Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Елена Барзова

Корректоры: Елена Биткова, Мария Стимбирис

Верстка: Максим Поташкин

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2023 Giulio Einaudi editore s.p.a., Torino

Публикуется по согласованию с международным литературным агентством ELKOST, Барселона, Испания

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

Беспорядок, обнаруженный утром, напоминает, что я больше не одна. Аманда вернулась, я смотрю по сторонам и всюду натыкаюсь на следы ее присутствия: на подлокотнике дивана тарелка с недоеденным куском хлеба, что-то недопитое в стакане. Скомканное одеяло в углу, рядом книга обложкой кверху, раскрытая все на той же странице.

В последнее время мой сон уже не такой чуткий, я почти не слышу, как она бродит по дому. Только иногда, повернувшись на бок в кровати, ощущаю, как вибрирует пол в моей комнате от ее запоздалых шагов.

Я не знаю, во сколько она проснется. Пью кофе, оставляю на столе печенье и чашку, уцелевшую с того времени, когда Аманда была подростком. Луч солнца падает на чашку, освещая жующую сено корову.

Я оставляю на плите пустой молочник, своего рода сообщение: погрей себе молока. Она сможет разбавить им оставшийся в кофеварке кофе или просто проигнорирует все это. Сможет оценить мою заботу или рассердится, что я нянчусь с ней как с маленькой.

Я никак не могу уследить за ее рабочим графиком, если это можно так назвать: мне кажется, она приходит и уходит всегда в разное время. Но вопросы на эту тему ее раздражают. Поэтому я стараюсь пересекаться с ней хотя бы за едой.

Проверяю, найдется ли в холодильнике что поесть посерьезнее, если она проспит завтрак. Яйца, сверкающие скорлупой, утешают меня. Она все такая же худая, моя дочь.

Убираю с ковра туфли и шлепанцы, заправляю диван. Стыдно, если кто-нибудь придет и застанет такой бардак. Телефон Аманды выключен, валяется под одеялом.

Можно идти. Пишу: «Я у дедушки». Оставляю записку возле вазы с желтыми тюльпанами. Рисую сердечко и тут же стираю.

Мой отец живет на полпути из поселка в горы.

Этим утром он не в поле, сидит возле камина, недовольный. Когда он дома, время для него еле ползет: газета наскучивает с первой же полосы, а по телевизору одна болтовня.

– Ты должна поехать со мной кое-куда, – объявляет он.

Солнце такое яркое, что глазам больно. Отец никогда не носил солнцезащитных очков, жмурится каждый раз, когда очередной луч ослепляет его. Поворот за поворотом мы поднимаемся на его старой «Браве» все выше, у меня стреляет то в одном ухе, то в другом, гул мотора становится громче. Он сосредоточен на дороге: лицо передергивается на каждой выбоине в асфальте, нос заострился, губы крепко сжаты. В какой-то момент он, будто опомнившись, спрашивает об Аманде.

– Она спала, – отвечаю я, и мы снова молчим.

Перед нами гора. Свежая зелень ползет вверх по склону, окрашивает вековой буковый лес и то, что пастухи называют проплешинами, – места, где деревья больше не растут и простираются большие луга. За лугами еще зима.

Постепенно дорога становится более знакомой: сколько раз он ходил здесь пешком, когда дорога еще была немощеной, а то и просто тропой. Теперь он проедет здесь хоть с закрытыми глазами. Отец смотрит в окно: он родился там, на этой полоске возделываемых полей, а через двадцать пять лет я тоже родилась там. В этой долине он был молодым, а я – ребенком. Потом мы переехали туда, где он живет сейчас. А здесь он занимался охотой и иногда браконьерством.

Давно мы не приезжали в горы вместе, даже и не счесть, сколько лет прошло. Отец чуть приоткрывает окно, глубоко дышит. Забывает об эмфиземе, аортальном стенозе, его впалые бледные щеки слегка зарумянились. Ему всегда не хватало воздуха, который он оставил здесь.

Мы добрались, куда он хотел, припарковались на обочине дороги.

«Домик Шерифы» все еще на месте, хотя самой ее уже нет. Я помню, как я сидела здесь среди туристов, за уличным столиком, в дыму от жарки арростичини[2]. Как помогала накрывать на столы, когда просили.

Едва распустившиеся листья буков почти касаются крыши.

– Этот кусок леса по-прежнему наш, имей в виду на будущее, – говорит отец, указывая на родовое имение своей семьи.

«На будущее» – это когда его не станет. Он объясняет, что я смогу обратиться в лесное хозяйство и рубить дрова на зиму. Он знает, что я не стану никуда обращаться и что в моем доме никогда не было открытого огня.

– Ты привез меня сюда, чтобы бросить в лесу? – шучу я.

– Мало же ты видишь.

Отец переходит улицу, сворачивает на подъездную дорожку, заросшую травой. Я неохотно следую за его болезненными шагами, я знаю, чтó там.

Вывеску кемпинга я помнила другой: с тех пор она потеряла несколько букв, а М повисла вверх ногами и превратилась в W. Ветка ежевики оплела запертые на подвесной замок ворота, я и не знала, что у отца есть ключ. Он с силой толкает створки, металлические трубы вязнут в заросшем грунте, но в итоге поддаются, и отец направляется к обветшавшим, давно заброшенным кирпичным постройкам. Под навесом несколько умывальников для гостей, кое-где прошлись вандалы: например, двери туалетов сорваны. Мы идем вдоль длинной стороны бассейна, отец по-прежнему на несколько шагов впереди. На дне мусор, сломанные ветки, над ними возвышается деревце – оно выросло там невпопад, по ошибке. Площадки для палаток больше не видно: все заросло бурьяном.

– Ты мне объяснишь, зачем мы сюда приехали? Кто дал тебе ключ?

– Хотел показать тебе, насколько меньше стало это место.

Я пожимаю плечами: все, я посмотрела, можно ехать назад. Это место меня не интересует.

– Все это тоже станет твоим, – говорит отец.

Я так встревожилась, что аж горло перехватило.

– Быть того не может. Ты же продал этот участок.

Отец сознается, что долго пытался, но ничего не вышло.

Какое-то время я молчу под птичье хоровое пение. Его регулярно прерывает соло кукушки.

– После того, что случилось, никому он не был нужен, даже даром, – будто оправдывается отец.

– Вот и мне не нужен, это место меня пугает.

Я повысила голос, эхо возвращает последние слоги. Земля станет моей против моей воли, я единственная наследница.

– На днях сходим к нотариусу и оформим дарение.

Вот она, власть, которую отец до сих пор мне показывает: он принимает решения, которых я не могу изменить.

– Я не возьму эту землю, я уже научилась думать сама за себя.

Поворачиваюсь к отцу спиной, иду к машине. Я больше не слышу лесных трелей о любви. Все это апрельское возрождение больше меня не касается.

Милан или ничего. Так говорила Аманда о своем будущем в последний год школы. Под «ничего» подразумевался поселок – остаться здесь. Милан виделся ей городом, где для нее начнется настоящая жизнь.

Она готовилась все лето. В разгар жаркого дня я обнаруживала ее в кровати: один карандаш воткнут в волосы и держит пучок, второй ставит крестики в тестах. На улицу она выходила мало и неохотно. Все, кто ей писал и звонил, как ей казалось, уже остались в прошлом. Мои предложения она даже не слушала: Рим слишком близко, а Болонья – провинция.

– Зачем тогда твои одноклассники туда едут?

– Им смелости не хватает, привыкли ото всего держаться на безопасном расстоянии.

Мы купили два чемодана в торговом центре – большой и маленький. Она выбирала самые качественные, хотя и говорила, что собирается возвращаться домой только на Рождество и Пасху.

– Ты будешь приезжать ко мне время от времени, тебе пойдет на пользу, – ответила она на молчаливый протест в моем взгляде.

В сентябре отец повез ее в Миланский государственный университет на вступительные экзамены. Перед тем как войти в аудиторию, Аманда позвонила мне. В голосе звучала знакомая смесь страха и упорства.

Она вернулась с огнями города в глазах.

– Там чувствуешь себя в Европе, – сказала она.

Они остановились поужинать в Навильи. Как я поняла из короткого рассказа, ей это показалось чем-то вроде экскурсии. Она так и сияла после двух дней, проведенных с отцом.

– Настоящий шницель – это совсем не то, что ты готовишь, – объявила она, утешительно положив руку мне на плечо.

Когда она сообщила дедушке, что зачислена, тот открыл ей банковский счет на тысячу евро. «С каждой пенсии буду добавлять по пятьдесят или сто», – пообещал он.

Он никак не мог поверить, что она сможет снимать деньги прямо там, в такой дали. А еще ему казалось загадкой то, что́ она собиралась изучать: международные науки и европейские институты. Хотя он и слышал, с каким возмущением она комментировала новости по телевизору.

Мой отец гордился своей единственной внучкой, занявшей тридцать вторую строчку среди более четырех сотен абитуриентов. Впрочем, она всегда нас удивляла, с самого рождения. Помню, как мы недоумевали из-за ее цвета волос: почти рыжие, у нас в роду ни у кого таких не было.

Я тоже гордилась баллом Аманды за вступительные тесты. И скрывала от самой себя полунадежду, что она не сдаст. Где-то глубоко под землей, в норе таилась маленькая змея, мечтавшая удержать дочь при себе.

Я купила Аманде новые простыни и полотенца, пижамы и прочее необходимое, о чем молодые девушки и не вспомнят. За несколько дней я научила ее загружать стиральную машину, сушить темные вещи в тени. Ей предстояло познавать мир, который мне не довелось познать.

Я провожала ее на поезд, чемоданы были тяжелые.

– Хотя бы простыни можно было купить в Милане? – возмущалась она.

Но простыни ничего не весили по сравнению с банками соуса. Ей должно хватить на несколько месяцев: я специально приготовила по рецепту для долгого хранения. Все эти лишние, казалось бы, действия были необходимы, чтобы убедить себя в том, что она выживет без меня.

Лифт был сломан. Пока поднимались по слабо освещенной лестнице подъезда, обе вспотели. Открывшая дверь девушка смерила Аманду взглядом и указала на ее комнату.

– Потом зайдешь подпишешь договор, – сказала она.

Других соседок мы не встретили. Комната обставлена дешевой мебелью, по углам комки пыли. Аманду это, кажется, не смутило. Меня она долго задерживать не собиралась: я только помогла ей разложить вещи в шкафу.

– Зайду в туалет, – сказала я, прежде чем вызвать такси.

Я сидела на унитазе и разглядывала грязный кафель на полу. На самом деле грязи не было, просто плитка очень старая. В ванной клеенчатая шторка со слонами, на двери график уборки. Знак вопроса в таблице так и ждал, когда его сменит Аманда.

Миланское «Таксиблу» отвезло меня обратно на вокзал. Я крепко обняла Аманду на прощание. «Позвони, как доберешься», – сказала она, выскальзывая из объятий.

Впервые в жизни она просила об этом меня, а не я ее.

Полтора года спустя моя дочь села в один из последних поездов. Позднее выехать из Милана не вышло бы, как и из любого другого итальянского города. В новостях в прямом эфире люди бежали по эскалаторам, стекались на платформы. Я высматривала, не мелькнет ли среди них ее огненно-рыжая голова. Аманда тем временем говорила со мной по телефону. Может, в этот удастся сесть… Я представляла, как она пробирается сквозь толпу, такая крошечная, с чемоданом. Все возвращались на юг.

Поезд Аманды прибыл в десять вечера с двухчасовым опозданием. Казалось, ее сумки никогда не кончатся, парень из вагона подавал ей одну за другой. Он вышел выкурить полсигареты, прежде чем поезд повезет его дальше.

Я по привычке подошла к ней помочь, но Аманда жестом остановила меня: «Не надо, это может быть опасно».

В машине Аманда включила радио и откинулась на сиденье, голова покачивалась так, будто она спит. Она слишком устала, чтобы говорить; как минимум – чтобы говорить.

– Зачем ты тащила всю эту тяжесть? – спросила я. – Это же вопрос нескольких недель, чрезвычайную ситуацию отменят, университеты снова откроются.

– Тебе откуда знать? Такое не предскажешь.

Она рассеянно посмотрела на ворота при въезде в поселок, их украшала статуя святого покровителя в нише.

Дома я включила духовку, хотела разогреть ей пасту, но Аманда выключила: «Завтра съем».

Она взяла рюкзак и пошла к себе в комнату, остальные вещи остались в гостиной. Больше я ее не слышала: из-за двери не доносилось ни звука.

Позже я открыла чемоданы и узнала цветные простыни, которые я ей покупала. Стоя с простыней в руках, я поймала себя на мысли, что в этом возвращении Аманды есть что-то мрачное и окончательное.

Утром я не хотела будить дочь: ей надо отдохнуть как следует после выматывающей поездки. Но она ведь не поела. И до этого весь день проходила голодная: перед поездом у нее не осталось времени даже бутерброд перехватить, а вагоны-рестораны сейчас не обслуживают.

Я стала считать часы, как когда-то, когда она была маленькой и не просыпалась вовремя на кормление. А потом была так голодна, что кусала меня за соски своими деснами с только прорезывавшимися зубами.

Растить Аманду было больно. Я не понимала ее, не понимала, что ей от меня нужно. Я боялась оставаться с ней одна. По ночам муж пристраивал ее к себе на плечо и носил по дому, предварительно закрыв дверь в спальню, чтобы дать мне отдохнуть.

В приемной педиатра другие матери понимали, что́ надо ребенку, по первому всхлипу. Моя дочь плакала, а я не знала почему. Грудь у меня полна молока, но Аманда иногда отрывалась и начинала кричать. «Видимо, ей не нравится мое молоко», – думала я. Я сцеживала каплю на палец, облизывала его. Может, то, что я считала сладким, казалось горьким ее маленькому язычку? Я до сих пор помню, как несильно, но встряхнула ее, держа на руках, чтобы она замолчала.

И вот двадцать лет спустя я снова волновалась, что Аманда не просыпается. Одиннадцать, двенадцать. Может, в Милане она снова перепутала день с ночью, как в детстве? Я стала шуметь, ходить по дому, греметь кастрюлями, двигать мебель. Но никто этого не заметил, кроме Рубины.

Рубина услышала меня со своего балкона этажом ниже и жестом позвала, мол, спускайся. Она сидела в шезлонге, задрав подол до бедер и засучив рукава.

Я устроилась рядом с ней под мартовским солнцем.

– Аманда вернулась.

Рубина спросила, как у нее дела, а я не знала.

– Устала, – ответила я. – Какое-то время придется ей поучиться здесь, дома.

Она кивнула, не открывая глаз. Вот только я не видела в чемоданах книг.

– Сейчас все отдохнем поневоле, замрем на время, – сказала Рубина, поворачивая руки менее загоревшей стороной к солнцу.

Она расстроилась, что занятия в хоре отменили.

– А мы только разошлись с цыганскими песнями на последних репетициях! – воскликнула она, бойко жестикулируя.

Мне не хотелось разговаривать, я просто коротала время, пока дочь не проснется, и то и дело украдкой поглядывала на часы.

– Пойду, – объявила я в половине второго.

Я вернулась домой, глаза, ослепленные солнцем, все еще плохо видели. Постучала в дверь Аманды, вошла в комнату. Она лежала под одеялом, уткнувшись головой в подушку.

Я отодвинула одеяло с ее лица, она посмотрела так, будто не сразу меня узнала.

– Я на карантине, отойди, – сказала она. – Поем в комнате.

– Давай лучше сядем за стол по разные стороны. Стол достаточно длинный.

На кухне Аманда недовольно плюхнулась на стул.

Я проветрила комнату, пока она мучила свою тарелку ньокки. Как только она доела, сразу ушла в свою комнату и закрыла дверь.

Той ночью под утро я проснулась от едва уловимого движения. На другой стороне кровати спиной ко мне лежала, свернувшись калачиком, Аманда. Не знаю, сколько времени я пролежала рядом, не двигаясь, – так меня это поразило. А потом она заплакала. Беззвучно, только вздрагивала и шмыгала носом. Я обняла ее, обвила руками так легко, как только могла.

– Ни о чем меня не спрашивай, – сказала она.

Это последний раз, когда мы с дочерью были так близки. С той ночи прошло чуть больше года.

Те недели Аманда спала. Она днем, я ночью, сова и жаворонок. Мы жили в общем пространстве, но по очереди, время от времени сталкивались.

Около двенадцати меня накрывала идея фикс разбудить ее. Я долго упорно расхаживала с пылесосом по проходной комнате, примыкавшей к ее спальне, как будто именно там собралась пыль со всего дома. Я знала, что это бесполезно, но вдруг гул пылесоса на максимальной мощности подскажет ей во сне, что где-то там, за пределами ее комнаты, – весеннее солнце и жизнь.

– Все, вставай. Вставай, и точка, – завопила я однажды.

Аманда высунулась из-под одеяла и мутным взглядом посмотрела на меня.

– Ну встану, и что дальше?

Я выдала ей целый список: поесть, поучиться, прогуляться по кварталу или сделать зарядку.

Она ответила строго по пунктам.

– Я не голодна. У меня нет учебников. А зарядка нужна таким, как ты, женщинам в менопаузе.

В воздухе остался дурной запах, вырвавшийся из ее вечно закрытого рта. Я схватилась за край одеяла, одним рывком сдернула его, открыв свернувшееся тельце в пижаме с вишнями по две на ветке.

Она резко вскочила и с силой меня толкнула. Шкаф помог мне удержаться на ногах. Я не хотела падать.

– Только попробуй еще раз… – выговорила я, придерживаясь за дверцу вспотевшими ладонями.

Она села на кровать. Под лампой, горевшей целыми ночами, разметанные волосы всех оттенков тускло-рыжего.

– Помойся, от тебя плохо пахнет.

Никакой реакции. Какое-то время мы так и провели друг напротив друга: я стояла, она сидела. Ярость медленно остывала, щеки перестали гореть. Мы старались не стать врагами.

Ее телефон звонил где-то под кроватью. Я и раньше слышала, как он подолгу звонит. «Почему не отвечаешь?» – спрашивала я без слов. Звонки продолжались один за другим, потом пришло сообщение.

– Завтрак все еще ждет, обед тоже, – сказал я.

Было три часа дня.

Когда я услышала, как в ванной полилась вода, испытала облегчение, близкое к радости. Значит, она все-таки меня слушает. Есть еще щель, сквозь которую задувает мой голос.

Я распахнула окно в ее комнате, свежий воздух ворвался в обитель беспорядка. Сунула руку под кровать, боясь того, что могу увидеть. Некий Лоренцо звонил много раз, и еще папа. Я толкнула телефон назад, туда, откуда взяла.

Из ванной по-прежнему доносились звуки потоков воды, затем их сменил фен – и я успокоилась еще больше. Надо же, до чего я дошла: мать счастлива слышать, что дочь моется.

Она вышла благоухающая, пушистые волосы спадали на грудь, глаза, зеленые со светло-коричневыми прожилками, казалось, стали еще зеленее. На этот раз она не закрылась в комнате, она исчезла.

Я ответила ее отцу, пытаясь вспомнить, когда он последний раз звонил мне.

– Что происходит? – спросил он.

Он волновался, несколько недель не мог ей дозвониться.

– Мне откуда знать? Со мной она тоже не разговаривает, – ответила я. – Она вообще ни с кем не разговаривает.

– А чем занимается дома?

– Ничем.

– И ты не можешь ее расшевелить?

Я не могла и до сих пор не могу. Мог бы сам приехать попробовать, раз думает, что это так легко. Может, я воспользовалась бы случаем и в очередной раз задала ему пару вопросов, о которых он даже не помнит. А еще он мог бы забрать свои свитеры из шкафа. Они все еще там. Иногда я достаю их: боюсь, что моль заведется. Раскладываю на солнце, рассматриваю, нет ли дырок. Их нет, вот что значит качественная шерсть. Поэтому я складываю свитеры и убираю назад в шкаф, двумя стопками.

– Я сейчас не могу приехать, – сказал Дарио.

Тогда ничем не могу помочь.

Мой отец злится на меня, что я не занимаюсь документами для развода. «Ни ты, ни этот слабак», – ворчит он. Он прав, это бездействие нас связывает, как и кое-что, о чем мы ничего не знаем. Разумеется, я имею в виду Аманду.

Я каждый раз теряюсь, когда мне нужно как-то его назвать. «Муж» застревает в горле, «бывший муж» – не выговаривается, может, «отец моей дочери», даже не знаю.

Аманду я увидела с балкона. Рубина одной рукой расчесывала ее волосы, а другой подрезала их. Они были в саду, на солнце. «Мне совсем немножко, – просила ее Аманда, показывая пару сантиметров зазора между большим и указательным пальцем. – Только посекшиеся концы».

Мой отец заказал мессу, как делает каждый год в мае, с тех пор как овдовел. За неделю до нужного дня он надевает очки и ищет в старой записной книжке телефон дона Артуро, наскоро записанный рукой моей матери бог знает сколько лет назад. Он назначает дату и начинает обзванивать близких родственников, номера которых помнит наизусть. Последней звонит мне.

На этот раз месса важнее обычного из-за провала в прошлом году. «Поминай ее в своем сердце», – попытался утешить его священник на расстоянии. Отец обиделся, он вспоминал ее каждый день и в чужих подсказках на этот счет не нуждался.

Мы обсуждали по телефону огород, спорили, сколько помидоров высаживать, хотя он и так уже решил, что их будет больше двухсот, как обычно. Это его вызов возрасту, болезням.

– И Аманду возьми с собой в церковь, – сказал он под конец разговора.

Одной этой фразой он перебросил меня из влажной земли, покрывающей корни и семена помидоров, в самую болезненную для меня точку мира.

– Посмотрим, вдруг она работает в четверг днем, – говорю я.

– Ты называешь это работой? – отвечает он. – Ничего, возьмет отгул ради бабушки.

Я угадала, Аманда выбирает именно эту отговорку: никто не сможет подменить ее в баре.

Она не хочет на мессу. Она не собирается показываться на глаза родственникам, до которых ей нет никакого дела. А единственного взгляда, который может ранить ее, – дедова – она избегает.

Я пытаюсь уговорить ее еще раз, перехватив на выходе из ванной. Именно там я обычно устраиваю засаду.

– Да ты же сама не веришь в эти мессы, – говорит она. На лице что-то среднее между состраданием и презрением.

Отец видит, что я выхожу из машины одна, но ничего не говорит. Он болтает со священником на бетонированной паперти. Это одна из немногих все еще действующих церквей в сельской местности. Церковь из бетона и кирпича семидесятых годов. Каждый раз я думаю о том, как она мне не нравится.

– Не знаю, что тебе посоветовать, дон Арту, я в этом ничего не понимаю.

Дон Артуро недавно начал выращивать трюфели на своем маленьком участке.

В церкви все сидят, соблюдая дистанцию, мы с отцом впереди. Время от времени он оборачивается посмотреть, кто пришел, а кто нет.

Я рассматриваю топорно написанные фрески над алтарем: две группы ангелов и сверкающий Бог в центре. Мне не хватает запаха ладана, а еще мне не хватает моей мамы во время этой торжественной службы в память о ней. Может, она помогла бы мне с Амандой.

Моя мать умирала каждый день, месяц и год своей болезни. Ее умения исчезали одно за другим: готовить на двадцать человек, работающих в поле, повторять вышивки из «Волшебных ручек», улыбаться своей единственной внучке.

«Синьора, не хотите купить кролика?» – спрашивала она меня, когда мы уже ее потеряли.

Последним она покинула отца: перестала звать его. К тому моменту я уже давно не была для нее одним человеком. Я то и дело меняла роли: от синьоры, покупающей кролика, до воровки, стащившей деньги из ящика ее комода.

