Саша Кругосветов – детский писатель, математик, философ, мастер боевых единоборств. В 27 лет стал кандидатом технических наук. Заслуженный изобретатель СССР, имеет 27 авторских свидетельств. Руководил подразделениями, занимающимися проектированием в области ракетостроения. «Сказки для детей и взрослых» – это сборник сказок автора для детей и взрослых на важные для всех темы: одиночества, страха оказаться никому не нужным, о чудесах и вере в лучшее. Книга подходит для самостоятельного чтения детьми младшего и среднего школьного возраста.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
v 1.0
© ООО Издательство «Питер», 2021
© Серия «Вы и ваш ребёнок», 2021
© Саша Кругосветов, 2020
© Алексей Баринов, иллюстрации, 2020
Пушок знал: этот день у него будет особенным. Мама рассказала ему, что наступает Новый год, а в этот праздник Дед Мороз и Снегурочка приносят подарки маленьким котятам. Ещё она добавила, что утром наконец-то выпал снег, которого ждали уже больше месяца. Вот именно поэтому малыш твёрдо решил, что сегодня он впервые выйдет на «улицу» из своего кошачьего дома.
Пушок уверен, что его мама, братья и сёстры – не простые кошки, не какие-нибудь домашние… Настоящие дикие кошки, которые бродят сами по себе! Они живут на густо заросшем «ничейном» склоне. Хотя сам-то Пушок этого склона пока не видел. Но раз мама сказала… Почему он не должен ей верить? Живут сами по себе и добывают пищу охотой. Конечно, Пушок со своими братьями и сёстрами пока не умеют этого делать, да и питаются в основном маминым молоком. Но мама – настоящая охотница и приносит им на обед мышек или птичек. И котята тоже обязательно станут охотниками, когда вырастут.
Мама нашла на склоне поленницу дров, устроила там кошачий дом. В нём сухо и не очень холодно, приятно пахнет деревом и луговыми травами.
Остальные малыши уже побывали «на улице». А он, Пушок, сегодня пойдёт в первый раз. Не подумайте только, что он какой-нибудь трус. Он самый отважный из котят! И самый сильный! Просто очень ленивый. Как всё-таки хорошо дома – тепло, уютно, и всегда рядом мамино сладкое молочко!
Пушок выглянул наружу и обомлел – всё вокруг было белым и пушистым. Он выпрыгнул из своего кошачьего дома и тут же провалился. Это было весело, прохладно и необычно. Но ведь ничего не видно! Малыш подпрыгнул, чтобы освободиться из снежного плена, и провалился ещё глубже. Он несколько раз ударил лапкой по снегу, чтобы уплотнить его и встать немного повыше. Потом повторил то же самое другой лапкой. Теперь можно пробираться вперёд – получается медленно, зато уже можно оглядеться. Как же это интересно – шагать по воздушному, пушистому – он ведь и сам пушистик – искрящемуся снегу.
Вдруг прямо перед ним выросла огромная колонна, а рядом с ней такая же вторая. Котёнок поднял голову – перед ним стоял великан. Настоящий великан! И когда тот наклонился, Пушок увидел его лицо – большое, суровое, совсем без шерсти. У великана даже усов не было! Нет, он совсем не похож на кошку. Может, это и есть Дед Мороз? Но зимний волшебник должен быть очень добрым, раз дарит подарки малышам. А этот…
И тут великан улыбнулся. Он, конечно, похож на Деда Мороза – такой же добряк, хотя у него нет ни усов, ни бороды!
– Пушок, Пушок, – позвал великан и протянул котёнку огромную заскорузлую ладонь.
«Откуда он знает моё имя? Догадался, наверное», – подумал Пушок и, не задумываясь, прыгнул. Ладонь была такой большой, что там оставалось ещё немало места. И пахла она как-то странно. Однажды такой запах принесло ветром в их кошачий дом, и мама сказала, что это запах какого-то «бензина». Что это за бензин такой?
Великан отнёс Пушка в большое строение, которое он называл «мастерская». По пути малыш успел разглядеть ёлку, украшенную замечательными разноцветными шарами и гирляндами, которые сверкали и переливались на солнце.
– Кого это ты принёс, Слава? – спросил приятный женский голос.
«Ага, великана, значит, зовут Слава. А кто это с ним разговаривает? Наверное, его подружка-великанша, кто же ещё?» – подумал котёнок.
