© ООО Издательство «Питер», 2024

© Серия «Вы и ваш ребёнок», 2024

© Кучеренко Е., иллюстрации, 2024

© Александровская Н., Алымова И., Вайджанти В., Васягина В., Верна Н., Залесская Е., Корсакова Н., Кривошеева И., Лукошюте Ю., Мамавани, Маншина А., Маслова Т., Минина Ю., Надточий О., Никольская А., Орлова О., Павленко Т., Потапцева К., Родионова А., Ситнова-Депланш Ю., Солнцева В., Старостина А., Фелисити А., текст, 2024

© ООО Издательство «Питер», 2024

Я подумала: а нравится ли мне читать предисловия? Хм, не помню ни одного из тех, что я когда-то читала. Они сразу вылетают из головы – часто я их вообще пролистываю. Потому что мне больше нравится читать интересные истории, а не предисловия.

Поэтому я решила историю и написать – про то, как был придуман этот сборник. Это действительно интересно! Манифестация книги – от идеи к напечатанному экземпляру, который вы держите в руках. Не часто про такое рассказывают создатели книг, а?

Идея пришла Инне Кривошеевой – выпускающему редактору этой книги. Инна сказала как-то: мне так нравится, как пишут твои ученики! В этом есть свежесть, а ещё они созвучны друг другу. Сделаем сборник выпускников Мастерской писателя? Всё мое нутро сразу откликнулось: давай! В тот же вечер я придумала два названия – для новой серии издательства «Питер» и для нашей будущей книги. Они были одобрены молниеносно, что мне пришлось очень по душе.

Потом мы стали думать, как эту идею воплотить в жизнь, – и придумали конкурс рукописей «ПитерТАН», который прошёл летом 2023 г. Каждый день наши подписчики читали очередной рассказ, присланный на конкурс, и делились впечатлениями о нём. А мы тем временем вычитывали рукописи – классных рассказов, да и самих участников конкурса было гораздо больше, чем мы предполагали.

Но мы всё-таки выбрали 19 лучших произведений, ещё один рассказ стал победителем читательского голосования и тоже вошёл в сборник.

Было и курьёзное в процессе работы над книгой, и стресс был, и слёзы – в основном потому, что книгу нужно было сдать в сжатые сроки. Но знаете, это того стоило. В результате появился наш сборник, а я получила уникальный опыт взаимодействия с созвучными мне по духу людьми – моими учениками, соавторами и коллегами.

Вчера я спросила у дочки, которой сейчас 15 лет и для которой, в том числе, предназначена эта книга: «Что самое кайфовое у тебя в жизни?» Она не задумываясь ответила: «Новый опыт!»

Я благодарю всех, с кем мне довелось поработать над «Всё равно ты».

Учусь я так себе, а ещё у меня маленькая грудь. А сама я большая. То есть крупная, так мама говорит. В отца. Он американец, а мама русская. Я между ними зависла, как самолёт над океаном. Не над Бермудским треугольником, конечно, но всё равно приятного мало.

Сначала мы вместе с мамой летали к папе, а потом предки расстались и мама себе другого мужа нашла. А папа остался один. И я тоже. С одной стороны, неплохо быть одной – всё для тебя. Но если мама уезжает к отчиму, а отец живёт за океаном, это так себе.

Мама говорит: радуйся – у тебя два гражданства, все дороги открыты. А чему радоваться-то? Понять бы: кто я? А они давят – и учителя, и мама с бабушкой: «Определяйся, определяйся!» Легко говорить.

Может, я парикмахером хочу стать! А что? Я в детстве всем куклам такие причёски делала – огонь! И себе чёлку отчикала под самый корень. Мама от меня ножницы потом целый год прятала. А теперь мне дед доверился. Правда, я чуток увлеклась, и почти под ноль вышло. Но дед сказал: «Хорошо. Легко. Можно долго не стричься».

Теперь покрасилась в малиновый. Мама с бабушкой разахались. А мне кажется, это здорово, когда можно выражать себя в цвете. Да сейчас все разноцветные: синие, зелёные, фиолетовые – это же клёво! Вот посмотришь – серый, и всё с ним ясно.

Кстати, в Америке океан часто серый, холодный. И даже когда жара, вода леденющая, не покупаешься. Зато лесные озёра красивые, изумрудные. Мы с папой там рыбу ловим. Я научилась воблеры[1] плести из пластиковых трубочек и перья разноцветные к ним приделывать. Получается стрекоза или рыбка. Думаю, это я в папу такая рукастая, ну то есть умею и люблю что-то руками делать. Или в деда. Ба говорит: «Дедуля у нас на все руки мастер». Вот и я хочу быть мастером. Но мама считает, что парикмахер – не профессия, а хобби. Что надо на экономиста или бухгалтера учиться. А я математику терпеть не могу. У меня от неё сразу голова начинает болеть. Уж лучше книжки читать или на гитаре играть. Я о ней так мечтаю! Костяшки о край стола отбиваю – ритм считаю.

Когда летом с ребятами собираемся на даче, я всегда сажусь рядом с Димкой. Он и перебором умеет играть, и боем. Я прошу его научить меня, но Димка говорит, что инструмент нельзя в чужие руки давать – расстраивается. Ладно, что ж я буду его расстраивать.

Тут сидим, и вдруг меня за плечи кто-то обнял. Артём. Я его руку сбросила:

– Ты чего? – спрашиваю.

Он хоть и высоченный, но младше меня. Смутился, отсел обратно.

На следующий день нарисовался у нашего дома. Стоит длинный, как жердь, с букетом синих люпинов. У нас их целое поле за участками. Смешной. На скутере позвал кататься. А меня смех разобрал. Сказала, что некогда мне, бабушка велела облепиху собирать. Он не отстаёт: «Давай, – говорит, – помогу!» Тьфу ты! Пришлось эти рыжие ягоды из колючих кустов доставать. У меня аж руки покраснели от сока – аллергия, наверное. В общем, еле выпроводила помощника.

Вечером даже не пошла к нашим, хотя хотели картошку на костре печь. Взяла дневник, думала, напишу что-нибудь, а нарисовала этого дылду с люпинами. Что за ёлки-палки? Страницу вырвала, в печку сунула. Не буду про него думать. Надо на более серьёзных делах сосредоточиться. Так сильно думала, что до утра уснуть не могла. Потом до обеда проспала, нагоняй от бабушки получила. Ну и ладно, забралась на чердак – у нас там настоящий книжный склад. Порылась. Нашла «Москва – Петушки»! Ничё себе название – прямо как наша электричка. Зачиталась. Очнулась к вечеру. Тут мама позвонила, сказала, что скоро приедет за мной и мы полетим на недельку на море. Класс! Люблю летать. В самолёте чувствую себя лёгкой, почти невесомой. Вот бы в космос слетать, там совсем про тело забыть можно – только мысли в голове. А можно и без них парить.

– Мам, давай тебя подстригу и покрашу.

Это мы так на море собираемся.

– Ты мне эти штучки оставляй! Надо серьёзнее становиться, а ты всё о какой-то ерунде думаешь. Я тебя записала на курсы при экономическом колледже.

– Ма-а-ам, я же хотела на гитару в сентябре пойти!

– Слышать ничего не желаю!

На отдыхе постоянно ссорились. Она по видеосвязи со своим муженьком курлыкала, а я в наушниках торчала, никуда с ней ходить не хотела. Только к вечеру из номера выбиралась. Она повторяла, что хочет как лучше, а я как всегда, что больше со мной никуда не поедет, что я ей только настроение порчу и всё такое.

На обратном пути в самолёте мы смотрели в разные стороны и почти не разговаривали. Лишь перед посадкой она положила руку на мою и крепко сжала. Я знаю, что она боится летать, и обняла её. Мама уткнулась мне в плечо, а я в её макушку – и почувствовала запах мятных леденцов.

– Мам, мне надо приземлиться, я не могу всё время висеть над океаном, – сказала ей на ухо.

Она подняла голову, посмотрела удивлённо раскосыми зелёными глазами. И промолчала.

В сентябре у меня день рождения. Мама с папой подарили гитару – yes! И завтра я пойду на первое занятие по музыке.

Артём тоже приезжал. С букетом белоснежных лилий. Я так расчихалась, что их пришлось вынести на балкон. Теперь у нас с Артёмом заставки на телефонах со словами: «Никаких лилий. Только люпины».

Ну а насчёт профессии ещё есть время подумать.

Ненавижу диспансеризацию!

Восемь ноль-ноль. Не опаздывать. Натощак. Список врачей и кабинетов получите у гардероба. Подписать согласие, отдельно для психиатра.

С вечера уже тошнит в ожидании. Утро – тоска и под ложечкой сосёт. Даже если яркое, солнечное утро – всё равно тоска. Приходишь в поликлинику и от дверей превращаешься в насекомое. Теряешь личность – становишься объектом изучения. Жуком, которого растянули на булавках, чтобы проще было изучать каждую лапку, каждое крыло и все частицы хитинового покрова (засушить – и под стекло). Или не насекомым, а подопытной мышью становишься. Это даже больше подходит, потому что у меня фамилия мышиная.

– Мышанский, с твоим ростом с тебя трёхлитровая банка анализа завтра в поликлинику! – тупо шутит медсестра, выдаёт мне желтоватое направление и косится на реакцию одноклассников. Она молодая, выделывается перед старшеклассниками. Им она тоже нравится, поэтому все с готовностью ржут.

Я беру направление и пробиваюсь к выходу из кабинета.

Рост у меня совсем не подходит к фамилии – 185 сэмэ. Мышь-гигант.

Отец ещё выше – два метра. Он радовался, что я в него пошёл. Надеется сделать из меня гордость полиции. «Мужик должен быть сильным! Отжиматься, подтягиваться. Бег, борьба, на худой конец баскетбол или фехтование! – делает паузу. – Хотя нет, фехтование не очень – слишком изящно».

Слишком изящно – ха-ха-ха. Было в моём «мышанском» теле кое-что поизящнее. На самом деле я люблю бег – но бегаю втайне от отца. В знак протеста не говорю. Потому что он моё главное, внутреннее, «изящное» презирает.

Не надо было отцу показывать! Но стих был такой классный, такой живой! Он пульсировал, струился, я видел его цвет, ритм. Стих улыбался мне и делал мир… лучше. И я показал. «Баловство это, Лёша, девча́чина!» Папа вернул мне листок, словно стесняясь. Даже сложил его вдвое, чтобы слова внутри утонули.

– Писал свои пису́льки? – спрашивал отец время от времени.

Я кивал.

– Смотри, юбки не начни носить. Лучше бы отжался, на турнике повисел, дурь бы сразу вышла.

Ну почему дурь? Сколько было поэтов в истории – классных! Которые и время опережали, и сознание людей меняли, плавили в прекрасное, помогали видеть свет и недостатки тоже видеть – и становиться лучше. Изящнее. Гумилёв, Хлебников, Маяковский. Высоцкий, Цой!

А маме изящное нравилось. Но только сначала. А потом «У Маши на работе сын выиграл олимпиаду по информатике», «У Светы, которая на два этажа ниже, сын сдал ГТО – и теперь у него плюс-баллы к ЕГЭ». А я стихи пишу.

Но я упрямый. Хоть и Мышь. Я новое стихотворение написал и решил на конкурс отправить. Пусть. Есть же где-то люди, которые за «изящное». Вот конкурс придумали для молодых поэтов. Значит, поймут.

Отправил – сначала каждый день e-mail проверял. Ни-че-го. Потом я забыл про конкурс. А письмо пришло.

Поздравляем, вы заняли первое место в областном поэтическом конкурсе, будете направлены на федеральный этап – диплом и денежный приз передадим в администрацию школы. Стихотворение отличное!

И тут у меня внутри что-то развернулось, распрямилось и стало парусом. Он потянул меня вверх. Как будто я корабль. Только воздушный. Мне было щекотно и счастливо. И я подумал, что парус – это ведь тоже тряпочка. Паруси́на. Вот папа говорит «не будь тряпкой». А парусиновая тряпка целый корабль за собой тянет. По морям, океанам – за горизонт. Классно же быть тряпкой – парусом!

Вызвали к директору. «Мышанский, да ты герой! Молодец! Честь школы отстоял, теперь про нас и в департаменте заговорили, ух!» Вручили диплом и денег дали. Пять тысяч! Классно же! Вся школа загудела – первое место по области, денежный приз, в газете написали. Учителя на всех уроках поздравляли, и в коридоре тоже.

– Алёша, ты мой рыцарь, так тобой горжусь! – сияла Инга Алексеевна, обнимая меня под портретами русских классиков.

Даже физрук поздравлял. И парни из класса. Я «давал пять», принимал уважительный удар в плечо, а Митяй после уроков подошёл и тихо спросил: «Мышь, а научить стихам можешь? Мне… очень нужно».

Кличка «Мышь» зазвучала совсем не так, как раньше. Сильно зазвучала, несмотря на невнятную гласную и шипящую согласную.

Мама носила газету на работу, а вечером обежала всех соседей. Гордилась! И даже отец, когда увидел мою физиономию среди городских новостей и узнал про денежный приз, довольно хмыкнул. Встал, походил по кухне и выдал: «Ну а что, тоже дело!»

Зазвенел городской телефон – и мама радостно ответила: «Алло!»

– Тебя, сынок!

Я подошёл, взял трубку.

– Алексей, здравствуйте! Меня зовут Маргарита Григорьевна, я председатель жюри поэтического конкурса.

– Да, здравствуйте! Спасибо большое, я получил диплом и приз.

– Да, Алексей. Вы меня извините, пожалуйста. Нас всех извините. Так неловко. Так некрасиво получилось! Но произошло недоразумение – вас перепутали с другим участником. У него по баллам первое место, а у вас – восьмое.

Я перестал дышать.

– Алексей, вы слушаете? Нам придётся опубликовать новые результаты. И приз… Знаете, это деньги департамента, мы вас очень просим вернуть. Но если никак, мы сами… Как-нибудь тут…

– Я всё понял. Ничего. Я верну. Конечно. До свидания, спасибо, что позвонили!

Я положил трубку. Посмотрел на счастливую маму. На довольного отца. Вспомнил школу, учителей, парней. Митяя. Парус внутри опал, сжался, стал тряпочкой. Корабль застрял в Саргассовом море. Выходит, даже в небе есть «море, которое нельзя переплыть». Как я им всем расскажу? Как увижу лицо отца, мамы? Как войду завтра в школу? Не-до-ра-зу-ме-ни-е. Разочарование. «Бросай эти свои пису́льки, сын, и на турник!» Булавки на лапки – закрепить и показать. Изящное отыскать, вынуть и засушить.

Несколько минут. Вдох-выдох.

– Мам, пап, так вышло, что…

Снова звонок. Чёрт, да что ещё!

– Алексей, снова Маргарита Григорьевна! Пожалуйста, пожалуйста, не обижайтесь. Извините. Вышло недоразумение, путаница. Бред какой-то. У нас стажёр решил перепроверить баллы… Зачем-то… И… Ну, в общем, запутал всех! Вы – наш победитель. Сто процентов! Да, именно вы! Ждите e-mail с информацией про федеральный этап. Поздравляю, Алексей, поздравляю!

Я капаю жидкостью для снятия макияжа на ватный диск и стираю толстую чёрную стрелку. Это мне Ленка нарисовала, она сотню онлайн-уроков пересмотрела, как делать «кошачий глаз».

– Вот ты в художку ходишь, а стрелку нормальную не нарисуешь, – посмеивается она надо мной.

Я не обижаюсь, Ленке можно. Просто Ленка такая… Ей вообще всё можно: проспать итоговую по математике, притащиться на линейку в голубых джинсах или жевать бутерброды с сыром на последней парте. Ленка слово скажет – так её в другом конце рекреации услышат даже орущие первоклассники. У меня так не получается. Когда я выхожу к доске, учитель постоянно спрашивает: «Что-что? Погромче, Лиза».

Упрямая стрелка приклеилась к веку. Но я тоже упрямая: тру её ватным диском, пока не растворится. Скоро придёт с работы мама с тортом – если она увидит меня такой, придётся выслушивать вздохи. Ну, у неё своё мнение, как должна выглядеть дочь. Особенно на тринадцатилетие. Взрослых послушать, так ты родился на свет – и уже должник. Плати хорошим поведением, пятёрками и тому подобной ерундой.

Между прочим, я терпеть не могу мой день рождения! Этот день всегда невезучий. Хотя то, что я становлюсь на год старее, не может не радовать. Сколько должно исполниться человеку, чтобы ему стало можно всё? Или хотя бы соответствовать своим ожиданиям, не чужим.

Дзынькает телефон. Сообщение от тёти Вали, маминой двоюродной сестры. «Счастья и здоровья», как обычно. Пишу «спасибо», ставлю смайлик. Бесит. Если это МОЙ день, почему я должна выслушивать, улыбаться и благодарить, а не летать на параплане над Финским заливом, например? Ну ладно, с парапланом я погорячилась. Я ведь боюсь высоты.

Смываю чёрную помаду. Зря Ленка мне её подарила. Прикольно, конечно, но мне от школы до дома пришлось пулей лететь. Потому что даже пудели во фланелевых комбинезончиках сворачивали головы, глядя мне вслед. Наверное, у них тоже есть мысли о том, какой я должна быть. На тринадцатилетие и вообще…

Ну всё, теперь я выгляжу как все. Мама будет довольна. Но кое-чего не хватает. Я беру манговый скраб и густо обмазываю золотистыми песчинками лоб, щёки, подбородок. Хочется снять с себя кожу, обновиться, как это делают змеи. Странное ощущение.

Дзыньк. Мама: «Дорогая, не отпускают пораньше. Целую. Приду вечером, часам к десяти. Отметим…» Приехали. Меня кто-то проклял? С того самого дня, как мне исполнилось восемь лет, видимо. Нам, первоклашкам из разных школ, тогда провели викторину по книгам Чуковского. Я эти сказки наизусть знала, даже не готовилась.

– Можно? – Моя рука взлетает над головами одноклассников, над портретами Пушкина и Гоголя, над потолком кабинета, над серой школой, похожей на больницу…

– Нет. Сядь на место, – хмурится моя учительница, Светлана Леонидовна.

– Но я хочу ответить, я знаю ответ! – Я пританцовываю от нетерпения.

– Пусть и другие подумают, – говорит Светлана Леонидовна. Но они отвечают невпопад – то ли вопросы сложные, то ли плохо подготовились.

– Можно? – Я снова тянусь к верхушкам клёнов, что шелестят над окном.

– Нет! – сердится учительница. – Учись сидеть молча, когда тебя не спрашивают.

С тех пор я молчу, когда меня не спрашивают. А наша команда тогда выиграла, кстати говоря. Нам вручили шоколадки, грамоты и картонные медали на лентах – только Светлана Леонидовна отвернулась от меня на награждении. Потом мне объяснили, что на моём фоне весь класс смотрелся плохо. А это дискредитирует её как учителя, ну или что-то в таком роде.

На следующий мой день рождения я зашла в класс с пакетиком леденцов и с лишними колготками, торчащими из штанины. Забыла вытащить, когда переодевалась накануне. Смеху было… О, в мой день рождения ещё много всякого случалось! Я топила телефон в унитазе, теряла проездной, покрывалась сыпью… Так что сегодня ещё – ерунда, всего-то мама на работе!

Строчу Ленке: «Прогуляемся? Меня мама задинамила».

С Ленкой мне никогда не бывает неловко. Мы можем заржать на всю улицу или побежать ни с того ни с сего наперегонки по пешеходному переходу. А ещё Ленка обожает сладкое, но совсем не толстеет.

– У тебя попа не слипнется? – спрашиваю я её после пятого эскимо.

– Не-а. Это не мороженое, а мне-моженое, – отвечает Ленка.

«Сейчас не могу, у меня хип-хоп начинается…» – мигает сообщение на экране телефона.

Блин. Ну и ладно. Хватаю ключи, надеваю босоножки на платформе.

На улице всё в лесах – не сосновых, а в строительных. В центре Питера постоянно дома реставрируют. Вот этого, на Большой Морской, будто тоже скрабом поскребли, а припудрить не успели. А вот клиент слева от него – тут переборщили с этим делом, и стоит теперь дом-жираф, весь пятнистый от побелки.

Если честно, у меня невезучие дни часто случаются, не только в день рождения. Вот недавно на музыке учительница попросила меня не петь, а только открывать рот. Все голосили песню про весёлый ветер, а я молча открывала рот и чувствовала себя рыбой. Музыка совсем не мой конёк.

Ого, только что я видела дом-жираф, а вот и человек-жираф! Виляет плюшевыми бёдрами у арки Главного штаба. Жарко ему, наверное, в костюме. Вдруг жираф снимает голову, и я вижу знакомое лицо. Колька из художки! Мы с ним иногда у автомата с горячим шоколадом обсуждаем, кто какой натюрморт сегодня рисует или какие кисти лучше – колонок или белка. Смотрит на меня, узнал. Стрёмно ему. Ведь это, наверное, ужасно позорно – жирафьими бёдрами по Невскому вилять.

