеты, мимо меня проходят, разговаривают. Мужчины многие, хоть и с сединой, но стройные, благородные, какие-то инопланетяне.

И я вдруг подумала, а что, если один из них, какой-нибудь англичанин-путешественник, возьмет и предложит мне руку и сердце. И увезет меня куда-нибудь в Африку. И будет там красота, зебры, огромный дом на берегу реки Лимпопо, двадцать человек прислуги, и все, как семья, за нас жизнь готовы отдать. Каждый вечер цикады, синие горы на фоне закатного солнца и слоновьи стада у водопоя, утром поднос с кофе на широченной кровати, тишина и тяжелые шторы. А днем путешествия, или на аэроплане, или верхом в седле, антилопьи стада, новорожденные львята, а позже – писать стихи, фортепьяно, гости из поместий за рекой, и снова цикады, и снова алые закаты.

Сестра Наталья замолчала. Исчезла африканская саванна, осталась грязная комната с засаленным столом и кушеткой.

– Теперь я думаю, как хорошо, что не уехала, что осталась. Мы сейчас именно там, где нужны в такое смутное, тяжелое время. И что до моей Африки или до вашей Австралии, Бог даст, может, все еще будет. А нет, так и ничего страшного. Потому что человеку с воображением не составит труда очутиться где угодно, причем в любой момент. А здесь наша страна, и другой не будет. Именно тут нужно жизнь к лучшему менять, да и самим меняться.

Сестра Наталья встала, уже открыла дверь, но оглянулась и добавила:

– Нельзя позволять себе равнодушие. Нельзя черстветь. Нельзя ожесточаться. Ведь истинно говорится, Царство Божие внутри нас. А если так, то подобрать на улице котенка, дать ему молока порой стоит всех наших молитв. Прости, Господи!

Она широко перекрестилась и вышла.

Я еще долго сидел, смотрел на клочок бумажки с Маринкиным телефоном, потом скомкал его и поднялся.

В буфете шло гульбище. Дым стоял – хоть топор вешай. Омоновцы решили проставиться в последнее свое дежурство. Собралась вся урология. Одна сестра из мужского, обе из женского, даже реанимационные и то сидели у стола. Только операционных видно не было, они женщины серьезные, сами по себе, не пьют с кем попало. И конечно же Витя Белов, куда ж без него. Реанимационные сестры подвинули мне свободный стул.

– Моторов! – радостно заорал Витя, увидев меня. – Хорош по телефону болтать, беги лучше до киоска!

– Тебе мало, что ли? – хмыкнул один из омоновцев, тот, что высокий. – Посмотри!

Позади него стояла коробка, из которой торчали бутылочные горлышки. Все пили какую-то подозрительную водку и запивали баночным пивом «Белый медведь». Вот сейчас бы линейный контроль. Хотя чего бояться, нас милиция стережет.

– Пусть бежит! – упрямо начал твердить Витя. – Нечего!

Уже набрался. Витя был из тех, кто по пьянке всегда начинал куролесить.

– Да вы не беспокойтесь, Виктор Андреевич, – взглянул на него я. – Я пить не буду, а вам действительно тут хватит, даже с запасом.

– А что так? – нагловато поинтересовался омоновец, тот, что пониже и пошире, с рябой физиономией, специалист по выколачиванию правды с опытом карабахской войны. – Неужто брезгуешь?

Еще не успел с ними на брудершафт, а мне уже тыкают. Я не стал отвечать, нашел чистую кружку, встал, плеснул кипятку, засунул пакетик. Опять кто-то «Пиквик» принес. На этот раз апельсиновый. Отпил где-то половину, когда дверь открылась, вошла красивая и наглая Люда и, как всегда, лениво и вульгарно пропела:

– Там из хирургии звонят. В реанимацию сегодня вызывали цистостому промыть послеоперационному одному, говорят, еще днем просили, а до сих пор нет никого.