– Смотри, Маша, какой малыш к нам забрёл. Я назвал его Пушком.
«Ага, а великаншу, получается, зовут Машей».
Пушок тут же кинулся изучать дом великанов. Как же тут было интересно! Во-первых, пол из грубых шероховатых досок, о которые так приятно точить коготки. В доме постоянно что-то позвякивало, постукивало, шелестело и шуршало. Сколько там было всякого разного и необычного: какие-то железки, гвозди, ленты, щепки, верёвки, проволочки. Со всем этим так весело было играть! Можно раскачиваться, а потом залезть под самый потолок и побегать по полкам.
В углу комнаты были сложены деревяшки, под которыми умный котёнок нашёл несколько укромных уголков. Здесь так хорошо пахло щепками и опилками – даже лучше, чем в мамином доме! Запах дерева – это очень важно для настоящих диких кошек. Рядом с деревяшками стояла полупрозрачная бочка из пластика, названная великаном Славой «канистрой». Там внутри плескалась какая-то противная жидкость с запахом точь-в-точь того самого ужасного бензина. Всё равно весело и интересно! Но где же Дед Мороз? Когда, наконец, он придёт и принесёт свои знаменитые подарки?
Великан Слава положил на пол перед самым носом Пушка несколько круглых камешков. Что это за угощение такое? Камешки – вот невидаль! Таких в кошачьем доме сколько угодно. Но они, как оказалось, очень приятно пахнут. Пушок попробовал, кругляш хрустнул – здорово! Вкусные хрустяшки! Вот это да – оказывается, Слава не просто великан, а ещё и волшебник: так запросто из обычных камешков сделать такое лакомство.
Дверь мастерской отворилась, и в щель просунулись любопытные мордочки – остальные котята прибежали узнать, куда запропастился их братец.
Пушок осмотрел своё семейство. Самый шустрый и озорной – полосатый Тимка, трусливый чёрненький Максик – копия мамы, только поменьше, трёхцветная красавица Лиза и лохматая, непонятного цвета Шипучка. Почему Шипучка? Потому что всего боится и, чтобы не подавать виду, всё время шипит.
– Проходите, проходите, не бойтесь, это дом доброго великана Славы! Он, оказывается, ещё и волшебник.
Первым прыгнул в дверь мастерской шустрый Тимка и сразу принялся уплетать хрустяшки. Потом грациозно вплыла задавака Лиза, а уже за ней – пугливые Максик и Шипучка. Котята набросились на вкусные камешки и быстро всё съели.
Пять просящих мордочек повернулись в сторону великана Славы.
– Слава, дай им корма из банки, – попросила великанша.
Ах, что это была за вкуснятина! Ничего лучше этого котята никогда не ели.
– Надо бы принести великану Славе подарок от нас на Новый год, – предложил шустрый Тимка.
Он тут же притащил из кошкиного дома мышку с чёрненькими глазками-пуговками и положил её к ногам великана. Вот это угощение!
Великан Слава поблагодарил Тимку и погладил его. Но есть подношение не стал.
– Ему, наверное, не понравилась наша мышка, – грустно сказал Пушок. – Лизочка, ты – самая быстрая, так и быть, принеси для великанов настоящего свеженького снегиря, – того, что мама сегодня поймала.
Лиза презрительно хмыкнула и отвернулась, зато Тимка, Максик и Шипучка наперегонки бросились домой и притащили тушку снегиря. Царский подарок! Но снегиря ни великан Слава, ни великанша Маша тоже есть не спешили. «Они, видно, что-то другое любят», – лениво подумал Пушок и зевнул, его потянуло в сон. Других котят тоже разморило. После стольких впечатлений и сытной еды им всем, конечно, было не до игр. Они расползлись по углам и заснули. Когда малыши проснулись, Пушок показал им, сколько здесь интересных вещей.
Первым делом он показал канистру, через стенки которой просвечивала дурно-пахнущая жидкость.
– Бензин, – авторитетно сказал Пушок. – Что-то бензина меньше стало, пока мы спали, – заметил он с удивлением.
– Эх вы, растяпы! Вы спали, а Тимофей, как всегда, был настороже, – гордо ответил Тимка. – Я видел, как великан Слава наливал «это» в какую-то банку.
– Да-да, я тоже видела, – вставила задавака Лиза, а пугливые Максик и Шипучка ничего не сказали.