– Лиза, привет! Хочешь сфоткаться?

– Привет, – я смотрю в сторону, будто застеснявшись вместо Кольки. – Не-а.

– С тобой бесплатно, – смеётся Колька и делает общее селфи. Что-то я не замечала раньше, что он такой. Весёлый, в смысле. – У тебя же днюха сегодня, да?

– Откуда ты знаешь?

– Так-так… – Он роется в безразмерных пятнистых карманах. – Вообще-то это для детей, но у тебя же праздник, – Колька протягивает мне мыльные пузыри.

– Эм… – Я верчу в руках баночку с единорогом. Мне пять исполнилось, что ли?

– Открывай, – подбадривает Колька. – И пошли гулять, у меня рабочий день пять минут назад как закончился. Ты ведь никуда не торопишься?

Колька – высоченный, идёт по Невскому, чуть столбы не задевает. Он всё ещё в костюме, и время от времени к нему прибегают обниматься дети. А я шагаю рядом и пускаю мыльные пузыри. А ничего так, хоть и на нас все смотрят.

– …во весь голос, понимаешь? Иначе так и буду жить по чужому велению и хотению, – рассказывает Колька. – А они говорят: «Классический натюрморт надо рисовать гладко, вылизывать каждый мазок».

Зажигаются тёплым светом фонари. Мимо проезжает мусороуборочная машина – сзади, держась за кузов, едут дворники – загорелые и весёлые. Они громко напевают что-то на своём южном языке.

– А ты?

– А я по-своему хочу, не по-классически.

Кажется, мой день рождения перестаёт быть невезучим. Я улыбаюсь. Ещё квартал – и я буду дома. Там меня ждёт мама и торт с витыми разноцветными свечами. Я съем половинку кусочка, а может, и целый. Или три целых! Мне можно. И это тоже.

– Не пойман – не вор! – шепчет мне Вика, хватает горсть колец с прилавка, пока разговорчивый продавец отвлёкся, и бежит со всех ног.

Я в таком шоке, что несусь следом и ничего не могу поделать.

– Стой! – наконец прихожу в себя. – Ты что наделала?!

– А что? – хохочет Вика, её это забавляет. – Не попались же!

– Не попалАсь, – уточняю, – я считаю, тебе нужно всё вернуть!

– Ага, уже! – она закатила глаза и вздохнула. – у него этих колец четыре коробки, а я взяла маленькую жменю. Вика начинает рассматривать добычу, крутит в руках миниатюрные кольца, надевая на все пальцы разом. Стразы переливаются на солнце. Красивые!

– Хочешь подарю одно? – спрашивает Вика.

– Не хочу! Я куплю.

– Угу, купишь. Твоя мама скажет: зачем тебе эти пылесборники?

Вика сложила добытые сокровища в карман и походкой Джека Воробьёва пошла вдоль Набережной. Джек, это наш одноклассник Женька Воробьёв, однажды выиграл соревнования по плаванию и придумал «походку победителя». Спину назад, грудь колесом и огромными шагами – вперёд, размахивая руками. Правда, Сашка Чернов говорит, что эту походку до него придумал знаменитый ирландский боец. У него ещё фамилия модная, Эгрегор, что ли, но Женька плагиат отрицает.

Я не двигаюсь с места. Не могу понять, что со мной не так. Вика – моя лучшая подруга, но порой она ведёт себя словно мы с разных полюсов. Мы с ней дружим с третьего класса, с того самого дня, когда она пересела ко мне за парту, передвинув Антона Любимова и заявив: «Будем сидеть рядом. Теперь мы всё будем делать вместе, ты не против?» Это Вика уточнила, уже раскладывая ручки и перекинув бомбер Антона на свою бывшую парту.

– Не против, – ответила я, а про себя подумала: «Вот блин!»

Дело в том, что я люблю Любимова! Да, такая вот тавтология. В нашем классе все девчонки за него замуж собрались. Все хотят быть Любимыми, кроме Вики. Она говорит: сахарный он какой-то. Ей больше брутальные нравятся, как Громов.

После того как Вика стащила кольца, прошла неделя. За кражу ничего не было. Викина тактика – «не пойман – не вор», сработала, и она каждый день надевала новое колечко. А я всё время представляла горюющего продавца. Видела, как он домой плетётся, еле ноги переставляя от грусти. А дома семеро козлят по лавкам, детей то есть. И все есть хотят… Жена обязательно с укором смотрит на него и ругается. Нечто такое мне виделось каждый раз, когда Вика сверкала новеньким кольцом.

Во мне что-то изменилось с того дня, перещёлкнуло. Внутри жгло ощущение глубокой несправедливости. Преступление вроде бы есть, а раскаяния нет. Вика ходила довольная и, кажется, гордилась собой. Рассказывать о ней я не стала, подруга всё-таки.

Может, и нет никакой справедливости, кары небесной или совести?

На днях меня назначили президентом класса! Голос Любимова был решающим, он так и сказал: «Аньку в президенты! Кто не проголосует, будет иметь дело со мной». Я аж заново влюбилась в него в тот момент. Первое задание на новом посту – поздравить ветеранов с Днём Победы. Всем классом решили купить открытки, сдали мне деньги и отправили на почту. Открыток тьма: прямоугольные с гвоздиками, квадратные с салютом и даже овальные с голубем мира. Продавец, узнав, что это для ветеранов, отдал мне тридцать штук бесплатно. Поблагодарив, я забрала открытки и ушла.

Держу в руках две тысячи рублей и открытки.

– Денег могло и не остаться…

– Но остались…

– Так и поручение я выполнила! Можно же сказать, что я свои открытки классу за две тысячи продала…

– Можно. Наверное…

– И вообще, не пойман – не вор! – раздался в ушах голос Вики.

Так я забрала классные деньги себе. В первый день правления. А ведь даже инаугурации ещё не было. Деньги мне были не нужны, мама всегда давала на карманные расходы. Но в тот момент мне показалось, что правило Вики работает. В класс я не вернулась, а почему-то пошла в сторону дома. Я почти бежала, сжимая в руке маленький кошелёк. Дойдя до дома, я зашла в сад и под клумбой любимых маминых роз закопала деньги.

Потом уселась на землю, перебирая грязными пальцами, с землёй под ногтями, пустой кошелёк.

– Не пойман – не вор, – убеждала я кого-то.

– Вор. Только непойманный, – отозвался этот кто-то внутри.

Меня словно кипятком ошпарили! Я вдруг поняла: неважно, застукали тебя или нет, но в масштабах Вселенной событие произошло, а значит, будут последствия. Можно обмануть продавца, одноклассников, себя, но не жизнь.

Я разрыла спрятанные деньги и поспешила в класс. Точно зная, что справедливость… живёт внутри меня! В душе у меня, что ли… В общем, я ощущала её, эту справедливость, всем телом чувствовала.

В классе я рассказала, что открытки отдали бесплатно. Собиралась раздать деньги, но кто-то посоветовал пустить их на доброе дело. Вдруг я вспомнила о торговце кольцами, у которого на днях украли товар, и предложила отдать деньги ему. Вика в этот момент покрутила пальцем у виска. А одноклассники идею оценили, и мы отправились на Набережную.

Когда мы подошли к палатке продавца, он упаковывал в бумагу статуэтку Фемиды, богини справедливости. Рядом с покупательницей крутился мальчик с самокатом, и торговец отсыпал ему приличную горсть карамели. Я сделала вид, что рассматриваю товар, а сама незаметно подложила деньги в корзину с кольцами и отошла к одноклассникам, которые кучковались рядом.

Продавец обнаружил находку через несколько минут – на лице его читалось удивление. Принялся расспрашивать прохожих, кто деньги забыл, – даже пробежался вдоль Набережной, размахивая купюрами, как сумасшедший. А дальше я смотреть уже не стала – побежала домой.

Спустя два дня мы с мамой гуляли по Набережной. Проходя мимо того ларька, я ускорила шаг, но мама, поравнявшись с ним, остановилась.

– Помнишь то кольцо с красными вишнями, давай тебе купим? – она потянула меня к лавке.

Пока я примеряла глянцевое колечко, продавец разговорился с мамой. С ней вообще часто люди на улице заговаривают.

– …И вот представляете, на прошлой неделе меня обокрали, такие дела, да…

– Какой ужас, – сказала мама, – сочувствую.

– Спасибо, – продавец расцвёл. Ему явно хотелось рассказать эту историю маме до конца. Видимо, уже не ей первой. – А самое интересное, знаете, что?

– Не знаю, – мама тоже ему улыбнулась.

– Буквально позавчера на прилавке появились две тысячи! Буквально из ниоткуда! Просто чудо какое-то, – сказал он и посмотрел зачем-то на небо. – А ещё говорят, справедливости на свете нет.

Мама рассмеялась – она у меня здорово смеётся. А мне захотелось ему что-нибудь сказать, этому продавцу, но я промолчала.

На душе у меня теперь было хорошо, очень.

И тогда я решила побриться налысо. Раз меня никто не замечает. С самого рождения, можно сказать. Я ведь даже не Яна сама по себе Яна, а Аня наоборот. Аня – это моя мама. Родители решили, что это классная идея – назвать меня как маму, только наоборот. Ну и получили. Теперь я всё, по их словам, делаю наоборот. Назло то есть. Дома, конечно, в школе-то я тихая, как тень отца Гамлета. Мы недавно по зарубежке его проходили, Гамлета этого. Он всё слонялся без дела и думал, быть ему или не быть. У меня примерно такие же мысли. Быть в моём случае – значит заявить о себе. А не быть – продолжать жалкое существование.

Насколько оно жалкое, я вчера поняла. На литературе. Нам на дом задавали выучить отрывок из «Онегина», а там объём ого-го. За вечер не осилишь. Людоедовна, наша литераторша, уже открыла журнал и, прищурившись, высматривала жертву. Мы за этот маньячный прищур и прозвали её Людоедовна. И ещё потому что Элла. Эллочка-людоедочка. Элла Людовиковна.

Между прочим, я меньше других боялась в тот момент. Потому что фамилия у меня тоже на «Я». Яна Яковлева. В журнале я в самом конце стою, и спрашивают меня редко – очередь не доходит. Последняя буква в алфавите. Это я.

– А давайте творчески поступим! – подпрыгнула на стуле Людоедовна. – Попробуем сами сочинить письма! Мальчики – от имени Онегина, девочки – от Татьяны. Только современным языком. Так, как вы друг с другом разговариваете.

Все стали переглядываться, в глазах читалось: «Вы точно готовы это услышать?» Но задание интересное, факт. Людоедовна вечно что-то выдумывает. Например, когда мы изучали «Героя нашего времени», сказала для Печорина создать страницу в «Вконтакте». И заполнить профиль. Все понаставили статусов «всё сложно» и «в активном поиске», исписали стену загадочными цитатами из романа, а я наделала смешных мемов, которые никто не заметил.

– А может, по парам разделимся? Чтобы в одном стиле получилось? – это Кулачкова, главная наша активистка. И знает же, подлиза, что Людоедовна обожает работу в парах. Считает её эффективной и развивающей коммуникативные навыки.

– Хорошая идея, Кулачкова! С тебя и начнём.

Все стали выкрикивать, с кем хотят быть. Волнительный момент, прям как на дискотеке, когда включают медляк. Наконец даже самые отсталые нашли друг друга. Без пары остались только Миша Букин и я. Обидно, конечно, но ожидаемо. Я уже приготовилась к сотворчеству, а Мишка вдруг выдаёт:

– Мне пары не досталось!

Жду, что сейчас кто-то выкрикнет:

– Вон же Яковлева свободна!

Молчание.

Ну, думаю, сейчас Людоедовна, любимый учитель, про меня вспомнит:

– Яна с радостью составит тебе пару!

А она:

– Никого нет? Тогда, Михаил, сам.

Вот так. Я – пустое место. Бледная моль. Последняя буква.

Можно, конечно, покрасить волосы. В розовый или голубой, но кого сейчас этим удивишь? У нас полшколы цветных, включая мальчиков. А лысых девочек – ни одной.

В прихожей пахнет гречкой. Значит, мама успела перед работой приготовить ужин. Интересно, как она воспримет? А папа? Лучше не думать. А то решимость тает, как кусок масла на сковороде.

В ютубе по запросу «как побриться налысо» – одни плешивые дедульки, которым нечего терять. Стильные девы, вы где? Кстати, лысый череп выгодно подчёркивает глаза, они сразу огромными становятся. Так я себя подбадриваю. Потом сворачиваю мохнатый коврик и с ногами забираюсь в ванну. Хорошо я придумала. Не придётся ползать по полу и собирать волосы. М-да, волосы. Они у меня до лопаток. Мотаю головой туда-сюда. Щекочут лицо. Жалко? Неа.

– Вж-у-у-у-х!

Над левым ухом пролегла дорожка. Ух, какой у меня сразу дерзкий вид. Как у рокерши! Я смеюсь. Слегка истерично. И снова те же движения, будто расчёсываюсь: вжух, вжух, вжух. Папина машинка бреет идеально. Русые пряди лезут в уши, нос, липнут к ногам, колются. Полная ванна моих волос.

Первое, что я чувствую, – ветер. Он дует на голову и больше никуда. Не знаю, откуда он взялся, в квартире даже форточки закрыты. Может, изнутри? Может, он уже не помещается в моей голове? Маме бы такая версия зашла.

Двойной поворот ключей в замке, стук каблуков, шуршание пакетов. Мама? Я поздно соображаю: «Надо было полотенце повязать. Хоть как-то смягчить удар». Поздно в квадрате, потому что на пороге оба родителя. Падает пакет, по полу катятся апельсины. Провожаю их взглядом. Есть между нами что-то общее…

– Что с тобой, дочь? – это мама.

– Где волосы? – папа.

– Покинули чат! – это я.

В целом, всё обошлось. Покричали – в основном мама. Поплакали – в основном я. И даже посмеялись – это, конечно, папа. Мама взяла с меня клятвенное «больше никогда» и, прихватив из аптечки пустырник, ушла в спальню зализывать раны.

А утром я, человек-яйцо и красная тряпка для прохожих, отправилась в школу. Думала не дойду. Уеду в Голливуд. Играть дочку какого-нибудь гангстера, которая в конце фильма вступается за папу и мочит негодяев из «томсона».

Пялились все. В основном с испугом. Одна Кулачкова смотрела жалостливо, а потом спросила:

– Яна, ты больна?

Я только хмыкнула в ответ. Решила, что официально отвечу на уроке литературы. Там, откуда всё пошло.

– Яковлева, что это?! – завопила Людоедовна с порога.

– Я рада, что вы меня заметили, Элла Людовиковна! – исполнилась я достоинством. – Наконец-то.

Она рот открыла и смотрит выжидательно. А я дальше речь не подготовила, и меня прорвало. Я вывалила всё. И про Мишку с Онегиным, и про Гамлета, и про то, что никто меня не в упор не видел до этого дня.

Самое интересное, на следующий день Кулачкова пришла лысая. Оказывается, ей тоже внимания не хватало. И поэтому она вела себя как выскочка. Никогда бы не подумала. А ещё через день в школе провели собрание для всех классов. Где выступали директриса и завучи. Они все очень просили воздержаться от бритья головы.

– В управлении образования нас за это по головке не погладят, – директриса смутилась и добавила:

– И вообще – скоро зима, а зимой без волос холодно.

Это правда.

Я быстрее мёрзну и по-прежнему чувствую ветер и внутри, и снаружи. Кулачкова тоже. Нас теперь называют Эм энд Эмс. А мы отвечаем: «В любом месте веселее вместе!» И хохочем, сверкая лысинами.

Фамилия у меня Морковкина, и я рыжая. Причём такая ярко-оранжевая, в тугую кудряшку. И ещё конопатая. И глаза серые в коричневую крапинку.

Вот не угадаете, какое мне дали прозвище. Спорим? Думаете: Морковка, Рыжая, Лиса. А вот и нет. Все зовут меня Счастьем. Даже учителя.

Почему? Я бы и сама хотела знать.

Но старшеклассники перед экзаменами всегда забегают: «Счастье, дай пять!» А мне не жалко, всегда хлопнусь ладонью.

Олеся, подружка моя, смеётся: «Ты солнышко, вот к тебе все и бегут. Погреться». Ну какое из меня солнце? Так, светлячок. И то его видно из-за того, что кругом темно.

Сегодня Марь Иванна, наша классная, отозвала меня в сторонку и говорит:

– Настенька, хочу попросить тебя. Ты бы не могла сегодня со мной сходить в больницу?

– Ой, – говорю, – вы заболели?

– Нет-нет. У моей дочери завтра операция. Вот я и хотела… – она замялась. – Чтобы поддержать. Ты же у нас Счастье.

– Марь Иванна, но я же Морковкина.

– Пожалуйста, – и глаза у неё стали такие грустные-грустные, – побудь, пожалуйста, Счастьем.

Как тут отказать?

Пришли мы в больницу, зашли в палату. А дочь Марии Ивановны такая строгая, смотрит на нас и хмурится. Руки глубоко в карманы засунула. А пояс на халате так туго затянут, что и смотреть страшно, вдруг переломится.

– Мама, зачем ты чужого ребёнка сюда привела?

Марь Иванна разволновалась.

– Людочка, это Настя. Помнишь, я тебе про неё рассказывала? Это её Счастьем зовут.

Дочь ещё сильнее нахмурилась.

– Не ожидала от тебя таких суеверий, мама. Немедленно уведи ребёнка.

– Между прочим, – говорю я, – ребёнок сам пришёл, сам и уйдёт. Ему посторонняя помощь не нужна.

Людочка на меня посмотрела и даже удивилась, словно не ожидала, что я говорить умею. Вздёрнула тонкую бровь и на меня уставилась:

– А ты ещё и хамишь.

– Ну, так счастье разным бывает, – я дёрнула кудряшку. Всегда так делаю, когда волнуюсь. – Счастье – это же не только радость. Бывает и грусть, и боль.

– И смерть? – щурится Людочка, отчего её лицо становится злым.

– Ну зачем ты так? – оседает на стул Марь Иванна.

– И смерть, – киваю я.

– Вот уж поддержала, так поддержала, – усмехнулась Людочка.

– А я не поддерживать пришла. Просто принесла счастье. И всё. Теперь оно у вас. И делайте с ним что хотите.

– Что-то у меня ничего не прибавилось.

– А счастье нематериальное. Его на хлеб не намажешь.

– Счастье, говоришь? – Людочка опять сощурилась. – Его не существует. Это просто гормональная реакция организма на раздражители.

– Правильно, – киваю я. – А как ещё материя может почувствовать нематериальное? Вот через эти самые реакции.

– И на всё у тебя ответ есть.

– Ага. Я читаю много.

– Рада за тебя, – Людочка поджала губы. – А теперь, раз я твой нематериальный посыл получила, можешь идти.

– Да легко. Только, – делаю глубокий вдох и сжимаю руку в кулак, – я счастье обратно заберу. Оно вам не нужно.

– Вот как? – Людочка замирает, прислушиваясь к себе. – Это неправильно. Раз дала, пусть будет.

– Зачем оно вам?

– У счастливых людей процент выживаемости после операции выше, – тихо говорит Людочка, и глаза у неё вдруг наполняются влагой. – Не забирай, пожалуйста.

– Тогда счастье перезалить нужно, – я делаю строгое лицо. – Дай пять. В смысле, дайте пять.

Людочка протягивает мне вялую ладонь. Мои пальцы тычутся в неё, как в вату.

– Да не так, – хохочу я. – Чтобы звенело.

И для примера хлопаю в ладоши. Соседи по палате вздрагивают, оглядываются. Людочка пробует снова. Наши ладони соприкасаются с бодрым хлопком.

– Уровень счастья сто процентов! – заявляю я. – Как самочувствие?

Глаза у Людочки сияют.

– Лучше.

– А можно и мне тоже? – спрашивает соседка слева.

– Да без проблем, – и мы хлопаемся ладонями.

– И мне, и мне, – раздаётся за спиной.

– Всем счастья! – хлопаюсь ещё с двумя женщинами. – Теперь у вас полная палата счастья.

Марь Иванна с улыбкой смотрит на меня:

– Спасибо тебе, Настенька.

– Да за что? – удивляюсь я. – Это всё гормоны.

Теперь уже все улыбаются. И даже Людочка.

– Счастье, а ты придёшь завтра? – спрашивает она и немного краснеет.

И румянец ей удивительно идёт.

– Приглашаете?

– Да!

– Тогда приду.

– Я так волнуюсь, – Людочка стискивает тонкие пальцы. – Так волнуюсь. Нет, не так. Я боюсь операции.

– Это было раньше. А сейчас всё по-другому, – я накручиваю кудряшку на палец. – У души ведь только одна полочка. Туда можно положить что-то одно: радость, или надежду, или печаль, или вдохновение. А теперь на полочке вашей души лежит счастье. Большое-пребольшое. Для страха просто нет места.

– А ты откуда знаешь? – Людочка так серьёзно смотрит на меня, будто от ответа зависит её жизнь.

– Оттуда, – делаю многозначительное лицо я. – Ножницы есть?