Сегодня она посмотрела бы на нас с нежностью: муж и дочь, такие одинокие на первой скамейке в церкви, каждый со своим страданием, запертым в груди. Она взяла бы нас за руки, утешила. Я пытаюсь представить себе тепло ее руки.

В проповеди дон Артуро упоминает о том, как трудолюбива была эта женщина, и о том, что она всегда была рядом с мужем. Не уверена, что мама в расцвете сил хотела, чтобы ее запомнили такой. «Неутомимая труженица», – повторяет пастор, немного переигрывая. Ему приятна эта обнадеживающая и половинчатая правда. Неужели он не знает, что маме пришлось заболеть, чтобы отдохнуть? Пока она была здорова, муж не давал ей дух перевести: ему нужен был мужик в поле, женщина в доме – и за обоих работала она.

Месса кажется мне бесконечной, как в детстве. Я не участвую в молитвенном хоре, не крещусь, не беру облатку, не становлюсь на колени. Петь мне нельзя, к тому же церковные песнопения никогда мне не нравились. Голоса поющих еще могли восхищать, но восторженное благоговение текстов все равно смущало. Дон Артуро терпит мое отстраненное присутствие; может, он все еще надеется, что однажды его слово обратит меня в веру.

И все же я встаю и сажусь назад на скамейку одновременно с остальными. Как и все, протягиваю руку соседям, хотя приветствиями мира сейчас не обмениваются, ограничиваются взглядами. Я не сразу заметила сзади нашего старого семейного врача. Он тоже пришел помянуть маму. Я могла бы поговорить с ним об Аманде, но не знаю, что сказать о собственной дочери. Разве только, что ей все лень.

«Отче наш», – с облегчением выдыхаю я, скоро мы все пойдем с миром.

На улице мы прощаемся с родственниками и несколькими знакомыми из нашего района, не касаясь друг друга. Одна мамина подруга дожидается в стороне, пока все не разойдутся, и, не выдержав, обнимает меня. Они дружили с детства, вместе ходили в церковную школу, вместе учились вышивать. Потом она вышла замуж за парня из деревни, и ее жизнь сложилась попроще.

– А что Аманда, чем занимается? – спрашивает она с трепетной заботой, выдающей желание услышать о впечатляющих достижениях.

– Временно учится дома, – вру я. – Еще подработку нашла, поэтому не смогла прийти сегодня.

– Я помню ее на руках у твоей мамы, настоящая бабушкина радость.

Наконец на черной паперти остаемся мы с отцом вдвоем, дон Артуро закрывает церковь и догоняет нас. Мы собираемся дать ему по тридцать евро за мессу, так решил отец.

Он отдает дону Артуро банкноты, тот зажимает их в кулаке, как будто считает чем-то не совсем пристойным.

– Ты хорошо проповедовал для Кончетты, – говорит отец перед тем, как попрощаться.

Мы направляемся к машинам, и отец сообщает мне, что из-за мессы ему пришлось перенести запись к нотариусу на мой выходной. Я даже не успеваю разозлиться, потому что он не унимается.

– И реши уже, что́ будешь делать со своей дочерью. Перед мессой я заехал попить кофе в тот бар, ее там не было.

Я ищу на экране ее, смотрю на таких, как она. Затворников. Они заперты в своих комнатах и в своих головах. М. не выходил из дома три года. На видео они с матерью рассказывают об этом, сидя в синих креслах. «Приезжай к нам, – хотела сказать я подключившемуся к обсуждению эксперту с ухоженными усами. – Приезжай, постой сам под дверью Аманды, может, она тебе откроет. Может, твоему всезнающему лицу она расскажет, что с ней происходит».

Японцы тем временем изучают плазму крови затворников. Они заметили изменение содержания какой-то аминокислоты и билирубина. Так может, Аманда больна? Она совсем худая, бледная. Иногда у нее такие темные круги вокруг глаз, как синяки, даже я заметила, а ведь я ее редко вижу. За столом она включает телевизор, чтобы не слышать тишины, не ощущать тяжести моего взгляда. Съедает несколько вилок, встает, уходит к себе в комнату, хотя только что вышла оттуда. За несколько минут, что ее нет, я успеваю забыть о еде, аппетит пропадает.

Потом она возвращается на свое место, закидывает ногу на свободный стул, сидит так какое-то время, уставившись в тарелку. Разумеется, когда она снова начинает есть, паста чуть теплая. Ей не нравится, она кривит рот, с трудом домучивает тарелку, а иногда снова встает и уходит – раз, а то и два. Когда я прошу ее подать бутылку воды или приборы из ящика, кажется, будто она делает это из последних сил. А ведь она проснулась всего полчаса назад.

Кажется, весь ее запас сил уходит на пищеварение: после еды она тут же падает на диван. Листает что-то в телефоне большим пальцем без всякого интереса. Со мной общается молчанием или извечными «нет» – по одному в каждой фразе как минимум. Но иногда она внезапно становится уступчивой. Мне удалось воспользоваться таким моментом и убедить ее сходить в поликлинику сдать кровь на анализ, причем я обещала пойти с ней.

Нас принимает знакомая медсестра, она очень обходительна с нами. Медсестра обнимает Аманду за плечи и ведет в кабинет забора крови. Аманда боится игл, поэтому времени потребуется больше, чем обычно.

Я не взяла ничего почитать, пока ее жду. Тем временем медсестра затягивает жгут, пытается нащупать вену. Вены у Аманды подвижные и глубоко лежат, в них сложно попасть. В последний раз вену так долго искали иголкой, что Аманда вся побледнела. Может, у нее анемия, как у меня в ее возрасте. Мама готовила мне печень, покупала в аптеке витаминные настойки.

Из кабинета выходит мужчина с закатанным левым рукавом рубашки и ваткой, прижатой к вене. Мое внимание привлекает его нездоровый цвет лица и что-то знакомое в водянистых глазах. Он тоже мимоходом останавливает взгляд на мне, пытаясь сложить листок с назначениями. Листок падает, я поднимаю его, возвращаю владельцу. Его взгляд оживает.

– Привет, Освальдо.

Он сосредоточенно смотрит на меня.

– Я дочь… – Он первым успевает произнести имя моего отца.

– Столько лет прошло, да еще эта маска… Я тебя не узнал. Ты изменилась, – говорит он.

От того мужчины, каким я его помню, тоже мало что осталось. Хотя он по-прежнему высок и держит спину прямо. Спрашиваю, как его дела, получаю расплывчатый ответ:

– Когда встречаешь человека в поликлинике, это обычно недобрый знак.

Он интересуется, что меня сюда привело.

– Дочери надо сдать анализы.

Освальдо выбрасывает ватку в мусорное ведро, расправляет рукав рубашки, застегивает манжету. Мы оба сомневаемся, распрощаться или перекинуться еще парой слов.

– Дораличе давно не приезжала? – спрашиваю я.

Он медленно наклоняет голову набок, затем выпрямляет шею.

– Два с половиной года. Но говорят, полеты вот-вот возобновят, – он показывает на небо за окном.

Дораличе его дочь. Я видела ее несколько раз с тех пор, как она уехала, никого не предупредив. Я знаю, что она приезжает редко, а когда бывает здесь, останавливается у родни в деревне. Дорогу к их дому частично завалило во время оползня, теперь там проезжает только Освальдо на своей старой «Пчеле».

Мы с Дораличе выросли вместе. В возрасте Аманды мы виделись почти каждый день. Наверное, мы не подружились бы так близко, не будь так близки наши родители. Точнее, Освальдо и мой отец.

Когда в кемпинге было полно туристов, она работала в «Домике» по вечерам. В первые дни мать то и дело дергала ее: «Ты куда подевалась, Дорали?» Дораличе подхватывала по четыре или пять стаканов за раз, запускала внутрь пальцы в жире. Заведение было хорошее, но иногда кто-то из посетителей жаловался на жирные отпечатки на посуде. Дораличе кружила между столами, оставляя на них кувшины вина и дымящиеся подносы. Мне нравилось помогать ей, обслуживать всех этих людей. Я была аккуратной, но медлительной. «Так они у тебя с голоду помрут», – говорила Дораличе.

Август был самым волнующим месяцем года для нас обеих.

Мы знакомились с парнями, которые приезжали откуда-то издалека и должны были исчезнуть через несколько дней. После полуночи стоянка у кемпинга пустела, и, случалось, я оказывалась рядом с Дораличе за «Домиком Шерифы» с холодным пивом в руках. Мы слышали, как ее мать внутри заканчивает убираться и считает прибыль.

Помню, однажды вечером Дораличе передразнивала одного клиента, приехавшего бог весть откуда: «Синьорина, у вас нет шпината со сливочным маслом на гарнир? И ведь даже чаевых не оставил!» Мы сидели на пустых ящиках и смеялись во весь голос. Дораличе от смеха всегда запрокидывала голову. Но мы чуть ли не в последний раз так смеялись. Наша молодость вот-вот натолкнется на препятствие, но мы об этом еще не знали. Даже мрачное уханье совы нас не насторожило.

«Она не хочет появляться в деревне после той истории», – говорили люди. Теперь никто не вспоминает ее имени. Все забыли о Дораличе и о том, что с ней случилось. Молодежь возраста Аманды ее и не знала. Наши родители ничего не сделали, чтобы мы остались на связи.

– Главное, что ей там хорошо, – утешает себя Освальдо, вздыхает и добавляет: – На днях загляну к твоему отцу. Он мне звонил.

Аманда сдавала анализ натощак, я предлагаю ей позавтракать в кафе возле поликлиники. Мы садимся за столик на улице.

Рубина говорит, что своим дерзким выражением лица Аманда походит на нынешних моделей. А я смотрю на нее и вижу ранимое создание, только что вышедшее из царства теней. Она прихлебывает капучино, отщипывает кусочки от круассана и жует их с таким выражением лица, будто они горькие.

У тротуара через дорогу припаркована машина, я узнаю «Пчелу» Освальдо: она такая же, как тогда, только повыцвела. На кузове брызги оползневой грязи. Значит, Освальдо все еще где-то здесь, еще не уехал.

Из-за других столиков доносятся отрывки разговоров, весело позвякивают чайные ложки. Аманду здесь раздражает даже мой взгляд. Я пью кофе. Отвечаю молчанием на молчание.

Маэстро хватает одного слова, чтобы разбудить группу: «Соберемся?» Чат мигом оживает, все спрашивают: «Когда?», «Где?», отправляют смайлики. С последней встречи прошло больше года, наконец можно позволить себе провести репетицию на свежем воздухе. Кто-то предлагает встретиться у озера, кто-то на площади, в итоге выбираем холм с живописным видом, в паре километров от поселка.

Рубина паркуется в хвосте цепочки автомобилей, и мы, с нотами под мышкой, идем в направлении силуэтов, двигающихся вокруг векового дуба. Я смотрю на них, и сердце вдруг начинает биться чаще.

По дороге мы пели – проверяли, не покинули ли нас голоса. Пели не наш репертуар, а то, что Мило зовет песенками. На светофоре мужчина, стоявший впереди, разглядывал нас в зеркало заднего вида: видимо, интересно, чьи песни он вынужден слушать через окно. Рубина расхохоталась: когда мы едем куда-то на машине, она любит поиграть в Тельму и Луизу[3]. За все эти месяцы я не пропела ни куплета, а вот из ее квартиры нет-нет да и доносились крещендо, диминуэндо или какой-нибудь припев. Моя диафрагма сжалась, дыхание сбивалось.

Самира замечает нас первой и идет навстречу. Секундное сомнение – и я обнимаю ее, улавливаю запах ее духов. На ней белое платье с кружевными вставками, за которыми видна смуглая кожа, – выглядит почти как невеста. Она единственная из Пескары и единственная уточнила в чате, как добраться до этого места. Остальные осторожнее: здороваются, соблюдая дистанцию, машут друг другу руками. Они стоят широком кругом, Мило в центре. Не думала, что я так по ним скучала. У всех на лицах маски.

– Рад вас видеть! – маэстро игриво кланяется.

Его глаза блестят, мочка уха тоже. Он осматривается вокруг: нас чуть больше половины.

– Видимо, отсутствующие еще побаиваются, я их понимаю, – говорит он.

Он сожалеет, что нет тенора, но мы все равно решаем начинать. «На открытом воздухе петь сложнее, – предупреждает маэстро, – голоса развеиваются, звучат непривычно». Мы встаем в два ряда, но не так близко, как раньше. Мило подходит к Рубине, тихо шепчет ей что-то. Отвечая ему, она осторожно опускает маску.

Я врастаю ногами в землю, расслабляю нижнюю челюсть. Во время распевки я чувствую себя нелепо, оказавшись без защиты стен. «Мио-о-о-о-о». Щебет птиц отвлекает, вековые ветки перешептываются над нашими головами. «Мио-о-о-о-о». Распевку прерывает шум торопливых шагов по гравию: Пьерлуиджи взбегает на вершину, мы встречаем его аплодисментами. На нем по-прежнему ортопедические ботинки и майка с фирменным логотипом. Теперь у нас есть тенор.

– Вспомним «Эдерлези»[4]? – спрашивает Самира.

Песня на ее цыганском языке, поэтому ей очень хочется спеть именно ее. Но Мило считает, что нам еще рано, начинать надо с давно разученного.

– А «Эдерлези» обязательно споем на следующей неделе, – обещает он.

Из всех руководителей, которых наш хор за долгие годы существования сменил немало, Мило самый открытый. В детстве учитель пения казался мне стариком, перед его мутными глазами мы пели только песни на диалекте и «Аве Мария». Мы репетировали в пустовавшем зале местного культурного центра. Зимой, когда репетиция заканчивалась, на улице было уже темно. Чтобы добраться до дома, я садилась на площади в автобус с широко распахивавшимися дверями и без света внутри. Поездки на том полуразвалившемся автобусе были единственными моими путешествиями. В автобусе в такое время почти никого, разве что кто-нибудь спал, скрючившись, на задних сиденьях.

Дораличе мечтала объездить весь мир и смеялась над тем, что я довольствуюсь своими десятью километрами вверх-вниз по одному маршруту. Я жила в деревне, а хор связывал меня с поселком. Он всегда носил его имя, хор был местной гордостью. Однажды, много лет назад, мы даже выступали в Ватикане на Рождество.

– Начнем с «O magnum mysterium»[5], – объявляет маэстро.

Мне непросто дается начинать все заново. Мы тут же встаем плотнее, нарушая метровую дистанцию. Мило не обращает на это внимания. Я боюсь чужого дыхания. Неприятный запах изо рта, доносящийся из-за моей спины, пугает меня: он подсказывает что мы стоим слишком близко друг к другу.

Рубина тем временем не побоялась снять маску при разговоре с Мило. Я никогда не видела ее так близко к мужчине. Со дня смерти ее мужа прошло много лет. Джулио тогда был совсем маленький.

А еще я вижу себя, одинокую. Мне не хватает кого-то рядом. Мне не хватает отношений, близости в повседневных мелочах. Сидеть за столом друг напротив друга, смотреть друг другу в глаза. Это и есть любовь, которой у меня больше нет. Она превратилась в ностальгию.

Сложенная чашечкой ладонь закрывает ухо, я пытаюсь вернуть свой голос. За пределами наших тел пространство слишком велико, чтобы пронзить его пением. Но дуб все же колышется, или мне так кажется.

Рубина стоит рядом, она уже полностью погрузилась в песню, во чрево непорочной Девы. Не сводя глаз с маэстро, она слегка поворачивается в мою сторону, касается моей руки, едва заметно кивает мне – старается подбодрить. Ее сильное певческое дыхание меня не пугает. Она присоединилась к нам уже взрослой, но хор невозможно представить без нее.

Я подношу руку к горлу, связки начинают вибрировать. Я тоже погружаюсь в таинство. Я никогда не испытывала ничего более близкого к религиозному чувству. Слова, которые мы знаем наизусть, в изменившемся мире звучат совсем по-другому.

Время проходит быстро, почти стемнело. Каждый из нас бережно складывает свой внутренний инструмент. Самира набрасывает красную шаль: вечером прохладно. Факелами вспыхивают фонарики телефонов, никто не хочет расходиться. Откуда-то появляется бутылка шампанского, пробка отлетает неведомо куда. Мы осмеливаемся поднять тост.

Пузырьки бегут, мы пьем и верим в счастье этого момента. Я забываю об Аманде и своем отце.

Он ждет нас у дома, сидит в брюках карго на ступеньке крыльца. Он позвонил внучке, и она ответила ему. Не знаю, что именно он рассказал ей о земельном участке в горах, но она заинтересовалась. За столом Аманда спросила меня, почему это место называется Волчий Клык. Может, она таким образом просит прощения за то, что не пришла на мессу.

Дедушка бросает ей ключи и занимает пассажирское сиденье. Мгновение сомнений – и она садится за руль. Три поколения в одной машине, мы едем на старую фамильную землю.

– Переходи на вторую, – советует Аманде отец, – тут узкий поворот.

С прошлой нашей с отцом поездки пейзаж изменился: цветы, сменяя друг друга, поднимаются ввысь. Аманда чихает от пыльцы, хотя у нее нет аллергии. Анализ крови идеальный, даже железо в пределах нормы, хотя и на грани. Я ожидала увидеть в результатах хоть одну звездочку и даже разочаровалась. Что с моей дочерью – по-прежнему неизвестно.

Отец жестом показывает остановиться у родника. Мы идем по траве, он впереди. Он приникает ртом к трубе, пьет долгими глотками ледяную воду.

– Горная вода вернет тебя к жизни, – говорит он и жестом подзывает Аманду.

Мне он говорил то же самое, когда мы пригоняли сюда овец. Я была маленькая, но умела гонять их, постегивая вишневым прутиком. Я следила за стадом, когда отец с Освальдо уходили, перекинув ружья через плечо. Отец сам научил меня стрелять, твердо держаться на ногах в момент отдачи. Именно на этом лугу я ждала их, пока они молча бродили по лесу.

Отсюда я слышала их далекие выстрелы. Иногда я засыпала, облокотившись о лохань с водой для стада. Отец возвращался с куропатками, заткнутыми за пояс: их головы болтались на уровне его бедер. Я ненавидела его за мертвых птиц, за кровавые пятна на штанах, за страх, терзавший меня всякий раз, когда я просыпалась у источника одна. Хотя, может, это и не ненависть: в конце концов, мне было всего восемь.

Отец хотел сына, а родилась я. В день моего рождения моя тетка вышла из комнаты и сказала ему: «Ты только не злись». Много лет спустя он ждал внука, мальчишку, которого можно будет усадить за руль трактора. Он мечтал, как они вместе после обмолота будут перепахивать землю, прессовать солому в тугие рулоны. Но отца ждало второе разочарование. Его фамилия оборвется на мне, здесь.

Я не отправляла дочь к бабушке с дедушкой на лето. Я представляла, как она проводит дни на солнцепеке посреди огорода, пока дед подвязывает помидоры, и вместо этого водила ее в экологический образовательный центр. Там с детьми гуляли вдоль реки, кормили здоровой едой на полдник. Вечером Аманда рассказывала мне, как она ходила по подвесному мосту, как пекла хлеб. Я старалась держать ее подальше от своих родителей.

Отец смотрит на гору, переводит взгляд на внучку.

– Волчий Клык там, наверху, – говорит он.

Отец останется и будет ждать нас здесь. Пока мы поднимаемся к нашему участку, он сходит посмотрит, чье стадо пасется там на плато, может, стадо Акилле. Аманда идет по старой пастушьей тропе впереди меня – она такая гибкая, такая легкая. Вскоре она снимает толстовку, завязывает ее на талии. Мы входим в буковую рощу: поначалу там почти темно и даже холодно. На пути упавшее дерево, корни висят в воздухе, обхватив ком земли и камней.

В какой-то момент тропа раздваивается, Аманда ждет меня. Я забираю вправо. Аманда спрашивает, куда ведет другая тропа. «Не знаю», – отвечаю я. Еще немного – и мы выходим из рощи. Снова жара и сушь. Подъем становится круче, пятно пота на майке расползается по спине. Дыхание учащается, сердце колотится, мышцы с непривычки устают. В детстве я то и дело ходила по этой дороге, у меня не было выбора. Ноги у меня тогда были худые, но до чего же сильные.

Сегодня утром я недооценила силы Аманды, теперь прислушиваюсь к ее спокойному дыханию. Не хочу обманываться на ее счет. Я знаю, что завтра она снова закроется в своей комнате.

Над нами возвышается Волчий Клык. Острый горный выступ, давший название лесу и нашей фамильной земле. Последний рывок – и мы останавливаемся прямо у его подножия. Интересно, каким доисторическим землетрясением выбило из недр планеты этот белоснежный зуб. Его видно из любой точки долины – именно Дораличе обратила на это мое внимание. Год спустя после случившегося: она тогда устроилась на работу в пивную на Четырех улицах. Мы почти не виделись. Но каждый раз, когда я встречала ее, кричала радостно: «Эй!» Она отвечала тем же, так мы здоровались. Она прекращала переворачивать стулья и ставить их на столы. На вопрос, как дела, она молчала. Однажды мы вышли на улицу ловить последние лучи дневного солнца. Я спросила, нравится ли ей работа. «Ее так много, что время летит быстро», – ответила она. Кроме работы, ей некуда пойти, но это я поняла позднее.

– Куда бы я ни пошла, отовсюду его видно. Ты тоже видишь его?

Она указала на тот самый горный белый зуб, который я издалека не могла рассмотреть.

– Я вот вижу его даже ночью, он сверкает в темноте.

Я хотела попросить у нее прощения за все, чего не сделала, но мне не хватило слов.

Слезы так и наворачивались на глаза, я пыталась сдерживать их. Она прислонилась к стене и, будто не в себе, продолжила, вглядываясь в пейзаж:

– Трава такая зеленая. Но под ней, там внизу, полно червей, вся земля прогнила.

Ее позвали домой, поэтому в тот день мы так и расстались на разговоре о червях.

– А и правда похоже на клык, – согласилась Аманда.

С высоты двух тысяч метров мы смотрим на долину, город на побережье, море. В ясные дни отсюда видны хорватские острова.

– А там что? – Аманда указывает вниз, туда, где лес уступает место крышам и серому прямоугольнику старого бассейна.

– Когда-то там был кемпинг. Это и есть имение твоего деда.

Она хочет туда, но позже. А пока сидит на траве и, впервые за долгое время проголодавшись, жует бутерброд. Я показываю ей заросли тетрагонии у наших ног. Этот дикий шпинат такой вкусный.

– Почему ты не любишь сюда приезжать? – спрашивает Аманда.

– Кто тебе сказал, что я не люблю?

Мой отец, разумеется. Он или молчит, или болтает что ни попадя. Я отменила встречу с нотариусом, поэтому он решил добраться до меня через Аманду.

– Он чувствует, что стареет, и беспокоится, что будет с его землей, – говорю я.

– Она перейдет к тебе. У него же нет других детей.

– Для меня это обуза, – рассуждаю я вслух. – Надо было уехать отсюда, еще в молодости надо было уехать.

Аманда доедает бутерброд, комкает салфетку, сует в карман.

– Ты вечно жалуешься, но ведь ты сама решила остаться. Тебя никто не держал.

Она достает фляжку, пьет набранную из ручья воду.

– Ты так и не смогла оторваться, – заключает она, – ни тогда, ни потом.

В ответ мне хочется сказать, что отрываться сложно, и ей тоже. Она тоже вернулась туда, откуда хотела сбежать. Но потом я всматриваюсь в горизонт, ту линию, где небо касается воды. По холмам рассыпаны села. Промолчу, пустяки все это.

Почти полдень, отец наверняка уже устал ждать: они с Акилле долго проболтали, если те овцы и правда его. На обратном пути мы решаем срезать, идем вдоль снежного плато. Майское солнце изрыло его, плавит капля за каплей. Говорят, скоро оно вовсе исчезнет.