У меня бешено заколотилось сердце. Потому что это был условный сигнал. Звонок был не из хирургии, звонила Маринка Веркина. Очень хорошо, что трубку сняла Люда. Другую могло смутить, что звонок не по местному, а по городскому, но этой все по барабану. И совсем уж отлично, что она говорит при всех.

– Моторов! – завопил Витя. – Ты знаешь, у нас кто не пьет, тот работает! Беги! И тогда уж обход заодно проведи!

Я нарочно выждал паузу, сделал недовольную мину, отхлебнул апельсинового чая и с явной неохотой поднялся. На мой стул сразу плюхнулась Люда, а высокий омоновец мгновенно принялся ее лапать при всем честном народе. Люда для виду ломалась, но с места не вставала.

Я вышел и плотно прикрыл за собой дверь.

А вот теперь нужно делать все быстро, четко и, главное, тихо.

Я стремительно зашел в реанимационную палату. Света внутри не было, за окном уже темнело.

– А, это ты, доктор? – раздался голос с койки. – Покурим?

Я молча отвернул матрас соседней кровати, под ним было все то, что положила вчера Маринка. Хирургическая форма, халат, колпак, маска, сандалии и даже носки. Ему на ночь впороли реланиум, и он этого не мог видеть.

– Одевайся, быстро! – негромко сказал я и подал штаны. – Все вопросы потом!

– Так браслет же на мне, доктор, – хохотнул он, – подарочек от наших мусоров.

Твою мать! Правая рука была прикована наручником к койке. Пока мы беседовали с сестрой Натальей, они прошли сюда и надели на него свои кандалы. Все пропало! Не бежать же сейчас в буфет и там вопить про ключ. Я облажался. Нельзя было отсюда уходить, хотя часом ранее я вообще собирался все отменять. Вот оно само и отменилось. И теперь он достанется гицелям.

– Ты дай мне эту хреновину, доктор, – вдруг спокойно сказал он, – вон ту, что на этой байде.

И он глазами показал на зажим, который висел на стойке для капельницы.

Я протянул ему бильрот, он вставил носик в прорезь для ключа, немного повернул, немного надавил и освободил руку. Наручник бесшумно открылся, я даже не заметил, в какой момент. Действительно медвежатник.

Он оделся с моей помощью за минуту, если не быстрее. Я натянул ему носки, застегнул сандалии. Немного велики, ну да ладно. А доктору Дружникову давно пора было себе новые покупать. Да и его форма с халатом тоже весьма поизносилась. Пусть уж нас простит с Маринкой, нам не хотелось воровать, так получилось.

И тут мы оба услышали, как открылась дверь в коридоре.

– Быстро в койку! – прошипел я и подтолкнул его, а сам отступил в угол.

Он мгновенно юркнул в кровать, накрылся простыней, даже руку успел вставить в наручник, правда застегивать не стал. Эх, хорошо бы мне под койку залезть, да уж поздно. Прошелестели шаги. Слава богу, мимо. Кто-то из сестер решил наведаться в их комнатку, может, за сигаретами или еще зачем. Через минуту шаги послышались, но уже в другом направлении. Кажется, пронесло. До больного им нет никакого дела, бездельницы. Было слышно, как стукнула дверь. Я вышел из угла и тут локтем смахнул металлический лоток с перевязочного столика.

Он еще не долетел до кафельного пола, а уже стало понятно, что сейчас будет. И точно! Грохот случился такой, что и в буфете наверняка услышали. Моментально раздался громкий топот, дверь в палату распахнулась, и тут же включился яркий свет.

– Да что тут еще у тебя?

– Прости, сеструха, это я мослами во сне дрыгнул, тазик опрокинул!

У меня сердце колотилось так, что давление было сотни две, не меньше. Я стоял в углу, прячась за открытой дверной створкой. Если она повернется и посмотрит, мне конец.

– Сам ты тазик!