– Да, – Людочка протягивает мне крохотные маникюрные.

Я лихим движением отчикиваю прядь волос. Все испуганно ахают.

– Ничего страшного, – трясу я кудряшками. – У меня их целая куча.

И протягиваю медную прядку Людочке.

– Это мне? – Она прижимает руки к груди, не решаясь взять.

– Счастье. Материальное, – важно говорю я. – Можно пощупать.

Людочка вытаскивает записную книжку, быстро пролистывает её, находит чистые листы и укладывает прядь туда. Тихо-тихо касается её пальцем. Что-то происходит с её губами, они немного дрожат и как-то пугливо тянутся уголками вверх.

– Счастье, – едва слышно выдыхает она.

– Оно самое, – подтверждаю я. – Теперь уже заякорилось на полочке. Не сдвинуть.

– Спасибо.

Мой телефон в рюкзаке звякает напоминалкой.

– Ой, – вскакиваю я. – У меня же ещё куча дел. Всё! Побежала!

– Приходи завтра, Счастье! – кричит мне во весь голос Людочка.

– Приду! – ору я на весь коридор.

«Купи хлеб, полей цветы. Доброе утро!)) Целую, мама».

В каком месте оно доброе? И не утро, а почти обед. Хорошо хоть лето…

Жарко, есть неохота. Да и хлеба нет, бутеры не с чем делать. Йогурт – фу…

Зачем разводить цветы, если ты их поливать не успеваешь? Такое было кайфовое место «для подумать» на подоконнике, а теперь там фикус. А мне – фигус…

Теперь с хлебом проблему решить. Хвала создателю велосипеда: едешь, ветерок, можно руль отпустить и чувствовать себя велотавром. «Ветром умылся, пылью оделся», – откуда это? Видимо, сам придумал…

О, Женёк! И, как всегда, с улыбочкой. Чему человек радуется в такую жару?

– Привет. Какие планы на сегодняшнюю жизнь?

– Здоров. Никаких. Буду праздновать каникулы. В заливе, говорят, плотва клюёт. Закинем?

– Да ну, идти лениво. Хотя… Может, ты лодку у бати спросишь?

– Э-э-э-э…

– Лодка? Мальчики, у вас есть лодка? А покатаете? – зефирный голосок заставил обернуться: девчонка прищурилась, словно не просила, а взвешивала – стоит ли с такими балбесами в одну лодку садиться. Рядом ещё одна делала вид, что она «мимопроходила».

– Э-э-э-э…

– Канэшн! Ща Санёк с батей договорится, и прокатим. Да, Сань? – Женька толкнул меня в бок, что означало: давай, действуй, чё ты как шлепок майонезный.

– Ладно, сейчас позвоню, спрошу.

Я честно надеялся, что отец скажет: «Ага, вам баловство, а мне убирать» – и не даст. Но он неожиданно легко согласился:

– Бери, чего дома сидеть. Мотор в гараже. Вы ребята уже крепкие, сами справитесь.

Эх, если бы я знал, чем это закончится… Вот чуяло сердце – не надо с девчонками связываться.

Встретиться договорились через полчаса на мостике. Всех же дома с покупками ждут.

– Жень, ты их хоть знаешь?

– Ты чё, динозавр, это Катька-москвичка! А вторая – подруга её, не помню, как зовут. Лина? Лика? Не, не помню.

– Сам ты динозавр. Я не обязан всех дачников знать. Пойдём, поможешь лодку тащить, она ещё советская, килограммов семьдесят будет. Может, успеем вернуться, пока народу на пляже мало.

Старая отцова посудина купаться не хотела. Женька ржал, что мы неандертальцы и тащим в пещеру тушу мамонта. Да, похоже.

Девочки уже стояли на берегу. Та, которая Москвичка, накрутила на голове какую-то немыслимую причёску (и когда успела?), вторая обмахивалась бейсболкой. Я сделал вид, что мне пофиг, кого я буду катать на своей «крутой яхте». А Женька паясничал: типа как жестока вульгарная крапива к его голым икрам.

И тут случился первый облом. Только мы собрались отчалить, Женьке позвонила бабушка и попросила срочно приехать. Якобы для «трудового подвига». Ага, как же. Подвиг наверняка предстоял «едовой», но с Ниной Васильевной лучше не спорить. Проверено временем и нервами. Женька попытался уговорить нас подождать его на берегу, но я прикинул, что за час-полтора мы обернёмся, выгружу дачниц, и дальше спокойно с ним порыбачим. А если ждать, а потом ещё катать… Да и что с ними делать на берегу?

Итак, трое в лодке, не считая божьей коровки на руке у «подружки». Как хоть её зовут, а то неудобно…

– Лиса, посади мне коровку на плечо, я вот так повернусь, а ты сфоткаешь.

Лиса? Странноватое имя. Как и она.

Старый мотор медленно толкал нас вперёд с драндулетным треском… Я делал вид, что ничего не слышу.

Овальная часть реки перед плотиной больше походила на озеро. Пляж медленно отступал назад, выставив мостик, как указательный палец. Люблю этот момент – отлучение от земли, иллюзия свободы…

А девочки резали пространство на кадры: Катя позировала, Лиса фоткала со всех сторон. Сначала меня это бесило, потом стало забавлять. Катя делала губы «уточкой», поправляла волосы, брызгала водой. В какой-то момент я даже залюбовался. И сам (САМ, Карл!) предложил отвезти их на старую плотину. Там правда классно – маленький зелёный мыс, поросший старыми вётлами, со всех сторон вода. Идеальное место для фотосессии.

На обратном пути мотор поперхнулся, потом чихнул, закашлялся и ушёл в глубокий обморок. Катя как раз сняла майку, чтобы сделать ещё фото в купальнике.

Здравствуй, птица обломинго. Вёсла-то я не взял.

Первой забеспокоилась Лиса, после того как я безуспешно раз двадцать подёргал стартёр.

– Что делать будем? Как теперь возвращаться?

Если бы я знал… Мотор сдох, вёсел нет. Течение летом слабое, толку никакого. Выход один – грести руками.

Девочки принялись помогать. Катя – поджав губы, Лиса – со смехом и глупыми шуточками, типа «тише едешь, ближе утонешь». Причалить здесь и идти пешком не вариант: берег, издалека уютный, вблизи ощетинивался валежником и корягами. Катя начала ныть, что у неё устала спина, сгорели плечи и вообще зачем она поехала. Можно подумать, это я к ней приставал: покатай меня, Катя, на лодке!

Лиса предложила передохнуть, достала из сумочки ореховые батончики: ешь, капитан «Титаника». Сама смеётся, а глаза серьёзные. И синие-синие. Я вспомнил, что так и не позавтракал.

Гребём дальше. Да уж. Облажался по полной.

Катя стонала, что ей жарко и она чувствует, что приближается солнечный удар. Соорудил ей бандану из своей футболки. В голове вдруг зазвучало: «И за борт её бросает в набежавшую волну…»

И тут Лису осенило: сланцы! Ими грести эффективней, чем ладошками! Дело пошло веселее: в четыре руки мы двигались почти как на вёслах. Мостик приближался, а с ним и вершина моего позора: на берегу полно народа, все смотрят на нас, как мы, красные, потные, гребём разноцветными тапками. Я представил, как им там весело, как потом все будут потешаться и подкалывать, и Женька первый. Вон он, уже машет рукой на мостике. А второй… Вот гад! На телефон снимает!

Я поднажал, чтобы скорее уже закончился этот бесславный поход. Но тут Катька подпрыгнула и давай отплясывать и тапкой махать! Тик-токерша малахольная. Чтоб я ещё когда… И тут я вдруг ка-ак понял! Она же не машет, а отмахивается, слепень над ней летает. Вскочил, лодка покачнулась, Катька бултыхнулась, Лиса заорала: «Ты что, она плавать не умеет!» И я за ней – рыбкой. Подхватил, вынырнул, помог за борт уцепиться. Уффф… Речка у нас тихая, но глубокая. Струхнул, если честно. Смотрю на Катьку: футболка моя тю-тю, волосы сосульками, губы трясутся, а глаза как у панды – тушь потекла. Хотел сказать: «Лиса, фоткай», да передумал. Не по-джентльменски это.

Дотолкал «корвет» до берега. Странно, но никто не ржал, хотя было над чем.

Катя вылезла, процедила: «Спасибо, кэп» – и ушла не оборачиваясь. Тоже мне, пипа суринамская.

Зато Лиса протянула руку: «Классное приключение! Будет что вспомнить. Кстати, меня Василиса зовут».

И я неожиданно ляпнул: «Хочешь, завтра ещё прокачу? На вёслах».

Нет, ну не болван?

P.S. Женька видео тут же выложил, к вечеру оно набрало 10К просмотров.

– Мам, привет! – привычным движением ящерицы я проскользнул в свою комнату и плотно закрыл дверь.

Мама, как обычно, сидела в своём ноуте – опять какой-нибудь деплой или релиз, постоянно путаю эти их айтишные примочки. Ей вечно не до меня. Но сегодня это даже на руку.

С кровати уныло стекал переломанный пополам гитарный гриф. Как у Сальвадора Дали, честное слово! К горлу подкатил противный комок. Гитара моя, гитарочка… Не «Стратокастер», конечно, обычная «Ямаха», корпус весь в трещинах, но всё равно родная… В носу защипало. Я опустился на кровать, провёл пальцами по пружинистым струнам. Потом достал из шкафа большую спортивную сумку, с которой когда-то ходил на плавание. Немного подумав, сложил в неё джинсы, толстовку, зарядку для телефона и всякое такое. Гитару кое-как запихнул в чехол и сунул под кровать. Выглянул в окно – никого. Ну и отлично.

Наша квартира на третьем этаже, спрыгнуть с такой высоты нельзя – все кости переломаешь, а вот сумке ничего не будет: с глухим стуком она упала на траву прямо под окном. Я вышел в коридор.

– Мам, я в магаз, – громко шмыгая носом, я стал медленно завязывать шнурки на кроссовках.

Как же мне хотелось, чтобы мама оторвалась от ноута и подошла ко мне. Просто подошла. Спросила, как дела. Или зачем я иду в магазин. Или ещё чего-нибудь.

– Окей, – услышал я из её комнаты, – купи молока.

«Купи молока». Я не ответил. Ещё раз громко втянул носом его предательское содержимое, застегнул молнию на куртке и скрылся за дверью.

Едва я вышел, как холодный мартовский ветер тут же полез мне за шиворот. Чёрт, надо было заранее подумать, куда идти. К Лёхе нельзя, они с родителями и так в студии ютятся. К Найку не хотелось. К Марго? При этой мысли кровь в моих висках застучала так громко, что прохожие стали оборачиваться. Нет, к ней не пойду. Я поднял воротник и стал бесцельно кружить по району. В голове на повторе прокручивался вчерашний вечер.

– Одиннадцатый час, где тебя носит? – опять этот взгляд отца. Есть в нём что-то от быка, выходящего на арену для корриды. Ну и что, я тоже так могу. – Вечно где-то шляешься со своей гитаркой! Домой только пожрать и поспать приходишь. Матери бы помог по дому!

Я глотал каждое его слово, как недоваренный горох в супе. Ненавижу гороховый суп.

– Одна музыка на уме! Больше ни о чём думать не хочешь, да?

– Нет.

– Что ты сказал?

– Я сказал: «нет»! – Ногти больно впились в ладонь. Интересно, можно сжать кулаки настолько сильно, что ногти проткнут кожу до крови?

Отец молчал. Сверлил взглядом. Наверное, размышлял над тем, что означает мой ответ: «нет, не хочу» или «нет, хочу»?

Неужели это тот же самый человек, который смеясь подкидывал меня в воздух, когда я был маленький? Тот отец смотрел на меня такими глазами, как будто я – смысл всей его жизни. Фото на стене не даст соврать.

– Вы же сами заставляли меня ходить в музыкалку, – процедил я сквозь зубы.

– Это была идея матери.

Я молча посмотрел на него. Несколько штрихов седины в красиво уложенных тёмных волосах, брови сердито сошлись у переносицы, губы сжаты в тонкую кривую линию. Рассказать ему, что уже два месяца мы с ребятами репетируем новую песню? Что мы вообще репетируем? Собираемся после школы в гараже у Лёхиного отца – я, Лёха, Найк и Марго, – и играем песни для предстоящего уличного концерта. Марго – вокал. Какой у неё голос! Когда она начинает петь «Небо Лондона», у меня аж мурашки по коже. Я снова взглянул на отца. Сглотнул. Нет, не скажу. Я отлично помнил, что было, когда я по глупости признался ему, что пробовал курить, – в тот раз он заставил меня съесть весь остаток сигарет в пачке, которую нашёл у меня в куртке. Хорошо, что это была пачка Лёхи, и в ней оставалось всего три сигареты.

Тишину прервало пиликанье. Отец сверкнул глазами, дотянулся до моего телефона и уставился в экран. Я видел, как его брови сперва сдвинулись ещё ближе друг к другу, а потом полезли на лоб. Он швырнул телефон на письменный стол и молча подошёл к стоявшей у стены гитаре. Я кинулся к нему, но было поздно: схватив гитару, отец с силой шарахнул её об угол стены.

Когда он ушёл из комнаты, я на ватных ногах дополз до стола и разблокировал телефон. На экране светилось сообщение от Лёхи: «В субботу концерт в 18, Марго раньше не может. Завтра репетиция как обычно, вместо алгебры».

Люблю эту фотографию. Ту самую, на которой отец подбрасывает меня. Не ломает гитары, не требует ничего, а просто радуется, что я у него есть. Сейчас-то он этому не радуется. Иногда мне кажется, что он был бы счастлив, если бы меня вообще не было. Хорошо, что поблизости нашлась скамейка – слёзы так хлынули из глаз, что мне пришлось срочно сесть.

Я спрятал в ладони мокрое лицо. Где-то надо мной выводила трели неизвестная птица, и постепенно я сосредоточился на её незатейливой мелодии. Фа-ми, фа-ми, фа-ми-ля. Фа-ми-ля. Фэмили. Семья. Птице хорошо, ей можно петь сколько угодно, и никто из родителей ей не скажет: «Опять где-то летаешь и поёшь свои песенки! Лучше бы помогла матери червяков искать!» Семья её полностью поддерживает. Слёзы потекли по ладоням с новой силой.

Вдруг чья-то тяжёлая рука опустилась мне на спину. Я вздрогнул и поднял голову. Отец. Озябшей спиной я чувствовал через куртку тепло его руки.

– Прости. Вчера я снова перегнул палку, – мне показалось, что он шмыгнул носом. Неудивительно, на улице-то холодно, – честное слово, я не собирался ломать твою гитару. Просто мне нелегко… Ты становишься другим. То куришь, то всё время где-то пропадаешь, уроки прогуливаешь, оказывается. Вечно дерзишь!

Я повернул к нему мокрое лицо.

– Каждый раз, когда мы ругаемся, я всё думаю, – тихо сказал он, – неужели ты – тот самый мальчик, которого я подкидывал в воздух много лет назад? Ты так радовался, что я у тебя есть…

Я застыл, сдерживая всхлипы.

– Старая всё равно была вся в трещинах, – продолжил он после долгого молчания и протянул мне гитару.

Мою гитару! Только целую и без трещин. Новую.

Мы молча шли домой. Уже подходя к подъезду, отец покосился на мою сумку.

– Далеко собрался?

– Да нет, – я неопределённо махнул рукой, – в магазин хотел сходить.

Привет! Я Боря Картонкин. Так уж случилось, что собственные мысли всегда застают меня врасплох. На контрольной, в раздевалке, на светофоре – когда уже 9…8…7… И если я не запишу, то потом эти мысли испарятся и больше не придут… 6… 5…4… А мне важно записать каждую. Поэтому я на ходу достаю блокнот, снимая рюкзак 3…2…1…

Правда, при одноклассниках, чтобы уж совсем не прослыть древним мамонтом, наговариваю их на диктофон в смартфоне. Главное – не упустить ни одну. Ведь раз мысль пришла, значит – она важна. Она – часть меня!

– Это после того, как ты с велосипеда свалился! И головой шарахнулся, – смеётся сосед по парте и по совместительству мой друг Виталик.

– В парке сегодня на скейтах катаются. Трюкачи. Пойдём? – перевожу я разговор.

Потому что знаю – это не из-за велосипеда. Это потому, что дедушка умер. И мне теперь не с кем разговаривать. Точнее сказать, меня теперь никто так внимательно не слушает. Я остался наедине с собой. А мысли все приходят, копятся… Если их не записать, не рассказать, не поделиться ими, голова станет тяжёлой. А в груди вместо сердца появится булыжник.

Снова достаю блокнот. Виталик хлопает по плечу и прощается. Еле заметно киваю ему. Мысли снова уносят. На этот раз в деревню. Мама тогда напекла блинов. И мы ели их с ранетками.

Теперь маме некогда печь. Она всё время пишет что-то в телефоне. А папа… папу я давно не видел. Нет, он есть… но приходит не часто. Мне столько всего ему хочется рассказать – и про жука, и про драку со Слизнем, про новую учительницу, благодаря которой я влюбился в историю… У нас с отцом сегодня встреча. И вот он идёт, улыбается, тянет руки. Моя улыбка становится кривой – на один бок. Я зависаю. Внутри невидимый, непреодолимый барьер. Отвечаю невпопад, больше молчу. Мы гуляем по тому же парку, что рядом с домом. Папа опускает глаза, что-то говорит про уехать в другой город, про работу и так надо…

Кому? Не понимаю. Хочется повиснуть у него на шее. Но вместо этого корявое: «Проваливай…»

Он прощается. Иду, не оборачиваясь. А хочется закричать: «Пошли на колесо обозрения и голубей кормить». Но я лишь пересыпаю семечки в кармане.

«…Барьер, – пинаю ботинком камень. – Никто его не видит, а он есть. Вот бы его перепрыгнуть».

Закрываю глаза. Снова улетаю, вернее, несусь на велосипеде с пригорка. «Ты не один», – свистит ветер в ушах. Рядом едет дед. Удочка смешно болтается и втыкается в землю. Первая рыба тогда сорвалась.

Возвращаюсь в реальность. На лавочке сидит Синицына. Кажется, Ева. Она тоже вечно в своих мыслях. Интересно, что у неё? Бабочки или море? Ева носит брекеты, и ей до сих пор мама заплетает косички. Все остальные девчонки в классе давно отрезали каре и перекрасились в единорогов. Почему-то хочется её обнять. Наверное, потому, что она родственная душа. А души лучше нас знают, к кому притягиваться. Интересно, а если я подбегу и отстригу большими ножницами косы, пойдёт ли ей короткая стрижка?

Вырываю листок из блокнота и пишу ей записку, но отдать не решаюсь. Я вообще нерешительный. Мама говорит, что это, может, и хорошо. Не влезу, куда не нужно. А мне иногда так хочется.

Вот возьму и влезу! Только нужно сначала найти – куда.

На следующий день в школе сталкиваюсь со Слизнем. Он же Слизняков Кирилл – одноклассник. То, что он малоприятный, говорить, думаю, не надо… Делаю вид, что разглядываю на стене плакат о пожарной безопасности.

– Ну что, Картонкин! – толкает он плечом. – Много картона для макулатуры собрал?

Противнее смеха я не слышал. Интересно, люди с такими фамилиями обречены быть противными?! Или ещё можно что-то исправить?

Прячу руку в карман. Нащупываю листок. Записка. От деда. Снова слёзы. Моргаю и щурюсь. «Ты важен!» – пробегаюсь глазами.

«Я важен!» – узнаю дедушкин почерк.

«Я важен!» – пульсирует в голове. (Хочется спросить – кому? Но дедушка говорил, что иногда не нужны все эти вопросы.)

«Я важен»! – улыбка до ушей.

Но на пути снова Слизняков. Смеётся, что-то говорит, толкает в спину. Неожиданно я оборачиваюсь, и мой кулак встречается с его носом. Дальше слабо что помню, потому что мысли уносят меня в цирк. Под его куполом на тонком канате жонглирует акробат. Ощущаю себя на таком же канате.

Открываю глаза уже в кабинете директора. Слышу его «Недопустимо!» Пикают кнопки – он набирает маме. Ставит на громкую связь.

– …Борис переживает из-за деда, – зачем-то говорит она. – Я поговорю с ним.

Слёзы снова текут по щекам. Размазываю их рукавом. Хочется убежать, но меня словно приклеили. Слизень и директор смотрят на меня с сожалением и неподдельным интересом.

– Чего сразу не сказал? – хлопает по плечу Слизняков. – Будто я не знаю… Будто у меня деда не было…

Он говорит без остановки, но я уже не слушаю. Беру рюкзак и иду по коридору. Внутри пустота. То есть совсем пусто. Даже барьера нет. Кажется, я смог его перепрыгнуть. А может, его смыло слезами?!

Я не запоминаю ненужные события. А нужные и важные сами сортируются по карманам. В левом – радость. В правом то, что засело занозой.

Выхожу из школы. У крыльца в стороне стоит отец.

«Папа!» – всё ещё хочется повиснуть у него на шее.