– Ну ладно, давайте посмотрим всё остальное, – по-хозяйски продолжил Пушок. – Это верёвочки, а это гвозди. А куда, интересно, все гвозди подевались? Почти ничего не осталось. Наверное, великаны их едят. Они же волшебники, вот и отказались от нормальной пищи – и от мышки, и от снегиря.
– Едят гвозди и пьют бензин, – глубокомысленно произнёс Тимка.
– И то, и другое – маловероятно. Так же, как и то, что они пьют чернила, например. Это было бы «ту мач», как говорят английские кошки, что означает: «Не слишком ли много они на себя берут, эти великаны, выдающие себя за волшебников?» – заносчиво сказала Лиза, а пугливые Марсик и Шипучка, как всегда, скромно промолчали. Никто спорить с Лизой не стал – какая разница, что едят и пьют волшебники? Ясно, что мышек и снегирей они не любят. Котята быстро забыли о бензине, о гвоздях, и уж конечно – о чернилах, они просто бегали и играли. Всё, что они видели в доме великана, было так захватывающе и интересно!
В общем, день прошёл на славу. Вечером к малышам присоединилась мама – красивая чёрная кошка с изумрудными глазами, светлым передничком и белыми сапожками на лапах. Великан Слава разрешил гостям остаться в мастерской и переночевать. И не только сегодня, но и завтра, и послезавтра… Засыпая, Пушок подумал: «Всё равно мы – свободные дикие кошки, а не какие-нибудь домашние… Мы ведь не у людей будем жить, а у самых настоящих лесных волшебников. А я обязательно стану охотником, когда вырасту».
Наутро Пушок проснулся раньше других. Мама-кошка с котятами ещё дремали, когда Пушок вышел из их нового дома – мастерской великана Славы. Ах, какая красота – снег, солнце, ёлка, вся в шарах и гирляндах! А под ёлкой – мышка, прямо как настоящая. Её можно трепать и подбрасывать, а ей – хоть бы что! С обычной мышкой поиграешь чуть-чуть, и она перестаёт бегать. Но с этой ничего не случается. Чудесная игрушка! «Это же подарок от Деда Мороза и Снегурочки! – подумал Пушок. – Буду с ней играть, а охотиться буду на настоящих. Всё-таки великан Слава и его великанша Маша – не просто волшебники, они и есть Дед Мороз и Снегурочка! Как здорово, что нам так повезло – теперь мы живём в доме Деда Мороза и Снегурочки! А где же ещё жить настоящим лесным диким кошкам?»
Я совсем одна. Лежу, запылённая, выцветшая на солнце, за мутным стеклом брошенного магазина. Моя замшевая шкурка, вышитая когда-то ярким восточным узором, совсем посветлела, приобрела неопределённый желтовато-серый оттенок, характерный для всех старых вещей.
Интересно, где моя половинка? Совсем недавно – год или два назад – она ещё откликалась. Она тогда лежала где-то в углу, под прилавком. А теперь молчит. Может, нет её или не осталось сил говорить? Или не хочет отвечать – что нового мы теперь можем сказать друг другу?
Когда я впервые попала сюда, здесь было «чисто и светло», по словам моей хозяйки. Она прямо так и говорила: «чисто и светло, как в рассказе Хемингуэя». Кто этот Хемингуэй – ума не приложу. В магазине продавались искусно изготовленные куклы для взрослых, небольшие картины, фарфоровые сувениры, старинные открытки, симпатичный прибалтийский трикотаж. Это были подарки по доступным ценам.
Наша хозяйка приходила с улицы и надевала нас – меня с моей половинкой. Мы были тогда яркие, весёлые, с высоким каблучком-платформой и совсем маленькие, как раз по размеру её небольших ножек. Ей исполнилось тогда лет пятьдесят, но она была ещё очень хорошенькая, почти как в молодые годы. Все отмечали, какая она милая, – и посетители, и покупатели, и её давние знакомые, которые иногда навещали нашу хозяйку в магазине. Особенно прекрасны были её добрые глаза с необыкновенно длинными ресницами.
А потом она стала болеть. Ей было трудно каждый день ходить на работу, и она передала все дела большой неопрятной сменщице Тане. Та вела дела хуже: в магазине теперь было грязновато, да и товар стал совсем неинтересный. Наша хозяйка иногда заходила сюда, надевала нас, и этот день был для нас праздником. А потом она совсем перестала наведываться в магазин.