Показалась рука с дешевыми пластмассовыми часиками, которая подобрала с пола лоток. Через секунду, судя по звуку, его поставили на столик.

– Спи давай! И ногами меньше дрыгай, а то все у нас здесь разнесешь!

Щелкнул выключатель, свет потух, сразу стало еще темнее, чем за минуту до этого.

Мы немного подождали. Потом, по моему знаку, он поднялся. Я критически осмотрел, поправил на нем халат. Почти по размеру. Напялил на него колпак. Ни дать ни взять доктор. Теперь маска. Бородатый доктор – приметный доктор. У нас бородатый в корпусе только медбрат Мишаня, но с прошлой пятницы он в отпуске. Доктор в маске – один из многих. А что не успели его побрить, очень даже хорошо. Никто без бороды потом не признает.

– Теперь слушай внимательно. Сейчас я пойду, ты за мной. Держись не рядом, а сзади, метрах в десяти. Когда мы спустимся по лестнице и я тебе открою дверь, во дворе, чуть впереди, будет стоять серая «Волга». На лобовом окне надпись «Пресса». Сядешь туда, скажешь, что ты Леня. Перекантуешься у хороших людей, потом домой поедешь. Понял?

Он смотрел секунду, потом зажмурил оба глаза над маской. Ну, все, пора идти. С того момента, как меня вызвали на консультацию, уже пошла седьмая минута. Я подошел к окну, где заранее оставил открытыми шпингалеты, и, тихо толкнув створки, распахнул его. Пахнуло свежим осенним вечером. Все будут думать, что ему удалось похитить одежду из шкафчика и вылезти через окно второго этажа по водосточной трубе. В принципе, через неделю после нефроктомии и не такое возможно. Я взял зажим, обтер его полой халата и демонстративно бросил на подушку. Привет вам, гицели.

Мы выходили, как договаривались. Я впереди, он сзади. В случае чего, отвлеку внимание на себя. Пока нам никто не встретился. Второй этаж – женское отделение, вечером там все смотрят телевизор. Маринка и это предусмотрела.

Из столовой раздалось громкое: «Круз, неужели ты не знаешь, куда Си-Си спрятал свои деньги?» Значит, идет «Санта-Барбара».

Коридор был пуст. Ни одного человека. Нам нужно его пройти до конца, и тогда все! Там будет неосвещенная задняя лестница, по которой вечером никто не ходит. Какой-то невероятно длинный коридор, он никогда не кончится! Очень хотелось сорваться и бежать бегом, еще хотелось обернуться, но не буду повторять ошибку Орфея. Мы почти добрались до лестницы, оставалось всего несколько шагов, дальше четыре десятка ступенек, а там уже и запасной выход.

И тут дверь крайней моей палаты распахнулась, и оттуда выскочила эта старая ведьма.

– Сколько можно вас дожидаться? Как не стыдно обманывать пациентов! Не найти время поговорить с умирающим человеком! Безобразие! Я буду жаловаться в Министерство здравоохранения!

Она вопила так, что ее, наверно, слышали в районе Шуховской башни. Эх, был бы я Родион Раскольников! Сейчас ведь все сбегутся.

– Пожалуйста, пройдите в палату! – Я пытался хоть как-то ее урезонить, продолжая идти вперед, а она и не думала отставать. – Скоро обход, и мы с вами побеседуем!

– Я больше не намерена вас слушать! И ни в какую палату проходить не собираюсь! Вы плохой врач и жестокий человек!

Ну почему бы ей не смотреть со всеми телевизор? Почему все любят «Санту-Барбару», а она нет? Наверное, виноват этот актерский снобизм, вахтанговская школа.

И тут раздался его голос, немного приглушенный маской:

– Бабуся! Заземляйся на шконку, как только вернусь, побазарим!

Я окаменел от ужаса. Сейчас она ему покажет бабусю. Но, оглянувшись, с изумлением увидел, как та, кокетливо подернув плечиком, повернулась, пошла к палате, нырнула туда и даже дверь прикрыла. Вот пойми ты ее.