Вместо этого прохожу мимо с «Разве ты не уехал?»

– Я сдал билет! – пульсирует в ушах.

Это значит: «Я важен».

– Привет, – говорю я сидящей ко мне спиной тощей, согнувшейся над столом фигурке.

Сенька не оборачивается. Его тонкие пальцы ловко прикручивают голубой проволокой яблоко к чему-то вроде маленького шеста. С любопытством подступаю ближе. На столе возвышается невероятная конструкция: на разной длины палках, вставленных в холм из тёмно-синего пластилина, крепятся яблоки, слива, грейпфрут, мандарин и апельсин. Брат наконец-то обращает на меня внимание и улыбается дырками от передних зубов.

– Смотри-ка! – говорит он.

Сенька – мой брат наполовинку. По папе. Он родился, когда я пошла в первый класс. А первый раз увидела, когда ему было месяцев восемь. Мы остались в комнате вдвоём, и я не знала, что с ним делать, поэтому играла, как со своей собакой. Пинала легонько мячик, Сенька за ним полз и приносил мне обратно. А я думала: «Зачем мне брат? Тем более – наполовинку».

Я аккуратно присаживаюсь рядом на стул. В недоумении рассматриваю странную поделку.

– Ловко. И что это?

– Солнечная система, – серьёзно сообщает брат, растягивая, как мармеладку, недавно выученное понятие. На столе рядом с поделкой лежит книга о космосе. Моя, между прочим, книга. Наклоняюсь поближе к оранжево-красному грейпфруту. Интересно, это Солнце?

Я прихожу к Сеньке раз в неделю или две. Потому что моя мама всегда говорит: «Он же твой брат, надо общаться». Точнее, сначала она вообще не говорила, что у меня появился брат. И ходила такая грустная-грустная, как огрызок яблока. А потом уже стала говорить, что с братом надо общаться. Даже если это брат наполовинку.

– Ты сам это придумал? – спрашиваю я у Сеньки, глядя на поделку.

– Что, Солнечную систему? Нет, её кто-то другой придумал, – невозмутимо сообщает брат и смотрит на краешек неба, торчащий из-за шторы.

– Да нет же, эту модель.

– А то! – хвастается он.

Иногда, когда меня спрашивают, есть ли у меня братья или сёстры, я даже не говорю, что у меня есть Сенька. Потому что не уверена – вдруг это не считается?

– А Земля где? – спрашиваю я.

– Ты что, не знаешь? – Сенька смеётся, толкая меня в плечо ручками-ниточками, – Земля – третья планета от Солнца.

Путём несложных вычислений отсчитываю третий фрукт от грейпфрута:

– Значит, апельсин? – хмыкаю я.

– Ну, да!

– А почему апельсин?

Сенька вертится на стуле, довольно косясь на своё творение:

– Ну как! Стихотворение есть: «Мы делили апельсин, много нас, а он один». Вот я и подумал. Люди же постоянно Землю делят. Пускай будет апельсин.

Поражённая столь глубокой мыслью у шестилетки, я раскрываю рот, чтобы что-нибудь ответить. Но ко мне глубокие мысли не идут.

– Класс, – наконец, говорю я. – Здорово получилось. Целый мир у тебя в одном апельсине!

Через час, угостившись пастой с кедровыми орешками, которую нам приготовила Сенькина мама, я собираюсь уйти. Мне написала Ксюха – намечается вечер викторин. Не то, чтобы я сильно люблю викторины. Но не торчать же весь вечер с братом? Тем более, если брат наполовинку?

– Мне пора, – улыбаюсь я Сеньке. – Заскочу на следующей неделе, ладно?

Он тут же мрачнеет.

– Ты всегда так быстро уходишь! – жалуется Сенька. А потом обнимает меня за талию и крепко прижимается щекой к моим рёбрам. Он такой худенький и маленький, что я обнимаю его в ответ совсем легонько. Чтобы не поломался.

– Пожалуйста, останься ночевать! Поможешь мне доделать Солнечную систему.

– Мне правда пора, Сень. Не обижайся, – я глажу его по пёрышкам волос и мягко отстраняюсь.

Брат исчезает в своей комнате. И пока я борюсь с пуховиком и шнурками на сапогах, возвращается, спрятав что-то за спиной. Он стоит в коридоре и строит мне глазки с хулиганским очарованием.

– Угадай, в какой руке? – спрашивает Сенька.

– В левой, – не задумываясь, отвечаю я.

Брат вытягивает перед собой ладонь, на которой лежит апельсин, отвечающий за всю планету Земля.

– Вот, я дарю его тебе!

– А как же твоя поделка?

– Мне всё равно доделывать больше не хочется. А у тебя будет целый мир! – Сенька машет мне на прощание и исчезает в своей комнате, чтобы не видеть, как я ухожу.

На улице я вдыхаю холодный воздух. Пахнет снегом и бензином. Сугробы блестят оранжевыми искорками в свете фонарей и фар. Пока жду на автобусной остановке, решаю съесть апельсин. Но есть целый мир как-то жутковато, поэтому я придумываю, что это мисс Оранж. И какая же она? Вечно спешит по каким-то делам и даже не замечает, чего хотят дольки внутри неё. Может быть, они не хотят идти на вечер викторин. А хотят побыть с братом, который хоть и наполовинку, а готов подарить ей целый мир. Кожура завитками новогодних гирлянд падает на снег, который заполнил мусорку почти до краёв. Теперь в воздухе пахнет только апельсином.

– Привет, – говорю я.

Сенька лежит на спинке дивана и листает страницы книжки про космос. Он удивлённо приподнимается.

– Ты же ушла, – говорит брат.

– Нет. Как-то это неправильно, когда Земля не на месте, – я достаю из рюкзака новый апельсин, который купила по дороге назад, и протягиваю Сеньке.

Весь вечер мы настраиваем Солнечную систему. Я накручиваю куски проволоки вокруг крепкого яблочка «голден», изображая кольца Сатурна. За холмом из пластилина мы устанавливаем картонку, на которой рисуем звёзды разных размеров моим лаком для ногтей, светящимся в темноте.

Потом мы выключаем свет и, лёжа на полу голова к голове, смотрим, как на фоне чёрного окна виднеются круглые силуэты фруктов-планет и светятся неоновые звёзды.

Утром я еду в школу прямо от Сеньки.

– Ты чего вчера не пришла? – спрашивает у меня Ксюха в школьной раздевалке.

– С братом была, – отвечаю я и вешаю пуховик на крючок.

– А у тебя брат есть? – удивляется Ксюха. – Сводный?

– Нет, – говорю я. – Родной. По папе.

Я потрошил шкаф, заваливая пол невзрачными футболками и потёртыми джинсами, – искал синюю толстовку с капюшоном. Ту, что отец из Германии привёз. Когда на полках ничего не осталось, меня осенило – наверняка мать её опять постирала! Хотя я просил не трогать. Или, что хуже, не постирала, и толстовка до сих пор среди грязных носков и трусов.

Вот не прёт! Как обычно! Не могло же сразу подфартить во всём, чтобы и Леська согласилась пойти в кино, и дома без сюрпризов.

Толстовка висела на балконе. Всё ещё мокрая.

Расчесав переносицу – всегда так делаю, когда что-то не так, я побрёл в комнату.

Сгрёб одежду и засунул обратно в шкаф, предварительно вытянув рубашку в клетку – не новая, конечно, но сойдёт. Или нет? У меня были большие планы на этот вечер. Я шёл на свидание с самой классной девчонкой из нашей параллели. Три с половиной дня придумывал, как и куда её позвать. Она даже как-то быстро согласилась. Неожиданно легко. Я вообще-то уже пообещал себе, что в случае отказа не сдамся и что-нибудь придумаю. Но не пришлось. И тут такое. Я ещё раз внимательно проинспектировал рубашку, чёрные джинсы и кожаный ремень с большой бляхой. Не совсем понимая, какое впечатление это всё может произвести на Леську. Надо бы, чтоб произвело хорошее. Мне почему-то особенно хотелось этого.

На секунду я представил Леськины зелёные раскосые глазища, ямочку на левой щеке, то, как мы сидим рядом: я как бы невзначай кладу руку на спинку её кресла, чувствую аромат волос, наши пальцы случайно встречаются в большой корзине с попкорном. Попкорн! Я словно броуновская частица хаотично стал носиться из угла в угол, обыскивая рюкзаки, карманы курток и штанов. Наскрёб 128 рублей, 2 евро и пуговицу от пиджака, треснувший брелок с испанским флагом и пару центов. На лбу выступил холодный пот.

– Ма-а, да-ашь тыщу? – выкрикнул я из комнаты, как только услышал шорох в коридоре.

Я понимал, что шансов на успех мало: скорее на даче по весне оживёт засохшая яблоня, чем мать раскошелится, но всё равно попытал счастья. С экрана айфона в меня впились зелёные глазища. Я провёл пальцем по выкрашенной в малиновый пряди.

– Ма-ам?

Тишина. Я кинул на смятое покрывало телефон и, не обнаружив мать, прокрался в прихожую. Обшарил карманы пуховика – ничего. Быстрым взглядом окинул пакеты – из одного выкатились апельсины, сумочки не видно. На кухне засвистел чайник – я вздрогнул, неловким движением скинул шапку – а вот и он. Приложив усилие – железная защёлка погнулась и туго шла, – раскрыл кошелёк, пальцы принялись перебирать купюры. Три сотки и одна пятитысячная. Ну почему? Пять косарей брать палевно, а три сотки… плюс мои – всё равно мало. Купюры чуть не выпорхнули из руки – на кухне зазвонил телефон. Может, отец? Если он прилетит пораньше из командировки, то мать может и подобреть… Вернув всё на место, я на цыпочках приблизился к кухне.

– Ты… ты не можешь… – мать всхлипнула. – А Рома? Как я ему скажу?

Её тонкий, срывающийся голос звучал болезненно. Почти незнакомо. Показалось, кто-то скулит.

Непрошеное воспоминание застигло меня врасплох: мне восемь, мы с пацанами, как всегда, забежали на заброшенную стройку. Мы уже там всё видели, и стало немного скучно, как вдруг мы заметили, что за облитыми белой краской шинами прячется собачонка. Не помню, кто предложил кинуть палку, помню только, что никто из нас не был против. За палкой полетел огрызок от яблока, камень… Дворняжка скулила, но не убегала. А потом я увидел, что она заслоняет собой щенков и как из-за угла выходит мой отец. Думаю, он всё понял, но ничего тогда не сказал.

Мои щёки горели, ладони вспотели. Почему он ничего не сказал?

Я прислонился к стене и стал сильно чесать переносицу, задаваясь одним вопросом: а какой человек мой отец? Вопрос казался непостижимым. Это как вычислить в уме квадратный корень из 786 678.

Зазвенел внезапный дождь из осколков. Чашка? Блюдце? Или всё вместе?

Значит, развод.

Я давно заметил, как к этому всё идёт, но сейчас застыл. Я был не готов. Не знал, что делать. Закрылся в комнате – струсил. «Всё норм? В семь в кино?» – высветилось Леськино сообщение.

Я смотрел в её бесконечно зелёные глаза и больше не мог радоваться. Сбежать из дома казалось предательством. Я этого не хотел. Я мужчина в этом доме. Я стану Мужчиной. Не хотелось врать Леське, но что ответить, тоже в голову не приходило. «Не получится. Прости, непредвиденные обстоятельства», – отправил я ей с сотней грустных смайликов и, собравшись с духом, покинул укрытие. Закатил апельсины с пола обратно в пакет и понёс всё на кухню.

– Маа-м? – предупредил я о своём появлении и робко перешагнул черту, разделяющую кухню и коридор, меня старого и меня нового. – Я тут подумал…

Она стояла у холодильника, сжав едва заметно дрожащие пальцы в замок, я быстро продолжил:

– Прикинь, мы с… одной девочкой в кино собирались. Но возникли… обстоятельства. Непредвиденные. Я подумал: а может, сходим мы с тобой, а? Чё дома сидеть? Только это… с меня билеты, а попкорн с тебя…

Мама стала на цыпочки и поцеловала меня в макушку, приятное тепло захлестнуло, и, расценив её жест как согласие, я поспешил бронировать лучшие места.

Я склонила голову над учебником биологии и внимательно рассматривала инфузорию-туфельку. Как вдруг раздался странный кашляющий звук, потом удар, хлопок, визг и стук каблуков Инны Николаевны.

Я подняла голову. Перед глазами всё ещё были ворсинки инфузории-туфельки, сквозь которые я увидела прислонённую к зелёной классной доске учительницу биологии. Она в своём зелёном костюме почти сливалась с доской, но её можно было всегда распознать по румяным щёчкам, которые сильно контрастировали с фоном. Сейчас она вся пошла пятнами, громко дышала и хлопала круглыми глазами.

«Я-я-я-ямо-о-о-ов!» – она опять перешла на визг.

Я тоже хлопала глазами и ничего не понимала. Все молчали и кивали на последние ряды. Я повернулась.

Через парту от меня сидел Вовка Белужкин. Он опустил голову и закрыл её своими бледными длинющими ручищами. Через парту от него сидел и тоже лёг на парту, запустив руки в косматую шевелюру и не моргая смотрел вперёд Вовка Ямов.

Опять…

Катька наклонилась ко мне и быстро, громким шёпотом сказала: «Ты со своей инфузорией-тапкой весь цирк пропустила! Ямов опять Белугу доставал, ну тот выбесился и зашвырнул стул в училку! Прикинь, умора, да?! Николаевна сто пудов ща пойдёт к директору, вызовут родаков, и контрольной не будет. Да отлипни ты уже от тапки этой!»

Стул? Это вот этот вот тяжеленный стул с металлической спинкой и ножками? Бросить? Через 7 парт? Я его с трудом поднимаю, когда надо подмести класс, а тут бросить…

Я сочувственно посмотрела на Белугу.

Катька больно ткнула меня в бок: «Ой, да чё ты его жалеешь. Сам виноват. Дебил».

Конфликт двух Вовок уходил корнями аж в третий класс. Вовка Ямов всегда был мелким, ершистым, с вечно заросшей головой, маленькими, близко посаженными глазами, грыз ногти, постоянно оттягивал вниз свою затасканную толстовку «Nirvana» и смешно закидывал рюкзак за спину, тот вечно сползал с узких плечей и висел где-то в районе попы. Вовка – не из самой хорошей семьи. Его мама всегда была уставшей и какой-то серой. Все жалобы она слушала на автомате, молча кивала и уходила с Вовкой, не забыв дать ему подзатыльник.

Вовка Белужкин был его полной противоположностью. Долговязый, бледный, почти белый, с неровно подстриженными волосами, как будто их обкромсали тупыми ножницами. Он постоянно пытался сделать причёску ровнее и тщетно приглаживал огрызки руками. Мама Вовки – какой-то важный инженер в толстых очках, ей некогда ходить в школу. Заступается за Белугу бабушка. Стройная и неконфликтная женщина.

Инна Николаевна вылетела из класса. Через пять минут влетела уже с Марией Викторовной. Обе качали головами, смотрели на вмятину в доске, на поломанный стул. Потом забрали Вовок под гудение одноклассников и ушли, прошипев, чтобы мы сидели тихо.

«Класс! До перемены можно ничё не делать, – Катька расплылась в улыбке и достала бутер с сыром, завёрнутый в салфетку. – А ты читай про эту инфузорию-тапку, читай-читай!» – Катька кивала головой и тыкала жирным пальцем в обложку учебника.

Я вздохнула. Вовок было ужасно жаль. Я как-то понимала всё, видела, но почему-то никто не хотел решать их конфликт глубже. Всем как будто было наплевать. Ну вот, Викторовна, как обычно, вызовет маму Ямы, бабушку Белуги. Испортит всем настроение, ребятам будет стыдно, маме Ямова всё равно, бабушке Белужкина некомфортно. Им пригрозят тем, что выгонят из школы. И всё. А завтра начнётся всё по новой.

Вовка Белужкин ведь хороший! Интересный. Мы с ним говорили. Он мне сказал, что любит троллейбусы, автобусы и метро. Я сначала подумала, что он их модели коллекционирует. Но нет! Ну, например, город Уссурийск. Вовка знает, когда там появился первый автобус, по каким линиям ходил, а какие закрылись и почему. То же самое с метро, трамваями. Я и не думала, что у человека такое хобби может быть!

Вот бы ребята узнали тоже. Но Вовка сказал им не говорить. Засмеют, сказал, рюкзак отберут, отфутболят на школьный двор, ему потом от папы-рейсовика влетит, что он тряпка.

Я вообще в классе всё про всех знаю и всех понимаю. Понимаю, почему каждый вот такой. Но пока не знаю, как сделать так, чтобы все вместе дружили, а не друг против друга, как кошка с собакой против повара.

Вовка Ямов тоже хороший, сообразительный очень! На истории всегда умеет так выкрутиться, не читая параграфа! Ну это же талант. Но ему об этом никто не говорит, а мне он не поверит…

Я вообще считаю, что Вовки могли бы стать лучшими друзьями… Но кто ж меня слушать будет?

Катька мне всё время говорит: «Носикова, ну, какое тебе дело? Чё ты нос свой суёшь куда не просят? Пусть Белужкин сам разбирается. И вообще, раз бьют – значит, он слабое звено. Усекла?»

«Нет, Козлова, не усекла».

Я выбежала из класса за Вовками, я чувствовала, что именно сегодня должна сделать что-то важное и нужное.

Вовки стояли по разные стороны от кабинета директора. Ямов ковырял штукатурку на стене, а Белуга запрокинул голову и разглядывал потолочную лепнину.

Скрипнула дверь, вышла Мария Викторовна и сухо выдала:

– Белужкин, бабушка сейчас придёт. Жди. Ну а ты, Ямов, можешь возвращаться на урок. Мне сказали, что мать твоя опять в больнице.

Ямов побледнел и обмяк. Натянул рюкзак на плечи и развернулся, чтобы уйти.

– Мария Викторовна! А можно мы с Белужкиным и его бабушкой сходим к маме Ямова? – Я услышала, как мой голос разнёсся по пустому коридору, и густо покраснела.

– А? – растерялась директор.

– Ну, Вовка мне утром сказал, что папа в командировке снова, дома никого. Так можно? – Я врала на чём свет стоит и краснела ещё гуще.

Уши горели, ладошки вспотели.

– Ждите бабушку Белужкина, как она решит, так и будет. Некогда мне тут с вами возиться, – Мария Викторовна скрылась за дверью.

Белужкин выпучил на меня глаза и одними губами спросил:

– Зачем?

– Я не знаю. Но так надо, – сказала я сквозь зубы.

– Яма, сходить с тобой? – из-за моей спины послышался голос Вовки Белужкина.

Ямов оторвался от штукатурки, повернулся к нам, моргнул, и из его глаз полились ручейки слёз.

– Не дрейфь. Я уговорю бабулю.

– Ты не понимаешь! Надо быть другой. Как бы тебе это объяснить, – Дашка посмотрела на потолок, словно искала на нём ответы. – Это когда ты популярная, все хотят с тобой сидеть, на ДР приглашают в первую очередь, а не потому, что кто-то не пришёл… Ну ты поняла?

– Не очень, – я уставилась на Дашку, в носу слегка щекотало. – Ты не хочешь больше приходить ко мне в гости? И вообще… дружить…

Последнее слово прозвучало крикливо, будто я чайка и пытаюсь докричаться до подруги.

– Ой, Мила, ну ты как всегда. Я этого не говорила. Просто ты каждую перемену бегаешь за мной, как хвостик, а я хочу с другими тусить. Они крутые, понимаешь? Я тоже хочу быть крутой! – Дашка размахивала руками и была похожа на ветряную мельницу.

Я следила за её движениями и пыталась понять, в чём измеряется крутость.

Потом мы пошли на обед. Дашка подсела за столик к Амалии, Саше и Карине. Я поплелась в конец столовки к Василисе. Она радостно залепетала:

– А ты чего не с Дашкой? А хорошо даже. Садись сюда. Я сегодня хочу прогуляться после школы, ты… может, тоже…

Последние слова Василька, как мы её за глаза называем, тихо прошептала. И, наверное, в другой день я отказалась бы: нам с Дашкой она всегда казалась какой-то детской и несуразной. Будто в школу Васильку отдали лет на пять раньше положенного и у неё ещё детство в попе гуляет. Но я ответила:

– А давай.

Василька так обрадовалась, что разлила компот себе на штаны, запульнула котлету под стол, а потом ещё и наступила на неё. Тут должен быть смайл «рука-лицо», если вы понимаете, о чём я.

После школы мы попёрлись на детскую площадку. Я каталась на качелях, да-да, они меня ещё выдерживают. И пока Василиса бурно рассказывала про хомяка Хомку, который вчера у неё сбежал, а потом оказался в стиральной машине и его чуть не постирали, я думала про то, что сказала Дашка.

Быть крутой – это как? Понятно, что я в своих очках претендую только на роль «ботана», но, мне казалось, это уже пережитки прошлого и, в принципе, сейчас многие носят очки.