Аманда хочет осмотреть старый кемпинг. Он прямо за поворотом, поэтому я не могу ей отказать. А еще потому, что не могу пожертвовать и без того редкими часами, когда она со мной разговаривает.

– У меня нет ключа, – говорю я, когда мы оказываемся у ворот.

Она идет вдоль забора, оборачивается, видит, что я стою на месте. Приходится поддаться этому ее нетерпеливому повороту головы.

– Это все дедово?

– Только земля. Кемпинг принадлежал Освальдо.

Она находит кривой железный прут: сетка забора легко отгибается. Аманда ныряет за забор, я остаюсь снаружи.

– Уже поздно, дед нас ждет, – напоминаю я ей.

Она протягивает мне руку: сопротивление сломлено. Аманда бродит по заброшенному кемпингу, трогает ногой осколки выбитых окон. На задней стене бытовки она находит надписи красной краской, выцветшие с годами. С одной стороны «УБЕЙТЕ ЕГО», с другой, в две строчки, «ВИРДЖИНИЯ И ТАНЯ БУДУТ ЖИТЬ ВЕЧНО».

– О чем это?

– Давнее дело, тебя еще не было. Здесь произошло преступление.

– Где «здесь»? – не унимается Аманда.

– В лесу. У Круглого камня, в конце тропы, по которой мы не пошли.

Какое-то время она молчит. Снова смотрит на надписи, потом на меня.

– Кто эти Вирджиния и Таня? Ты их знала?

– Не то чтобы, так, видела.

– А дед тогда был здесь?

– Нет, Освальдо был.

Но дед после случившегося долгие годы не мог спать спокойно, говорю я ей. И до сих пор иногда просыпается от звука выстрелов: они ему снятся.

Рубина оставила для меня дверь приоткрытой. Сообщение пришло недавно – и вот я ставлю на полку оливки, которые она просила. Филе трески уже нарезано на кусочки, она посыпает их мукой. «Некоторые блюда не удаются, когда пытаешься приготовить одну порцию», – говорит она. Время от времени я приношу ей что-нибудь с отцовского огорода. Сегодня захватила пучок салата. Рубина перекладывает из глиняного сотейника только что обжаренный до золотистого цвета лук, отставляет в сторону.

– Как Аманда? – спрашивает она.

– У нее гость.

Рубина бросает на меня взгляд и возвращается к последовательной подготовке ингредиентов будущего блюда: перекладывает одно, жарит другое.

– И чем ты недовольна?

– Не знаю, впервые его вижу, но он мне не понравился.

Когда я вернулась, они стояли у окна, курили, опершись о подоконник, и разговаривали. Во дворе жужжала газонокосилка, поэтому они не услышали, что я пришла. Я замерла, прислушалась. В какой-то момент Аманда назвала его Коста. Кто знает, откуда он и куда направляется с этой своей огромной сумкой. Аманде он принес несколько номеров Internazionale.

Он спросил ее, как подготовка к экзаменам. «Какие экзамены? – ответила моя дочь. – Я даже на занятия ходить перестала».

Деревянная ложка, которой Рубина перемешивала протертые помидоры, замирает.

– Хочешь сказать, ты об этом не знала?

Я знала, что она учится дистанционно. Но это было вранье, чтобы я не лезла к ней в комнату.

– О чем еще они говорили? – спрашивает Рубина и открывает бутылку вина.

Я выскочила из квартиры, как воровка, укравшая их секреты. На лестнице чуть не сбила соседку со второго этажа и даже не извинилась. На улице меня ждали запах свежескошенной травы и моя машина перед гаражом. Я села за руль и рванула с места так, будто машину я тоже украла.

– И куда поехала? – спрашивает Рубина, протягивая мне бокал.

– К отцу.

Я припарковалась рядом с его «Бравой». Иногда мой дом по-прежнему там. Отец возится в огороде, стоя на коленях: когда боль в спине становится нестерпимой, он работает так. Он бережно голыми руками подсыпает земли вокруг стволов помидоров, привезенных из питомника. На мгновение я даже завидую им: хочется такой же заботы, хочется, чтобы утешили. «Что стряслось?» – спрашивает он. «Она бросила учебу», – ответила я больше себе, чем ему. Он сам понял, что речь об Аманде. «Твоей дочери не помешала бы хорошая трепка, – сказал он, – ты слишком мягка с ней. Да и этот тоже. Какой из него отец?»

Он с трудом поднялся, заведя руку за спину и обхватив ей самое больное место. Заметил, что штанина порвалась, расстроился. Он не надевает наколенники, которые я ему подарила: боится, что подумают соседи, если увидят, он же не спортсмен.

– Я тоже много чего стыжусь, – рассказываю я Рубине. Она потягивает вино из бокала и слушает меня. – Сегодня я подслушала разговор Аманды, на днях заглянула в ее телефон.

– Не вижу ничего страшного. Она же не разговаривает с тобой, считай, ты вынуждена.

Но дело не только в этом. В таком возрасте бегать к отцу в поисках утешения… Что он подумает о внучке?

– Где сейчас эта парочка? – спрашивает Рубина.

Ушли, наверное, дома их не было. Но сумка того парня так и осталась на диване.

– Возьми с собой трески, угости их, все равно много останется.

Мы накрываем маленький столик в саду кондоминиума. Рубина ухаживает за садиком, как будто он ее собственный. Кактусы вот-вот готовы взорваться своим мимолетным и мучительным цветением.

Вечер теплый, богатый на ароматы. Свет в окнах моей квартиры выключен.

– Прости, что я все время говорю о ней. Как дела у твоего сына? – спрашиваю я.

Рубина заканчивает смаковать глоток вина, проглатывает.

– Хорошо, если верить ему. Он весь в работе.

Он звонит ей каждое воскресенье в одно и то же время, иногда его дергают по работе, приходится прерывать разговор. А еще он любит треску: сиди он сейчас с нами, съел бы две тарелки.

– Такой трески, как у тебя, в Лондоне точно не найти.

– Они утверждают, что в Лондоне можно найти что угодно, но я не верю.

Они – это ее сын и его жена-англичанка. Рубина виделась с ними неделю на Рождество и неделю летом, когда можно было путешествовать свободно. Теперь она пытается посчитать, сколько времени прошло с последней их встречи, в голосе ощущается легкая грусть. Они приедут в июле.

– Заскочат ко мне по пути, потом отправятся в настоящий отпуск в Саленто. И правильно, им тут быстро становится скучно.

Невестке в первую очередь. Она добрая и даже сердечная, но никак не может найти здесь для себя ничего интересного. Джулио, сказать по правде, тоже не знает, чем занимать дни. Немногие оставшиеся здесь друзья стали ему все равно что чужие. Иногда он встречает кого-то из них на бульваре, треплет за щеку их детей. И все на этом: им нечего рассказать друг другу.

– Да и дома ему несладко: с женой он говорит по-английски, со мной – по-итальянски, приходится постоянно переводить.

– Разве ты не ходишь на английский по четвергам?

– Пытаюсь, но чего я там выучу в шестьдесят лет? Английский меня невзлюбил.

Я говорю, что хорошо бы ей ездить в Лондон почаще. Она признается, что была там всего лишь дважды. Уже в самолете она начинает чувствовать себя двоечницей, не понимает стюардесс. Основные памятники и музеи она посетила, хор Вестминстерского аббатства послушала.

– Город утомляет меня куда больше, чем горные тропы. Это другая усталость – пустая.

Она говорит еще что-то, но я не слушаю: отвлекаюсь на темные окна третьего этажа.

– Быть может, я теряю дочь, – думаю я вслух.

Рубина задумывается на мгновение, наливает мне еще немного вина.

– На свете столько способов потерять детей. Это неизбежно и все равно произойдет рано или поздно, – говорит она.

– Вот только моя дочь больна, а я до сих пор не знаю, что с ней и как ей помочь.

– По-настоящему ты ее потеряешь позднее, когда у нее хватит сил уйти. – Зажав ножку бокала между пальцами, она поворачивает его сначала в одну сторону, потом в другую. – Сколько дней за остаток жизни я проведу с сыном? Джулио купил дом в Лондоне.

Я удивленно смотрю на нее, она мне об этом ни слова не говорила.

Тот вечер казался обычным, таким же как все остальные августовские вечера за мои двадцать лет. Я болталась по дому, изнывая от жары. Зазвонил телефон, мама ответила, и ее лицо тут же изменилось. «Освальдо», – предупредила она, передавая трубку отцу. Я подошла поближе: что-то случилось. Слов я не разобрала, но голос казался взволнованным.

– Ты уверен, что ее нет в кемпинге? – спросил он.

Дальше только односложные «да» и «нет». Я внимательно слушала.

– Ладно, я возьму ее, – сказал он наконец, взглянув на меня.

Отец положил трубку и вздохнул.

– Обувайся и возьми с собой кофту. Поедем к Волчьему Клыку.

Отец попросил маму найти фонарь. Она не хотела, чтобы я ехала, но промолчала. Мы слышали, как отец возился в комнате наверху. Он вышел оттуда с патронташем в одной руке и ружьем в другом: даже не стал убирать ружье в чехол.

Отец побежал вниз по лестнице, мы с мамой за ним.

– Только не ходи с ними в лес, останься с Нунциатиной, – прошептала мама.

Только она и называла Шерифу настоящим именем. Нунциатина – жена Освальдо, мать Дораличе, пропавшей еще днем.

В машине отец бросил ружье и фонарик на полку, патронташ – на заднее сиденье. Наш тогдашний «Ритмо» рванул с места на предельной скорости, отец принялся расспрашивать меня.

– Ты не знаешь, куда делась твоя подруга?

Нет, я не знала. За нашими спинами подпрыгивал на каждой яме дробовик, фонарь катался из стороны в сторону на поворотах.

– Ты разве вчера не говорила, что вы куда-то собираетесь вместе? – не унимался он.

Говорила, но потом мы передумали. Я передумала. Вместо этого я поехала на автобусе к морю, в Пескару, к своим однокурсницам по физиотерапевтическому факультету. Дораличе я с нами не позвала. Они даже не знакомы.

– А она чем сегодня занималась?

Я думала, что она осталась в кемпинге помогать родителям, так я ему и сказала. Вопросы отца раздражали меня, как и подскакивавшее на ямах ружье и катающийся фонарь.

Я никогда не ездила с ним в горы вечером. Было почти девять. На лесистых участках дороги ветви деревьев сходились над машиной, будто хотели раздавить ее, а мы чудом успевали вырваться.

Отец остановился пропустить переходивших дорогу коров, сонный теленок терся мордой о мать. Обычно они уже спят в это время; может быть, что-то их потревожило, может быть, ветер.

– Зачем ты взял ружье?

Он стиснул зубы со скрежетом, от которого мурашки побежали по коже.

– В некоторых случаях лучше держать его под рукой.

– Что там за случай? Что тебе сказал Освальдо?

Ничего определенного, только то, что никто с утра не видел его дочь. Когда стемнело, родители заволновались.

– Оно хоть разряжено? – спросила я, оглянувшись на ружье.

Отец кивнул.

Мы припарковались возле «Домика Шерифы», перед другими машинами. Отец закинул ружье на плечо, закрепил патронташ на поясе, будто шел на охоту.

Двор был ярко освещен, Шерифа сидела одна за столиком, как посетительница, не торопившаяся домой после съеденного арростичини. Несколько выбившихся из пучка прядей прилипли к вспотевшему лбу, ладони обхватили лицо. Когда я подошла к ней, она оживилась. Задала почти те же вопросы, что и мой отец, но с некоторыми отличиями.

– В ее исчезновении может быть замешан парень?

– Не думаю, – ответила я.

Тут меня вдруг осенило. Может, она поехала с кем-то на праздник коатто[6]?

– Нет, она бы предупредила и обязательно приоделась. Юбка и праздничная блузка там, – Шерифа махнула рукой в сторону кемпинга и их дома.

Она снова замкнулась в себе в ожидании новостей о дочери: я ничем не помогла. Я никогда не видела ее такой хрупкой. Она снова обхватила руками голову, чтобы не рухнуть на деревянный стол.

– Если с ней ничего не случилось, я ее убью, – сказала Шерифа скорее сама себе.

Вокруг Освальдо собрались охотники, экипированные так же, как мой отец, они разделили лес на зоны. «Не думаю, что она в лесу, – сомневался Аччарино. – С чего бы ей туда идти?» «Может, пошла проводить кого-нибудь из туристов, и они заблудились, – предположил какой-то усатый мужчина. – Все постояльцы вернулись в кемпинг?» Освальдо не знал: в конце августа народу почти не было, а те немногие, кто были, вечером разъезжались по селам на фестивали. Как бы то ни было, надо прочесать буковую рощу: вдруг Дораличе вышла прогуляться, упала и сломала ногу? Вот только зачем тогда ружья? Без них было не обойтись, хотя бы для защиты от диких зверей: кабанов и волков, рыскавших по лесу в поисках пищи. Может быть, кто-то думал и о худшем, но вслух не говорил. Да и вообще говорили в основном шепотом.

Они разошлись парами в разные стороны. Мама велела мне остаться с Нунциатиной, но Шерифа не собиралась сидеть сложа руки, когда ее дочь пропала. Она одолжила у кого-то ружье и отправилась в лес со всеми: разрешения на ношение оружия у нее не было, но стрелять она умела.

– Иди в машину и спи. – Отец протянул мне ключи.

Вместо этого я ненадолго задержалась во дворе. Дед Дораличе дремал там на стуле. Он вернулся с войны пешком в сорок пятом. Я смотрела на его старое лицо, изжаренное солнцем, изрезанное морщинами. Если Дораличе вернется, увидит, что мы с дедом ждем ее.

Голоса и шаги охотников удалялись, рассыпались в разные стороны, их сменяли шорохи, шелест листвы под лапами хищников, наскакивавших на самых мелких животных, пение ночных птиц то тут, то там. Я все слышала. Я всего боялась. Я представляла себе, как Дораличе напряженно прислушивается к каждому шороху поблизости, к каждому дуновению. Она тоже боялась, боялась куда сильнее, потерявшись в темноте, подвернув лодыжку в чаще леса. Это была моя вина, я предпочла ей девочек и море. Она предлагала мне сходить в последний в этом году поход, пока погода не испортилась. И пошла одна.

Я села в «Ритмо» при блеклом свете луны. С окраины рощи прямо на меня вылетел сыч. Его полупрозрачные крылья были широко раскинуты; казалось, он вот-вот впечатается белым пятном в стекло машины, но в последний момент он взмыл вверх. По темной горе в поисках Дораличе блуждали пятна света – фонари охотников и Шерифы. Сквозь щель приоткрытого окна доносились крики: «Дорали! Дорали!»

Малышка идет на меня, а я маленькими шажками отступаю назад по резиновому коврику. Дрожащими ножками она старается наступать на желтые следы, напечатанные на синем фоне. Я подбадриваю ее словами, руками, взглядом. Еще несколько шагов – и она дойдет до конца. Раздается звонок, от неожиданности она вздрагивает и едва не теряет равновесие. Я беру девочку за руку, довожу до последнего следа. Теперь она может сесть и отдохнуть, а я открываю дверь.

Курьер привез доставку для моей дочери. Он заходил домой, но никого не застал. Чтобы добраться до нас, он выехал из Пескары рано утром. Он не знает, что Аманда и ее гость еще спят: вчера вечером они вернулись поздно. Было очень неприятно обнаружить его на диване-кровати утром: я отвыкла от мужчин в доме. За ночь он скинул одеяло, боксеры с изображением «Веспы» спереди вздымались от утренней эрекции.

К счастью, курьер вспомнил, что меня можно найти в кабинете. Пока он рассказывает об этом, я смотрю на надпись «Заландо» и призыв «Love me. Wear me»[7]. Я надеваю на девочку носки и туфли, ее мама уже на лестнице. «Тонус мышц стал лучше, – успокаиваю я ее. – Увидимся на следующей неделе». Я глажу девочку по волосам, собранным золотистым ободком.

Аманда не получала доставок с тех пор, как вернулась. Я беру коробку, и она чуть не выскальзывает у меня из рук: я думала, она будет тяжелее. Я наклоняю коробку в одну сторону, в другую: внутри что-то шуршит и перекатывается. Если перевернуть, что-то твердое, наверное металлическое, стукает о крышку. Там явно не очередной спортивный костюм: ткань легкая, может, хлопок или вискоза. Этикетка не помогает: «ворот 1», номер заказа, штрихкод. Мне представляется платье с поясом и пряжкой: наверное, это она стучит по крышке коробки.

Последние годы учебы в лицее Аманда ходила в платьях с глубоким вырезом на спине. Она не пропускала ни одного дня рождения, в том числе мальчиков старше нее.

Я не возражала. Моя дочь не давала поводов для беспокойства. Она не курила, не возвращалась домой пьяная, на ее теле не появились броские татуировки и пирсинг. Другие матери рассказывали мне об излишествах, которые позволяют себе их дети, о потерянных школьных годах. Я слушала их, но мне все это было чуждо. Мне повезло с Амандой.

Иногда по субботам я отвозила ее на дискотеку в клуб на побережье. Она просила высадить ее подальше от входа. О ее возвращении домой заботился отец: для меня было уже поздно.

После ее выпуска из лицея мы уехали на неделю. Аманда выбрала Барселону. Она целыми днями, не уставая, гуляла по парку Гуэль, трогала разноцветные мозаики, с детским восторгом любовалась саламандрой Гауди. Муж тогда впервые не поехал в отпуск с нами.

Я встряхиваю коробку и не могу представить, по какому случаю Аманда наденет платье, которое я себе нарисовала. Она никуда не выходила со дня нашей поездки в горы. Она носит пижамы, спортивные костюмы, на работу ходит в футболке с логотипом бара. Но сейчас ее вызывают только по выходным. Когда она обслуживает клиентов, не смотрит им в лицо, поэтому ее стараются ставить на мытье чашек и стаканов. Мне об этом рассказала Рубина, владельцы бара ее знакомые. Сама я никогда даже не прохожу мимо этого бара.

Милан вернул мне потухшую дочь. В коробке, которую я верчу в руках, может оказаться надежда. Вдруг кто-то вспомнил о ней здесь, пригласил ее на праздник. Аманда согласилась, решила пойти в платье, заказала его в «Заландо». Она достанет свои любимые босоножки из прошлой жизни, те, со змеей на заднике. Это станет началом чего-то нового. Сейчас июнь, впереди бескрайнее лето. Со временем к ней вернется желание учиться, и, может быть, она поступит куда-то поближе.

Я пытаюсь снять клейкую ленту с коробки, но вовремя останавливаюсь: Аманда заметит, если я открою ее посылку. Я ставлю коробку на стол, я так и вижу Аманду танцующей, как раньше, в восемнадцать. Кажется, это было вчера, но теперь все по-другому.

А может, она уже пожалела о покупке. Она бросит платье на стул в своей комнате, даже не примерив. Если оно черное, я могла бы надеть его на первый концерт хора. Он пройдет на открытом воздухе, на море, маэстро Мило уже договорился с концертным залом Флайяно.

Я оставила ее слишком одинокой в городе. Аманда вернулась другой. Я думала, она чересчур увлеклась новыми друзьями, а оказалось, они существовали только в моих фантазиях.

После ее отъезда я заполняла дни пациентами. Старалась работать до изнеможения. Дома к холодной половине двуспальной кровати добавилась пустая комната Аманды. Они ушли с разницей в несколько месяцев – отец и дочь. Мой муж, наша дочь. В ноябре я выключила радиатор и закрыла дверь в комнату, где она выросла. Так я столкнулась с зимой лицом к лицу.

«Надо дать ей свободу», – говорила я себе и ради этого не садилась на поезд. Я с трудом занималась повседневными делами и не осмеливалась на большее. Я не хотела, чтобы она видела, какой я стала. Я приручила страх за нее, который съедал меня поначалу. Место, о котором Аманда так мечтала, не могло причинить ей вреда.

Прежде чем вырвать сумку из рук, ее изо всей силы ударили по уху. Она даже не видела нападавших, на этом участке улицы было темно. К ней молча подкрались со спины, она запомнила только, что их, кажется, было трое, все высокие и худые. Голова кружилась, пронзительный свист оглушил ее. Она прислонилась спиной к припаркованному у тротуара внедорожнику и сползла вниз. После нападения, когда Аманда позвонила мне с неизвестного номера, она не могла сказать даже, сколько просидела там в пыли и проплакала. Из уха текла кровь: сережкой порвало мочку.

Она не могла сказать мне, проходил ли кто-нибудь мимо, но никто ей, разумеется, не помог. Это случилось вечером, по дороге от метро к дому, которая занимала всего семь минут.

Соседка открыла ей дверь, послушала ее с минуту, обе при этом стояли в дверях. Она не заметила крови ни на ухе, ни на воротнике. Она одолжила Аманде телефон, чтобы позвонить мне, а потом ушла, извинившись и сказав, что ей надо готовиться к завтрашнему экзамену.

«Она даже не предложила мне стакан воды», – жаловалась Аманда.

Я утешила ее, насколько это возможно на расстоянии. Не сесть на поезд и в тот раз точно было ошибкой. Я так уважала ее свободу, что оставила ее одну, когда была ей нужна. Некоторые границы слишком тонки для такой нерешительной матери, как я. Но неужели самые уверенные родители всегда знают, что нужно делать?

– Успокойся, я в порядке, – сказала она, и я поверила ей.

Я до сих пор сомневаюсь, что она все мне рассказала о том вечере. Но тогда я подумала, что ничего особенно страшного не произошло. В конце концов, у нее украли только предоплаченную карту и телефон. Рана несерьезная, быстро заживет. Я не учла самой страшной потери того вечера: вместе с сумкой у нее вырвали веру в этот мир.

Мне казалось, Аманда быстро забыла о случившемся. Она не хотела больше говорить об этом ни со мной, ни с отцом. Вот только рефлекс остался: она отскакивает в сторону, когда кто-то резко к ней приближается. Ночью она дремлет при свете, и только когда рассвет проникает в окно, щелкает выключателем и проваливается в глубокий сон. Но больше всего меня поражает бесполезный маленький ножичек, который она иногда носит в кармане.

Тем летом, когда я выходила замуж, Дораличе приехала из Канады на несколько недель. Я поздно узнала об этом: приглашения давно были разосланы. Все остальные мои подруги обещали быть. До назначенной даты оставалось совсем немного времени, так что я отправила приглашение Дораличе на адрес ее родителей с просьбой подтвердить, что она придет. Но я не получила ни подтверждения, ни даже поздравления по телефону. Может, она уже уехала, а может, мне следовало самой позвонить ей, а лучше – пригласить лично. Вот только я была так занята в те дни.

Мы столкнулись у парикмахерской – я выходила с репетиции свадебной прически: мои волосы были убраны в пучок. Дораличе шла с пакетами домой из супермаркета. Мы остановились, стояли на самом солнцепеке.

– Так что, замуж выходишь? – спросила она с непривычным легким английским акцентом.

– Да, мы с Дарио помолвились весной. Да и пора, разве нет? Все-таки мне двадцать восемь.

Я тут же пожалела о том, что сказала. Она была моей ровесницей, но семьи не намечалось, или она это скрывала. Она выглядела одинокой. Хотя что мы на самом деле могли знать о ее жизни после переезда, кроме того, что она жила в Торонто? Я не могла представить ее среди небоскребов на берегу озера, там, где зима по полгода. Какой она стала, Дораличе?

Она вся вспотела в своих джинсах грубоватого покроя и синтетической футболке. Мне тоже было жарко, я слегка коснулась ее руки, отвела в тень под карниз здания. Она поставила пакеты на тротуар, в них были покупки для матери: моющие средства, упаковки пасты.