Однажды Татьяна попыталась втиснуть в нас свои толстые, мясистые ноги. Мне было очень больно. Но мы ей тоже, видимо, не понравились, и она задвинула нас в дальний угол.
Шло время. Товары продавались всё хуже, и Татьяна громко заявила, что держать магазин невыгодно и она уходит.
Появились грубые, неряшливые рабочие, от которых пахло грязной одеждой, и унесли товар и часть прилавков. Один из них заметил нас, осмотрел, понял, что маленькие женские комнатные туфли ему совсем не нужны. И он ударом ноги зашвырнул нас подальше. Я осталась здесь, на свету, а моя половинка улетела в тёмный угол.
Потом приходили какие-то люди. Из их разговора я поняла, что хозяйка ещё помнит о нашем магазине. Почему же она не зайдёт, неужели мы ей совсем безразличны?
Стены торгового зала трескаются, потолок осыпается. Я видела, что сделали с соседним домом. Приехал грузовик с краном и огромным чугунным шаром на тросе. Он разбил и обрушил кирпичные стены этого здания. Наверное, так же поступят и с нашим магазином. И тогда уже точно о нас больше никто не вспомнит.
Жил да был на свете один старый-престарый трамвай. Был он придуман и сделан очень давно какими-то добрыми и умными людьми, о которых никто уже не помнит. Они сделали его на совесть и научили всему, что необходимо, чтобы работать в городе. И трамвай быстро подружился с горожанами, принял и разделил с ними нелёгкую человеческую судьбу.
Жил он вместе с другими трамваями в своём трамвайном общежитии. Нельзя сказать, чтобы оно было таким уж хорошим – бедняга и мёрз, и мок, и ветер продувал его насквозь. Но трамвай не обращал на это внимания, потому что был молод и крепок, уверенно стучало его электрическое сердце, и масляная краска надёжно защищала его большое тело от ржавчины.
Каждое утро пробуждался он раньше всех и, весело позванивая колокольчиком, выезжал по знакомому маршруту на пустые, умытые дождём улицы, сам такой же свежий и чистый. И люди улыбались этому весёлому, сверкающему стёклами трамваю и заполняли его толстое брюхо. Вначале он не очень задумывался о своих пассажирах, потому что был молод и глуп. Ему нравилось, когда было много работы, и он без устали носился взад-вперёд по звенящим железным рельсам. Потом трамвай полюбил и людей, научился жить их горестями и радостями, с уважением прислушивался к их разговорам. Знал: он всего лишь трамвай, и считал большим счастьем, что может хоть чем-то помочь человечеству в его великой миссии.
Так он целый день развозил людей и поздно вечером, когда все уже спали, последним возвращался «домой», усталый, но довольный. И каждый раз, засыпая, лениво скрипел утомлёнными боками, слабо позвякивал колокольчиком и думал: «Вот и этот день не прошёл для меня даром, – и добавлял: – я сделал много хорошего и нужного».
И ни разу трамвай не подумал, что люди мало обращают на него внимания. Когда он был доброй, исправной, послушной машиной, его не замечали. Но стоило ему заболеть так, что его покачивало, дёргало, а колёса отказывались слушаться, – людей это злило. Они ругали его, а железный работяга при этом очень огорчался. Их раздражал даже голос трамвая, хотя он предупреждал их об опасности. И тогда его заставили замолчать. Теперь он уже ничем себя не проявлял, работал молча. Трудиться с каждым годом было всё тяжелее и тяжелее, потому что трамвай начал стареть. Он подхватил ревматизм: колёса его скрипели, двери плохо открывались, стёкла дребезжали, краска облезла. Да и силы были уже не те: сердце стало пошаливать, двигаться он стал совсем медленно, шатаясь из стороны в сторону и подрагивая. Теперь даже запряжённые лошадьми повозки, которые были куда более примитивным видом транспорта, нередко его обгоняли.
Трамваю было очень тяжело работать целый день, но он старался не жаловаться. Все его слабые силы уходили на борьбу с недугами, и постепенно он стал равнодушен к своим пассажирам. Уже не загорался восторгом, когда наполнялся людьми его старый вагон, и позволял себе тихо радоваться, если выдавался более лёгкий день. Даже к несправедливой ругани и упрёкам он оставался теперь равнодушен. А после своей смены, возвращаясь поздно «домой», с облегчением вздыхал: «Вот и ещё один день прошёл!» – и не добавлял больше ничего.