А может, мне надо как-то лучше шутить? Точно, вспомнила, что Дашка говорила, что я не понимаю пранков. Да я их понимаю, просто мне не смешно, когда Сашка и Карина взяли телефон у Васильки, наснимали там дурацкие ролики и отправили их в Тик-Ток. Потом Василька ревела и не знала, как их удалить.

– Приветы! – Гарик прошмыгнул перед качелями так, что я чуть не врезалась в него.

– Ты дурак или тебе жить надоело? – заорала я, пытаясь остановить качели.

– А твой Вовчик тебе изменяет! – прогоготал Гарик и побежал к Васильке, видимо, тоже какую-нибудь гадость сказать.

Да-да, у меня есть любовь… ну, как парень, типа. Мы только по телефону общаемся, переписываемся. А вот вживую не очень получается. Это же тоже, наверное, круто? Не то, что мы не умеем при встрече говорить, нет, конечно. А то, что у меня есть парень.

Я прокричала Васильке «пока» и поплелась домой.

А дома меня прорвало. Обидные слова Дашки про «бегаешь как хвостик» застряли в голове, звенели в ушах и прыгали перед глазами. Хорошо, что дома никого не было: очень не хотелось рассказывать о своей «дружбе». Только если ему…

Тонкая ламинированная обложка с надписью «Diary» перелистнулась. На чистом листке я сделала первую запись:

Сегодня, 5 мая, я решила стать крутой.

План по достижению крутости:

1. Заменить очки на линзы или сделать модную оправу;

2. Пересмотреть свои шмотки.

Я уже давно прошу маму сходить на шопинг, а она всё говорит, что у меня полно одежды. И ничего, что там почти всё, что она покупала без меня!

3. Больше шутить и смеяться над чужими шутками. Я даже загуглила несколько приколов, попыталась их запомнить.

4. Скачать на телефон «Роблокс», «Фортнайт». Чаще появляться в сети. Дашка как-то посмеялась, что у меня, наверное, олды телефон забрали: всё время с книжкой на перемене сижу.

5. Проколоть уши. Да, я тот самый динозавр, который ещё к двенадцати годам не проколол ни одной дырки в ухе. У Амалии их уже четыре или пять, даже в хрящике ушном. А мне и без этих дырок хорошо живётся.

6. Больше зависать с Амалией и её компанией, активно обсуждать других. Дашка мне пыталась объяснить, что нужно не только стоять рядом и хлопать ресницами, а говорить что-то в тему. Ну, например, обсуждали они русичку, что она сорвалась и так орала, что потом скорую пришлось вызывать. А мне было жаль Валентину Игоревну, поэтому я молчала.

– Ну, как бы тебе объяснить, Мила, – не унималась потом Дашка, – в компании ты можешь сказать одно – то, что от тебя ждут. А думать – другое.

– Как это другое? И зачем?

Но Дашка лишь отмахнулась от моего вопроса как от назойливой мухи.

7. Не ходить вместе с родителями.

– Тебя что, до сих пор папа провожает до школы? – спросила как-то Амалия в классе.

– Ну… он просто на работу шёл. По пути было…

Ну, вы поняли. Это не модно и не круто. Хотя мне и приятно лишних десять минут поговорить с папой, обняться на прощание и снова почувствовать себя маленькой, когда каждое утро мама или папа помогали донести рюкзак до школы.

А может, всё дело в том, что я просто не хочу взрослеть? Не хочу становиться крутой, модной, популярной? А просто хочу оставаться самой собой! С наклеенными феечками на пенале, резинкой с божьей коровкой и обычным рингтоном на телефоне. Хочу просто дружить и общаться, и неважно, десять у меня подруг или только одна! Хочу просто улыбаться вахтёрше тёте Свете и радоваться свежей булочке в столовой, хотя «в этом нет ничего необычного». Хочу читать книги и не прятать их в сумку при других одноклассниках. Хочу рассказывать сказки про Деда Мороза и то, что я верю в исполнение желаний, если их загадать под бой курантов.

А как же тогда «быть крутой»?

– Знаешь, Дашка, мне кажется, я уже крутая. И ты крутая тоже! – сказала я на следующий день подруге и вручила мой «Дневник».

Дашка пролистала, посмотрела на перечёркнутые пункты и вопросительно посмотрела на меня.

– Дарю! Когда-нибудь, может быть, я воспользуюсь этими пунктами, но сейчас просто буду собой. Такой, какая я есть.

Дашка продолжала смотреть на меня как на существо инопланетное. Я пересела за парту к Васильке и спросила первой у Вовчика, который сидел перед нами, как дела. Он повернулся и улыбнулся. А мне было легко, спокойно и радостно, что быть крутой на самом деле проще, чем кажется!

Я – подросток? Ненавижу это слово. Вот «росток» – да. Я видела, как росток пробивает асфальт. В нём сила жизни, стремление вверх. А под-росток – это что?! Что-то под ростком? Меньше, слабее, ничтожнее?

«Тинейджер» – и то понятнее: «сотиин, фотиин»… и так до возраста девятнадцать.

Ладно, знаю я, что подросток – от слова «подрос». А я вот не подросла. Маленькая и щуплая. На физкультуре стою последняя.

В классе я за второй партой, сзади сидят Олег и Витёк. Они меня постоянно достают. То к спине моей приклеют бумажку с какой-нибудь идиотской надписью, то ржут, то шпыняют… И, конечно, просят списать или что-то решить на контрольных. Мол, отличница же, давай и другим помогай.

Я на них обычно не обижаюсь. Списать даю и решаю за них, когда есть у меня такая возможность. Олег мне вообще нравится. Красивый парень. Тёмные волосы, синие глаза, смуглая кожа, и прищур такой прикольный.

Он многим девчонкам нравится. Подруга моя, Светка, вообще в него влюблена безответно. Страдает вовсю. Постоянно пишет ему нежные письма, но не отправляет. Даёт мне почитать, а потом удаляет. Так что я в курсе её любовного помешательства. Там Пушкин отдыхает.

Мама меня «отдала на плаванье». Потому что «заморыш ты какой-то, маленькая, слабенькая, болеешь часто, надо спортом заниматься».

Олег с Витькой как узнали про это, тут же стали звать меня «шпрот». А за ними и остальные. Мне сначала как-то обидно было, а потом привыкла, откликаюсь.

Честно говоря, мне не очень нравится этот вид спорта. Закрытое помещение, какой-то запах. Да и с моим ростом тут успехов не добиться. Вон, мощные девчонки: один раз махнула рукой – и уже далеко. А мне четыре раза для этого же махнуть надо. Одно слово – «шпрот».

Но мне очень нравится, что в бассейне вода всегда синяя-синяя. Почти как небо в ясный день.

Папа у меня врач-хирург, а мама – учительница. Она меня специально в другую школу отдала, не в ту, где сама работает. Мама отдаёт свою жизнь чужим детям. И разговоры у неё всё только про её учеников и их проблемы. Меня даже не спрашивает, как у меня дела в школе. «Ну ты же отличница, тебе всё легко».

Раньше мы с папой много времени проводили вместе, говорили обо всём на свете. А теперь… очень редко. Он всё время на работе, мы почти не видимся. Приходит он поздно, когда меня мама уже загоняет в мою комнату: «Я понимаю, что ты уже большая, но всё равно спать надо ложиться вовремя». Я, конечно, не сплю. Долго туплю в телефоне. Мама и не проверяет. Она кормит папу и расспрашивает его, как прошёл день. Я их частенько подслушиваю, сидя на полу в темноте возле кухни, глядя на радужные пятна от витражной кухонной двери. Папа рассказывает ей про пациентов, тяжёлые операции, про сложные взаимоотношения в коллективе. От звука его голоса у меня становится тепло-тепло внутри… Тогда я ускользаю в свою комнату незамеченной и спокойно засыпаю. Главное – не спалиться, не уснуть там, под дверью.

В тот день я, как обычно, ехала после школы на плаванье. Правда, это не простая тренировка была, а соревнования. От автобуса до бассейна нужно идти по довольно безлюдному скверу. Навстречу шли трое мальчишек, по виду немного старше меня. Вдруг слышу, один говорит: «А давайте эту малявку пощупаем!» Сразу же тот, что повыше, подскочил ко мне сзади и стал крепко держать, а остальные хватали меня… за запретные части тела, тискали. Уж не знаю, как мне удалось быстро вырваться (наверное, тот, что держал, тоже стал участвовать). Бежала до бассейна изо всех сил. Тело в местах прикосновения их поганых рук горело огнём. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Меня всю трясло…

В раздевалке на скамейке я обмякла, как тряпочка. Чувствовала себя раздавленной, уничтоженнной. Тренерша наша, увидев, что я ещё не готова, крикнула: «Что ты сидишь, Филатова?! Быстро марш в душ!» Под душем полились слёзы, а вода была такой же температуры, как и они. Я стояла под душем собственных слёз, и они не кончались. И тут я вспомнила папины слова: «Никогда не сдавайся! Слышишь, доченька? Оленька! Никогда. Пока ты сама не сдашься, тебя ничто не одолеет».

И я не сдалась. Я проплыла дистанцию. И с хорошим результатом. Не подвела команду. Я плыла, как ошалелая. Казалось, что чем быстрее я плыву, тем лучше смывается с меня и уходит навсегда вся эта гадость.

Больше я никогда не ходила на плаванье. Нет, я никому ничего не рассказывала. Но мамины слова, что нужно идти на тренировку, невольно вызывали у меня настоящую истерику. Так и не добившись объяснений, она оставила меня в покое.

С тех прошло много времени. Вот уже девятый класс подошёл к концу. Я окончила с отличием. И зря мама думает, что это легко.

Иду домой после вручения аттестатов. И что-то пусто так в переулке. Вдруг появляются две мужские фигуры, на лицах маски. Моё сердце остановилось.

И тут я чувствую запах роз. На меня сыплются розовые лепестки. Настоящие. Олег и Витёк снимают маски, хохочут, прыгают вокруг, продолжая вытряхивать из полиэтиленовых пакетов мне на голову лепестки (сколько клумб ободрали эти охламоны?), при этом распевая: «Вчера ты был шпрот, а сегодня анчоус. Тара-а-а – та-та-та – тара-ра-ра – та-та». Потом повесили на меня картонку на верёвочке с кривой надписью печатными буквами: «АНЧОУС» – и испарились.

Перед сном я распустила волосы, и на простынку упал лепесток. Он был таким тёмно-бордовым, бархатным и восхитительно нежным, что я расплакалась. От счастья, наверное.

После девятого многие уйдут, будут учиться в каких-то колледжах или онлайн. А я, конечно, пойду в десятый. Папа хочет, чтобы я стала учительницей, а мама – чтобы врачом. Вот такие смешные. А я пока не знаю, чего хочу.

Иногда мне кажется, что жизнь – это компьютерная игра. И настоящие мы сидим где-то за какими-то неземными компьютерами. И играем, играем. То умираем в этой игре, потеряв все очки от унижения или боли, то вновь бежим вперёд; а получив от других тепло, понимание, дружбу переходим на новый уровень. Мы приобретаем опыт и меняем аватарки. Вчера ты был шпрот, сегодня – анчоус, а завтра, быть может, – птица. В синем-синем небе.

Знаете, что общего у меня и Ван Гога? Он считал себя полным неудачником. Прям как я! Только вот на самом деле он Талантище, а я нет. Упс… здесь наша похожесть с Винсентом заканчивается. А вообще про него столько всего говорят. По ходу он был тот ещё перец! Но, с другой стороны, кто знает, чему можно верить?! Вот даже про его знаменитое ухо сейчас пишут, что, возможно, он уже и не сам его… того, ну, вы поняли! Что это друг, Поль Гоген, помог! Нифига себе дружище! Наверное, поэтому у меня друзей и нет. Бабушка целыми днями трындит на ухо: «Иди погуляй! Развейся с друзьями». А мне и дома хорошо. Комп, чипсы, плед до подбородка. Чего ещё нужно? Хочу – читаю, хочу – уроки делаю или киношку смотрю.

– Иди погуляй!

– Не хочу, ба! Я занята.

Ну вот, что я говорила! И так – каждый день. И кому надо со мной гулять?! Кожа да кости. Мышь серовидная. Это я ещё любя. Ну ладно, так уж и быть… признаюсь, я бы сходила погулять, но одной не хочется. Когда ты одна по улице идёшь, все на тебя пялятся, как на прокажённую, и оценивают. Презрительно так. Типа могла бы и накраситься или одеться постильнее, тогда, может, и не одна сейчас шла бы. Бли-и-и-и-ин! Вот помру старой девой, погребённая под пустыми коробками от пиццы и толстым-толстым слоем пыли! Не поминайте лихом, или как там говорят. Ладно вам носовые платки доставать! Рано ещё. Это же не конец.

Вчера бабушка меня удивила. Подарила мне футболку с … Ван Гогом. Крутая такая. На спине синими буквами «Ван Гог» написано, а спереди «Винсент» и его картина знаменитая, где старая ферма нарисована. И вот сижу я вчера, смотрю на неё, на ферму эту… На траву зеленющую, на небо, на деревья. И вдруг так захотелось пойти погулять! Аж до мурашек. На улице как раз жара. Можно прям в новой футболке и даже без куртки.

– Ну, что, Винсент, пошли гулять!

И мы пошли, бабушка так обрадовалась.

– Парк-то открыли! Тот, что ремонтировали, облагораживали, помнишь?

– Ага, туда и пойду.

Вот идём мы с Винсентом по парку и обсуждаем погоду. Мысленно, конечно. И никто на меня осуждающе не смотрит, точнее, вообще никак не смотрит! Все своими делами занимаются, кто йогой, кто на роликах гоняет. Блин, классно как. Нос припекает, ветер в волосах танцует.

«Спасибо тебе, Винсент, что вытащил меня погулять! А то сейчас сидела бы дома у компа».

А в парке такая красота, сколько бы тут крутых пейзажей у Винсента вышло. Кстати, я думаю, он не против, что я с ним на «ты».

– О, мороженое!

Стоп! Почему продавец мороженого – голубоглазый парень с длинными блестящими волосами? А где «какобычная» тётенька в белом фартуке? Ну и ладно! Я же не одна, а с Винсентом. С Винсентом не страшно.

– Здрасти, дайте мне одно с шкладной крышкой, пжаласта!

Ну, всё! Чувствую: лицо краской залило, щёки так и горят. Вместо нормальных слов вылетает какая-то фигня.

– Привет, с шоколадной крошкой закончилось! Извини. Классная футболка. Мне у Ван Гога больше всего нравится «Ночная терраса кафе».

– Спасибо. Мне она тоже нравится.

– А ты знаешь, что в ней Ван Гог…

– Не использовал ни грамма чёрной краски?! Знаю.

Капец! Голубоглазый парень мне улыбается! А он ничего такой. Симпатичный. Главное, чтобы он не начал меня смешить.

– А он мне говорит: «У тебя волосы в пасти». Я тут же открываю рот и пытаюсь убрать волосы. А друг ржёт во всё горло: «в пастЕ», «в зубной».

Я хрюкнула со смеху. Зачем?! Зачем было меня смешить! Теперь он сделает вид, что наше знакомство было ошибкой, уставится в свой телефон и будет игнорить до тех пор, пока я не уйду и не оставлю его в покое.

– Ха-ах-ха! Ты прикольная.

– Угу.

– А ты рисуешь?

– Так, наброски делаю.

– Я закончил художку, готовлюсь к поступлению на факультет искусств. Если хочешь, могу показать пару упражнений по основам рисунка.

Винсент! Ты слышал это? Нет, ты слышал? Я в шоке. Так, главное не хрюкать и не краснеть!

– Супер. Если тебе не трудно!

– Ни капли. Завтра у меня выходной, давай встретимся здесь же, в парке.

– Гуашь подойдёт?

– Бери, и карандаши тоже. Бумагу я принесу. В два часа нормально?

– Да! До завтра. Спасибо.

Винсент, дружище, расцеловала бы вас с бабушкой! Бабушку прям сейчас расцелую, а тебе поцелуй воздушный.

Я же говорила, что носовые платки не понадобятся! Да и самое главное… а кто сказал, что я не Талантище?! Нужно просто дать себе шанс и следовать за мечтой!

Бедный, бедный Максим. Ты дарил мне полевые ромашки, водил в кино, кормил крем-брюле. «Хочешь ещё, Оль?» Всё было так хорошо поначалу. А я? А я монстр в юбке, знаю. Но сам виноват, напросился. Не надо было так со мной…

Поезд отстукивает. Увозит меня – от катастрофы. «Чтобы не наделала больше глупостей». «Пускай развеется». Сплавили к бабушке. А у меня нечему отстукивать. А у меня льдинка вместо сердца. Потому что любовь… сломалась. Благодаря тебе. Вот спасибочки, да? Рисую колючки всякие в блокноте. И чертёнка – вместо подписи.

Титаник, гибель Помпеи… Мой личный сердечный апокалипсис.

Запустила программу «антислёзы». Хотя если вода застоится, превращусь в болото. Пока что я – река: теку по щучьему веленью родителей. Бессердечно уносимая течением. И губы беззвучно выводят твоё имя в полутьме плацкарта: Макси-и-им.

Гад ползучий, вот кто ты, Максим! Из нас могла бы получиться прекрасная пара: змей и рыба. Как думаешь? Наверное, ты и думать обо мне не желаешь.

В памяти застыли глаза. Твои. Не-до-у-ме-ва-ю-щие! Алая струйка стекает по лицу. Твоему загорелому лицу, которое – забыть навсегда! В руке у меня только что была половинка кирпича, схваченная тут же, на земле. Будто лежала для особого случая, ждала. Хочется выбросить кирпич, но он, уже брошенный, прилип и не даёт мне плыть, тянет на дно.

Я думала, что хоть немножечко тебе нравлюсь. Иначе зачем всё это было? Особенно крем-брюле.

Алё, Максим! Но я вне доступа. И ты не отвечаешь. Вместо гудков дождь барабанит по крыше. А крыша едет, чух-чух, всё дальше и дальше… Так и останусь теперь до конца дней – с кирпичом в руке. А всё почему?

В тот вечер я ждала тебя. Мы гуляли с друзьями. И я всем рассказала, что у меня, вообще-то, уже месяц как есть парень. Что на этот раз всё серьёзно. Что ты скоро приедешь ко мне на машине отца. Вот только Инну с дачи заберёшь. Мою лучшую подругу Инну… И сразу – ко мне. И я всех вас перезнакомлю…

Мы бродили по недостроенному дому-заброшке, как призраки в ожидании: «Где же Максим? Почему он не едет?» Марина спрашивала, на кого ты учишься. На автомеханика, кажется. Где ты живёшь? Недалеко от парка, в двадцати минутах отсюда. Время превратилось в вечность и стекало в пропасть. Серо-бурые стены навевали тоску. В те минуты у меня ещё билось сердце…

– Максим, ты скоро?

– Да, забрал Инну. Выехали, скоро будем.

– Максим, ну вы где?

– Уже у моста. Заходил в магазин. Была очередь.

Потом ты не брал трубку.

Первым не выдержал Денис:

– Да обманывает он тебя, Оль, по-любому. Что-то тут не так.

Его слова пролетели мимо меня и упали вниз – в яму, наполненную какими-то досками и железяками. Я тебя защищала, оправдывала. Человек всё-таки должен рулить во время движения, а не по телефону болтать. Я верила тебе. Потому что как жить, если не верить?

Через час ты приехал. Один. «Инне позвонила мама и попросила срочно вернуться на дачу». Поэтому ТАК ДОЛГО. Все уже успели разбежаться по домам. И мы гуляли вдвоём, даже смеялись, кормили комаров. Потом я кормила тебя яичницей. Второй раз в жизни готовила сама. Пересолила. Не знаю, как ты смог её съесть. Видимо, из вежливости. Я не смогла.

Договорились о встрече на завтра. А с утра пришла эсэмэска: «Сегодня не смогу. Помогаю отцу». Ёкнуло и отпустило.

А вечером звонил Серёга. Долго мямлил. Потом выдал секрет. Ваш с Инной мерзкий секрет. Но я тебе об этом звонке никогда не расскажу. Обещала Серёге молчать. Всё-таки он – твой друг, не мой. Он сказал, что я хорошая девушка и вообще ему нравлюсь. Не хотел, чтобы я ходила обманутой. Пожалел?

Жало жалости вонзилось глубже некуда. Яд мгновенно распространился по телу. Первые признаки интоксикации: три часа онемения и беззвучных рыданий. Три часа глядеть в потолок не моргая, мотая по кругу наитупейший вопрос: «Зачем они так со мной?» Острое желание задать этот вопрос вам. Глядя в самую суть глаз. Есть там хоть что-то человеческое?

Я с трудом проснулась к обеду. Вернее, не я, а то, что от меня осталось. Сдуру обрезала русую косу-красу, мамину гордость. Как тебя отрезала. Коса не виновата, но это придало мне смелости. Наспех придумала красивую историю. Будто мне приснился вещий сон! Где ты и она.

Встретилась сначала с ней. Инна сразу во всём призналась и сильно плакала. Просила простить и сохранить дружбу. Я простила сразу, на удивление легко. Но от взгляда на подругу – тошнило.