– Ты придешь? – спросила я.

Дораличе бросила на меня быстрый взгляд и, наклонившись, стала переставлять свои пакеты.

– У меня нет праздничного платья, – сказала она, выпрямляясь. – К тому же я улетаю на следующий день, надо будет собираться.

Я вздохнула. Даже не знаю, был это вздох разочарования или облегчения. Прядь из пучка выбилась и скользнула сзади по шее.

– О платье не волнуйся: церемония неофициальная, – успокоила я ее. – Так что смело приходи, даже если передумаешь в последний момент.

Она бы, может, и передумала, но все непросто. Мне же надо заранее рассчитать количество гостей в ресторане.

– Кстати, я тебя не задерживаю, – прибавила она. – У тебя же, наверное, столько дел.

Дораличе улыбнулась мне на прощание. Взяла пакеты и пошла с ними назад на солнце, не оборачиваясь. Она забыла меня поздравить.

В предсвадебные дни я больше не вспоминала о ней. Тем вечером я отправилась на ужин с Дарио, мы перепробовали все блюда свадебного стола и все вина. Я смеялась, сияла и была счастлива. Мы выбрали имена будущих детей. Девочку решили назвать Амандой. В тот вечер она родилась в наших мечтах.

Мэру потребовалось десять минут, чтобы зарегистрировать наш брак. Он зачитал нам супружеские обязательства, показал, где расписаться.

– И это называется свадьба? – спросил отец у свата далеко не шепотом.

Дораличе не пришла, мы больше не были подругами, как когда-то. Тот радостный день почти не коснулся ее.

В ресторане моя мама протянула мне белый конверт, его принес Освальдо накануне вечером. «Передай завтра Лючии», – сказал он. Я заглянула внутрь: стодолларовая купюра и открытка от всей семьи. Конечно, Нунциатина попросила Дораличе подписать ее своим красивым почерком. Так что я получила и ее поздравления, округлые и ровные.

Распечатанная в большом формате фотография с того дня до сих пор висит на стене у отца дома, над телевизором. В центре мы, молодожены, по бокам мои родители, оба одеты празднично. Мама смирилась с отсутствием на свадьбе всего, чего ей так не хватало: шлейфа платья, украшенной цветами церкви, слов священника, от которых она бы расплакалась. Отец выглядит немного сердитым, плиссированный ворот моего платья контрастирует с его синим костюмом.

Интересно, насколько его злит теперь видеть Дарио рядом. Он не снимает фотографию только из преданности маме: это она поместила ее под стекло и повесила здесь. А я смотрю на нее каждый раз, когда приезжаю. На этой стене я все еще замужем. Я на всю жизнь уверена в этом, пока сжимаю в руках букет. Пока улыбаюсь будущему, расплывчатому и сияющему.

Мы с Дарио… Я изо всех сил пытаюсь понять, обо что мы споткнулись двадцать лет спустя. О привычку, молчание или расстояние между телами в постели, которое становилось все больше и больше. На каждый вопрос я отвечаю другим вопросом, этой цепочке нет конца.

В отличие от этой невесты, я растеряла смелость и мечты. У меня нет ее молодости, нет ее сил. Иногда по утрам я не хочу вставать, как Аманда. Я бы рада провалиться в свободный бессознательный сон на день, на неделю или больше. Думать только о себе, забыть об остальных. Отец просит меня исполнить его последнюю волю, настаивает, чтобы я взяла эту землю себе. Своей дочери я должна вернуть мир. Каждый тянет меня в свою сторону, у каждого свои нужды. Вот-вот разорвут на части.

Освальдо ждет меня неподалеку от сошедшего оползня, который теперь перекрывает дорогу к его дому. Он советует мне припарковаться там, где дорога расширяется, в тени акаций. Сошедший с холма земляной поток высох, растрескался, порос низкой травой. Прошло несколько лет, но ничего не меняется: в муниципалитете говорят, что работы по разбору завала слишком дороги.

– Они не станут связываться, – говорит Освальдо, – ради нас, двоих стариков.

Он извиняется за то, что «Пчела» покрыта густой пылью. Внутри она маленькая, чистая, пахнет сосновым Arbre Magique[8].

Он везет меня в свои владения. Я узнаю пейзаж, круглые тюки соломы. В последний раз я была здесь еще девчонкой и ради Дораличе, в тот самый год.

– Мы могли поговорить по телефону, но я подумал, что Шерифа будет рада тебя видеть, – говорит Освальдо.

Он всегда называет свою жену так и только в самых серьезных ситуациях – Нунциатиной. Идея открыть «Домик» и кемпинг пришла ей в голову, когда Волчий Клык был еще просто пастбищем для стад пастухов, живших внизу в долине. Таких же пастухов, как Освальдо и мой отец. Летом сюда начинали приезжать туристы. Они спрашивали, где им попробовать арростичини и пекорино[9] и можно ли поставить палатку на лугу.

– За эту зиму она сильно сдала, – говорит Освальдо.

Шерифа больше не ходит на рынок по четвергам. Больше не печет хлеб в кирпичной печи – покупает его в деревне.

Нунциатина стоит во дворе, кричит «шу-шу» и размахивает руками. Куры разбегаются в разные стороны. Она не слышала шума «Пчелы», замечает нас, когда мы уже идем к дому. Я подхожу ближе, и мы смущенно замираем на мгновение, не зная, как поздороваться. Затем она вытирает руки о фартук, берет меня за руку, крепко сжимает. Я чувствую жгучее тепло – память о ее былой силе. Она показывает мне белую курицу. Та одурело стоит позади всех, голова и шея у нее выщипаны.

– На днях ее подарили Освальдо. Хорошая несушка, но остальные ревнуют, клюют.

Иногда куры жестоки.

О моем отце и Шерифе ходили слухи, когда я была еще маленькая. Кто-то видел, как они вместе заходили в лес: она впереди, он на некотором расстоянии сзади – как пес, преследующий суку по запаху. Мама отбивалась от сплетен, махая рукой и немного нервно усмехаясь. Я тоже была там, когда соседка пришла к маме с этой сплетней: мы тогда намыливали белье в прачечной. Имени отца они не называли, но я понимала, о ком речь.

Мать предпочитала не знать о проступках отца: она не могла с ним расстаться. Куда ей было идти со мной маленькой? У нее не было ничего, кроме скромного приданого. Ее родне мы не нужны. К тому же это все неправда: мало ли чего люди говорят от зависти. Они с отцом были прекрасной парой.

Даже я не знаю правды о своем отце. Как-то раз я слышала, что он ходит к проституткам на побережье, когда оказывается в Пескаре. Я уже тогда подслушивала, только в те времена это были разговоры взрослых.

Я знаю, что он любил мою мать до последнего дня ее жизни, любил по-деревенски. До последнего часа он вытирал ей рот батистовым платком, а вечером стирал его руками. Я так не могла: я брезгую всем, что выходит изо рта. Причем словами иногда больше, чем слюной.

Что бы там ни было, я не могла ненавидеть Шерифу: она была ласкова со мной. Я росла у нее на глазах вместе с ее дочерью. У них во дворе ничего не изменилось, я жалею, что ни разу не навещала ее, с тех пор как Дораличе уехала. Теперь она состарилась, да и я в среднем возрасте: у нас нет времени наверстать упущенное.

Она приглашает меня в кухню на первом этаже. Мы сидим за столом. Освальдо открывает пиво, выпивает залпом.

– Потише, ты же принимаешь лекарства, – заботится его жена.

Лицо у нее немного опухшее, на щеках проступают капилляры. Она предлагает мне своего орехового ликера.

– Я устала, ничего не хочу делать. Да и должен же кто-то съесть все эти припасы, – она указывает на кладовку. – Мы надеемся, что хоть этим летом дочка приедет, – бормочет она.

Какое-то время в кухне слышится только колыхание дверной занавески на ветру. Потом заходит курица, растягивается на полу, как кошка.

Освальдо ловит ее и возвращается за стол с еще одним пивом. Он говорит, что ему пора поливать огород, беспокоится о пересохшей земле, о фруктах, которые изжарятся на ветках, так и не созрев. Картошки не хватит до нового урожая.

– Нечего тратить время на жалобы, – перебивает его Шерифа. – У всех так, у ее отца тоже.

Вот оно, я ждала этого момента. Стоит ей только упомянуть об отце, как вся комната наполняется им. Освальдо вздыхает.

– Твой отец хочет, чтобы я теперь обсуждал все дела по Волчьему Клыку с тобой.

– С чего бы? Вечно он все за всех решает.

– Он говорит, что болен, что ему недолго осталось.

– Так что ты хотел обсудить по поводу Волчьего Клыка?

Освальдо начинает издалека. Какой-то парень стал гонять коров на пастбище неподалеку. На прошлой неделе у него пропал теленок, уже не маленький, подрощенный. Хозяин искал его три дня, пока не учуял трупную вонь. Он вошел в старый кемпинг через дырку в заборе, там, где сетка отошла. Должно быть, теленок проник туда так же: может, волк загнал. Он лежал на дне пустого бассейна: ноги переломаны, глаза иссохли, но в них все еще читался страх. Освальдо видит, как меня это впечатлило, подливает еще ликера, пропуская мимо ушей мои возражения. Сам он продолжает жадно пить пиво.

– Для скотовода теленок – большая потеря, – говорит он, сдерживая отрыжку. – Этот кинулся писать жалобы в муниципалитет и в лесничество.

Теперь Освальдо придется возместить ему убытки, иначе он подаст в суд на них с моим отцом.

– Я построил кемпинг, но земля его.

– Ваша, – поправляет его Шерифа, глядя прямо на меня.

Кемпинг нельзя оставлять в запустении, это опасно. Что, если в следующий раз в бассейн свалится человек?

– Теперь ты хозяйка. Нам надо решить, что делать с Волчьим Клыком.

Так я взяла участок себе. Мертвый теленок и штраф Освальдо убедили меня быстрее, чем отцовские уговоры. За всю жизнь он так и не понял, что, когда он пытается заставить меня сделать что-то, я делаю наоборот.

Вчера я назначила новую встречу с нотариусом, и вот мы уже выходим из его кабинета. Разумеется, они сговорились. Руцци ускорил наше скромное дело, пока я не передумала. Они с отцом всегда охотились вместе, хотя более разных людей сложно себе представить.

– Он говорит, мы ему ничего не должны, только пошлину оплатим, – радуется отец, пока мы спускаемся по лестнице. – И ладно, в прошлый раз я помог ему поймать отличного зайца.

– Он убил его?

– Конечно, для того и ходят на охоту.

Мы выходим из здания, отец оглядывается по сторонам.

– Давай сообразим что-нибудь, раз уж мы в Пескаре, – предлагает он.

Отец хочет отпраздновать. Волчий Клык теперь мой по документам, он мне его подарил. Для этого оказалось достаточно нескольких подписей под внимательным присмотром нотариуса. Правда, мой отец немного устал и после каждой подписи возвращался пририсовывать точки над i и перечеркивать t.

– Зато потом тебе не придется платить за наследование, – сказал отец, Руцци кивнул.

Честно говоря, переписать на себя землю оказалось не так уж сложно. Места не совершают ошибок. Разве Волчий Клык виноват в том, что раздались выстрелы, пролилась кровь? Она пролилась в лесу, одну из девочек нашли с носовым платком, приложенным к ране, ей не хватило сил ее зажать. Теперь ни в земле, ни в корнях растений нет ни молекулы той крови. Прошло почти тридцать лет. Все испарилось, преобразовалось, разложилось. Природа тоже умеет забывать. Все растет на несчастьях и трагедиях.

– До дна, – говорит отец, касаясь моего бокала своей стеклянной чашкой.

В такую жару он заказал горячий пунш. Официантке потребовалось время, чтобы найти нужную бутылку: кто заказывает такое летом в Пескаре?

Сегодня я раньше времени получила наследство, а с ним дополнительный груз. Кусочек гор теперь принадлежит мне. Я повторяю это про себя, пока отец дует на дымящийся пунш. Я все-таки угодила в ловушку. Тень отца вытягивается, ложится на меня, горячая, властная. Так будет и дальше.

«Лучше лес, чем квартира в городе», – сказал он, когда я за ним заехала, указывая мне с террасы на то самое место.

Мне придется защищать землю и растения, животных и проходящих мимо людей. Как – пока не знаю. Решим с Освальдо, хотя он сам старик, он состарился раньше времени.

Дораличе единственная, с кем мне действительно следовало бы поговорить об этом.

Тем вечером после звонка Освальдо отец гнал в гору изо всех сил. Он переключал передачи только перед поворотами и разгонялся до максимума на коротких прямых участках. Он то открывал окно, то закрывал снова: воздух был холодный. В какой-то момент он вдруг обернулся ко мне, его лицо пылало.

– Вы нас в гроб загоните своими выкрутасами!

Он сжал руль «Ритмо» так, что костяшки пальцев побелели, покачал головой. Я была ни в чем не виновата, я в тот день даже не видела Дораличе. Но мы с ней похожи: вечно искали приключений, не думая о последствиях. Кто знает, куда ее занесло, а ведь уже стемнело.

– Ночью в горах опасно, если хорошо не знать местности. Ущелий и провалов не видно: упадешь – никто тебя не найдет.

Иногда лес редел, быстро плывущие облака закрывали луну. Наверное, наверху сильный ветер. Я перестала отвечать отцу. Ружье подпрыгивало сзади, катался фонарь.

Он все еще злился на меня за последнюю нашу с Дораличе поездку. Мы решили покататься на мотоцикле, взяли старый «Мотом» ее дяди и съехали с дороги около рыбачьего озера. Мои руки все еще в царапинах от кустов ежевики. Мы просто хотели быть молодыми.

Прежде чем отправиться на поиски Дораличе вместе с остальными, отец приказал мне спать в машине. С пассажирского сиденья я разглядывала деда Дораличе: он так неподвижно лежал в своем кресле в свете фонаря перед домом, что я засомневалась, жив ли он. Я была одна. Я уже знала, что не усну. Если бы со мной что-то случилось, он, глухой и с закрытыми глазами, даже не заметил бы. Мне стало стыдно от этой мысли: я сидела в «Ритмо», в безопасности, в то время как моя подруга пропала.

Может, она просто задержалась на фестивале, и Шерифа, спустившись вниз с горы, надает ей пощечин у всех на глазах. Тут я вспомнила о похищениях на Сардинии, в Калабрии, в лесах. Ни Освальдо, ни моему отцу никогда не заплатить выкупа.

Позади машины раздался хруст, за ним стук. Я замерла, задержала дыхание, сердце взбесившимся молотком колотилось в груди. Некоторые пастухи уверяли, что медведи вернулись на наш склон, что здесь видели по крайней мере двух взрослых. А может, это было совсем в других местах. Я больше ничего не слышала. Надо успокоиться. Может, это просто ветер над буковой рощей ломал ветки. Беспокойная луна то пряталась в облака, то появлялась снова.

Я дрожала от холода. Отец сказал мне взять в багажнике старую куртку и укрыться ею. Я долго сопротивлялась, но наконец решилась. Ветер дернул дверь, как только я открыла ее, неподалеку послышались шаги, шум в темноте. Я распахнула багажник, схватила куртку за рукав и вернулась внутрь. Я накрылась целиком, от шеи до ног: куртка пахла овцами и землей. В кармане я нащупала один из отцовских ножей, крепко сжала его и, видимо, заснула.

Меня разбудил свет приближавшихся фар. Луна сдвинулась, теперь Волчий Клык словно пронзал ее вершиной. Машина остановилась на другой стороне, перед «Рено-4». Из машины вышли мужчина и женщина с детьми на руках: дети спали, их ноги болтались. Пара направилась к воротам кемпинга, меня они не видели. Именно тогда я заметила красный «Рено».

Выстрелы раздались позже: я услышала два глухих выстрела и эхо. Я вздрогнула, куртка соскользнула с ног. Стреляли далеко, со стороны перевала. Может быть, стрелял мой отец. Что-то точно произошло, и, возможно, скоро что-то станет известно о Дораличе.

Прошло еще какое-то время, вдоль горного хребта двигался небольшой огонек. Иногда я теряла его из виду, но потом он снова появлялся – чуть ниже, чуть ближе. Остальные примкнули к нему там, где буковая роща редела. Все спустились к домику. Я ждала их во дворе, ветер утих. Дед, кожа и кости, по-прежнему спал на стуле, как каменный.

Шерифа вышла из леса первой и бросила на землю все еще горящий фонарь.

– Мы ее не нашли, – сказала она.

Голос срывался, будто все эти часы она не переставая кричала. У меня она ничего не спросила: и так было ясно, что новостей нет. Остальные, по двое, также вернулись. Выстрелы были условным сигналом, что пора спускаться с горы.

Все положили ружья на столик, встали вокруг него. Отец окинул меня взглядом, убедился, что я цела.

– Осва, надо написать заявление карабинерам, – сказал отец, взяв его под руку.

Шерифа застонала, села у стола с ружьями. Затем согласилась: да, пора. Движением головы она указала мужу, неподвижно смотревшему в пустоту, на дорогу. Дескать иди, я подожду здесь.

– Мы отвезем тебя в казарму, – предложил отец.

Мы молча сели в машину, они спереди, я сзади. Отец начал выезжать задним ходом. Фары осветили номерной знак «Рено» на стоянке: MO 250645, и тут Освальдо будто осенило. «Остановись-ка на секунду», – сказал он и, оставив дверь открытой, бросился в лагерь. Отец обернулся ко мне, как будто я знала, что происходит.

Освальдо вернулся быстро, обхватил руками голову.

– Девочки из Модены тоже пропали, их нет в палатке.

Я слышала, как время от времени они нехотя перекидывались парой фраз. Мы спускались с горы, поворот за поворотом, я иногда проваливалась в полусон. Мой отец поприветствовал, мигнув фарами, пастуха, ехавшего нам навстречу на трехколесном грузовичке, в кузове стояли молочные бидоны.

– Чаранго едет к своему загону для скота, – сказал отец.

В деревне мы не встретили ни души, Освальдо позвонил в звонок, и ворота казармы вскоре открылись. Я прислонилась к окну в ожидании.

– Пересядь вперед.

Я ненавидела этот отцовский командный тон, но в тот момент ничего не могла сделать, кроме как подчиниться.

– Ты должна сказать мне правду. Даже если дело плохо, тебе ничего за это не будет.

– Что вы от меня хотите? И ты, и Шерифа. Я не знаю, где Дораличе.

Он не верил. Мы же дружили, часами болтали по телефону. Он выговаривал мне все это прямо в лицо, из его рта к ночи плохо пахло.

– Я ей не телохранитель. Оставьте меня в покое.

На какое-то время он замолчал.

– Она сбежала с парнем?

– Нет. Я не знаю.

Он грубо схватил меня за подбородок, повернул мою голову к себе.

– Смотри мне в глаза, когда отвечаешь. И только попробуй соврать, я все вижу.

Я оттолкнула его руку, он немного успокоился. Я могла бы сказать, что не вижу в этом ничего плохого. Моя тетя сбежала с парнем, потом они поженились. Я тогда была совсем маленькая, но помню, как отец схватил ружье и вышел из дома с намерением застрелить обоих. В тот вечер я боялась за них и за него, боялась, что он станет убийцей.

– Времена изменились, – сказала я. – Нам больше нет нужды сбегать с женихами.

– А эти северные девицы? Она не могла отправиться куда-то с ними?

Он же сам видел «Рено-4» на обочине. Как бы они отправились? Пешком?

– С вами невозможно разговаривать. Думаешь, я не знаю, как вы с Дораличе ездили автостопом?

– Извини, иногда нам надо передвигаться, мы не можем всю жизнь сидеть взаперти дома и вышивать!

В этот момент Освальдо появился у ворот казармы, взгляд у него был мрачный. Он подошел к «Ритмо», я с облегчением вышла из машины, освободив его место. Но Освальдо подошел к дверце отца и сказал ему, что карабинеры хотят поговорить со мной.

Вскоре мы все втроем – отец с Освальдо по бокам, я в центре – сидели перед седым маршалом. Он внимательно изучил меня взглядом, прежде чем произнести: «Синьорина, не могли бы вы помочь нам найти вашу подругу?»

Он предложил мне воды, но я не хотела пить. Голос у него был теплый, глубокий, с каким-то южным акцентом. На столе в рамке стояла групповая фотография – возможно, его семьи. Слезы, которые я сдерживала весь вечер, так и покатились из глаз. Он начал успокаивать меня, сказал, что волноваться не о чем, это не допрос. Ему просто нужна информация. Но я плакала о Дораличе: сидя перед этим мужчиной в черно-красной форме, под этой мигающей неоновой лампой, я потеряла ее. Отец нашел в кармане истрепанный грязный носовой платок, но я предпочла вытереть слезы ладонями. Я взяла себя в руки.

– Дораличе не говорила тебе, как собирается провести день?

От слез я ослабела. Я думала, что она останется в кемпинге. Так и ответила, умолчав о том, что не позвала ее с собой на море. При друзьях из Пескары я стыдилась того, как она говорила: ее сильного горного акцента, то и дело проскакивавших диалектных словечек. И этой ее привычки судорожно бултыхаться в воде, когда не умеешь плавать, но делаешь вид, что умеешь.

В комнату вошел бригадир, мужчина помоложе с подстриженными усами. Он стоял и слушал. Последовал привычный вопрос о парне. Как такового парня у Дораличе не было, но иногда она гуляла с одним. Он работал в Риччоне летом и ничего не знал, Шерифа ему уже звонила.

– Она могла пригласить кого-то домой?

Я не знала. Я вся вспотела, сидя перед двумя карабинерами, между отцом и Освальдо.

– А что скажешь о девочках из Модены? Ты их знаешь? – продолжал маршал.

Немного, мы гуляли вместе однажды.

– Одни? – спросил бригадир.

– Нет, компанией.

Освальдо сказал, что видел их утром в кемпинге. Но ее дочери с ними не было.

– Они были в коротких шортах и сапогах, не знаю, собирались они в горы или нет.

– Вечно эти туристки ходят с голыми ляжками, – вмешался бригадир, – а потом начинаются неприятности.

– Что ты такое говоришь? Придержи свои комментарии при себе, – перебил его маршал.

– А что, если моя дочь не вернется? – спросил Освальдо, заламывая руки.

– Подождем несколько часов, вдруг это просто какая-то юношеская выходка.

Я надеялась, что со мной они закончили. Но маршал продолжал сверлить меня взглядом: он мне не верил.

– А тот парень, что привозит напитки в «Домик Шерифы», ты его знаешь?

– Нет, – солгала я. – Знаю только, что он из другой деревни.

– А Дораличе его знает.

Это был не вопрос. Я повернулась к Освальдо: он смотрел в другую сторону.

– Она-то само собой, ей приходится, – ответила я.

– И откуда же этот поставщик напитков?

– С Острова.

Я пошла в мужской туалет и там снова расплакалась. На зеркале были высохшие брызги воды, над ними – мое изменившееся лицо. Та ночь в конце лета внезапно сделала меня взрослой. Я ни в чем не была уверена, кроме того, что Дораличе не было. С каждой минутой во мне росло предчувствие, что она мертва. А сама я проживала то, чего никогда не забуду.

В некоторые моменты жизнь ускоряется. А после застывает отдельной картинкой, единичным звуком. И ты всю жизнь возвращаешься к ним. Я могла бы рассказать об этом Аманде, если бы нашла правильные слова. Она снова спрашивала меня о тех девушках.

Бумаги не было, от мыла остался маленький желтый обмылок, неисправный вентилятор гудел. Я вытерла руки о свою же влажную от пота футболку. Карабинеры собирались на выезд, маршал Капассо разговаривал по телефону. Отец и Освальдо были уже на улице, разговаривали, стоя возле машины. Они встретили меня косыми взглядами.