Мы спустились почти одновременно. Видно было, что идти по лестнице ему пока тяжеловато, на каждой ступеньке он морщился от боли. Я толкнул дверь запасного выхода, которую загодя открыл днем. Ключ от нее потеряли еще при царе-батюшке, поэтому запирали на крюк и засов. Дверь застонала, заскрипела, открылась наконец. Впереди, в двадцати метрах, виднелся силуэт «Волги». Маринкин муж Саша поставил машину там, где договаривались. Напрасно его Веркина изображает невероятно рассеянным.

Я обернулся. Он стоял рядом. Полагалось сказать какие-то важные слова, но почему-то ничего путного в голову не лезло. Нужно было заранее речь придумать, не боясь сглазить. Сунул ему в карман халата сигареты на дорожку и подтолкнул к выходу:

– Ты вот что. Соли огурцы со своей бабой, тем более она у тебя на сносях. И больше никуда не лезь. Прощай.

Я смотрел, как он идет к машине, слегка прихрамывая, но в целом уверенно. Поравнялся с ней, приоткрыл переднюю дверь, нагнулся, что-то сказал, сел, дверь захлопнул. Включились задние фонари, машина тихо тронулась, медленно повернула и вскоре скрылась за поворотом. Все.

А теперь пора бежать в хирургическую реанимацию. К своему студенту-горняку. Я его действительно сегодня не перевязывал, специально. Да и вообще, что он там до сих пор делает, непонятно. Давно уже для перевода в отделение созрел.

Когда я вернулся, в буфете еще вовсю шел банкет по случаю прощания. Высокий омоновец куда-то пропал, скорее всего, удалился для более детального ознакомления с достоинствами Люды. Понятно, еще не хватились.

– А я говорю, давай за погранвойска!

Если Витя произносит этот тост, стало быть, полностью готов. После чего он сразу валится. Виктор Андреевич срочную служил на границе, а дембель отмечает последних лет пятнадцать.

– Юля, Даша! Помогите Виктору Андреевичу до кровати дойти, а потом на обход со мной. А то мы сегодня и так припозднились.

Значит, мне и предстоит обнаружить пропажу. Что ж, это логично. Кто обнаружил, того и вздрючат. Начинают обход всегда с реанимации. Сколько прошло времени? Минут двадцать? Они должны к окружной подъезжать, а еще через полчаса в Кратове будут. Сейчас дороги пустые.

– Ну что, доктор, – спросил меня все с той же поганой усмешкой рябой омоновец, – так и не дернешь с нами?

Я пожал плечами и подтолкнул к нему стакан:

– Да наливай!

Тот одобрительно кивнул, плеснул на два пальца, хотел добавить, но я жестом остановил. А то ведь на больных еще дышать.

– За что пить будем, доктор?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– За что? – Я поднял стакан, секунду подумал, потом кивнул на дверь, за которую только что увели Витю: – За погранвойска!

Как ни странно, особого скандала не случилось. К ночи приехал полковник Серегин, долго орал на своих пьяных барбосов, потом забрал их, и больше они не появлялись. Никакого следствия, как и предполагала Маринка, не проводилось. Я написал объяснительную на имя главного врача, и мне был объявлен выговор. А профессор Лазо высказался на конференции в том смысле, что если не покончить с пьянством на дежурстве, от нас вообще все пациенты разбегутся. В тот же день в Москве отменили комендантский час.

Все зачинщики тех событий к концу зимы были амнистированы, многие потом занимали хорошие должности, а кое-кто из них неплохо чувствует себя до сих пор, чего не скажешь о рядовых участниках. Версий о количестве жертв множество, но неизвестно, чему там можно верить.