А ты, Максим. Ты был как в танке. Непроницаем. Чего ты боялся, если понятно: всему конец? И всё-таки скинул броню. От твоего равнодушного «ну да, было» – земля ушла из-под ног.

Проснулся мой внутренний вулкан. И я схватилась – за обломок этого проклятого кирпича. Всё пошло не по моему сценарию. Будто мне подсунули чужое. Ведь я могла убить тебя! Представляешь? И сесть за решётку. Хотя по возрасту, наверное, – нет. Поставили бы на учёт. И потом живи с этим… Но в чём я виновата? Кирпич сам просился в руку. Твоё лицо просило кирпича. Око за око. Импульс. Маленькая месть от большой трагедии.

Сотрясение мозга – это не выход, знаю. Так вопросы не решаются. И меня надо наказать по полной. Я исправлюсь. Я не первобытная. Пытки у психолога пройдены. Вменяема. Впереди – ссылка к бабушке. Лечение птичьим пеньем и пирогами. Мама засунула в рюкзак успокоительное. Перекрестила. И от бесов не осталось и следа. Она в это верит.

А я… смогу ли я теперь поверить хоть кому-нибудь, хоть во что-нибудь? Не знаю. Но кое-что я смогла… Я простила тебя, Максим. Шлю тебе эту весть через тысячи километров – телепатической эсэмэской. Лови! Надеюсь, твоя антенна цела и ты счастлив – с Инной или без. Мне уже всё равно. Каждую ночь мне снится, что и ты не держишь на меня зла. Что дождь закончился, небо снова голубое, а солнце ослепительно-жёлтое. И крыша вот-вот перестанет ехать. Поезд причалит, выпустит меня в знойное деревенское лето. Запахнет арбузными корками, скошенным лугом и баней. И кто-нибудь непременно голубоглазый (совсем на тебя не похожий!) одним взглядом растопит лёд, покрывающий тонкой глазурью моё маленькое, двухкамерное сердце. И я поплыву легко. И рассмеюсь, подумав: «А что, так можно было?»

Сотрудница МФЦ проверяла документы. Я смотрела на неё и думала, как ей не жарко в блузке с длинным рукавом и фирменном жилете? Я бы сейчас не отказалась вытереть лицо её шейным платком. Вместо этого я попробовала обмахиваться снятой полчаса назад толстовкой. Скорей бы на улицу!

– Вы действительно хотите поменять «Орлова» на «Матвеева»? – уточнила сотрудница с улыбкой.

В помещении стало невыносимо холодно. Я судорожно вздохнула и медленно выдохнула. Фамилия – единственное, что осталось у меня от отца. Нос, губы, овал лица, даже цвет волос – всё в маму. Одежда, которую родители покупали мне вместе, давно уже стала мала и по наследству перешла родственникам и знакомым. Игрушки отправились следом. В прошлом году мы сделали ремонт и поменяли в квартире всё. Больше ничего не напоминало об отце.

Конечно, ещё у меня оставались воспоминания.

Вот отец поднимает меня маленькую над головой и кружит, приговаривая:

– Орловы высоко летают!

Юбка моего платья развевается, будто крылья. Я смеюсь звонко-звонко, как смеются только маленькие дети.

А наши прогулки в парке?

Греет летнее солнце. В одной руке я держу сахарную вату, вторая ладошка утопает в папиной. Его ладонь горячая-горячая. Я вдыхаю запах цветущей липы, откусываю кусочек ваты – и во рту становится сладко-сладко.

А потом он просто исчез. Точнее, бросил на прощанье:

– Я позвоню тебе, – и ушёл.

Я ждала. Скандалила с учительницей, отказываясь выключать звук и сдавать телефон на уроках. Засыпала, смотря в экран. Просыпаясь, первым делом проверяла пропущенные вызовы. Позвонить сама не решалась. Когда мне только купили телефон, я звонила родителям каждые пять минут, но вечером мама сказала:

– Мы работаем: звонки только для экстренных случаев.

– А будешь продолжать, мы отберём телефон, – строго добавил папа. Мама посмотрела на него и покачала головой, но ничего не сказала.

Но как-то я не могла уснуть, снова и снова проверяя телефон. Мне захотелось пить, и я пошла на кухню за водой. Свет горел, а дверь была прикрыта. Мама говорила по телефону. Я не собиралась подслушивать, но открыть дверь я не успела. Мама раздражённо сказала:

– Не кричи на меня: не денег прошу. Ты сам обещал, ребёнок ждёт, – я замерла, а мама молчала.

Слышался шум динамика, но слов было не разобрать. Затем мама будто выплюнула:

– Ты, Орлов, не орёл, а крыса!

Раздался удар. Я поняла: мама бросила телефон на стол. Затем послышался тяжёлый вздох и скрипнула табуретка. Я потянула дверь на себя. Мама обернулась.

– Я… – «пить» хотела сказать я, но вместо этого разрыдалась. Мама подалась вперёд и потянула меня к себе, усадила на колени.

– Машуня, милая моя Машуня, – мама гладила меня по волосам и покачивала.

Отец позвонил утром, когда я была в школе, но в тот день я оставила телефон дома.

И в парк я тоже больше не ходила. Мы с мамой ходили в кино или театр. Только недавно Саша, мой одноклассник, позвал меня погулять. Липы ещё не цвели, а вот вату он мне купил. Схватил её из рук продавца и чуть не уронил. Протянул мне, наши пальцы на мгновение соприкоснулись. «Какие горячие», – подумала я, а Саша покраснел.

– Полетели высоко-высоко, – раздались сзади мужской голос и звонкий детский смех.

Я обернулась. Мужчина кружил над головой золотоволосую малышку в платье принцессы. Многослойная юбка закрывала руки взрослого, и казалось, будто девочка парила над его головой.

– Аккуратнее, – волновалась женщина рядом.

Конечно, это был совсем другой мужчина, но именно тогда у меня осталась только фамилия. Я слышала её от ругающихся учителей: «Орлова опять!..», от надоедливых одноклассников: «Ну, что, Орлова, опять ползаешь, как уж?», от шушукающихся соседей за спиной: «Вы слышали, у Орловых…»

Орлова, Орлова, Орлова!

– Маша, с тобой всё хорошо? – Саша попробовал поймать, но не успел: вата упала на землю. Парень печально развёл руки.

– Извини.

– С тобой точно всё хорошо? Ты будто привидение увидела. – Саша сжал мои ладони.

– Нет, ничего, – помотала я головой, чувствуя, как его тепло согревало мне пальцы.

– Купить другую? – Саша отпустил меня и поднял вату, чтобы выкинуть в урну.

– Нет, она всё равно вкусная только в детстве.

Именно тогда я и приняла это решение.

– Девушка, вы меня слышите? – сотрудница МФЦ ждала моего ответа.

– Да, всё верно, – я кивнула. – Согласие мамы там приложено.

– Хорошо, Матвеева Мария Андреевна.

Я вздрогнула.

– Отчество я тоже хочу поменять.

У меня пропал дедушка. Как пропал? Легко и просто. Не вернулся с дачи вовремя. Обычно в осенне-зимний период он приезжает с дачи не позднее трёх часов дня. Сейчас пятнадцать минут шестого. Его нет. Почему я так поздно заметил пропажу? Я пришёл со школы и уснул.

С дедушкой связи нет. Он не любит пользоваться телефоном. Не хочет запоминать эти кнопочные комбинации. Что уж говорить про смартфон. Он для него совсем неандертальского происхождения.

Надо звонить родителям. Но страшно. Наругают. Ещё страшнее, если с дедушкой что-то случилось. Всё же ему восемьдесят два года. Старенький. Хоть и бойкий.

Решаюсь. Звоню папе:

– Пап, дедушка пропал.

– Как пропал?

– Не приехал ещё.

– Ты почему так поздно звонишь?

– Я устал в школе. Пришёл и сразу уснул.

– Спал? Устал?

Папа будто пытался взвесить, насколько это веская причина. Он говорил спокойно, но не мягко. Без злобы, но не по-дружески. Я насторожился. Будет ли меня ругать?

– Ладно, сейчас приеду.

А я и сам не рад, что спал. Не рад и тому, что меня не наругали. Кажется, будто если папа громко и с раздражением сделал бы выговор, мне бы полегчало. А что теперь? Чувствую свою вину.

Нет, я так этого не оставлю. Сам отправлюсь на поиски. Собираю рюкзак, разбиваю копилку с мелочью для проезда. Выглядываю в окно и замираю. Меня застопорила темнота, ночная мгла. Я как-то совсем забыл, что сейчас так рано темнеет.

Чёрную заоконную гладь прорезают вспышки света. Ко двору подъехала машина. Прислоняюсь к стеклянному телевизору и вглядываюсь. Это папин «фольксваген».

– Ты куда собрался? – с порога спрашивает отец.

– На дачу.

– Тоже потеряться захотел?

Вот так всегда. Решать примеры с десятичными дробями я вырос, посидеть с двоюродным братом-пятилеткой – запросто, вынести мусор, заправить постель – это даже не обсуждается. А завести собаку нельзя – не справлюсь. Поехать в лагерь – не самостоятельный ещё. Странный какой-то возраст. Как понять, для чего я вырос, а для чего мал? Сейчас обиднее всего. Мне очень важно найти дедушку. Если разобраться, наверное, и правда я виноват в его пропаже.

– Пап, я, наоборот, помочь хочу.

– Сейчас ты нужен дома. Я еду на дачу. А ты жди дедушку. И ещё: обзвони всех наших, узнай, кто, где, когда видел его в последний раз.

– Хорошо, сделаю.

Я позвонил тёте Лене и дяде Саше. Деда сегодня никто не видел. Обеспокоенные родственники просили держать в курсе дела и интересовались, чем могут помочь.

– Это к папе. Он возглавляет поисковый отряд.

Когда я вслух сказал эту фразу, память подсказала идею: позвонить в поисковый отряд «Лиза Алерт». Ещё в прошлом году к нам в школу приходили волонтёры и рассказывали истории про спасение людей и что делать, если потеряемся.

В интернете я быстро нашёл их телефон и, не задумываясь, набрал нужные цифры.

– Алло, здравствуйте! У меня пропал дедушка. Вы сможете помочь?

– Давайте сначала соберём данные. Фамилия, имя, отчество пропавшего, дата рождения, где проживает, куда предположительно отправился, когда пропал, в чём был одет?

Я отвечал на вопросы по порядку, немного волновался.

– Уточните, как вас зовут и кем приходитесь пропавшему.

– Павел, внук. То есть правнук.

Видимо, мой голос недостаточно повзрослел, и оператор поинтересовался:

– Сколько вам лет?

– Четырнадцать.

– Есть кто из взрослых поблизости? Можете передать трубку родителям?

Ну вот начинается, и здесь мой возраст опять не подошёл.

– Папа уехал обследовать дачу, а мама ещё не пришла с работы, – раздражённо пробубнил я в трубку.

– Мы передадим заявку. И пусть кто-нибудь из взрослых нам перезвонит.

Я сделал всё, что мог. Или нет? Мучительно стал думать, куда ещё мог отправиться дедушка. И тут вспомнил, как на днях он интересовался, не пошли ли грибы.

Предположение о новом месте поиска я передал папе, как только он пришёл.

Папа не отпускал телефон из рук. Обзвонил все больницы. Заявил о пропаже в полицию и передал новую грибную информацию отряду «Лиза Алерт».

– Паш, я сейчас еду с отрядом на поиски. Ребята решили начать с леса. А ты оставайся ждать.

– Я с вами хочу. Буду помогать, я смогу. Мама скоро придёт. Она и подежурит дома.

Заметно было, что папе препираться некогда.

– Ну хорошо. От меня ни на шаг.

Ночной лес встретил нас неприветливо. Сыро, холодно, темно. Команда «Лиза Алерт» в количестве пяти человек уже была на месте. У всех были рации, они проверяли связь. Координатор раздал фонари. Мы выстроились в шеренгу, как на уроке физкультуры, и нырнули в темноту.

В лесной чаще то тут, то там вырастали гигантские медведи, голодные волки и клыкастые кабаны. На самом деле это моё воображение выхватывало поваленные деревья и кустарники и рисовало самых опасных хищников. Мне с папой и спасателями, со светом и рациями страшно здесь, а каково дедушке?

Лес оказался неглубоким. Так, небольшие посадки деревьев, разделяющие две дороги. Вскоре мы вышли на трассу. Дедушку не нашли.

Следующий поисковый пункт – дача. Не успели мы подъехать к саду, как папе позвонили. Из трубки кричали:

– Мы нашли вашего дедушку! Сейчас привезём.

Во дворе нашего дома собрались все родственники. Дедушка был сам не свой. Какой-то потерянный. Он, конечно, таким и был. Но мы-то его нашли. А он будто и не поймёт, что уже дома, в безопасности. Мы его обнимаем, обливаем слезами и спрашиваем:

– Где ты был?

– За грибами ходил. В лесу наткнулся на болото. Пока его обходил, стемнело. И я заплутал.

– Как же ты в лесу ночью ориентировался?

– Шёл на звук. Вдалеке я слышал шум от автомобильной трассы.

– Теперь-то не будешь ходить за грибами?

– Конечно, нет. Я проверил, их там нет, – чувство юмора дедушку не покинуло даже в столь стрессовом состоянии. – Да, всё хотел спросить, кто эти ребята, что меня подвезли? Откуда знают моё имя? Где я живу?

– Это специальный поисковый отряд. Они разыскивают пропавших людей.

– Так я и не пропадал, – удивился дедушка. – К утру бы пришёл.

Дедушка выглядел спокойным и умиротворённым. А я? Я стою, прислонившись к подъездной двери и пытаюсь унять трясущиеся ноги. Смотрю на небо – я хочу найти в нём успокоение, наверное. А там, сквозь темноту пробиваются первые лучи. Солнце отгоняет остатки ночи, и так радостно мне вдруг становится – приходит новый день! И я понимаю, что тоже так хочу. Дарить людям хорошие новости, произносить эту долгожданную фразу: «Нашли. Жив». И я решаю, прямо здесь и сейчас – буду волонтёром. Ведь для этого не нужно ждать, когда я вырасту, в любом возрасте можно быть солнцем.

Не люблю этот день. День картонных сердечек и цветов, которые мне не дарят. День надежд и ожиданий, которые не оправдываются. Короче, отстойный день.

Мне тринадцать.

– Тебе нужно прекращать есть сладкое, смотри, какие щёки, – говорит мама, убирая от со стола вазочку конфет.

– Ну и вымахала ты! Каланча! – поддакивает папа.

– И вечно с крысиным хвостом! – это уже одноклассница Шмелина гудит в моей голове.

В общем, как вы уже поняли, красавицей меня не назовёшь. В отличие от девушки, которая идёт передо мной с огромным букетом.

– Тебе ещё рано так одеваться, милочка моя! – прищуривается мама в моей голове.

Не хочу с ней спорить. Даже мысленно. Это бесполезно.

Сегодня, конечно, все придут с цветами. Ну как «все»… Все, кроме меня и Карповой, разумеется! Иду с опущенной головой, стараюсь ни на кого не смотреть. Чтобы не завидовать.

– Правильно! Потому что завидовать – плохо, дорогуша! – громко и с выражением читает мораль мама из головы.

– Осознавать, что ты хуже всех, – вот что по-настоящему отстойно.

Стану старше – и жизнь точно наладится. Я наконец смогу ходить с распущенными волосами и куплю то платье, которое видела в магазине на Литейном – ярко-голубое со шнуровкой на спине… Взрослым легко – они сами всё решают, никого не слушают. Даже маму в голове. Осталось немного подождать.

На светофоре загорается красный. Отлично, жду и его…

Чувства у меня, кстати, тоже «не такие» – здесь без маминых комментариев, конечно, не обошлось. И это – самое обидное из всего, что мне приходилось от неё слышать. В тот день Матвей пересел к Милане, ничего не сказав. Просто ушёл. Я осталась сидеть одна, слушая неприятное хихикание с задней парты. Потом я много плакала: в школьном туалете, по дороге домой и дома тоже. Мне хотелось, чтобы мама обняла меня, пожалела. Ведь она должна была понять – она плакала так же, когда ушёл папа. Но нет. Мама выслушала меня и спокойно произнесла:

– Просто у вас пока всё не так…

Что «не так»? Не понимаю. Больно мне было по-настоящему. Как и ей.

Опять жду зелёный – для чувств, для ярко-голубого платья и для того, чтобы наконец перейти на другую сторону дороги…

Пора!

Иду по пешеходному переходу, поворачиваю к остановке. Пахнет горьким кофе и чем-то сладким. Бабушка тюльпаны продаёт… Красивые. В голову приходит неожиданная мысль. А что, если?.. Оглядываюсь по сторонам, как преступник.

– Сколько стоит? – пытаюсь выдавить из себя уверенность. – Это для мамы, – уточняю, чтобы моё алиби было железным.

– Обманывать плохо! – пытается возразить мама из головы, но я слышу лишь ответ бабушки с цветами:

– 1000 рублей.

Считаю в уме… Деньги на неделю обедов, на телефон и ещё какая-то мелочь в карманах. Должно хватить! Протягиваю ей все свои сбережения.

– Выбирай, – улыбается бабушка так, будто всё понимает, – и обними маму!

Неужели я приду в школу с букетом в этот дурацкий день! И какая разница, что я купила его сама для себя?

Мурашки! Запрыгиваю в закрывающиеся двери трамвая, распускаю ненавистный хвост – теперь можно! В руках цветы, в душе гордое: «Я – взрослая».

– Вы оплатили проезд? Приложите проездной, пожалуйста.

Голос контролёра опускает с небес на землю.

– Нда-а-а… настолько взрослая, что забыла проездной! – Мама осуждающе качает головой.

– Простите, я забыла…

Виновато смотрю на женщину средних лет в оранжевом жилете. Ловлю её грустный взгляд на букете. Наверное, именно так я смотрела на Милану тогда…

Она отводит глаза, а я улыбаюсь и протягиваю цветы.

– Это вам!

Холодно смотрит на меня.

– Девушка, приложите карту к валидатору!

– Возьмите, это вам! – настойчиво повторяю я. – Просто так! Для настроения, – и прикладываю банковскую карточку. На валидаторе загорается зелёный. Контролёр смотрит на него, потом на меня. Неуверенно берёт букет. И в этот миг взрослая женщина расцветает, как те самые тюльпаны, которые пахнут уже на весь трамвай! Улыбается и беззвучно говорит: «Спасибо». От этого хочется танцевать! Крепко обнять её. Да что там! Всех в этом вагоне!

Замечаю из окна свою остановку. «Ой, мне пора!» Выскакиваю из трамвая, оборачиваюсь и показываю кондуктору сердечко пальцами. Она продолжает улыбаться, прижимая к себе тюльпаны. Ей радостно – мне тоже!

Захожу в школу… Без денег на еду и связь, без спасительной мелочи в карманах, без цветов… Но почему тогда на душе так хорошо?

Иду вперёд, не замечая ничего вокруг. Вдруг перед моим лицом возникает ветка сирени. «Сирень? В феврале?» – проносится в моей голове.

– Это тебе! – слышу знакомый голос Матвея.

Замираю, смотрю на нежные цветы, вдыхаю сладковатый аромат – вроде настоящие.

– В Художественном новый фильм крутят. Сходим? Ты как?

Не могу выдавить из себя ни звука, нерешительно киваю в ответ.

– И это… Ты прости, что пересел от тебя тогда. Глупо вышло… Можно вернуться?

Я улыбаюсь. Небольшой листочек сирени падает к моим ногам.

Вот он – мой зелёный!

Иду по бесконечному коридору, иду – слева и справа двери. Это какой-то, наверное, квест! Мама учила: когда волнуешься, нужно сделать глубокий вдох носом и выдохнуть через рот. Это должно снять напряжение, по идее.

Моё не снимается.

Я как наэлектризованный скат, выброшенный на берег Индийского океана. Дышу ртом, хватаю такие нужные мне сейчас глотки воздуха! Руки мокнут и становятся ледяными. Надеюсь, тут ни с кем не придётся здороваться за руку?

«8 А» – читаю на двери.

Стучусь.

Жду.

Считаю до десяти, чтобы повторить, но на девятом счёте дверь распахивается и первое, что я вижу, – сочные бордовые губы. Они мне улыбаются. Я улыбаюсь в ответ.

Ведь невозможно не улыбнуться, если улыбнулись тебе.

Хотя сейчас я в этом уже не так уверена… Вчера случайно улыбнулась двум женщинам на улице Тверской и одному мужчине в метро, а они как-то странно на меня покосились.

– Здравствуй! Ты, должно быть, Аврора? Не бойся, проходи в класс! – говорит моя новая классная руководительница.

Хм, я не боюсь.

– Ребята, поприветствуйте Аврору Путу. Я правильно ударение в твоей фамилии поставила?

– У балийцев фамилий нет, – говорю.

– В смысле?! – громко удивляется девочка с первой парты. В ушах у неё почему-то наушники.