– Так, значит, она гуляла с этим типом? Он же лет на десять вас старше как минимум!

– Мы совершеннолетние, Освальдо, гуляем с кем хотим.

Отец ударил кулаком по стеклу «Ритмо».

– Я тебя сейчас убью прямо перед карабинерской казармой, – пригрозил он сквозь зубы.

Вскоре двое карабинеров позвонили в звонок таунхауса в новом районе Острова. Им открыла сонная женщина, она была напугана их появлением. Ее муж спал; по ее словам, он вчера доставил много заказов и поздно вернулся.

Карабинеры вошли в дом, не спросив разрешения. Они назвали его по фамилии и имени и без всяких предисловий спросили, где он был накануне. Мужчина все еще лежал в постели и не понимал, что происходит. Он сел на кровати, начал вспоминать свои передвижения, но вскоре вышел из себя. «В Волчий Клык ездил? Да или нет?» Он отгрузил пиво в «Домик», как всегда. Шерифа подписала накладную.

А дальше что? Дальше он продолжил свой маршрут. А дочь хозяйки не видел? Она, случайно, не села с ним в фургон?

Его жена надела халат поверх летней пижамы, прислонилась к дверному косяку и смотрела на него, закусив губу. Она слушала, как он клялся, что между ним и пропавшей девушкой ничего не было. Один из карабинеров взял ключи от фургона, спустился обыскать его, передвинул несколько ящиков кока-колы.

На следующее утро на рынке Острова обсуждали того типа, что недавно женился и уже замутил с дочерью Шерифы. Они встречались в лесу, и он даже водил ее домой, когда жена на работе. В сплетнях то, что я слышала от Дораличе, раздули до романа длиной в несколько месяцев. На самом деле они просто перепихнулись на сиденье его «Дукато». Может, кто-то видел их на заднем дворе «Домика», где он выгружал ящики и откуда забирал на сдачу пустые бутылки. Или, может, он сам похвастался кому-то в деревенском баре, что переспал с двадцатилетней.

Недавно вечером я, кажется, видела его на набережной Пескары. Поседевшая голова, но тело как прежде, разве что чуть более скованное в движениях. Я не доверяла своей памяти и решила не здороваться. Он тоже задержал на мне взгляд на мгновение и прошел мимо.

Той ночью я вернулась в Волчий Клык с Освальдо и отцом. «Рено-4» по-прежнему был на месте. Шерифа переместилась в кемпинг, там в одной из построек было что-то вроде ее кабинета. Она не спускала глаз с телефона, время от времени поднимала трубку – убедиться, что он работает. Я хотела позвонить маме: она, конечно же, не спала и волновалась. Я хотела сказать ей, что со мной все в порядке, а Дораличе так и не нашли. Но этого, наверное, не стоило говорить при Шерифе. К тому же мне бы не позволили занять линию даже на минуту. Муж спросил у Шерифы, есть ли у нее документы девушек из Модены.

– Зачем тебе?

– Они нужны карабинерам. Если девушки не вернутся, через несколько часов нужно сообщить их семье.

Она смотрела на него в упор, пытаясь разобрать смысл его слов. Потом начала рыться в ящиках, сначала со злобой, потом устало. Она нашла удостоверение личности, отдала ему.

– Вот, у второй только права, они при ней.

– Посмотри, у тебя зрение лучше нашего, – Освальдо протянул удостоверение мне.

Я открыла документ: едва заметная улыбка на лице Тани Виньяти, рост: 1,68 м, место проживания Бомпорто (МО). Обычно они говорят, что из Модены, потому что об их коммуне никто не слышал, Таня рассказала нам об этом, когда мы вместе гуляли несколько дней назад. «Что уж говорить о нашей!» – рассмеялась Дораличе с кампари в руке. На фотографии у девушки живые глаза, простое, без макияжа, лицо. А тем вечером в баре у них с сестрой была одна и та же помада и ресницы казались гуще из-за туши.

– Да, это младшая, двадцатилетняя. – Я вернула документ Освальдо.

Шерифа снова посмотрела на него. На стене за ее спиной висела в раме Мадонна Семи скорбей – по одному мечу на каждую скорбь.

Я вышла подышать свежим воздухом. Бассейн кемпинга прямоугольником чернел внизу, там, куда не доходил свет фонарей. Когда его построили, люди специально приезжали посмотреть: настоящий бассейн в такой глуши. Несколько шагов – и я оказалась на первых площадках для палаток, все они пустовали. Иногда в конце августа в горах уже осень. Освальдо очищал площадки от травы и камней: заботился о спинах спящих отдыхающих. Вокруг площадок он оставлял маргаритки и медвежье ухо цвести свободно. Вот то место, на котором в детстве ставили палатку мы с Дораличе. Я не помню, кто одолжил нам ее, но это точно было тем летом, когда ее родители только открыли кемпинг. Мы играли в туристов, но никакого оснащения, кроме палатки, у нас не было: одной ночи, проведенной под ворохом старых одеял, нам хватило. Утром нас разбудили овцы, щипавшие траву вокруг палатки: загон тогда еще не достроили.

От леса никак не отгородиться ни тогда, ни сейчас. Сестры расположились рядом с ним, под буком. Освальдо не советовал им занимать это место: из леса могли выйти дикие звери. Но сестры не боялись их и, кажется, даже искали таких приключений.

Я смотрела на их палатку, в той стороне уже почти темно. Я подошла к палатке, медленно открыла молнию. Нащупала что-то мягкое, похожее на тело, но не теплое. Все так же на ощупь нашла фонарик, включила его. Это оказался набитый рюкзак, рядом стояла собранная сумка. Спальные мешки пустовали, на одном из них лежала толстая книга. Я вспомнила, что они говорили тем вечером в баре: их каникулы подходят к концу, в субботу утром надо уезжать. Оказывается, они уже собрали часть вещей. А вот суббота только начиналась.

Он нашел ее около двух, в паре шагов от Круглого камня. На границе освещенного участка и темноты он заметил что-то странное. Навел налобный фонарик: поцарапанные ноги, испачканные в земле. Затем осветил ее всю. Голова повернута в другую сторону, к скалистому обрыву. «Эй, слышишь меня?» – спросил он. Он наклонился, прижал пальцы к ее шее. Пульса не было, кожа холодная, жесткая. Он зашел с другой стороны, чтобы рассмотреть лицо, и узнал ее. Простоял рядом с ней несколько секунд или минут. Он не знал сколько, не мог ответить на суде.

Той ночью я увидела в окно бегущий к нам огонек. Он проскальзывал через адские ущелья, чтобы срезать дорогу. «Кто-то идет», – сказала я.

Маршал Капассо превратил кабинет Шерифы во что-то вроде штаба. Он следил по рации за поисками горных спасателей. А еще приглядывал за Шерифой, понимая, что слова утешения здесь не помогут.

Я помню, как парень из Итальянского альпийского клуба появился в дверях, он еле дышал. Пот градом катился с рыжеватых волос. За его спиной стоял Освальдо, взгляд у него был непередаваемый. Он уже все знал, они с моим отцом стояли на улице, когда парень прибежал в лагерь. Шерифа вскочила на ноги. Она знала Дарио, ей хватило одного его взгляда. Я тоже его знала, хотя мы никогда не общались. Он был на три года старше меня, мускулы, наработанные во время горных походов, улыбка, обнажающая крепкие зубы, которая до сих пор не оставляет меня равнодушной, когда я просматриваю наши фотографии. Кто бы мог подумать, что та черная ночь навсегда свяжет нас.

Шерифа опустилась на стул перед ним и чуть не упала на пол. На несколько секунд она потеряла сознание. Освальдо пришлось приводить ее в чувства, хлопая по щекам. «Это не Дораличе, это не Дораличе», – нежно твердил он ей.

– Дайте воды молодому человеку, – сказал маршал и начал задавать вопросы. – Кого ты нашел?

Дарио попил и ответил:

– Одну из сестер, – он видел их в деревне, но имен не знал. – Ту, с короткими волосами и крашеной светлой челкой набок.

Капассо открыл удостоверение личности, Дарио посмотрел на фотографию. Он кивнул, не сдержался и зарыдал. Той девушкой в лесу была Таня Виньяти.

Я сползла по стене на пол. Крепко обхватила колени, чтобы унять внезапную резкую боль в животе. Дарио по-прежнему стоял в дверях, он торопился отвести всех к Круглому камню. Уверял, что готов, просто вспотел и запыхался.

– Ты уверен, что она мертва?

– Маршал, я прошел медицинские курсы. Я знаю, как отличить живого от мертвого.

Правда, делать это ему пришлось впервые, Дарио сознался в этом и разрыдался.

– На теле есть кровь? Раны?

Кровь на майке, майка немного порвана. Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Нет ли следов укусов животных? Ему казалось, что нет, но внимательно он не всматривался. Вот следы видел вокруг болота неподалеку.

– Волки?

Возможно, но следы запутанные.

– А еще там следы подкованной лошади.

– Лошади никого не убивают, – сказал маршал.

– Да и волки тоже, если на то пошло, – ответил Дарио. На следующий день в Corriere Abruzzese вышла статья под заголовком «Три жительницы Модены пропали без вести», в исчезновении девушек обвиняли восстановление популяции волков.

– Где именно ты ее нашел?

– Возле скалистого обрыва, где мы обычно тренируемся.

– Надо прочесать окрестности. Живые или мертвые, но две другие где-то неподалеку.

Шерифа даже не слышала, как у маршала вырвалась эта фраза, мысленно она была далеко. К тому же она и сама задавалась вопросом, бьется еще сердце ее дочери или нет.

– Маршал, это место пастухи знают как свои пять пальцев, – сказал Освальдо.

– Вот только они мало говорят. Еще неизвестно, согласятся ли они нам помочь, – ответил Капассо.

Затем он позвонил карабинерам в Бомпорто. Им предстояло известить семью Виньяти. Пока только об исчезновении дочерей из кемпинга. Капассо продиктовал адрес, указанный в удостоверении личности.

Я придвинула стул поближе к стулу Шерифы, прислонилась к ней, ощутила тепло ее тела. Я не ожидала ощутить ее руку на своем плече. Но она вдруг обняла меня. Она дрожала, и я дрожала с ней вместе. Но в тот момент я не думала о Дораличе. Я думала о Тане, нашей ровеснице. Всего несколько дней назад в баре на ней было платье в цветочек, нефритовое ожерелье спускалось на грудь. Долгие годы во время бессонных ночей я видела ее такой – смеющейся, выпивающей с нами; она навсегда осталась девочкой в этом ожерелье, двигавшемся в такт ее дыханию. Я до сих пор помню оттенок зеленого тех бусин. Она волновалась из-за экзамена по биологии в начале сентября. Жаловалась, что в кемпинге совсем не может заниматься. Говорила, как нам повезло, что мы живем в горах: у них на равнине комары так и норовят тебя сожрать. Она была такая живая.

«Я иду с вами», – сказала я. Отец с Освальдо собирались к загону звать Чаранго. Пока мы ехали по каменистой немощеной дороге, они обсуждали следы, о которых упомянул парень из Итальянского альпийского клуба.

– Если лошадь подкована, надо искать хозяина.

Чаранго гонял овец к Круглому камню на лошади, может, он что-то знает. Когда мы доехали, большие белые собаки чуть не растерзали машину, но голос Освальдо успокоил их. Хижина стояла под горой. Мой отец начал стучать в дверь кулаками.

Пастух слегка приоткрыл дверь. В руке у него был фонарик. Он сразу узнал обоих мужчин, затем направил фонарь прямо мне в лицо.

– Это моя дочь, ты что, ее не помнишь?

– Зачем ты привел ее сюда? – зашевелились губы, спрятанные в старческой бороде.

Он опустил фонарь ниже, рассмотрел меня с головы до ног. Потом пустил нас в единственную комнату, сам сел на свою кровать.

– Налей вина, – сказал он мне.

Он осветил стол, заставленный грязной посудой, банками с фасолью и бутылками, в основном пустыми. Там же лежала исковырянная ножом половина головки сыра. Я не двигалась с места.

У него были дом и семья в долине, но на лето он забывал о них. Другие пастухи говорили, что он богат, и кто знает, где хранит деньги. Чаранго тогда уже был на пенсии.

– Мы не пить пришли, – сказал ему отец. – У Круглого камня нашли мертвую девушку, ты что-нибудь знаешь об этом?

Он помотал головой, нисколько не удивившись. Умирали козы, умирали девушки, для него большой разницы не было.

– У болота видели следы твоей лошади.

Чаранго пожал плечами. И что? Мало ли как долго они там. Он давно не ездил на лошади к загону.

– Пропали еще два человека. Ты знаешь те места и должен нам помочь, – сказал ему отец.

– Да ладно вам, туристки теряются. Потом находятся.

Чаранго ослеплял нас фонариком по очереди. Он не хотел ехать с нами: на рассвете ему надо идти доить.

– Разве тот чужак тебе не помогает?

– Ты же видишь, что его нет.

Освальдо сам шагнул в освещенную часть комнаты.

– Одна из пропавших моя дочь, – сказала он.

Чаранго встал с кровати и вытаращил глаза.

– Как? Кто? Дораличча?

– Дораличе.

Иногда, когда я проводила летние вечера в «Домике», я видела, как Чаранго верхом спускался с гор. Мне он был противен. И то, как от него воняло, и эта его одинокая жизнь без ванной, без электричества.

Он жил как животное.

– Вот и наш ковбой, – говорила Дораличе, и мы начинали хихикать.

– Перестаньте, – одергивал нас Освальдо, – ничего вы не понимаете. Болтушки!

Чаранго спускался, пил ледяное пиво. Штаны у него были настолько грязные, что ткань стояла колом. Он косо поглядывал на нас, когда мы его обсуждали. Лошадь ждала, привязанная к буку, на краю двора.

– Ладно, я поеду на грузовике, – сказал он той ночью.

Он начал неторопливо собираться. Долго, с фонарем, искал ботинки, думал, куда мог засунуть нож. Мы поехали впереди, он за нами – вниз по грунтовой дороге. В машине Освальдо места себе не находил.

– Не волнуйся из-за Чаранго, – успокаивал его отец. – Он немного не в себе, но он и мухи не убьет.

Бригадир стоял на улице между «Домиком» и лагерем. Он сразу подошел к нашей машине.

– Что случилось? – спросил Освальдо.

– Похоже, нашли еще что-то возле Круглого камня.

– Бригадир, если это моя дочь, скажи мне!

К концу фразы голос сорвался. Но бригадир ничего не мог сказать точно. Маршал уже был там с другими военными и тем парнем, Дарио. Отец с Освальдо переглянулись, они привыкли видеть и понимать друг друга даже в темноте, как ночные птицы. Кивка в сторону кемпинга, где сходила с ума от горя Шерифа, оказалось достаточно.

– Только ничего пока не говорите моей жене.

Они вместе пошли в лес, даже не заметив, что я иду за ними. По короткой прямой тропе мы быстро вошли в рощу. Маленькие кусочки звездного неба между кронами буков, на земле темным-темно. Освальдо быстрым шагом шел впереди, с включенным фонариком. Я еле ковыляла по корням и камням.

Дораличе спросила, поеду ли я к морю, и я ответила, что не собираюсь. Она могла плескаться вместе с нами. На море с ней ничего бы не случилось. Мне казалось, это было так давно, но на самом деле только вчера. Кожа все еще горела от солнца. Я хотела, чтобы она оказалась жива, хотела всем своим существом. Я бы извинилась. Страх отступил бы, и мы снова могли бы смеяться вместе. Она рассказала бы мне, что именно у нее было с тем парнем, доставляющим напитки. Я споткнулась о сломанную ветку, схватилась за спину отца.

Возле болота он остановился на мгновение, посветил фонарем вокруг, всматриваясь в грязь под ногами. Вот они – отпечатки подков.

– Эти следы свежие, – сказал он, тыкнув пальцем в одно место. – Странно, что Чаранго ничего не знает.

Еще один подъем, дыхание перехватило. Освальдо ждал нас наверху. С другой стороны внезапно открылся лес. И Круглый камень под луной.

Мы увидели их сверху: четверо или пятеро светили фонариками в одну точку. Один – кажется, маршал – стоял на коленях и указывал на скалистый обрыв. «Там, там», – кричал кто-то. Освальдо побежал вниз по склону, а я, наоборот, притормозила. Ноги подкашивались, я не хотела оказываться там, не хотела знать. Отец обернулся, услышав, что за его спиной тишина. Я снова зашагала за ним.

В следующий раз я затормозила, увидев лежащую среди грибов сумочку. Теперь я была близко, от тела меня отделяли только стоявшие вокруг него. Один из карабинеров громко разговаривал по рации, объяснял, где мы, из рации доносились шум и помехи. Я сделала еще пару шагов, Дарио отошел чуть в сторону – и вот она – такая белая, будто восковая. На ней одна майка, задранная к шее, дальше все тело обнажено, только на ногах чулки, спущенные до ботинок. Цепочка муравьев тянулась между грудей, пересекала лицо по диагонали, терялась в волосах. Некоторые выбивались из строя, чтобы попасть в ее рот. Я не могла отвести взгляд от ее руки, опустившейся на куст мышиного терна. Мне так хотелось взять эту руку, переложить ее подальше от шипов. Мой отец перекрестился, Освальдо опустил голову. Затем он снял куртку, наклонился, чтобы прикрыть наготу девушки.

– Нельзя, Освальдо, мы ждем магистрата, – остановил его Капассо, и Освальдо снова надел свою легкую куртку, его била дрожь.

– Маршал, там шорты и трусы, – доложил карабинер.

Я закрыла глаза – голоса, жужжание рации, едва заметный ветерок, который слегка шевелил ее волосы, заставляя казаться живыми, на несколько мгновений погасли. Я словно была не там. Но вскоре снова услышала голос Капассо: «Третью еще не нашли», – сказал он.

– Отойди отсюда, – велел мне отец.

– Да, здесь слишком много людей собралось, отойдите, – приказал маршал, а потом прибавил лично моему отцу: – Как тебе в голову пришло привести сюда дочь?

Он вглядывался в следы на том месте, где земля была мягкой: снова железные подковы и тракторная подошва большого сапога.

Так я оказалась с Дарио, в нескольких метрах о тела. Мы сидели на земле. Он снял налобный фонарь и положил между нами.

– А Таня где? – спросила я.

– За этим буком. Оказалось, я прошел мимо Вирджинии и не заметил.

В свете фонаря я видела, как он качает головой. Все винили животных, а оказалось…

– Где же Дораличе?

Поблизости ее точно не было, всё обыскали. Неизвестно даже, была ли она с девочками. Вдруг ей удалось сбежать.

– От кого?

– От мужчины на лошади, кажется.

Дарио предложил мне лакричную конфету, я взяла, но не смогла положить в рот. Так мы и сидели: я с черным комочком в руках, между нами маленький огонек, направленный в небо. Мы были молоды, но не были непобедимы. Мы были хрупкими. Каждую минуту я открывала для себя, что мы можем падать, теряться и даже умирать.

Именно в ту ночь мы с Дарио впервые оказались так близко друг к другу. Иногда до нас долетали голоса толпившихся вокруг Вирджинии. Рация выкаркивала новости: магистрат поднимался пешком. «Ты должен держаться», – сказал мой отец Освальдо, они стояли в нескольких метрах от нас, Освальдо опирался о скалу. Я никогда не видела взрослого мужчину в слезах и с таким страхом во взгляде. Казалось, он проигрывал собственному росту, мощному костяку, которым всегда гордился. А еще я больше никогда в жизни не видела, чтобы мой отец так утешал кого-то.

Время от времени я смотрела в сторону карабинеров и Вирджинии, чтобы напомнить себе, что все это происходит на самом деле. Что этот ужас пришел туда, где мы с Дораличе в детстве играли в прятки, с перемазанными клубникой губами. Мы собирали ягоды в большие листья, сложенные в форме миски. Моему отцу это место казалось самым безопасным на свете. Куда безопаснее переполненного автобуса, который довез меня до моря и пляжа со всеми этими раздетыми отдыхающими. Там, внизу, казалось ему, опасности на каждом шагу. Вот только предал его именно родной лес.

Он растерянно обернулся. Иногда он слышал мои мысли. За те часы отец растерял все свои жизненные убеждения и теперь смотрел на меня так, будто я могла объяснить ему такую смерть.

– Человек, который напал на них, ехал верхом, у них не было шансов убежать, – сказал Дарио.

Он нашел тело девушки, в одиночку, в темноте. Он был потрясен, но не так сильно, как я. Долгие годы я снова и снова вспоминала о его силе той ночью у Круглого камня.

Еще один огонек двигался в нашу сторону. «Вот и магистрат», – сказал маршал. Он явно иначе представлял себе магистрата: женщина в джинсах и альпинистских ботинках быстрым шагом приближалась в нам в сопровождении карабинера. Здороваясь, Капассо назвал ее доктором. «Гримальди», – представилась она. Подойдя к Вирджинии, она застыла на мгновение, потом долго рассматривала ее с разных ракурсов. В тишине до нас с Дарио отчетливо доносились ее слова.

«Он не в себе», – сказала она маршалу.

С ее появлением все изменилось. Она велела накрыть девушек и не оставлять их одних. «Чтобы животные не растерзали».

Место преступления огородили, магистрат показала карабинеру необходимый периметр, он натянул ленту от дерева к дереву. Магистрат опросила Дарио возле Тани. Спросила, не была ли она еще теплой, когда он ее нашел, и не слышал ли он выстрелов в лесу во время поисков. Потом магистрат заговорила громче: «Будьте осторожны, – обратилась она ко всем, – преступник вооружен, терять ему нечего. И он может прятаться где-то поблизости».

Капассо попросил подкрепления, по рации сказали ждать карабинеров и полицейских со всего региона. Им предстояло искать Дораличе и убийцу. Агенты RIS[10] ехали из Рима. Та невероятно долгая ночь подходила к концу. Мучительное смятение внутри меня соседствовало с возбуждением: немыслимое происходило на самом деле.

– И как я не догадался… Оказывается, их застрелили из пистолета, – сказал Дарио, перелезая через ленту.

А вот мой отец все понял, но молчал. Охотник всегда узнает раны от выстрела. Те пятна крови не перепутаешь.

Нам надо уходить, оставаться здесь опасно. Я подошла к отцу, мне нужна была его защита. Порой я посмеивалась над его ружьем, но в тот момент оно меня успокаивало. Хорошо, что он взял ружье и к Круглому камню тоже.

Мы отправились к кемпингу, отец с Освальдо впереди, мы с Дарио следом. Я уходила все дальше от тела Вирджинии, но не могла отстраниться от него, такого неподвижного, такого бледного. Я не хотела верить, что девочки не могут встать, вернуться назад к утру, прожить по-другому последний день каникул. Ведь стоило бы им всего лишь немного задержаться в кемпинге, проспать лишние полчаса в палатке или просто пойти другой тропой. Любая мелочь – и они бы не встретились с ним. Я до сих пор не могу понять, как среди всех горных просторов они оказались именно в этой точке. Будто эта случайность сама назначила им встречу.

Нас догнал журналист, прибывший на место происшествия. Он жаловался на Гримальди, которая прогнала его при первой вспышке камеры. Ему тоже надо работать. Потом он начал сыпать вопросами: как мы оказались на месте происшествия? Не родственники ли мы погибших? Правда ли, что пропала еще одна девушка? Мы пытались удержать его подальше от Освальдо, тот старался идти быстрее, чтобы его не слышать.

На следующий день в Corriere Adriatico вышла статья с сомнениями по поводу компетентности Гримальди: можно ли поручать женщине, всего несколько лет проработавшей в магистратуре, работу со зверским убийством. Газеты и телевидение еще долго не оставляли ее в покое, даже после окончания суда.