Того казачка Маринка держала у себя на даче аж до ноябрьских, на всякий пожарный. Отзывался он на имя Леня, помогал по хозяйству, оказавшись весьма толковым слесарем. Потом они с Сашкой довезли его до Рязани, посадили на поезд, дали ему немного денег, а по Сашкиным связям даже раздобыли бумагу об утере паспорта. Я тогда не стал пытать Веркину в подробностях, как и что, поэтому его настоящего имени так никогда и не узнал. Маринкин сын еще с полгода говорил на фене, пока не начал учить английский. А их кролик прожил долгих четырнадцать лет.

Сестра Наталья, когда узнала о побеге, нашла меня, перекрестила и почему-то заплакала. Я был уверен, что он оставил ей адрес – послать весточку жене, если сгинет. Думаю, так оно и есть.

Пулю, которую мы из него извлекли, мне потом отдал Маленков. В той самой баночке от детского питания. Она стояла у меня дома, на кухонной полке, пока не потерялась во время переезда.

С тех пор я полюбил ходить по рынкам и покупать там квашеную капусту и соленые огурцы. Среди продавцов почти никогда не встречались мужики, а те несколько, что попались за двадцать лет, не имели дефекта левой ушной раковины.

Мне по-прежнему вспоминается наш пионерский лагерь, и это, конечно, инфантилизм, но что поделать.

Белый дом потом отремонтировали, заделали все пробоины, покрасили и обнесли высоким забором, мало ли, а вдруг опять. Тогда полюбили кругом возводить заборы. Наша Первая Градская тоже не стала исключением. Злые языки утверждали, что за деньги, выделенные на строительство этого частокола, можно было поднять все столичное здравоохранение на общемировой уровень. Думаю, вряд ли. Дело тут не только в деньгах.

И каждый год мне снится один и тот же сон. Раннее утро, еще толком не рассвело, за окнами темно, я быстро иду, почти бегу по широкому больничному коридору. Что-то там случилось, мне нужно успеть. Я бегу, а этот коридор не кончается. А я все бегу, а он никак не кончится.

Москва, 2008–2013.

Когда вышли «Юные годы медбрата Паровозова», я был уверен, что на этом моя литературная деятельность закончится. То, что книга появилась на прилавках, уже само по себе было из разряда невероятного. Но прошло какое-то время, и мне вдруг захотелось продолжить.

Я благодарю Нелли Константинову, чьи слова окрылили и воодушевили меня на много лет вперед;

Ольгу Вельчинскую – за дружбу, за наши прогулки и долгие разговоры;

Марину Собе-Панек – за советы и замечания, которые пришлись необычайно кстати;

Домникию Колядину – за неоценимую помощь и внимание;

Наталью Мавлевич, рядом с которой понимаешь, что гражданин – это не просто слово;

Александру Пауль – за подсказки и дружескую критику.

Спасибо Эле Аракеловой, моему далекому другу, за все сразу.

Спасибо Наталье Дзядко и Вячеславу Ерманку за консультацию.

Спасибо Вере Соколовой за неизменную поддержку и заботу.

Спасибо Анатолию Магиду и Владимиру Чубаровскому, легендарным пионервожатым. Благодаря их самоотверженности пионерский лагерь «Дружба» от Первого медицинского института стал лучшим местом на земле для нескольких поколений пионеров.

Спасибо пионерлагерю «Дружба», воспитавшему тысячи будущих врачей, на всю жизнь сохранивших в своем сердце его неповторимую атмосферу.

Спасибо пионерке второго отряда Лене Немец за давние предсказания, сбывшиеся непостижимым образом.

Спасибо коллективу книжного магазина «Москва» за высокую оценку моего труда.

Особая благодарность моему редактору Ирине Кузнецовой, с которой мне посчастливилось работать.

Сердечное спасибо издательству CORPUS и конечно же Варе Горностаевой – если бы не она, мои книги по сей день оставались бы просто файлами в тайной папке компьютера.

Спасибо Лене, моей жене, за то, что была рядом.

Спасибо всем, кто вдохновил меня на вторую попытку. Правильно ли я поступил – решать читателям.