– Путу – это обязательное имя. Оно значит, что я – первый ребёнок в семье. А вообще меня зовут Путу Аврора Адинда Анастасия.

– Значит, Настя, – кивает девочка в наушниках и косится на подруг. – Как я.

– Аврора только позавчера прилетела из Индонезии, а сегодня уже к нам в школу пришла. Вот это энтузиазм! Да, Семёнов? – Учительница смотрит на высокого белобрысого парня в толстовке с черепом. – Ты сегодня немного опоздала, – Галина Александровна поглядывает на часы, висящие на стене рядом с портретами мужчин с бородами. Это русские писатели. Я знаю. – Но на первый раз это не страшно. Выбирай свободное место.

Выбор небольшой, я прохожу и сажусь за последнюю парту в среднем ряду. Кажется, тут можно спокойно рисовать и никто не будет меня отвлекать.

На перемене народ разбредается по классу и начинает кто украдкой, а кто и прямо меня разглядывать.

– А ты кем себя больше ощущаешь: крейсером или принцессой? – спрашивает парень с хвостиком на бритом затылке.

– Что? – переспрашиваю я и улыбаюсь. А он не улыбается почему-то, ухмыляется только – а это совсем другое.

– А вы у себя там жуков едите на острове? Или только гусениц? – спрашивает Настя. Волосы у неё – золотистые, как у диснеевской принцессы.

– А правда, вы там целыми днями только и делаете, что молитесь и медитируете? Я бы так не смогла! Скукота же! – Рыжая, как солнце на закате, одноклассница закатывает глаза и вздыхает.

– Вы как дикие! Прямо кринжово за вас перед челиком, – встревает девочка с маленьким колечком в носу. – Была я на Бали, круто там!

Они вроде ничего особенного не спрашивают, и я пока только молчу. И чувствую себя сейчас какой-то… другой, наверное. Как будто меня рассматривают через увеличительное стекло, словно я с другой планеты прилетела.

Мама говорит, что все люди одинаковые. Белые, жёлтые, чёрные, смотрящие на мир через узкие щёлки или через широко распахнутые…

– Ду ю андерстэнд рашан? Эй!

Я просто молчу и улыбаюсь. Нет, я совсем на них не в обиде. Может, я для них как экзотический цветок? Пусть тогда рассматривают, мне же не жалко.

Звонок. Почти как в нашей деревенской школе. Но никто за парты не спешит. Они всё ещё глазеют на меня. Забавно. У нас в деревне этим занимаются пожилые люди. Они глядят на тебя не мигая – и выход тут только один: смотреть, не моргая, в ответ. Мы в такую игру обычно с братом играем. Чаще я выигрываю. Ну, вы поняли.

Постепенно зрители расходятся.

– Сегодня у нас сдвоенный урок, так что это снова я! – Галина Александровна садится за учительский стол и тоже на меня смотрит. Как сова! Я улыбаюсь. Она отводит взгляд.

– Яблоновский, к доске! – У неё голос громкий, как у моей балийской бабушки. На всю деревню слышно.

– А чё я-то, вон пусть островитянка идёт!

Галина Александровна хмыкает задумчиво.

«Я могу, надо?» – спрашиваю её глазами.

Галина Александровна как будто сомневается, но потом кивает, словно соглашаясь с какой-то мыслью, пришедшей ей только что. Она говорит:

– Хорошо, пусть тогда Аврора немного расскажет о себе. Ты не против?

Я не против.

Выхожу к доске, одёргивая цветастую прямую юбку и белую кружевную кофточку с длинным рукавом. Утром мама попросила, чтобы я оделась по-балийски. Я же балийка.

– Пусть все сразу поймут, что ты другая, – говорит она за завтраком.

– Но я не другая, мам. Ты же сама рассказывала, что все люди одинаковые.

– Да, прости, ты права, – мама теребит верёвочный браслет на правом запястье. – Просто ты такая красивая в балийской одежде. Как бабочка.

Она целует меня в щёку.

Улыбаюсь и поправляю фиолетовый пояс на талии. Я люблю яркие цвета. Как все балийцы.

– Привет, ребята! – здороваюсь я, как будто только что вошла в класс. – Теперь мы с вами одноклассники. Вы с таким интересом меня разглядывали. Я даже почувствовала себя немного звездой.

Пара девчонок прыскают от смеха, а мальчишки, переглядываясь, шушукаются.

– Ничего не бойся и будь собой, – вспоминаю напутствие мамы.

А чего тут бояться? Я же не в лесу среди непредсказуемых обезьян, которые, если посмотреть им в глаза, могут наброситься.

Я среди людей. А это не страшно, ведь мы все примерно одинаковые.

– Только аксессуары разные у нас, – говорит папа. «Аксессуары» – это для него цвет кожи, глаз, волос, форма носа, привычки и традиции.

– Я четырнадцать лет прожила на Бали, – начинаю я. – А в Москве впервые оказалась. – Мне очень хотелось жить здесь. Так я каждый день могу видеть бабушку с дедушкой.

«Солнце» фыркает, а «Колечко в носу» подбадривающе кивает.

– У вас тут здорово, – продолжаю я. – Вы прямо счастливчики. Обожаю сырники и кефир, а ещё манную кашу – на острове такого нет. И книги на русском можно взять в любой библиотеке, это вообще!

Никто больше не ухмыляется, они смотрят внимательно на меня. Опять разглядывают, но как-то уже по-другому немного.

– Я выгляжу иначе – не как вы. Но знаете, я и на Бали выгляжу другой. Я к этому уже привыкла. И вы ко мне привыкнете, мне кажется. Тут, конечно, холоднее, чем у нас, но я так жду зиму! Хочу научиться кататься на коньках.

– Нашла чего ждать, – диснеевская принцесса ёжится.

– Ага, там хорошо, где нас нет, – поддакивает «Череп». – Москва не Бали. Махнёмся, не глядя?

– Тебя же Макс зовут? – спрашиваю.

Он кивает.

– Хорошо там, где мы есть, Макс, – говорю я, не отводя взгляда от его голубых глаз. И улыбаюсь.

А он тоже смотрит на меня и улыбается – в ответ.

– Вот бы не возвращаться из этого похода! – Стася смотрела куда-то вдаль и обрывала засохшую кожу с губ.

Я кивнула. Мы со Стаськой сидели на балконе заброшенной то ли школы, то ли больницы недалеко от Волги. Из комнаты позади нас пахло плесенью, сырой штукатуркой и немного крапивой.

– Да, я бы так и жила на этих яхтах. Ходила по реке из города в город, шлюзовалась, ела гречку с тушёнкой, обгорала, купалась по утрам, слушала…

– Эй, вы там что, гнездо уже свили? Пошли обед готовить! – снизу раздался Митькин голос.

– Идём! – крикнула Стася. А потом добавила тише: – Бесит! Даже поговорить нормально не дадут! И голос ещё этот гнусавый.

– Ничего он не гнусавый!.. – Я спрятала пальцы поглубже в рукава толстовки.

– Всё с тобой ясно, – Стася улыбнулась и встала. – Пошли, а то будет потом весь день на нас ворчать твой негнусавый.

– Тише ты! Там же, внизу, всё слышно!

После обеда небо затянуло тучами, а на горизонте то и дело вспыхивали зарницы. Грома не было. Казалось, что кто-то нажал на кнопку «mute» ну или мы все разом оглохли.

– А прикиньте, молния нам в мачту шарахнет! – Тёма ухмыльнулся, глядя на отблески вдалеке.

– Ты бы лучше посуду помыл, а не трепался! – Стася фыркнула. – А то тебя точно чем-нибудь шарахнет.

Мне на нос плюхнулась большая холодная капля.

И ещё одна. И…

– Так, собираем все вещи с лееров и закрываем каюту! – Капитан нашей лодки Макс вылез на пирс и проверил, как пришвартованы яхты. – Посуду можете оставить в кокпите, потом домоете.

Тёма свысока посмотрел на Стасю, сдёрнул свои шорты с леера и нырнул в каюту.

Было около трёх часов дня, но на улице резко потемнело. И только изредка сверкали зарницы. Дождь барабанил по корпусу яхты, а мы со Стасей, Максом и Тёмой сидели в каюте. Митька, Вова и Тимур прятались от дождя на второй яхте.

Макс достал своего Лавкрафта и улёгся читать в носу, Тёма залип в игрушку на телефоне, а мы со Стасей начали разбирать завал на столе и на сиденьях рядом с ним.

Бам! Кто-то шагнул на яхту. Скрипнул сдвижной люк у нас над головой, и в каюту вместе с дождём нырнул насквозь мокрый Митька.

– Вован с Тимуром спать завалились, а я решил к вам, – его волосы свисали на лоб тёмными сосульками. – Может, чаю заварим?

Пока Стася доставала кружки, пачку сухарей с изюмом и ставила чайник, я украдкой смотрела на Митьку. Смуглое лицо блестело от дождя, он взъерошил волосы и отряхнулся, как большой пёс. Мне вспомнилось, как он вчера с горящими глазами рассказывал про искусственный интеллект, про баскетбол, про поездку в Вильнюс. А ещё – как он смеялся.

Дождь лил и лил. Мы съели все сухари и налили по второй кружке чая. Макс заснул в носу, а Тёма сидел с нами и время от времени даже как-то мило душнил.

Батарейки в потолочной лампочке сели, и свет в каюте был тусклый-тусклый. В сумерках почему-то проще разговаривать. То, что при свете дня кажется дурацким, тупым или стыдным, в сумерках звучит абсолютно нормально. Даже хорошо.

Мы пили чай, говорили всякие глупости и смеялись.

Я слушала, как барабанит по яхте дождь, грела руки о кружку и смотрела, как Митя морщит лоб, когда отхлёбывает чай.

После очередного взрыва хохота Макс проснулся и вылез из носа к нам за стол.

– Так, я не понял: а где чай для капитана? – Он улыбнулся и протёр глаза. – По прогнозу дождь через пару часов закончится. Переждём его здесь, а потом пойдём под мотором до Калязина, чтобы сильно из графика не выбиваться.

– Принято, кэп! – Стася кивнула и поставила на стол капитанскую кружку.

Во время ночного перехода Макс был на руле, Тёма в каюте, а мы со Стасей и Митей сидели на баке и глазели по сторонам.

– Алис, заваришь чаю? – Митя передёрнул плечами. – А то чёт бобрица!

– Чего?

– Бодрит, говорю, – Митька рассмеялся. – Хочется чего-нибудь горячего.

Я тоже засмеялась и пошла ставить чайник.

А когда вылезла из каюты с двумя кружками, увидела, что Стася и Митя сидят на баке близко-близко. И целуются.

Сзади шумел мотор, вода плескалась о борта, по берегам плыли огни каких-то деревушек, пахло бензином и речной водой. Я стояла, как яхта в левентик, и не могла пошевелиться. А железные кружки жгли мне пальцы.

Утром Стася вылезла из каюты, когда я чистила зубы.

– Алис, я… Ты как?

– Норм, – я сплюнула пасту.

– Ты же всё видела вчера, да?

Я молча кивнула.

– Я сегодня полночи уснуть не могла. Мне капец как стыдно и…

– Он тебе нравится? – Я посмотрела Стасе в глаза.

– Мы же тогда пытались начать встречаться, но получилась хрень какая-то. Ну ты сама помнишь…

– А сейчас?

Стася замолчала. Из каюты вылез заспанный Тёма и, позёвывая, побрёл по левому борту на причал. Стася продолжала смотреть на дно кокпита и кусать губы.

– Да всё хорошо, не парься! – Я умылась и вытерла лицо полотенцем. – Тебе нравится Митя, а ему нравишься ты. Так бывает.

– Алис…

– Топиться не буду, обещаю! – Я усмехнулась и убрала зубную щётку в чехол. – Пошли завтрак готовить, а то мужики нас съедят.

Стася обняла меня крепко-крепко. Я зажмурилась и прошептала:

– Люблю тебя, дурынду.

Из Калязина мы шли в Белый городок. До конца похода оставалась всего пара дней.

Стася перебралась на лодку к Мите. Когда наши яхты оказывались рядом, я видела, как они обнимаются, Митька что-то говорит Стасе своим гнусавым голосом, а она хохочет.

Макс, видимо, всё понял и в этот переход меня сильно не напрягал. Когда закончилась лавировка, я ушла на бак и включила в наушниках музыку. Там кто-то орал. Так же, как в тот момент хотелось заорать мне. Но я просто сильно-сильно щипала себя ногтями за предплечье и смотрела вперёд.

Так бывает.

Штаг и стаксель перед глазами расплывались, но я продолжала на них смотреть. А в наушниках кто-то орал.

Я перегнулась через леер и увидела свою тень на волнах, бегущих от носа яхты. Вода вокруг неё блестела так, что было больно смотреть. Ветер трепал волосы, а я смотрела в воду, пока от движения волн и бликов у меня не закружилась голова.

– Тём, поднабей шкоты! – Я обернулась и увидела, как Макс в солнечных очках поглядывает на паруса и еле заметно контролирует курс яхты румпелем.

Малейший поворот руля через пару сотен метров приведёт нас совсем в другую точку. А если бросить румпель и забить на паруса, то мы, скорее всего, будем болтаться на месте, ходить по кругу или нас просто снесёт в камыши. И Макс этими еле заметными движениями руля каждую секунду уточняет, где хочет оказаться дальше.

Где хочет оказаться дальше…

Я потираю предплечье со следами от ногтей и ставлю музыку на паузу. Больше никто не орёт.

Слышны только плеск воды и ветер.

Смотрю на паруса.

Бакштаг. Хорошо сегодня задувает…

– Алис, хочешь порулить?

«Я вообще не понял, как это могло произойти. Алекс пропал? В смысле?! Они что, надо мной издеваются?»

– Пупс, не кричи на меня, – у Ольги дрожал подбородок, вот-вот начнётся истерика. – У меня аскеза от злословия, ты же сам ведаешь! – Жена уселась в раскалившиеся на солнце валуны, закрыла глаза и начала дышать животом. – Рам-м-м-м…

Господи, только не сейчас. Не здесь. Не на благословенной вершине, которую мы наконец-то покорили, вопреки всему на свете. Я к этому шёл ровно год или что-то вроде. Да, точно год. А теперь?..

Я мысленно посчитал до десяти, чтобы успокоиться. Так, ладно. Этим сукиным сыном я займусь позже. Я закрепил в каменистом грунте флагшток, вынул телефон и включил камеру.

– Пап, мы что, будем селфиться? Реально? – Дочь смотрела на меня так, словно это я Алекса куда-то подевал. Съел, видимо, судя по выражению её неблагодарного лица.

– Все в кадр. Улыбаемся! Алиса, не кисли – а то скутер на дэрэ не получишь.

Дочь фыркнула, поправила косы и засияла безупречной улыбкой. Моя школа, топ. Из неё получится миллионник.

– Пупс, я не собираюсь сниматься в твоих мерзких сториз! У меня сын исчез, нужно срочно звонить спасателям!

– Мои мерзкие сториз, как ты выразилась, совершенно забыв про аскезу, в прошлом месяце оплатили наш шопинг в Милане. И Нью-Йорк оплатят, может быть. Если ты прекратишь сию минуту истерику. Вставай в кадр, любимая. Я не позволю этому мерзавцу испортить наш контент-план.

– Это твой сын! – крикнула Ольга, но всё-таки послушалась меня.

Прошептав: «Улыбаемся», – я вышел в сеть, включил фронталку и нажал «Прямой эфир»:

– Всем до-о-о-брого утра, прекрасного дня и просто великолепного вечера! Ну что, любимки, мы это сделали! Мы покорили одну из культовых вершин индийских Гималаев, в полном составе семьи вашего покорного слуги, Платона Кайфожорова! Взгляните на эти счастливые лица, – я быстро навел камеру на супругу и дочь на фоне развевающегося флага с лого моего веб-приложения. Те вяло улыбались. Отсутствие Алекса подписчики, надеюсь, не заметят… – Здесь и сейчас мы счастливы, как никогда, ведь на высоте 2468 метров над уровнем моря мы одержали победу – над кем, спросите вы? Разумеется, над собой! Поддайте-ка огонька в реакциях, кому это откликается!

В эфир посыпались огоньки и сердечки.

– Кста-а-ати, любимки, мой изотермический рюкзак-холодильник немецкой фир…

– Ну, хватит, – Ольга выхватила у меня телефон, прервав эфир. – Ты совсем уже свихнулся. Тебя что, собственный сын не волнует? А вдруг он погиб?!

После этого риторического, разумеется, вопроса она выложила всё, что обо мне думает. Вернее, думала, видимо, все эти годы. В выражениях супруга не стеснялась.

– Аскезе, я так понимаю, конец? – выслушав её тираду, я снял с лица дежурную улыбку Кайфожорова.

– Трындец!

Ну, Алекс, ты у меня за всё ответишь. И за это тоже.

Я вдыхаю горный воздух и выдыхаю всю негативную энергию, которая во мне только есть.

– Пха-а-а-а-а!

Оборачиваюсь: сзади с недовольным лицом пыхтит Алиса.

– Всё хорошо, да? – посылаю ей воздушный поцелуй.

До меня доносится бурчание, и я отворачиваюсь. Мне нужны лишь положительные эмоции, а не вот это вот всё.

Надо же, папоротники здесь какие огромные! И растут, главное, прямо в камнях. Останавливаюсь и протягиваю руку – лист прохладный, шершавый. Жарко-то как, ужа…

Так, стоп! Девять вдохов.

Сзади врезается Алиса:

– Мам, ну ты чего застряла?

– Будь внимательна, дорогая. Смотри прямо перед собой.

В принятии я беру её за худенькие плечи и хочу обнять. Но нет, отстраняю, чтобы помахать Алёше.

– Сынок, ты включён в происходящее вокруг? Так… Алиса, а где твой брат? Что-то его не видно…

С замиранием сердца я вытягиваю шею и смотрю вниз. Вглядываюсь в пропасть, подёрнутую утренним туманом.

– Мам, ну иди уже… Сзади Лёха, где ещё-то?

Дочь смотрит на меня волком. Подростки такие подростки!

– Алёша, наверное, на что-то отвлёкся или те розовые цветы мне собирает, – догадываюсь я.

Дочь фыркает и вставляет наушники.

Я ускоряюсь – опять эти проклятые камни под ногами! Поднимаю один – в форме сердца. Подарю мужу потом, когда дойдём. Если, дойдём, конечно.

– Пупс, не убегай так далеко!

Муж оборачивается – не могу разглядеть, хмурится он или что? Ничего. Я первой улыбнусь ему и помашу рукой.

– А-а? – Пупс сплёвывает в колючие кусты. – Пошевеливайтесь, время эфира не за горами!

Мужлан, ему подписчики дороже, чем родная семья.

Так, ладно. Я буду мыслить позитивно. Из выгоревших кустов доносится стрёкот цикад – он словно перемещается мне прямо в голову. Разглядываю ладонь на фоне утреннего солнца. Звуки природы – это чистый дзен. Ну надо же, какая стрекоза голубая! Фокусируюсь на прекрасном, фоку…

Сзади пререкаются дети, или мне это только кажется?

– Не ругайтесь! – кричу я не оборачиваясь.

Так, всё внимание на себя. Мои вибрации доведут нас до вершины. Всего-то ничего осталось!

Кто молодец?

Кажется, я.

И чё он раньше не пропал? Вот она – идеальная жизнь без придурка младшего брата. Наконец-то! Можно вместо его идиотских приколов слушать музыку и жить как нормальный человек.

Хорошо, что мама пока не заметила Лёхину пропажу. А то начнутся эти просветлённые сопли в сахаре: «Куда пропал мой любименький Алёша?! Кто же мне теперь будет дарить розы и улыбаться по утрам? От вас-то с отцом не дождёшься! Так, – вдох-выдох, – я в гармонии, я в балансе! Сыночек, где же ты?»

Буэ!

Папе-то вообще пофиг. Вон, улетел уже на самый верх со своей селфи-палкой. Он бы не заметил, даже если б мы все втроём пропали. Не! Он бы заметил и обрадовался: конечно, такой инфоповод! Это ж сколько хайпа, лайков, комментов и новых подписчиков! Пфф, терпеть не могу его ужимки во время прямых эфиров! Хочется в эти моменты сквозь землю провалиться и сменить фамилию. Чтобы никто не знал, что я тоже Сухоносова. Хотя он сам уже её сменил. Как удобно! Кайфожоров он – ага, конечно!

Надо придумать, как маме рассказать про Лёху. Так, чтобы она или в обморок грохнулась, или хоть на недельку забыла про все свои медитации, ресурсность, аскезы… Может, сказать, что его гадюка ужалила? А потом он стал синеть, распухать, корчиться в жутких судорогах, скатился к краю обрыва, исцарапав себе лицо, и… упал на самое дно пропасти – там ему и место! – разбившись в лепёшку, которую даже и узнать нельзя! Его лицо стало похоже на сырой бифштекс. Да! Мама со своим веганством точно бифштекс заценит!