Мы не пустили журналиста к Шерифе. Он ошивался рядом с кемпингом, что-то фотографировал, пытался выяснить, кто хозяева, но ему не сказали.

В то же утро Гримальди вернулась в прокуратуру и открыла дело против неизвестного, обвиняемого в убийстве и сексуальном насилии. Она зафиксировала данные пострадавших. Затем присоединила к досье отчет карабинеров, в котором говорилось, что «28 августа 1992 г. в 23:45 в отделение обратился Дамиани Освальдо и заявил об исчезновении его дочери Дораличе. Подруга дочери явилась вместе с ним. По словам Дамиани Освальдо, его дочь не вернулась к обычному времени в семейный кемпинг, расположенный в месте под названием Волчий Клык. В последний раз, когда пропавшую видели, она была одета в черные брюки и желтую рубашку с короткими рукавами. Патрульная группа выехала на место исчезновения. Там нижеподписавшийся маршал Капассо Андреа узнал, что в месте под названием Круглый камень было найдено тело девушки. Добравшись до места преступления, нижеподписавшийся обнаружил на земле тело в положении лежа на спине, с пятном крови в области груди. Погибшая была немедленно опознана как Виньяти Таня на основании удостоверения личности, оставленного в кемпинге, месте ее временного пребывания. На расстоянии около тридцати метров от тела Виньяти Тани было найдено второе тело, полуобнаженное, со следами пулевых ранений в грудь и живот. Предположительно, вторая убитая – Виньяти Вирджиния, сестра Тани, также проживавшая в Бомпорто (Модена). Следов пропавшей Дамиани Дораличе на месте преступления не обнаружено».

«Кто-нибудь знает, где находится ферма Триньяни? Сигнал поступил оттуда». Бригадир расспрашивал добровольцев и любопытных, толпившихся между «Домиком Шерифы» и кемпингом. Небо над Волчьим Клыком уже светлело, когда поступил звонок. «Поселок Колледоро», – уточнил он, раз никто не знал, где сама ферма. «Это соседняя коммуна в сторону Терамо, километров восемь, если не десять отсюда», – отозвался кто-то. «Я примерно знаю дорогу, – сказал Освальдо, – там спросим, где ферма». Он был готов выезжать.

Он выпил залпом свой кофе, приготовленный Шерифой, когда мы вернулись с гор. Сначала она плакала о Вирджинии и Тане, об их родителях, которые, вероятно, уже в пути. Потом опомнилась: ее дочь до сих пор не нашли. Она могла быть жива. Шерифа подошла к Мадонне Семи скорбей.

«Ты одна меня понимаешь, – взмолилась она. – Прошу Тебя, спаси ее». Какое-то время она стояла там. Сплетенные руки тряслись, беззвучный голос спрашивал: «Что Ты делаешь? Верни мне ее». Затем она снова начала механически двигаться. Принесла хлеб и ячменную кашу деду, накричала на журналиста, который выводил ее из себя.

Чаранго тоже пил кофе Шерифы, корретто с самбукой[11]. У Круглого камня он надолго не задержался. Маршалу Чаранго рассказал, что у него обычная вьючная лошадь, возит бидоны с молоком. Что лошадь простаивает, с тех пор как охромела. К тому же это не единственная лошадь в округе: другие пастухи тоже их держат.

В последний момент Чаранго подошел к «Альфетте», выезжавшей в Колледоро. Он знал, где живут Триньяни, он продал им ягненка на Пасху. Он объяснил бригадиру, где свернуть с предгорья, как найти ферму. Это оказалось непросто: ферма располагалась за маленькой белой церковью.

– Поехали с нами, – сказал ему отец.

Освальдо вышел из «Ритмо», уступил ему место впереди. Чаранго постоял немного, покрутил головой в разные стороны и решился. Отец несколько дней молчал о том, что произошло по пути на ферму Триньяни. А потом вечером после ужина рассказал обо всем маме. Он старался говорить тихо, будто стыдился, но я все слышала.

– Можешь сколько угодно водить за нос карабинеров, с теми, кто тебя всю жизнь знает, этот номер не пройдет, – начал Освальдо.

Чаранго спросил, о чем он.

– Тут никто не ездит на лошади, кроме тебя. Я своими глазами видел свежие следы.

Чаранго стал возмущаться, какой Освальдо неблагодарный. Он ночи не спит, помогает искать его дочь, и что взамен? Он что, правда хочет поссориться?

– Хватит, – сказал отец обоим, но они его даже не услышали.

– Хорош помощник! Все знает и помалкивает.

– Все, прекратите, – повторял мой отец, пытаясь не отставать от карабинеров. Но ни один из двоих уступать не хотел.

– Это мое дело, где моя лошадь. Не хватало еще отчитываться перед подкаблучником, которым жена командует.

Освальдо вскочил с места, схватил Чаранго за шею, сжал руки.

– Это был ты, ты! – кричал он ему в ухо. Непонятно, вопрос это или утверждение. Чаранго растерялся, пытался высвободиться, бил вслепую. Оскорбления и богохульства захлебывались в пережатом горле. Отчасти его спасла борода, отчасти отец. Он резко затормозил, оттолкнул Освальдо.

– Ты спятил? – крикнул он ему. Оба затихли, с трудом дыша.

Когда отец разнял их, «Альфетты» уже не было видно. Карабинеры уехали вперед, остановились спустя несколько поворотов и дожидались их. Машина отца обогнала их перед поворотом на Колледоро.

– Завтра пойду и донесу на тебя, – сказал Чаранго и продолжил говорить с отцом так, будто Освальдо в машине не было. Время от времени он потирал шею, шаря под бородой.

– Я отдал лошадь Вазиле, чтобы тот мог добраться до высоких пастбищ.

Две машины выехали из леса утром. На перекрестках Чаранго показывал жестами, куда ехать, вел по дорогам между полей на склонах. Они проехали небольшую церковь, прямо за ней он указал на ферму. Дораличе дошла дотуда, раненая, но живая.

Сегодня в приемной я ожидала увидеть синьору с адгезивным капсулитом, но она опять опаздывает. А потом вечно жалуется на боль в плече, спрашивает, долго ли ей еще терпеть. Вместо нее там оказался мой отец: сидит себе у окна. Когда он появляется в моем кабинете без предупреждения, надо быть настороже.

– Я смотрю, у тебя сегодня никого. Что, мало работы? – начинает он.

Я пытаюсь его успокоить, объясняю, что пациентка просто опаздывает. На нем футболка, которой я раньше не видела, белая, с синей надписью «Навигация». Я не могу сдержать улыбку: странная надпись для груди того, кто видел корабли только по телевизору.

– Зачем приехал? Что-то случилось? – спрашиваю я.

– Ты же не приезжаешь, вот я и приехал.

Я напоминаю ему, что мы обедали вместе в четверг, всего четыре дня назад.

– Правда? – удивляется он, ему казалось, что прошло больше времени. Может, он думает, что я всегда должна быть рядом: убираться в доме, помогать с огородом. А может, просто соскучился по общению и пошел поискать кого-нибудь, с кем можно перекинуться словом: какого-нибудь соседа, какого-нибудь родственника, какую-нибудь дочь.

Он все списывает на проблемы со здоровьем, говорит, что ему пришлось ехать в аптеку здесь, на углу. Заодно привез мне молодой картошки. Отец указывает на старую хозяйственную сумку.

– В этом году я посадил ту, что мне Освальдо дал, она вкуснее.

Охотно верю, киваю в подтверждение.

– Вы с ним, случайно, не встречались? – осторожно спрашивает отец. – Я сам его давно не видел. Но вдруг ему надо с тобой поговорить? Кто-то интересуется Волчьим Клыком.

– Ты опять о кемпинге? Так ты за этим приехал с утра пораньше?

Но нет, он настаивает, что просто решил привезти мне картошки. Аманда вчера помогла ему ее накопать. Она заехала проведать деда, а он выдал ей тяпку, тачку и заставил работать. Да, Аманда была в горах, он думал, я в курсе. Моя дочь что, не говорит, куда идет?

Не говорит, потому что почти не выходит из дома. К тому же я вчера рано ушла, мы ездили петь в Марке. Отец считает, что это слишком далеко. Зачем мне вообще хор? Нам же даже не платят. Могла бы и отдыхать по воскресеньям.

– Я так отдыхаю. И кстати, нас наградили после концерта.

Он никогда не любил музыку и смотрит на меня скептически, будто он видел серебряную табличку, которую нам вручили. Я тоже смотрю на него и эту его подростковую футболку, которую Рубина назвала бы классной, застань она его в таком виде. Наверное, ему ее продали в том же магазине, где и брюки карго. А меня эта надпись даже злит. Потому что отец никогда ничего слышать не хотел о море, настолько, что отказался поехать с мамой, когда врач посоветовал ей для здоровья костей как следует прогреться на пляже. «Давай попробуем, – просила она. – Нам же не обязательно там раздеваться». – «Тебе что, в деревне солнца не хватает?» – ответил он. А потом остеопороз сломал ей позвоночник. Мой отец никогда не бороздил никаких просторов, кроме своей же земли.

Пациентка пришла взбудораженная, извинялась, бормотала, что никак не могла обогнать трактор. Она поздоровалась и с моим отцом: они иногда пересекаются в питомнике растений. Она покупает цветы в горшках, он – саженцы помидоров. «Я поживаю, как и положено старику», – говорит он ей, чтобы услышать ответ, что он еще совсем молод. Отец встает, собирается уходить, но у двери останавливается:

– Выслушай Освальдо, узнай, что ему нужно.

– Если Освальдо нужно поговорить со мной, он знает, где меня найти, – отвечаю я и поворачиваюсь к нему спиной. Синьора ложится на кушетку, и я начинаю разминать ее мышцы. Они стали такими жесткими вокруг больного места. Первым делом я берусь за лопатку. Слова отца снова догоняют меня: Освальдо, Аманда, копающая картошку, Волчий Клык.

Я не верю, что сегодня кто-то может заинтересоваться кемпингом. Разве что приезжие, которые ничего не знают о произошедшем. Они не знают, что в лесу все еще бродят духи двух девушек. Иногда я представляю, как они ходят по ночам, не находя покоя, по тропе до Круглого камня. На долгие месяцы их голоса, разнесенные ветром, оборвали сон жителей долины. Все беды этого места начались с того дня, и эту рану невозможно залечить. Дорогу надолго завалило оползнем, Волчий Клык исчез из туристических путеводителей, никто больше не гулял по тем тропам. Кто знает, почему Аманда вернулась туда.

– Полегче, пожалуйста, – просит пациентка.

Парень, сидящий напротив меня, склонился над блокнотом в клетку и выводит в нем какие-то цифры и символы. Я узнаю удлиненную S – значок интеграла; не самое приятное воспоминание из пятого класса лицея. Он задевает меня ногой, извиняется, я спрашиваю, правильно ли поняла, что он изучает математику. Мне больно видеть его таким увлеченным этими формулами, мне больно за Аманду. Вечерами она так же склонялась над тетрадью и с таким же упоением решала задачи, заданные профессором Ферри, в прошлом, которое теперь кажется невероятно далеким.

Поезд не такой, как тогда: я еду в совсем другом настроении. В тот раз я провожала ее во взрослую жизнь. Я знала, что буду скучать, но надежда на ее успешное будущее тогда оказалась сильнее ожидавшей меня тоски по дочери. Сегодня я еду забирать остатки ее вещей из Милана. Мы с Дарио поговорили по телефону и решили, что продолжать оплачивать жилье бессмысленно. Сама она ехать отказалась наотрез, сказала, что ни на миг туда не вернется. «Раз тебе так надо, езжай и сама забери. Там и осталась какая-то ерунда». Лето выжгло долину за окном, а два года назад она была такой зеленой.

Агентство торопится вернуть ключи от комнаты, чтобы снова сдать ее. «Следующий, пожалуйста! Комната для одного, четыреста евро в месяц». Аманда в этой бесконечной текучке – такая же статистка, как все остальные.

Я хотела учиться в медицинском, но это было слишком долго и слишком дорого для моих родителей. Я не настаивала, решила довольствоваться тремя годами обучения физиотерапии и полюбила свою работу. Я открыла свой кабинет в лизинг и сбежала из деревни от своего отца. Мне не пришлось фасовать куриные грудки на птицефабрике. Теперь я лечу некоторых ее работниц: их руки не выдерживают влажного холода морозильников. А чем будет заниматься Аманда?

Парень опускает маску, жует бутерброд, сметает с интегралов падающие крошки.

В квартире тихо: в это время никого нет дома. В комнате темно, жалюзи опущены; я открываю окно, комната наполняется не столько светом, сколько мутным уличным воздухом. Беспорядок и незаправленная кровать меня не удивляют: Аманда спешила уехать, пока город не закрыли. На полу кучей свалена обувь, где-то в ней, далеко друг от друга, валяные шерстяные тапочки, которые я ей дарила. Зато книги ровно выставлены на полке. На столе ни одной. Сомневаюсь, что дочь занималась здесь, в комнате. Вместо книг на столе коробки из-под пиццы с засохшими корками, хлебные шарики, которые любит скатывать Аманда, пустые банки. В шкафу вещей почти не осталось. «Все вынесите и уберитесь», – сказала сотрудница агентства по телефону. Я нахожу все необходимое для уборки в кладовке и приступаю.

– Вы мама Аманды?

От голоса я вздрагиваю: за шуршанием мусорного мешка я не услышала шагов. Я киваю, потряхиваю банкой, прежде чем бросить ее в мешок. Передо мной не та девушка, которую я видела в прошлый раз, эта в очках и с длинными волосами. Ей жаль, что Аманда решила не возвращаться, но сейчас многие продолжают учиться из дома. Я не знаю, что ей ответить, поэтому продолжаю вяло кивать. А вообще, она понимает Аманду в том, что она уехала. Я кидаю в мешок корку. «У нас раздельный сбор мусора», – замечает она. Ну конечно, у нас тоже, я просто отвлеклась. Я возвращаюсь к банкам.

– Это я была с ней в тот вечер, – говорит она.

– В какой вечер?

– Когда на нее напали.

Девушка подходит немного ближе, «В» из белого золота блестит на шее, верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Тем вечером наверху шумели, поэтому она готовилась к экзамену в наушниках и не слышала звонков в дверь. Аманда пыталась звонить в другие двери, но никто не открывал. Может, никого не было, а может, просто не хотели. В конце концов, было уже поздно: Аманда возвращалась с концерта. Так она осталась одна на улице, на морозе, раненая.

– На час, может, побольше. Она время от времени возвращалась и снова звонила, но я услышала, только когда сняла наушники.

Девушка заметила кровь, пришла в ужас, но Аманде не стала ничего говорить, чтобы не напугать еще больше. Она одолжила ей телефон и пошла заниматься дальше: до экзамена оставалось несколько часов.

– Но Аманда твердила, что с ней все в порядке.

Она утверждает, что Аманде в целом повезло. «В чем?» – спрашиваю я. В том, что ее просто ограбили, а не что-то еще. «Что ты такое говоришь?!» – едва не выкрикиваю я, но осекаюсь и молчу. Она права, с моей дочерью могли сделать и что похуже.

Ее взгляд падает на чашки и раскрытую коробку от сливового пирога на тумбочке.

– После этого Аманда изменилась. Перестала есть со мной и остальными.

Она выходила из комнаты только на занятия, потом и на них появляться перестала. «Конечно, дома ей лучше». Я не отвечаю, чтобы не врать.

Я должна понять состояние своей дочери, ее гложет не только это. Но все началось здесь: видимо, город оказался слишком жесток для нее. Меня охватывает искушение довериться этой девушке, рассказать ей об Аманде, о том, что с ней сейчас происходит. Но зачем это нужно, когда я даже не знаю ее имени. Под этим «В» на кулоне может скрываться Валерия, Валентина или Вероника. Она не представилась; возможно, Аманда говорила мне, как ее зовут, но я не запомнила. Я смотрю на нее: она ничем не может нам помочь.

– Если вам что-то потребуется, я тут. Кстати, меня зовут Виола.

Аманда могла бы пойти сюда в тот вечер. Надо просто повернуть направо и пройти сто метров по улице. Разумеется, она знала этот бар, она ходила мимо него к метро «Лоди ТИББ». Хозяйка бара, китаянка, очень милая, она бы приютила Аманду, помогла ей. «Во сколько вы закрываетесь?» – спрашиваю я у официанта, пока тот ставит мой завтрак на столик. «В десять, синьора». Слишком рано.

Я без удовольствия пробую пенку капучино. Как я сразу не поняла, что ей плохо? Где я была, пока она, напуганная, ждала под дверью на морозе? Такая судьба у матерей: с какого-то момента они больше не могут защитить своих детей.

Ее звонок застал меня врасплох: я дремала перед телевизором, от испуга уронила пульт. Я все еще лежала на диване, телевизор работал. Я убавила звук, пыталась успокоить ее. А на следующее утро я не поехала

к ней.

– Ты не спала, – говорит Дарио, садясь напротив.

Он быстро меня нашел, я отправила ему местоположение бара. Кивок в знак приветствия издалека, все та же знакомая горная походка.

Этой ночью я не сомкнула глаз, лежа в постели, где еще недавно спала Аманда. Простыни помнят ее сбивчивое дыхание и то, как она ворочалась с боку на бок в этой чужой комнате. К тому же я убралась в ее комнате, а ей это никогда не нравилось. Ее бессонница той ночи и бог знает скольких еще ночей заразила меня. Я проглотила, даже не взглянув на срок годности, найденный на тумбочке мелатонин, но так и не уснула.

– Что, заметно? А я ведь даже накрасилась, – показываю я на свои подведенные глаза.

В последний раз я видела его дома в день рождения дочери. Он принес подарок, но Аманда повела себя грубо, не стала открывать пакет с новым планшетом, бросила его на стул. Зато позволила Дарио поцеловать себя на прощание.

Дарио заказывает кофе и ругает сам себя: еще только девять, а это уже вторая чашка. Первую он выпил по пути на автостраде.

– Здесь жарче, – замечает он. Я словно вижу его с ускорением: он сидит на стуле, но ощущение такое, что вот-вот встанет и уйдет. Я спрашиваю его о работе. Он только что стал директором крупного филиала и рассказывает об этом с заметным удовольствием.

– Значит, оно того стоило, – говорю я.

– Что?

– Я о переезде в Турин.

Второй вопрос, который я собиралась задать, теряет смысл. Я хотела спросить, нет ли у него возможности сблизиться с дочерью. Географически. А может, и со мной тоже. Но от этого вопроса я отказалась.

Он хочет знать, как выглядела комната нашей дочери. Там был беспорядок. Из соседок я видела только одну.

– Она что-нибудь говорила об Аманде?

Что в Милане она не была счастлива. И что, возможно, ей не нравилось то, что она изучала.

– И ты ничего не замечала?

– А ты почему не замечал?

Аманда же приезжала ко мне на каникулы.

– Меня там не было, – защищается он.

Значит, его там не было, а я должна была понять что-то из ее молчания? Повисает пауза. Затем Дарио спрашивает:

– Это моя вина?

Я пожимаю плечами. Не могу ответить ни да ни нет. Я не умею делить вину. К тому же я не знаю, зависят ли все еще решения Аманды от нас. В какой-то момент мы теряем контроль над жизнью детей. Они идут своей дорогой, на нас смотрят презрительно.

Когда ее отец уехал в Турин, это она сказала мне, что мы расстанемся. «Он тебя бросил, а ты даже не заметила» – так она тогда сказала. Она не ошиблась. В выходные мы с ним подолгу разговаривали по телефону, иногда нам было весело, он передразнивал своих коллег, мы смеялись. Он никогда не пользовался видеозвонками, я слышала только голос, не видела его квартиру. Он был далеко, но оставался частью меня. Я молча страдала, что он не рядом. Он еще несколько раз приезжал домой, но их было немного.

В первые месяцы пребывания в Милане Аманда ездила на поезде навестить отца, но ничего не рассказала мне ни о нем, ни о его жизни в городе. Она говорила только о ресторанах, где они ели аньолотти[12] и вителло тоннато[13]. С тех пор они не встречались.

Вчера вечером я, как и она, заказала себе пиццу через «Глово» и съела ее за столом дочери в ее комнате. Она уже была порезана на куски, я доставала из коробки один за другим и медленно жевала.

Я не злюсь на Аманду, я переживаю за нее. И Дарио тоже, это видно. Он вздыхает, пока пьет кофе, потом оплачивает счет, и за мой завтрак тоже. Мы пешком идем к дому: он оставил машину рядом. Поднимаясь на четвертый этаж, мы молча обмениваемся взглядами и тут же опускаем их. Я собрала все вещи, которые нам предстоит вынести. Кое-что выбросила. Например, презервативы, которые я нашла в нижнем ящике тумбочки. Я открыла упаковку: из восемнадцати штук не хватало пяти. Кто-то был с ней здесь, в постели, на односпальной кровати. Тайная жизнь детей. Мы знаем, что она есть, но не готовы ее касаться. В наших головах – там, взаперти – они навсегда остаются бесполыми ангелами. Пол неизвестен, будто они еще не родились и никогда не родятся.

Вчера вечером Виола дала мне коробку для книг. Дарио достает один учебник, вертит в руках, смотрит на глянцевую обложку.

– Книги новые. Аманда вообще сдавала экзамены?

Поначалу я думаю ответить «да». Она рассказывала, что сдавала. «А ты проверяла?» – настаивает он. Как я могу что-то проверять? Она совершеннолетняя. К тому же она решила, что уходит из университета.

– Это еще не точно. Мы можем найти ей жилье в более безопасном районе.

Узнаю его упрямство, но с Амандой это не сработает. Он настроился на то, что дочь получит диплом, и не хочет сдаваться. Он не знает, насколько своевольной она стала.

Мы еле втискиваемся в лифт со всеми сумками и коробкой книг. Безнадежная тоска накрывает нас обоих. Третий этаж, второй, первый, нулевой. Дарио копошится в багажнике, укладывает вещи так, чтобы ничего не падало во время поездки. Мы возвращаемся в комнату проверить, не забыли ли чего. Комната пуста, ни единого следа жизни Аманды. К приходу сотрудницы агентства ключи уже ждут ее на столе, она осматривается по сторонам: в комнате чисто, все в порядке. Она проверяет, не сломаны ли дверцы шкафа, не заедает ли жалюзи. Мы проводим в комнате еще несколько минут, потом я стучу в дверь Виолы. «Передавайте привет Аманде, – говорит она. – Я ей писала несколько раз, но она не ответила».

Я желаю ей удачи, показываю, что держу за нее пальцы. Она надеется получить диплом в октябре. В мире еще никогда не было столько учащихся людей.

Мы уезжаем, после въезда на автостраду Дарио снова заговаривает:

– Я тоже в ближайшее время заеду за последними вещами. Как-нибудь в субботу. Освобожу тебе шкаф.

– Значит, все решено окончательно?

Он пожимает плечами. Говорит, что все уже случилось, ничего нового не происходит. Так и есть, но мы еще никогда не называли вслух то, что уже случилось. Я чувствую себя слабой.

– Твои свитеры мне не мешают.

Он знает, но они пригодятся ему в Турине. Я не нахожу, что сказать умного, чтобы удержать его от окончательного разрыва. Да и поздно уже, он начинает меня упрекать. Точнее, это даже не упрек: для упрека его голос слишком безразличен.

– Ты даже ни разу не приехала посмотреть, как я живу.

– Я работаю, – напомнила я ему.

– Работаешь на себя, – замечает он. – И можешь себе позволить продлить выходные на денек. Ты обещала приехать. Но даже этого сделать не попыталась.