В общем, трамвай стал плохим работником. Сознание его стало затуманиваться, он двигался как во сне, путал сигналы светофора и нарушал правила уличного движения. Окружающий мир терял реальные контуры. И вот однажды он почувствовал острый укол в сердце, сноп искр фейерверком вырвался из мотора, и трамвай встал. Больше он не мог даже пошевелиться, и его отвезли в последний путь по старому знакомому маршруту. У него сгорел мотор. Но трамвай был такой дряхлый, что чинить его уже не имело смысла.
– Давно пора его на свалку, – сказал какой-то энергичный человек, и на пустующий маршрут выпустили молоденький, покрытый свежей краской и наполненный иллюзиями и оптимизмом, только что сошедший с чертежей, бесшумный трамвай новейшей конструкции.
А что же люди? Они не пожалели старый трамвай, хотя и не обрадовались новому. Большинство же не заметило ничего, и не потому что были чёрствыми или злыми, а просто заняты своими очень важными делами. И только один пожилой человек, который рано утром вышел, как всегда, на пустую остановку, грустно улыбнулся новичку, вспомнил на мгновение о старом трамвае и тут же забыл.
Ресницы дрогнули, и глаза открылись.
Девочка сделала ещё один шаг и вышла на улицу. Вокруг что-то суетилось, шумело и дышало жаром. Это были солнце, облака, дома и люди. Всё это завертелось в непривычном, а потом и привычном хороводе и стало понятно и ещё более непонятно. И всё это разложилось по полочкам в маленькой девочкиной головке, как будто только для этого и предназначалось.
А однажды девочке повстречались длинные-предлинные ноги, а на них – странный грустный человек, совсем молодой. Он всё время улыбался, но это была невесёлая улыбка. На голове у него была необыкновенно большая шляпа, а ресницы – соломенные. Он опустил лицо к девочке и сказал, что для каждого человека растёт на земле алый цветок счастья. Девочка услышала это и заплакала.
Весь день она думала о том, что сказал ей прохожий. Никогда прежде она не слышала, чтобы взрослые говорили о счастье. Пришёл вечер, а девочка всё продолжала размышлять о словах незнакомца. Она не знала, что такое «счастье», и поэтому чувствовала себя несчастной. В эту ночь она заснула с твёрдым намерением попытаться что-то сделать в этом мире и непременно выяснить, что такое «счастье».
На одной из полочек в головке девочки «лежал» милиционер, самый настоящий, с кокардой, похожей на металлическую капусту, погонами, в синем плаще-болонье, как у мамы, и с полосатой палочкой в руке. Он всем показывал, куда кому двигаться; уж конечно, он сможет объяснить ей, как добраться до этого непонятного цветка. Но милиционер почему-то громко захохотал в ответ и стал похожим на синий самовар, а вовсе не на маму. И девочка очень рассердилась – она подумала, что ей, наверное, очень бы не понравился синий самовар.
И потом она спрашивала многих взрослых, где ей найти алый цветок счастья. А они тоже смеялись ей в ответ или тихо улыбались – кто как – но никто ничего ей так и не ответил. Девочке надоело бродить по пыльным улицам города, у неё устали ноги, и она решила, что взрослые, наверное, не знают, что есть на свете такой волшебный цветок. И на следующее утро она проснулась, впервые с недоверием входя в этот мир.
Днём она, как всегда, играла с любимой куклой в дочки-матери и била соседского мальчишку.
И всё время ей хотелось найти этот алый цветок счастья. Поэтому она отказалась читать гостям стихотворение «Любовью дорожить умейте», ей оно совсем не нравилось, и даже укусила за палец толстую тетю Марьяну. Малышке здорово попало за это от мамы после того, как разошлись гости. Когда девочка отбывала наказание в углу, она заплакала. И всё-таки ей ещё немного хотелось найти алый цветок счастья.
А потом она повзрослела. Стала сама надевать чулки. Научилась правильно делать тысячи очень важных дел, которые должны уметь и умеют делать взрослые. И перестала верить в этот красивый цветок. Но за чередой бесконечных взрослых забот, где-то в глубине души, всё равно жила вера в то, что где-то растёт её собственный алый цветок счастья.