Я вместо этого чёртова похода могла сейчас сидеть дома и смотреть видосы нормальных блогеров. Или гулять со Златкой и обсуждать Пашку… Не мог папа что-то получше восхождения с рюкзаками придумать? Жара ещё эта! Хоть бы Лёха там сгорел до угольков! Где бы он щас ни был.

Я разуваюсь и подставляю стопы солнцу. Вдыхаю аромат цветущих рододендронов. Передо мной бликует озеро, больше похожее на качественный рендер, чем на картинку в реале.

– Ты не забодался ещё с ними? – косится на меня Лена. У неё разноцветные дреды, и она каждый день удит окуней здесь, у понтона.

– Ну, как тебе сказать… – улыбаюсь я.

Вспоминаю, как по папиной просьбе помогал ему ругаться с девушкой на стойке регистрации в аэропорту. Девушка никак не могла понять, что папин неподъёмный рюкзак поедет с ним в качестве ручной клади. Там всего-то самое необходимое: камера, колонки, ноут и стабилизатор, аудиоинтерфейс и звукоизолирующая подушка для блогеров. Вспоминаю бесчисленные розы, подаренные маме на день рождения Будды, Гуру Гобинда Синха и маминой морской свинки. Последние пару лет розы следовало дарить в горшках, потому что «рвать живое нельзя». Так постепенно горшки захватили подоконники, полки в ванной, столы – в общем, половину нашей квартиры. Ещё вспоминаю, как намазывал сестре пятки зубной пастой, пока она спала, и подбрасывал в пенал записки: «Ужасного дня!» или «Дай пятюню, двоечница!» Ну да, так себе развлекуха, зато для сестры это знаки внимания.

– Ясно, – зевает Лена. – Ангельское терпение. Божий ты человек, Алексей.

– Я вот думаю иногда, а какой я на самом деле? Когда не настраиваю отцу правильный свет для камеры, не сюсюкаю с мамой и не собачусь с сестрой? Чего я хочу, а не они?

– Ты поэтому с ними не пошёл, что ли?

– Ага. Вдруг понял: не буду я карабкаться в гору. Не хочу.

Перед легендарным первым восхождением в истории семьи папа выстроил нас в ряд, и мы пошли. Точнее, пошли мама и сестра. А я остался, маршируя на месте. Я думал сначала: посмеёмся, а что? Но они даже не заметили.

А потом ко мне подошла знакомиться Лена – с удочкой на плече. Она-то шутку заценила. С Леной мне легко как-то… сразу стало, подстраиваться не надо. А ещё рядом с ней можно сидеть и думать. О чём угодно. Она не говорит, что я «интровертный социофоб».

– О, по-моему, твои возвращаются! – Лена, прищурившись, смотрит на деревянные сходни, которые ведут к смотровой площадке «Адлер-1».

С каменистого холма, теряя кеды на ступеньках, несутся мама, папа и Алиса. Лица у них перекошены.

– Значит, уже отсняли бюджетный сериал «В Гималаях», – усмехаюсь я. – Ну, ладно, я пошёл, – встаю, отряхивая джинсы от сухой травы. – До связи?

– Ага, давай, – говорит Лена и подсекает окуня. – Я тебя наберу.

– Пять, шесть, семь, восемь…

Восемь… Восемь вечера, между прочим! В животе урчит, молюсь, чтобы никто не слышал этот позорный звук. Где-то в портфеле – недоеденная шоколадка. Добраться бы до неё раньше, чем отброшу копыта.

– Раз, два, три…

Три раза за сегодня мне хотелось провалиться сквозь землю! Первый – от стыда, когда меня застукали с той самой запрещённой плиткой молочного шоколада в зубах. Второй – от страха, когда не знала, как рисуется система координат на математике. А третий – когда Матвея отправили к Лизе. Или меня – к Феде!

– Резче! Жёстче!

Куда уж жёстче?! Я и так на весь класс заявила Алевтине Александровне, что считаю это несправедливым! Я этого не заслужила!

– На середину!

Вот именно! Вместо меня на середине теперь будет Лиза! Вместе с Матвеем, между прочим! Нам на истории сегодня рассказывали про жён декабристов! Так вот, я, как жена декабриста, теперь иду во вторую линию к Феде! Только люблю-то я Матвея! Но уж кого-кого, а его во вторую точно никогда не сошлют… Головокружительный карьерный рост, ничего не скажешь. И голова действительно кружится. Чёртово адажио! Только бы добраться до спасительной шоколадки.

– Не бросаем, не бросаем. Держим!

Да не бросаю я! Не бросаю уже седьмой год. Не ем по-человечески, занимаюсь с утра до ночи. Пальцы вон убила все. Но не бросаю, держу! Сил держать всё меньше. Когда-то у меня была мечта. А сейчас? Вроде есть. А вроде уже и нет. Держу просто на автомате. Танцую так же, на автомате.

– Голову выше!

Выше? Да её в песок хочется спрятать! Тем более на адажио! Особенно когда знаешь, что у тебя перевес – 300 граммов, а запрещённая шоколадка так и манит. Спрятать голову, чтобы не видеть, как в первой линии по центру будет стоять Лиза. Лиза, а не ты! Конечно, она не ест шоколад, не поправляется, и шея у неё длинная! Зато у меня ноги длиннее! И кручу я лучше! Но кому нужны мои пируэты в шестом классе?! Правильно, никому.

– Семь, восемь!

Если продержаться до восьмого и не вылететь – есть шансы, что их оценят. А пока – вся надежда на длинные ноги и хорошую стопу.

– И-и-и-и-и-и, закончили. Пять минут перерыв, зову мальчиков, встаём на вальс.

Сажусь на пол, развязываю ленты пуант. Уже пару лет я не чувствую боль в растёртых пальцах. Жалко, что с обидами так не работает. Её я чувствую! Сейчас буду любоваться, как Матвей с Лизой кружатся в вальсе – вот это обидно! Глаза б мои их не видели.

Рядом осторожно садится Федя. Протягивает мне лейкопластырь.

– Маш, держи! Ушатали вас совсем? – со страхом косится на пальцы. Мальчишки, конечно, забавные. От одного вида мозолей могут упасть в обморок. Наверное, поэтому артисты балета и не танцуют на пуантах.

Благодарю его. Заклеиваю большой палец. Федя облегчённо вздыхает. Протягивает мне яблочную пастилу.

– Поешь, бледная вся!

Раз кормит – точно слышал, как урчал у меня живот всю классику. Смотрю на него. На самом деле он – душка. Заботливый, добрый. И, если честно, по росту мне подходит даже лучше, чем Матвей. Улыбаюсь ему. Возможно, потому, что меня наконец покормили.

– Вторая группа, на середину!

Если бы на середину… Становлюсь к нему. Вторая линия сбоку… Даже пастила и пластырь такое унижение не компенсируют.

– Раз, два, три, и-и-и-и…

Делаю вдох и выпрямляюсь по струнке. Реверанс. Поднимаю глаза, встречаемся взглядами. Кладу левую руку сверху его большой ладошки. Странное чувство. Спокойно и тепло.

– Раз, два, три.

Ноги и руки уже давно всё делают сами. Мы так привыкаем танцевать, что становится совершенно всё равно, с кем ты танцуешь. Но не сейчас. Сейчас – тепло и немного волнительно. Украдкой посматриваю на него. Серьёзный, считает про себя, вижу по уголкам губ. Старается! Явно из-за меня.

– Стоп! Стоп! Стоп!

Действительно, «стоп!» Ты хорошо помнишь, что именно из-за Феди ты стоишь сейчас во второй линии где-то сбоку впервые за всё время обучения в Академии? Пытаюсь разозлиться на него, не получается. А чего злиться-то? Сама виновата, наела триста граммов. Опускаю глаза.

– Я, кажется, накосячил, – виновато смотрит в пол. Странно, я не заметила. Раньше всегда замечала. Расплываюсь в улыбке.

– Маша, встань на своё место, пожалуйста.

Стою как истукан.

– Лебедева! В первую линию! Быстро!

Похоже, я начинаю понимать жён декабристов. И думать о том, что в жизни есть что-то кроме балета и желания стоять в первой линии.

– Алевтина Александровна… Можно, я здесь останусь? Пожалуйста… – Я никогда не позволяла себе таких просьб. В балетном мире они неприемлемы, невозможны, даже возмутительны. Но мне вдруг становится плевать. Говорю то, что чувствую. Не отпускаю его руку.

Слышу удивлённых одноклассников. Вижу, как педагог театрально вскидывает брови, а концертмейстер убирает руки с инструмента. Им всем не понять жену декабриста Феди.

– Маш, иди, – слышу его непонимающий шёпот.

– Лебедева, ты не забыла, в каком учебном заведении ты учишься?

Стою на месте. Ноги ватные. В горле – ком. Сказать-то мне нечего. Да, не в детском саду на утреннике вальсируем. Тут не поспоришь. Рука всё ещё лежит на его руке.

– Маш, иди, – повторяет он.

Пауза явно затянулась.

– Лебедева-Вавилов! Мне долго вас уговаривать?! – возмущению Алевтины Александровны уже нет предела.

Изумлённо переглядываемся. По залу пролетает вторая волна недоумения и шёпота. Получается, я – уникальная жена декабриста, которая не уехала в Сибирь, а перетащила мужа в Санкт-Петербург. Ох и тяжело ему там будет, конечно! Но мне кажется, что вместе мы справимся. Стремительным вальсовым шагом с гордо поднятой головой возвращаюсь на своё место – первая линия, центр.

– Теперь наконец-то все готовы? И-и-и-и-и…

В глазах Феди – страх, сильнее, чем от моего окровавленного пальца. Но в своей левой руке всё ещё чувствую его поддержку. Кажется, теперь у меня вновь появились силы не бросать! И не есть шоколад. Потому что триста граммов обязательно нужно скинуть до экзамена. Особенно если ты стоишь в первой линии с Федей, который кормит тебя пастилой!

– Раз, два, три…

Он так мне сказал:

– Мы расстаёмся, короче. Давай только, пожалуйста, без вот этого всего…

– Без чего? – честно говоря, я опешила и сразу не поняла, о чём он.

– Ну, без женских всяких штучек. Без драмы, окей?

– Окей, – говорю тоже серьёзно, а самой почему-то смешно становится. От его лица. Оно вдруг такое, знаете, некрасивое стало. Два года было практически идеальное, мне так виделось, по крайней мере, и вдруг – бац! – прямо урод человеческий передо мной стоит во всей красе.

Я вспоминаю вдруг сцену из того фильма с Абдуловым в главной роли, знаете такого красавчика? Так вот, он приходит к своей девушке и говорит, мол, мы расстаемся, все дела. А она:

– А почему таким трагическим тоном? Решил расстаться, зачем другим настроение-то портить? – а сама хохочет, главное. Всё ей, понимаете, трын-трава!

А мне – нет. Но я тоже хохочу – прямо ему в лицо, этому гаду. Мне так жутко больно, вы себе не представляете, и одновременно смешно! Ужас какой-то. Может, я в одночасье сошла с ума? От горя, я имею в виду.

Он смотрит на меня как-то странно, и такой:

– Ты точно ку-ку! Ладно, я погнал. На тренировку опаздываю.

Разворачивается и уходит. Супер.

А я продолжаю на качелях сидеть. У нас во дворе старенькие ржавые качели, я их обожаю. У меня с ними, можно сказать, связаны самые счастливые мгновения этой жизни. Я глаза закрыла и вспоминаю их. Как я маленькая, мне пять лет или что-то около, качаюсь, а рядом мама – сторис снимает с опавшими листьями. У нас во дворе какое-то гигантское количество канадских клёнов, наверное, больше чем в самой Канаде, а мама так красиво умеет листопад снимать, она на курсах научилась. И вот она подкидывает эти разноцветные листья, и я одновременно вверх взлетаю, вместе с ними – в небо голубое! И кричу, главное, ей:

– Мама, я так тебя люблю!

У меня само это изо рта вырвалось – от счастья и оттого, что мама у меня такая классная. А она мне:

– А я тебя просто обожаю! Ты у меня лучшая дочка в Галактике!

А я:

– Правда? Не врёшь?

И мы с ней хохочем. Просто я знаю, что это правда. Мама меня любит, и папа тоже. Возможно, даже больше всех на свете – вот так мне с ними повезло.

А Сашка, выходит, уже нет.

Гад.

Гад!

Я открываю глаза, качели притормаживаю и иду к метро. Мне на «Бабушкинской» надо быть через полчаса, меня к ОГЭ готовят, Людмила Ивановна.

А как к ним готовиться теперь, если жить мне не хочется после того, что сделал Сашка? Понимаете, это со мной впервые. Под «этим» я имею в виду то, что сегодня произошло. Я никогда не думала, что, если человек любит тебя, а ты – его, это может вдруг взять и закончиться. Не представляла даже.

Особенно так резко, неожиданно. Я иду, обхожу аккуратно лужи – я сегодня в новеньких ботинках как раз – а сама чувствую… даже не знаю, как это лучше описать… Точно меня упаковали в синий мусорный пакет, бантиком сверху туго завязали и отнесли на помойку, как относят всё ненужное.

Но я же человек. Который был нужным вчера ещё – мы с Сашкой на набережной электросамокат сняли и катались весь вечер – а сегодня всё. Главное, без драмы, окей?

Окей.

Прохожу через турникет, и как раз подходит поезд. На нем написано красными буквами «Синергия». А я знаю, что это. Я думала, кстати, что с Сашкой у нас именно она.

Захожу в раскрытые двери и усаживаюсь с краю – мне через три выходить. В вагоне не очень многолюдно, даже странно для часа пик. Рассматриваю пассажиров исподтишка. Я люблю это дело, знаете, – особенно когда свои мысли рассматривать не хочу, тяжёлые. Я, кстати, давно заметила, что люди вокруг меня – не просто люди, вернее, они вокруг именно меня, а не просто так. Однажды, пару лет назад, встретила у метро чернокожего парня, он брейкданс танцевал под какую-то классическую музыку. Вот с него всё и началась – весь этот сюр. Знаете, как в «Шоу Трумана» с Джимом Керри, вокруг которого кружили по часовой одни и те же статисты, каждый – со своей задачей – ему, Джиму, что-то донести.

Только я не понимаю, что хотел донести мне, например, тот чернокожий парень.

На следующей станции из вагона выходят все. Остаюсь только я и какой-то дядя в длинном синем колпаке – я сразу на него внимание обратила, рассматривала его, пока все это вспоминала – про Трумана и т. д. Такие колпаки в Германии дети на 1 сентября в школу приносят – в них родители кладут всякие сладости, шоколадки, киндеры и фрукты. И потом, главное, дети с ними назад домой возвращаются – и всё это съедают наедине с самими собой. Прикольная традиция, немного странная, но это же в Германии, а не у нас.

– Привет! – говорит мне дядя в колпаке.

– Здравствуйте, – отвечаю я не очень уверенно.

А вдруг он маньяк? Я озираюсь по сторонам – в вагоне вообще никого, только я и этот типчик.

– Не бойся, я тебя не обижу, – говорит. А у самого такое выражение лица – непонятное. Спокойное и слишком какое-то доброе. Расслабленное. У маньяков, говорят, именно такие, блогеры рассказывают. Ещё и улыбается, главное, типа он меня знает и рад меня видеть.

– В смысле, не бойся? С чего вы взяли, что я вас боюсь? – говорю, а сама думаю, где тут стоп-кран на какой-нибудь чрезвычайный случай… Его же надо дёрнуть, да? Или как в метро помощь вызывают?

– Тебе сейчас очень больно, – говорит дядя. – Но это пройдёт. В твоём случае – совсем скоро.

– Мне? С чего вы взяли?

– Чувствую. Душевную боль, я имею в виду.

Да ладно. Этот тип начинает меня подбешивать. Он про Сашку, что ли?

– И почему это в «моём случае скоро пройдёт»?

– Ты из поколения кристаллов. У вас всё немного по-другому устроено, не как у прежних людей. Вернее, сильно по-другому.

А-а-а-а… Теперь понятно: он это – ку-ку, если Сашкиной терминологией выражаться.

– Кристаллы, да? – переспрашиваю, а сама думаю, что поезд почему-то уже очень долго не останавливается. По ощущениям, я «Бабушкинскую» сто раз проехала, а он не останавливается.

– Да. Принципиально новые люди, если коротко. Со сверхъестественными способностями.

– А если длинно?

Дядя поправляет на голове свой дурацкий колпак. У него под носом, кстати, усы – такие, с закрученными кверху кончиками. Как будто он из цирка.

– Ты обладаешь особой чувствительностью, ощущаешь настроение других людей и знаешь, когда тебя обманывают.

Хм. А это разве сверхъестественно?

– Ну да, – кивает дядя, хотя у него я это не спрашивала. Только у себя – молча, просто в голове.

– Не знаю… – я задумываюсь. Может, оно и так. Но вот, например, в случае Сашки мне моя супер-пупер-чувствительность не помогла. Я понятия не имела, что он меня обманывает. Что не любит. А мы ведь собирались пожениться, представьте?

– Твоё биополе излучает чистые и мощные энергетические колебания переливчатых пастельных оттенков с преобладанием фиолетового, – невпопад сообщает дядя.

– Да ладно! Это мой любимый цвет. А вы что – экстрасенс?

– Вроде того, – дядя широко улыбается. Искренне, главное, я чувствую.

Ну, я тогда совсем расслабляюсь. Он не маньяк.

– Тебе в школе скучно?

Киваю:

– У меня иногда такое ощущение, что я всё это уже знаю. Причём давным-давно. И главное, знаете, что?

– М-м?

– Там много неправды, в этих знаниях.

– Именно поэтому ты здесь. И такие, как ты.

– Почему – поэтому?

– Чтобы всё изменить. Ты уже меняешь, не замечала?

– Вообще, нет. А как?

– Ну, в целом, своим присутствием. На этой планете.

Вау! Он что, серьёзно? Я долго, внимательно смотрю ему в глаза. Да, серьёзно. Подвоха никакого тут нет.

А поезд всё не останавливается. Едет себе спокойно в бесконечном чёрном туннеле, а тут вон какие дела творятся…

– Ты – новый этап эволюции, более развитое существо, если хочешь.

– Хм, мои родители так не думают.

– Они у тебя прекрасные, кстати, ты сделала верный выбор.

– В смысле?

– Они тебя любят.

– А Сашка? – Я вдруг опять вспоминаю про этого, про этого…

– Гада, – подсказывает дядя и беззвучно хохочет, запрокинув голову. Сейчас у него, видимо, колпак слетит. Не слетел. – Тот, кто не любит тебя, учит тебя любви.

– Тот, кто не любит меня, учит меня любви? Что за бред?

– Ладно, ты сама скоро во всём разберёшься. Главное – не относись ко всему слишком серьёзно, окей?

Опять этот вонючий «окей».

– Я не отношусь, – говорю. – Только боль-то, знаете, от этого никуда не уходит.

– Таковы правила игры.

– Интересно, кто её придумал?

– Ты сама.

– Я?

– Ну да.

Дядя вдруг встаёт и идёт к дверям.

– Станция «Бабушкинская», – добродушно объявляет динамик. – Следующая станция «Свиблово».

В смысле «Свиблово»? Я что задом-наперед ехала?

Я вскакиваю и выбегаю из вагона. Я хочу с этим дядей договорить! У меня к нему назрела куча вопросиков.

Оглядываюсь по сторонам – нет его нигде. Дядя в колпаке испарился. Даже не попрощался, главное, такой молодец.

Я поднимаюсь на эскалаторе и выхожу из метро. Накрапывает дождь, небо – дремучее, темно-серое, прелесть, а не небо. Обожаю тучи и дождливую эстетику в целом.

– Ты плювиофил, – говорит папа. – Любитель воды и непогоды.

А ещё я кристалл, как недавно выяснилось. Надо погуглить, про что это.

Вдыхаю прохладный октябрьский воздух, раскрываю зонт и бегу к Людмилке, от неё уже два пропущенных, кстати.

А от Сашки – ни одного.

Ну да ладно – это же моя игра, а не чья-то.

Такой дождик кайфовый!

Если ты держишь в руках эту книгу, значит, у нас получилось!

Получилось многое: утвердить совершенно новую серию книг на редакционном совете, создать масштабный конкурс для авторов, прочитать огромное количество классных историй и выбрать из них те, которые вошли в эту книгу. Получилось создать душевные иллюстрации и говорящую обложку. Сверстать, вычитать и отправить в типографию. Получилось сказать тебе важное: «Ты такой не один», ведь эта книга нашла тебя! А ты нашел её.

Когда я придумала этот сборник, я точно знала, каким он должен быть.

Главное – честным!

В нём есть то, что отзовётся у каждого, кто был подростком. И неважно, 13 тебе сейчас или 93. В нём есть 24 истории, каждая из которых расскажет что-то своё. Ссоры с родителями, обиды на друзей, влюблённость, ревность, поиск настоящего себя и своего предназначения. Всё, что скажет тебе: «Ты такой НЕ один». Но в то же время ты такой единственный и уникальный!

Обнимаю тебя!

Воблер – твёрдотельная объёмная приманка для ловли рыбы.