Поначалу он каждую неделю ждал, что я приеду. Вдруг мне понравится город, и я соглашусь переехать вместе с Амандой. Потом постепенно привык быть один.

Он больше не скучает по мне. Я смотрю на него опустошенно, даже не пытаюсь защищать себя.

– Ты больше привязана к отцу, чем ко мне. Никуда ты от него не уедешь.

Я напоминаю, что я единственная его дочь, а отец стар и болен. Помогать ему – мой моральный долг.

– Вот именно. Вот ты и выбрала.

– Ты тоже выбрал свою карьеру.

Дарио говорит, что давно уже должен был выбрать карьеру. Он столько лет топтался на месте ради того, чтобы быть с нами. Мной и Амандой.

Наши глаза встречаются в пустом пространстве между сиденьями, пока шины преодолевают стыки виадука. Та-там, та-там. Мне не хватает сил ответить. Он даже не то чтобы неправ, по крайней мере, не во всем. Мы потеряли друг друга именно так – бесстрастно, бескровно.

Я не знаю, сколько километров мы молчим. Потом он снова заговаривает: тон становится другим – твердым, но в то же время почти легким.

– Кстати, ты не попросишь отца встретить тебя на выезде из Анконы?

– Он давно не выезжает на автостраду. Сказал бы раньше, я бы поехала поездом.

– А как же вещи?

– Едут с тобой в Турин. Аманде они не нужны.

Мы с Амандой столкнулись с ними у ворот, именно сегодня, когда я уговорила ее вместе сходить в супермаркет. «Поможешь мне с тяжелыми пакетами», – сказала я. «Какими еще тяжелыми пакетами? Нас же всего двое!»

Не знаю, сколько дней она не выходила, я даже считать перестала. От солнечного света ей больно: прикрывает глаза рукой. Зато прямо на солнцепеке меня поджидали эти двое. Освальдо представляет нам своего друга, мужчина крепко жмет мне руку: «Очень приятно, Джери́».

Теперь они сидят на моем диване. Они побывали в горах сегодня утром: «Какой там покой, какая красота», – говорит Джери. В молодости он специально ездил из Пескары ради арростичини Шерифы («Какая была женщина»). С тех пор они с Освальдо друзья. Очень непохожие друзья, надо сказать, разница в возрасте у них не меньше десяти лет, а часы на запястье Джери стоят две «Пчелы» Освальдо минимум. Джери вспоминает, как ночевал в кемпинге как-то раз. Жаль, что теперь он опустел.

– Мы разговаривали с твоим отцом, он сказал тебе, что Джери интересуется землей? – спрашивает Освальдо.

– Нет, не говорил, – отвечаю я. – Отец упомянул про землю, но имен не называл.

Так вот к чему клонил отец, когда явился ко мне в кабинет пару дней назад.

– Но я знала, что ты приедешь.

Освальдо и собирался приехать, но ждал прогулки в Волчий Клык с Джери, чтобы нас познакомить. Итак, этот мужчина в дорогущих часах интересуется моей землей.

– Моя компания сейчас как раз подыскивает место вроде этого.

– Для чего? – удивленно спрашиваю я.

Они и сами не знают точно. Может, построят курорт или расширят тот же кемпинг, добавят построек, площадок, адаптируют всё под запросы нынешних клиентов. Он рассказывает и рисует руками в воздухе новые постройки и площадки, раздвигает одним движением пальцев маленький бассейн.

– Там нельзя строить.

Я чуть не подпрыгиваю от строгого голоса Аманды за спиной, мы все трое поворачиваемся к ней.

– Может, вы не знаете, но это зона охраняемого ландшафта, – говорит она и добавляет, обращаясь лично к Освальдо: – Забросили кемпинг на столько лет, а теперь думаете исправить все разом, залив цементом?

Я не видела ее, думала, она у себя. Она стоит, прислонившись спиной к стене, в стороне от нас, но ее голос так и разрезает комнату.

– Такие, как вы, вечно так делают.

Они игнорируют ее, просто ждут, когда Аманда замолчит. Но Освальдо неловко, он сидит, уставившись на свои ботинки.

– Это место дедушка отдал тебе, мама. Ты должна защитить его.

Меня бросает в жар. Она так давно не называла меня мамой.

Эхо ее слов повисает в воздухе, оседает на пол, на ковер, на наши – взрослых – плечи. Ничего тут не скажешь.

– Разрешение на строительство есть. Срок скоро истекает, но пока… – говорит Освальдо.

Я по-прежнему молчу, а эти двое ждут от меня ответа или хоть намека, согласна я или нет. Планы Джери кажутся мне неосуществимыми, и я не понимаю Освальдо, настолько увлеченного ролью посредника. Зато понимаю, почему отец так спешил передать мне землю: не хотел «ввязываться в это дельце», как он говорит. Ведь наверняка знал обо всем заранее. И решил ввязать меня.

– Вы видели, что этого места больше нет в путеводителях?

Джери не сдается, даже наоборот. Говорит, что сейчас люди ищут именно укромные места вдали от толпы. В моде туризм экспериментальный. Он на мгновение спотыкается на последнем слове. Спотыкаюсь на нем и я: спрашиваю Освальдо, рассказывали ли они с моим отцом Джери об экспериментальном туризме у Волчьего Клыка. Джери смотрит на меня без эмоций: не стоит напрягаться, то, о чем мы говорим, непонятно и его не касается.

– Подумайте, не обязательно отвечать сейчас. Вскоре пришлю вам свое предложение.

Я оборачиваюсь, ищу Аманду взглядом, но ее уже нет. Она передвигается по квартире бесшумно.

Джери встает, благодарит за уделенное время. Я подхожу к окну, смотрю, как они идут по подъездной дорожке к черному «БМВ». Оба жестикулируют, мне представляется, что они обсуждают нас с Амандой. Рядом с этой машиной стоит еще одна, не принадлежащая никому из жильцов нашего кондоминиума. Я бы узнала ее из тысячи таких же: скрипичный ключ сзади делает ее уникальной. Маэстро впервые приехал к Рубине или я просто раньше не замечала? Она всегда говорит обо всем, что происходит в поселке: «Одна ты не знаешь». Они сейчас двумя этажами ниже пьют кофе или обсуждают будущие концерты. Для меня это что-то невероятное. Как будто я ревную, но без всякого повода. Все же для меня Мило – просто дирижер хора. Возможно, я завидую Рубине: ей под шестьдесят, и она живет полной жизнью.

Я зову Аманду через дверь ее комнаты. Она говорит, что уже поздно и в супермаркет она со мной не поедет. Время готовности истекло, я застала его, но потеряла, отвлеклась на этих двоих. Моя дочь такая непостоянная и оживает так ненадолго.

Я тоже не хочу никуда идти. Звоню отцу, тот не удивляется, что Освальдо подкараулил меня с этим Джери. «Ты, случайно, не знал, что они приедут?» – спрашиваю я. Он никогда ничего не знает. Да и что плохого? Они ж меня не съели, просто хотели поговорить. Я говорю, что завтра, видимо, получу электронное письмо с предложением по покупке земли. Отец удивляется: «За тридцать лет ни одного покупателя, а тут вдруг за день…»

Он продолжает настаивать, что не говорил с Джери. Я слышу, как он копается в чем-то свободной рукой, отдаляется от трубки на мгновение и снова возвращается. Он говорит, что Джери большая шишка, владелец двух самых высоких гостиниц на побережье. Названия иностранные, он их не помнит, но он не раз проходил мимо этих гостиниц.

– Ты бы продал ему Волчий Клык? – спрашиваю я.

Он никогда не продал бы землю, а тем более землю, которая принадлежала еще его деду. При одной мысли об этом у него сердце разрывается. «Такого места я нигде не видел», – говорит он так, будто объездил весь мир. Там же не только кемпинг, но и лес, луг на пологом склоне, вековая буковая роща. Да все это способно возродить тебя к жизни одним своим видом. Вот уж не знала, что у моего отца есть чувство прекрасного, а не только полезного.

– Вот только Освальдо в отчаянии, деньги Джери помогли бы ему снова встать на ноги.

Да что же от этого перепадет Освальдо? Я напоминаю отцу, что не он владелец земли. «Перепадет, перепадет». Я слышу, как он что-то двигает, начинает прибивать что-то молотком. Он зажал телефон плечом: значит, не может больше сидеть на месте.

– Ты сама должна решить. – Тук. – Для того я и завещал тебе Волчий Клык. – Тук-тук. Отец замолкает на мгновение. – Я не хочу быть старым, но мне приходится. – Снова пауза, а за ней: – Я больше ничего не могу сделать для Освальдо. Помоги ему, если чувства позволяют.

Стук по тонкому металлу: тин-тин-тин.

Иногда мне хочется играть на инструменте менее человеческого происхождения, чем собственный голос. Например, на скрипке, чтобы она звучала одинаково всегда – на любой репетиции, на любом концерте, не считая маленьких капризов из-за температуры и влажности воздуха. Настраивать ее мне было бы легче, чем себя. Но я не училась музыке, а сейчас уже поздно. У меня есть только голос, который меняется вместе с настроением. Вчера вечером мы репетировали в соборе, в пустом зале, под высокими сводами собора пение терялось. Мне казалось, я с трудом добираюсь до потолка своим голосом. Да и маэстро слишком суров: отчитал меня при всех. Обычно он подходит к каждому, шепчет на ухо, что не так. Но вчера он был несдержан, а я недостаточно сосредоточена на «Kyrie»[14]. В какой-то момент он выпалил всем: «Да, вы хор любителей, но это не значит, что можно позволять себе такое разгильдяйство». Несколько секунд молчания, и мы начали заново, уже увереннее. Только в последние минуты я разошлась. Тогда Мило одобрительно кивнул мне. Дома я почувствовала, что разодрала все горло. Рубина поднялась ко мне с пузырьком желтушника, сама накапала необходимое на полстакана воды количество капель.

Сегодня мы поем на одиннадцатичасовой мессе в базилике Коллемаджо. Некоторые из нас не были в Л’Акуиле с самого землетрясения. Самира и раньше не была и теперь едва ли не стыдится этого. Она сидит рядом со мной в автобусе, ради выступления ей пришлось взять отгул. Я спрашиваю, в какой гостинице она работает, не в одной ли из гостиниц Джери, случайно?

– Ты имеешь в виду Спеццаферро?

Я думала, что Джери – это фамилия, а оказалось – имя. От моего ответа лицо Самиры мрачнеет. Нет, она работает на ресепшене гостиницы поменьше, но это недалеко. Она пыталась устроиться в «Лонг-Бич», еще когда училась и перебивалась сезонной работой. Она тогда пришла на собеседование в начале лета. Подбором персонала занималась какая-то блондинка, но начальник тоже был в кабинете. Блондинка показала ему анкету Самиры, он рассеянно посмотрел, не отрываясь от разговора по телефону. Другая претендентка ждала у входа. Блондинка указала ему на что-то в анкете, они переглянулись. «Извините, у нас сейчас нет мест», – сказала женщина Самире, возвращая анкету. «Но внизу объявление: “ТРЕБУЮТСЯ ГОРНИЧНЫЕ”». Ах да, совсем забыла снять.

– Они видели, как меня зовут, и не взяли, – говорит Самира.

Я не могу поверить, она на это только криво улыбается. Ей не впервой. Для некоторых в Пескаре достаточно носить фамилию Спинелли или ди Рокко, чтобы прослыть воровкой. Это цыганские фамилии. Она спрашивает, откуда я знаю этого Спеццаферро.

– Он хочет купить нашу землю в горах.

– Будьте осторожны, – посоветовала она мне. – Его не особо уважают, другие владельцы гостиниц жалуются на недобросовестную конкуренцию.

У Волчьего Клыка конкурентов, разумеется, не найдется. Со временем оттуда даже пастухи ушли, остались единицы. Загона Чаранго больше нет. Открытие кемпинга его раздражало: всюду слонялись туристы, топтали луга. Он звал их пачкунами, приходил в бешенство при виде валяющейся в траве булки. Иногда он ругался с моим отцом за то, что сдал землю Освальдо.

– Не волнуйся, – говорю я Самире. – Я еще не уверена, что мы продаем землю.

Мы выехали на час раньше, чтобы успеть осмотреть базилику. Пока остальные рассматривают фасад, я вхожу внутрь. Красота, открывшаяся после реставрации, поражает меня. Я сажусь на скамейку и чувствую, что мне рады, при всей моей отдаленности от Бога. Всего несколько почтительных посетителей, и эта тишина, она успокаивает меня. Будь я верующей, я бы сейчас помолилась святой Марии ди Коллемаджо, попросила помочь моей дочери, починить ее. Вдруг Мадонна смогла бы подсветить в ней ту трещину, которую до сих пор не нашла я. Заполнить эту пустоту чувством.

Горизонтальная трещина перерезает фреску прямо у ног распятого Христа, она заполнена гипсом. Разница в цвете резкая, но это совсем не смущает. Это значит, что там была рана, и ее вылечили. Я вздрагиваю от прикосновения к моим волосам. Рубина садится рядом со мной. Это моя подруга, она здесь, ее запах окутывает меня.

После мессы священник хвалит наше пение. Приглашает нас на Рождество, если захотим. Маэстро уверяет его, что мы с радостью приедем снова. В конце лета, в жару праздники кажутся такими далекими. Кто знает, может, в моей жизни что-то изменится к тому времени, может, хоть немного поменяется Аманда. Вдруг ее станет легче вытаскивать из комнаты, чтобы вместе посидеть за обеденным столом.

Мы выходим на улицу. Полуденный свет ослепляет нас и еще больше подчеркивает величие бело-красного фасада. Мило подходит ко мне, говорит, что ему сегодня очень понравилось, как я пела.

– Ты выглядела такой вдохновенной, будто молилась.

В автобусе я включаю телефон. Сообщение от пациента: просит перенести завтрашний прием. Я злюсь, он постоянно их переносит. Не буду перезванивать, пусть сам звонит и назначает новую дату. Открываю почту: пришло письмо от компании Спеццаферро. Невероятная пунктуальность, хотя сегодня воскресенье. Вот он какой, Джери. В теме письма с его лучшим предложением по покупке земли указано «Волчий Клык». Он знает о нем больше меня, таких подробностей нет даже в нотариальных документах: площадь в гектарах, кадастровые данные, имена и фамилии владельцев соседних участков. Указано даже расстояние от местной дороги – двести метров. Джери основательно изучил то, что хочет сделать своим.

Он попросил меня помочь Освальдо, а затем добавил: «если чувства позволяют». Отец имел в виду, если я люблю его. Он не знает слов любви, его язык лишен их. Иногда я думаю об отце в молодости, он ведь даже не мог признаться в чувствах девушке, для которой был первым и единственным. Может, она надеялась, что половина признания будет на диалекте. Но они зачали меня молча: он по незнанию, она из скромности.

У мужчин нет нужды в разговорах, они с Освальдо были друзьями по охоте, совместному сбору сена и некоторым пьяным выходкам, о которых вспоминают до сих пор. Они помогали друг другу и не считали, кто делает больше, кто меньше. Один держал голову ягненка, другой отрубал ее глухим ударом. А потом они вместе ели, не вспоминая, чей был живой ягненок.

Я не знаю точно, как Освальдо влез в долги и как они так выросли. Мой отец винил во всем бассейн: он обошелся дороже всего кемпинга. Маленький экскаватор, который мог добраться наверх, сдавался в аренду подневно и дорого. Пришлось нанять двух работников: один управлял экскаватором, второй вывозил грязь и камни на горном трехколесном грузовике. Второй раз копать пришлось, чтобы проложить дотуда трубы. Казалось, история с трубопроводом никогда не кончится.

Дома отец говорил, что Освальдо рискует, но останавливаться уже поздно. Что будет, то будет. «Конечно, разве можно было прожить без ямы на лугу?» – злорадствовали пастухи. «Оставьте его в покое, пускай копает. Один сезон – и будем здесь зверей поить». Они подолгу стояли и смотрели, как ковш вгрызается в землю.

Наверное, именно тогда Освальдо впервые брал в долг где только мог, миллион у дяди, два у друга. Мой отец, кажется, дал пять, он ему больше доверял. Мама была против, ворчала, но решать не ей. Она ни разу не пришла посмотреть, как копают бассейн, и даже когда все было готово, тоже, кажется, не пошла.

В хорошие времена площадок не хватало, палатки стояли чуть ли не друг на друге, и несравненные арростичини Шерифы так и манили отдыхающих к домику напротив. Бассейн высоко в горах тоже привлекал людей, меня в том числе. Мне казалось так весело затеряться среди гостей. Я плавала с ними в бассейне, иногда выдавала себя за туриста. Дораличе с бортика искала мою голову среди голов отдыхающих. До сих пор вижу, как она жмурится, ослепленная солнечными бликами на воде. Освальдо был доволен, сумасшедшая идея его жены стала реальностью и процветала. Небольшие долги копились, но он чувствовал в себе силы выплатить их все до единого.

Бассейн проработал всего два лета. Еще совсем новый в том роковом августе, перевернувшем нашу жизнь. Год спустя кемпинг снова открылся, но погода воспротивилась. Июнь был дождливый, а дождливый июнь в горах все равно что ноябрь, только зеленый. В июле небывалый ветер унес две палатки, одиноко стоявшие в Волчьем Клыке. Мой отец бежал за ними, пытался догнать на лету, пока они не зацепились за взбесившиеся кроны буков. Он помогал Освальдо всегда, когда только мог. Последние четверо отдыхающих так перепугались, что уехали на закате, собрав жалкие остатки вещей, которые принесло порывами ветра. Без Шерифы это место стало совсем другим, но она была непреклонна: туда она больше не вернется. Освальдо попытался снова открыть «Домик» в одиночку, не считая парнишки, обслуживавшего столы. Но его арростичини или получались сырыми, или в следующий миг сгорали, идеальной прожарки, как у жены, никогда не получалось. Кто-то когда-то, конечно, заходил поужинать, но больше не возвращался.

Несколько лет назад я столкнулась с ними в банке. Точнее, не совсем столкнулась. «Там ваш отец», – сообщила мне кассирша, не слишком заботившаяся о конфиденциальности. Она указала на дверь, я знала, что там кредитный отдел. «Что он там делает? – спросила я. – Отцу хватает денег». Она пожала плечами: «Он там с каким-то синьором, они подписывают договор». Видимо, круг знакомых, к которым Освальдо мог обратиться, исчерпал себя.

Я дождалась на площади у банка, когда они выйдут. Они не видели меня, так и ушли вместе, разговаривая. Сомнений у меня не было: мой отец гарантировал заем Освальдо, под залог дома и земли – того, что ему дороже всего на свете. Ради друга он способен и на такое. Время от времени он давал им денег на оплату счетов, мама рассказывала мне, качая головой, каждый раз, когда снова ловила его на этом. «Как будто у нас есть лишние!» – возмущалась она. Но родителям даже удавалось что-то откладывать с пенсии: они мало тратили благодаря огороду, курам и кроликам. А долги Освальдо с годами выросли в разы, Шерифа, наверное, даже не обо всех знала. Кредиторы копили обиды, требовали деньги. Они переговаривались между собой: «А тебе он еще сколько должен?», и в этих разговорах Освальдо уже не был тем высоким статным человеком, как когда-то прежде.

Отец просит меня помочь Освальдо. Ему жаль его, он за него переживает. Я уверена, что Дораличе не подозревает о проблемах родителей; когда она приезжает, они делают вид, что все в порядке. У нее отец точно в долг не попросит, для него это слишком унизительно.

Я снова открываю письмо, быстро прокручиваю текст, дохожу до цифр. Я перечитываю несколько раз, считаю нули. Я не верю, что Джери Спеццаферро предлагает мне шестьдесят тысяч евро. Сумма более чем вдвое превышает ту, что я ожидала за землю с развалинами, как говорит о ней мой отец. Он тоже не поверит. Скажет: «Ты неправильно прочитала. Никто тебе ничего за просто так не даст».

Я не могла прогнать его. Он пришел без предварительной записи, в одной руке рентгеновский снимок и медицинское заключение, в другой – деревянная палка. В правом бедре боль, которую он больше не мог терпеть. Четыре шага по приемной мне навстречу он сделал хромая.

– Ты дочь ди Рокко, твой отец мне друг. Я тебя подожду, ты должна мне помочь, сделай что-нибудь.

Я не видела его много лет, но узнала его. Это самый старый из пастухов, мой отец его уважает.

– Хорошо, посмотрю ближе к полудню, потом все время занято, у меня пациенты по записи.

При таком раскладе он предпочел сесть, а не ходить взад-вперед. Я вернулась к синьоре, лежащей на кушетке, думая о том, кого перенести, чтобы не держать его там слишком долго. Пришлось ради него отменить сеанс парню, назначенному на двенадцать.

Так в полдень Акилле улегся на мою койку. Я читаю его диагноз: некроз головки бедренной кости, суставной выпот. Ортопед пока назначил магнитотерапию и ультразвуковую терапию.

– И почему именно со мной должно было такое приключиться? Я же постоянно хожу пасу овец.

Я спрашиваю, сколько их у него, прикладывая соленоид к бедру. Сейчас около пятидесяти. С овцами он всю жизнь, другой работы у него не было.

– Твой отец любит меня, всегда давал мне пасти овец на своих лугах, денег не брал. Я, правда, старался расплатиться сыром.

Я говорю ему, что ничего вкуснее в жизни не ела. Устанавливаю таймер, слушаю его. Ему предстоит битва, надо немедленно встать на ноги. Я предупреждаю его, что эти приборы не творят чудес.

– А что за битва? – спрашиваю.

Они готовятся протестовать. Одним пастухам не справиться, поэтому они обратились к «Зеленым», чтобы те всё организовали. Ладно, протестовать так протестовать, но против чего и где? В Волчьем Клыке. Акилле удивлен, что я не знаю. Они и моего отца предупредили. Вокруг уже давно похаживают странные люди. Видимо, землемеры: они устанавливают приборы на штативы, что-то измеряют. На днях даже отгородили клочки земли. Затем сквозь зубы Акилле скрежещет имя: Джери хочет забрать гору себе.

Таймер издает последний звуковой сигнал, соленоид дрожит в моих руках. Теперь перейдем к ультразвуковой терапии, придется немного раздеться. Он спрашивает, долго ли это. Боль болью, а он торопится назад посмотреть, что там, не происходит ли чего нового.

– Твой отец с Освальдо никогда ничего не понимали.

Я вожу головку датчика по коже, смазанной гелем, я начинаю путаться в ходе этой игры, начавшейся против моей воли. Подписи в кабинете нотариуса, письмо от компании Спеццаферро.

– В нашем районе никогда не было заборов с висячими замками. Там нельзя пастись, нельзя собирать грибы.

Мне не хватает воздуха, я встаю открыть окно пошире. Я должна решиться поговорить с отцом. Я возвращаюсь к бедру Акилле и продолжаю кружить по нему, пока тот не начинает чувствовать тепло.

– Я тоже поеду посмотреть, – говорю я ему.

Я закончила с ультразвуком, выключаю прибор. Я смотрю в расписание: первая пациентка второй половины дня всегда нервничает, даже когда просишь ее подождать несколько минут, но мне надо бежать. Я пишу ей сообщение, отменяю прием. «Найди для меня окошко вечером, – немедленно отвечает она, – я не могу ходить со сведенной шеей». Я пишу Аманде, чтобы приготовила себе что-нибудь, и спешу к Волчьему Клыку так, будто у меня его отнимают. По пути я ищу в бардачке леденец, чтобы обмануть пустой желудок. Кто знает, что имел в виду Акилле, когда говорил об Освальдо. Возможно, Джери уже купил соседние участки. Но тогда почему они не сказали мне об этом, когда приходили? Я сосу «Риколу», еду в полном недоумении.

Наверху на подъезде к «Домику Шерифы» припаркована целая вереница машин. Я паркуюсь в хвосте, иду на перевозбужденные голоса. Там, где начинается трава, пасется огромное стадо, какого тут никогда не бывало: видимо, все пастухи пригнали своих овец. Растяжка висит на воротах кемпинга: «ДОЛОЙ ДЕЛЬЦОВ, ГОРА ДЛЯ ПАСТУХОВ!»

Площадь перед домиком переполнена, все стоят и слушают мужчину, на вид политика. Он говорит о будущем горных земель: «Эти высоты не для грабительского туризма!» Меня поражает страсть, которую он вкладывает в каждое слово. Презренное место, на которое на тридцать лет будто порчу наложили, внезапно воскресло и обрело будущее.

Приехали даже жители соседних деревень, многих я, кажется, вижу впервые. Как четырем старым пастухам удалось собрать всех этих людей? Аромат кофе дразнит обоняние, вызывает аппетит. Какой-то парень варит его на плитке в большой кофеварке.

Акилле делает заявление для местного телевидения.

– Сколько я себя помню, овцы паслись где хотели!

Интервью у него берет Эльза, моя одноклассница по лицею. Она машет мне рукой.

– Посмотрите туда, – кричит Акилле и указывает палкой на огороженный участок земли. Мужчина, стоящий у ограждения, отвечает на его знак, машет шляпой. Он перекусывает сетку забора, начинает отгибать ее. Два пастуха направляют туда стадо свистом, горловым пением, подключают собак. Люди с площади двигаются туда, Эльза бежит бегом, чтобы не пропустить эту сцену. Спотыкается о травяную кочку, но удерживается на ногах: много же лет прошло с тех пор, как мы вместе занимались гимнастикой в спортзале лицея.

Акилле ведет всех за собой, время от времени поднимает палку, размахивает ею в воздухе. Он забыл про больное бедро или на самом деле не так уж оно и болело? Я иду за ним на расстоянии. Проем в заборе становится все шире, табличка «ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ» падает на землю. Первые овцы, которые доходят досюда, втаптывают ее в землю, стадо под всеобщие рукоплескания растекается по траве. Я узнаю кого-то из деревни и Итальянского альпийского клуба. Не хватает только Освальдо и моего отца. Я боюсь этих людей: если я продам свой участок, все они ополчатся на меня. Одна голова поворачивается – будто огонь полыхает в толпе. Солнечные лучи сияют в волосах моей дочери. На мгновение Аманда улыбается так, что зубы видно, как давно я не видела этой ее улыбки. В тех заглавных «А» было что-то знакомое. Может, она сама это написала и повесила растяжку на ворота кемпинга.

Кроме Акилле, с Чаранго после случившегося почти никто не разговаривал. Мой отец не искал с ним встреч, но, когда они сталкивались случайно, останавливался поздороваться и отпустить пару шуток о засухе или слишком низкой цене на ягнят. А когда Освальдо был рядом, просто кивал.

Суд снял с Чаранго обвинение в пособничестве, он не укрывал того парня. Но оправдательный приговор спас его только от тюрьмы. Его признал невиновным судья в зале суда, но не те, кто ждал снаружи.

Мой отец всегда защищал его. Твердил: «Это не он сделал. Почему он должен расплачиваться за чужие грехи?»

Тем летом после убийства пастухи начали собираться компанией, планировать, как отправятся к «Кампо Императоре»[15] на традиционный праздник овцы. Они сидели за столиками возле «Домика», Чаранго никто не приглашал. Акилле как-то раз сказал, что они к нему несправедливы, нельзя отталкивать того, кто каждый год занимает первое место. Стоило Освальдо услышать это имя, как его лицо вспыхнуло. В те месяцы Дораличе еще не выходила из своей комнаты.

– Если он будет участвовать, я не буду, – Освальдо с громким стуком вскочил со стула.

Рядом стоял отец, он дернул его за руку. Он часто вставал между ними, иногда колебался, встать на сторону одного или другого. Но в конечном итоге Освальдо в его сердце всегда побеждал.

Чаранго отходил от загона все реже. Ел один сыр и дикие фрукты, пил из родников. Его семья смирилась. Жена хотела, чтобы он заезжал домой хотя бы по субботам, но подготовленная для него чистая одежда лежала на комоде неделями. Те, кто натыкался на него в буковой роще, пугались его вида, Чаранго понемногу терял человеческий облик.

Настало следующее лето, за ним еще одно, как-то раз июньским утром отец поднялся к загону. Он застал Чаранго стоящим на коленях возле лошади. «Что же ты, Молния?» – бормотал он, гладя ее своими кривыми пальцами. Он проводил по старому шраму от медвежьей лапы на ее морде. Живот Молнии раздуло, желтая пена застыла у рта, над ним кружили взбесившиеся мухи. В тот день у Чаранго не осталось друзей. Когда мой отец наклонился и прикоснулся к Молнии, она была еще теплая. Они вместе с Чаранго вырыли яму рядом с этим огромным телом. Копать под палящим солнцем пришлось несколько часов, лопата и мотыга успели затупиться о камни. От горя Чаранго совсем обессилел. Чтобы опустить тело в яму, потребовались два рычага: отец с Чаранго взяли в руки по деревянному шесту. Чаранго плакал, когда они закапывали Молнию.

– Она так долго была с тобой, отпусти ее, – сказал отец.

Он не мог поверить, что Чаранго способен на эти слезы, намочившие ему бороду.

Несколько месяцев после похорон Молнии они не виделись. Другие пастухи тоже не пересекались с ним на пастбищах, загон Чаранго стоял выше всех. В конце октября отец поднялся к нему сказать, что один знакомый продает хорошую вьючную лошадь. Вдруг ему интересно. У загона было очень холодно, вершину горы слегка присыпало снегом. Чаранго отказывался покидать гору. Отцу он даже не ответил: после Молнии ему не нужна была другая лошадь.

– Пора тебе спускаться, ты уже не мальчик.

Это был последний их разговор. Через несколько дней перепуганные собаки Чаранго прибежали под дверь его дома, они визжали, пока его дети не пошли за ними. По версии семьи, это был инфаркт. Но похоже, его нашли повесившимся: веревка была привязана к балке хижины. «Никто не знает точно, как он умер», – говорил отец. Я до сих пор не могу поверить, что ковбоя, как мы его звали с Дораличе, больше нет. Злые языки говорили, что он не мог сделать такое в одиночку. Но все это только болтовня в баре на площади, фантазии пенсионеров, у которых много свободного времени, они любят сочинять всякое между партиями в брисколу.

В гроб Чаранго положили его любимый нож с рукояткой из рога. Добротный костюм, борода и волосы подстрижены.

– Мертвецом Чаранго снова стал выглядеть как христианин, – сказал мой отец. – Мы все совершили ошибку, а он заплатил.

Из пастухов, которые сегодня протестуют в Волчьем Клыке, никто давно не думает о Чаранго, не вспоминает его имени. Последние двадцать лет дались им тяжело. Многие распродали свои стада, те, кто помоложе, ушли работать на фабрику. Им надоело жить в вечной овечьей вони.

Сетка забора лежит на лугу, стадо пасется свободно. Раскрывается веером, приближается к кемпингу. Я подхожу к Эльзе, она снимает стадо на камеру. Выключает ее на мгновение, смотрит на меня.

– Разве владелец кемпинга не твой отец?

Я удивлена, что она это помнит, Эльза никогда не ходила с нами в горы. Не дожидаясь ответа, снова включает камеру, теперь она снимает Акилле и других людей, ходящих вокруг. С той злополучной ночи это место не привлекало столько людей. Прошло немного времени, и жители долины снова заснули. Они не забыли, просто решили молчать.

Пастушья собака подбегает ко мне слишком близко. На меня разом обрушиваются усталость, голод, мне кажется, что трава вокруг кишит клещами. Я боюсь большой белой собаки, того, что она бежит именно на меня. Я прощаюсь с Эльзой. «Куда ты? Подожди», – кричит она вслед. Я выхожу на дорогу и вижу отца. Он закрывает «Браву», кладет ключ в карман.

Он идет в мою сторону быстрым шагом. На мгновение злость затуманивает мои глаза, все расплывается, ноги дрожат. Успокойся, дыши. Отец смотрит на толпу, на стадо, меня он не видит.

Хотя нет.

– Что делает Акилле? – спрашивает он, стоя в паре метров от меня.

Спокойно, помни, что он старый.

– Акилле протестует, – отвечаю. – Протестует против Джери, который покупает половину горы. Вон уже огородил, видишь?

Я чуть ли не кричу, хотя и не хочу этого. Отец смотрит на сорванную сетку, лицо ничего не выражает.

– Конечно, ты, как всегда, ничего не знал, – не унимаюсь я и добавляю: – Уж не дал ли ты ему слово продать и наш участок тоже?

Теперь отец близко, его абсолютно черные зрачки смотрят на меня без всякого смущения:

– Если и дал, сдержать его теперь – это уж слишком. Не забывай, я за тебя в ответе.

Аманда больше слышать не может о будильнике. Каждый вечер я напоминаю ей завести его, надо наладить режим, вставать ну хотя бы в десять. Иногда она слушает меня, иногда притворяется, что не слышит. А потом утром все равно игнорирует будильник или выключает, пока я на приеме. «Можно мне спокойно поспать хотя бы в выходные?» – возмущается она, как будто у нее не каждый день воскресенье. Из-за будильника мы ругаемся почти каждый вечер.

– Откуда в тебе это буржуазное занудство? – презрительно замечает Аманда. – Ты же из деревни.

Вот именно. Мне не требовалось особых причин, чтобы рано вставать. В постели валяются только избалованные детишки, а ты давай вставай и вперед – дышать рассветным свежим воздухом.

– Ты не можешь отыгрываться на мне за свое детство, – говорит Аманда.

Она встает, только когда есть причина, а причины нет.

– Так встань и поищи, – не выдерживаю я.

– Да пошла ты, – отвечает моя дочь.

Материнский инстинкт мне с Амандой не помогает, скорее мешает. Я никогда не расслабляюсь, я постоянно должна заставлять ее встать, помыться, вынести мусор. Делать это изящно я не умею, иногда выходит грубо. К тому же я путаюсь и не понимаю, говорю я с ребенком, задержавшимся во взрослении дольше, чем положено, или с женщиной, которой она станет. Когда вообще дети взрослеют по-настоящему? Я сомневаюсь, что поймаю этот момент.

И вот я внезапно обнаруживаю ее среди протестующих на лугу в Волчьем Клыке. Что она здесь делает? Кто ей сказал? Как она сюда попала? Я, как всегда, ничего не знала. Она мне не доверяет.

Она стоит босиком, скрестив ноги. Она протестует с остальными, но вид у нее всегда такой, будто она немного себе на уме. Все скандируют: «А-КИЛ-ЛЕ, А-КИЛ-ЛЕ». Передо мной снова возникает Эльза, она снимает пастухов и молодежь. Вот и Аманда крупным планом, фокус на глаза и волосы. Я тоже смотрю на нее, то на экране, то вживую.

Кто бы сомневался! Шепот в ухо заставляет меня вздрогнуть:

– А это, случайно, не твоя дочь?

Отец не уходит, разведывает обстановку. Будто почувствовав наше присутствие, Аманда оборачивается, видит нас. Вот она выводит двумя пальцами в воздухе знак вопроса: что вы здесь делаете? Зачем пришли? Дед в шутку грозит ей пальцем.

– Еще немного, и они подхватят Акилле на руки, – цедит мой отец сквозь зубы и тут же спрашивает меня: – А как связана Аманда с пастухами?

Он спрашивает скорее с любопытством, чем со злобой на нее. Как-то раз я спросила, почему он так мягок с внучкой. «Потому что она мне не дочь», – ответил он. Конечно, его дочь я. Воевать с ним было непросто, к тому же бои идут до сих пор. Я и сейчас не всегда могу пойти против его воли, время от времени отец оказывается в чем-то прав по поводу моей жизни.

Теперь протестующие идут вверх в сторону кемпинга, тащат за собой растяжку. Кто знает, что у них на уме? Аманда надевает туфли, стряхивает с брюк налипшие сорняки. Вместе с толпой приближается к нам.

– Что это за комедия? – спрашивает дед, я тоже смотрю вопросительно.

– Как хорошо, что есть Акилле и что он умеет говорить, а то бы так ничего и не знала. Вы-то не всё мне рассказали об этом месте. Вам же теперь не придет в голову его продавать?

Она права: ни я, ни мой отец ничего ей не рассказали. Мы не хотели вспоминать об этом. Я не думала, что ее может заинтересовать то, что случилось столько лет назад. Наверное, я была неправа. Аманда родилась здесь и должна знать. Это ведь часть нашей истории.

Теперь она читает нам мораль своим всезнающим тоном, чем весьма удивляет меня, и мне это нравится. Она посылает сигналы жизни, тайной жизни, которая протекает внутри нее. Мы смотрим, как она быстрым шагом идет вместе с остальными, затем переглядываемся – я и мой отец.

Все эти молодые люди, собравшиеся в Волчьем Клыке, такие же, какими были мы, когда по вечерам приходили сюда поболтать и выпить пива, мы не назначали точного времени встречи, но знали, что найдем здесь друг друга. Мы сбегали из душной долины за столики к Шерифе, засиживались до ночи. Иногда кто-то указывал вверх, на падающую звезду, которая гасла за вершиной горы.

Думаю, если бы Дораличе была здесь, она бы не согласилась с Освальдо. Когда-то она возненавидела всех пастухов, но прошло так много времени. Возможно, сейчас она поддержала бы Акилле. Быть может, она уже не слышит, как черви кишат в земле.

Никого не видно. Ферма еще спала в утренней сырости, от навоза поднимался белый пар. Карабинеры все проверили: дверь дома заперта, ключ в замочной скважине, голосов внутри не слышно. Освальдо с отцом обошли конюшню в поисках хозяев. Чаранго все время шел позади, а потом и вовсе остановился, глядя на трактор. «Вот там», – сказал мой отец, указывая в ту сторону, где гумно переходит в поле, а за ним начинается лес. Лес, откуда она пришла.

Ее положили на телегу, накрыли одеялом. Женщина вытирала ей лицо и руки влажной тканью. Когда ткань становилась красной, она опускала ее в таз с водой, затем отжимала.

Женщина начала распутывать ее волосы: колючая ветка застряла в них и даже слегка касалась лба. В какой-то момент Дораличе, видимо, увидела красную от крови ткань и спросила: «Я умираю?»

Больше она ничего не говорила, даже отцу, который склонился над ней и плакал.

– Нет, доченька, от этого ты не умрешь, – ответила женщина, убирая колючую ветку.

– Я пойду на дорогу встречать скорую помощь, иначе они нас не найдут, – шепнул ей муж.

Но карабинеры уже позаботились об этом. Они связались по рации с Капассо. «Она на ферме Триньяни, маршал. Раны не выглядят серьезными, но она в шоке. Допросить сейчас не получится. Пусть едут из Терамо, мы ждем».

Дораличе лежала неподвижно, но иногда вздрагивала, а вместе с ней вздрагивали и одеяло, и вся телега – несколько центнеров железа.

– Что у тебя болит, Дорали? – спрашивал Освальдо, сжимая ее руку.

Молчание и эти широко распахнутые глаза. Освальдо поводил перед ними пальцем туда-сюда, но она не следила за ним взглядом. Правда, выпила несколько глотков воды с сахаром: хозяйка прикладывала кружку прямо к ее губам.

Мой отец был рядом с другом, но не знал, как помочь ему: облегчение от того, что они нашли ее, боролось в нем со страхом видеть дочь такой.

Крестьянка всю жизнь не могла забыть девушку, появившуюся на их гумне в конце лета. Женщина только проснулась, сидела, натягивала чулки, и тут с улицы раздался крик: «На помощь! Помогите!»

Несколько недель мы покупали газеты. Еще до рассвета к газетному киоску подъезжал фургон и выгружал бесчисленные стопки газет, крест-накрест перевязанные шпагатом. Все жители поселка разом начали читать ежедневные и еженедельные газеты, следить за новостями по телевизору. Кто-то хранил страницы с упоминанием наших мест. Мы еще никогда не попадали на первые полосы газет, и уж тем более в криминальную хронику. О месте под названием Волчий Клык узнали все итальянцы, Круглый камень стал постоянным фоном для выступлений представителей официальных служб о массовом убийстве, так они называли то, что случилось. Некоторые журналисты предпочитали сниматься на фоне запертых и опечатанных ворот кемпинга. Они стремились показать место, где Вирджиния и Таня Виньяти провели в синей палатке свои последние ночи. Но о сестрах говорили минуту, затем все внимание переключалось на нее – на выжившую. Corriere Adriatico называла ее «олененком», которому удалось сбежать от монстра через лес. Журналисты преследовали ее, чтобы взять интервью, сначала в больнице, потом дома, но Шерифа никого не подпускала к дочери. Она готова была разорвать на куски каждого, кто попробует приблизиться к ней.

Все задавались вопросом, как ей удалось спастись. Я тоже задавала себе этот вопрос. Я была уверена, что, окажись на ее месте, я бы умерла. Страх победил бы меня в темноте. Мой рассудок уступил бы зову и рассудку того, кто гнался за мной.

Ребята из Итальянского альпийского клуба воссоздали путь Дораличе той ночью: где именно она прильнула к скалистому склону, чтобы спуститься, где вступила на осыпь и поток камней унес ее вниз. Дарио утверждал, что она точно прошла под Чешуей и, может, сама о том не подозревая, мимо логова кабанов. Луна немного освещала ей путь, но светила и тому, кто ее преследовал.

Журналист второго канала снял эксклюзивный репортаж с фермы Триньяни. Хозяин показал старую телегу, на которую опиралась Дораличе, чтобы набраться сил и крикнуть. На ее крик «Помогите!» он обернулся и увидел, как она упала сначала на колени, а потом навзничь. Он разыгрывал ее падение перед камерой. Его жена описывала раны девушки: водила по своим рукам, тыкала пальцем в бедро, куда попала пуля, чтобы пройти насквозь через тело Дораличе, не убив ее.

– Я боялась, как бы она тут не умерла, но старалась всех подбодрить, – сказала она, похлопывая рукой по железной грузовой телеге, на которую они ее положили.

Мой отец стоял рядом с той телегой до самого прибытия скорой. То, что теперь он видел ее на экране, произвело на него впечатление. Он слышал, как Освальдо спрашивал у дочери: «Кто это сделал?» Она молчала и смотрела в одну точку.

Крестьянка сказала, что Дораличе спаслась по милости святой Коломбы. Как только она вышла из леса, увидела церковь. Церковь, конечно, была закрыта, но внутри хранится могущественная реликвия. Она защитила ее от убийцы и остановила кровь. Почему святая не спасла двух других девушек, женщина не объяснила.

В кемпинге еще пару недель одиноко стояла их палатка. Единственной семье, находившейся там в день трагедии, разрешили уехать сразу после обнаружения тел.

Мой отец вызвался открыть ворота родителям Тани и Вирджинии, когда печати сняли. Освальдо было лучше не попадаться им на глаза. В морге он попытался подойти к ним. Мать вяло приняла его соболезнования, даже не поняв, кто перед ней. Муж поддерживал ее под руку.

– Это вы не смогли защитить наших дочерей, – сказал он Освальдо, игнорируя его протянутую руку.

От ветра палатка накренилась вперед, моему отцу пришлось тянуть передний угол вверх, чтобы другой отец смог расстегнуть молнию. Внутри все было так, как я обнаружила в ту ночь: вещи почти собраны к отъезду. Только теперь повсюду муравьи: пришли на недоеденную половину пакета крекеров. Мать только взглянула, отошла и села на траву. Отец отряхнул спальные мешки от муравьев, свернул их. Пролистал несколько страниц Таниного учебника, сунул его в сумку. Вместе с моим отцом они отнесли в «Рено-4» рюкзаки и все остальные вещи. В последнюю очередь сложили палатку. Мужчина на мгновение потерял сознание, когда открыл «Рено-4» – машину своей молодости, машину, которую он отдал дочерям. Это они повесили желтую куколку на зеркало заднего вида.

Он вернулся за женой, сидевшей на лужайке и слушавшей птиц. «Я все сделал, пошли», – сказал он ей. Другая машина отвезла их обратно в поселок, в гостиницу. Несколько дней спустя «Рено-4» исчез из Волчьего Клыка: кто-то перегнал его к их дому в Бомпорто.

Они пробыли здесь еще какое-то время, затем вернулись к началу судебного процесса.

Слух из больницы Терамо переходил из уст в уста и дошел до нас. А началось все с медсестры, она утверждала, что во время ее дежурства синьора Виньяти приходила навестить Дораличе. Шерифа якобы пустила ее и ждала снаружи. Женщина пробыла недолго и вышла с уже подсохшими слезами на глазах. Разумеется, она спрашивала о последних часах жизни своих дочерей, но только они с Дораличе знали, о чем говорили. Так утверждала медсестра, но кто ей поверил? Люди говорили, что она любит соврать, чтобы привлечь к себе внимание. Та несчастная женщина едва держалась на ногах, разве она пошла бы разговаривать с выжившей после того, как потеряла двух дочерей?

Дораличе провела в больнице дней десять, не столько по медицинской необходимости, сколько для того, чтобы уберечься от шумихи. Раны на коже зажили быстро, той, что на бедре, предстояло еще несколько перевязок. В больницу Дораличе приходили письма и всевозможные небольшие подарки: шоколадные конфеты, мягкие игрушки, булавки-талисманы на удачу. Шерифа выбрасывала лишние цветы, раздавала сладости медсестрам, остальное складывала в пакет, чтобы отнести домой в следующий раз, когда пойдет переодеться. Дораличе их даже не видела. Она не открыла ни одного письма. Между тем один сицилиец писал ей каждый день, называл ее «моя героиня», собирался жениться на ней, как только она поправится. Откуда кому-то было знать содержание писем, запечатанных в конвертах пастельных тонов, – одна из самых простых загадок того периода.

Я знала, что Шерифа никого не пускает в палату. Возможно, для меня она сделала бы исключение, но я не чувствовала себя готовой. Да, я трусиха, но мне тоже нужно прийти в себя. Я не стала добавлять еще одно письмо в ворох писем, которые Дораличе не читала. Я пообещала себе, что навещу ее дома, позднее. Мы снова увидимся там.

Отец встречался с Освальдо, спрашивал о ней. Ответ всегда был один: «Так себе».

Однажды вечером за тарелкой супа он сказал нам: «Я не верю, что Дораличе снова придет в себя».

Отец слышал, как она, еще лежа на той телеге, под вой сирены все-таки назвала имя: «Вазиле».

Мы с Дораличе могли бы сказать, что знаем его или по крайней мере видели его иногда тем летом. Не знаю точно, когда он приехал в Италию нелегалом. Чаранго взял его на работу года два или три назад.

На вопросы, кто этот иностранец, Чаранго обычно отвечал: «Нуждающийся парень». Когда все дела в загоне сделаны, Чаранго иногда брал его с собой в «Домик Шерифы» за пивом. Чаранго приезжал на Молнии, парень ехал следом на муле, обычно возившем бидоны с молоком.

Мы с Дораличе смотрели на него, и он выглядел нашим ровесником. Так и было. Он тоже молча смотрел на нас своими голубыми глазами, выглядывавшими из-под светлого вихра. Парень держал в руках ледяную бутылку и изредка обменивался несколькими словами на диалекте с Чаранго, тот его и научил. Оба одинаково грязные, и оба пахли животными. О них ходили дурные слухи, Дораличе услышала как-то раз на площади: «Этот парень тоже совокупляется с овцами».

Были и другие такие же, рассеянные по горам в услужении у пастухов. Спали в загонах для скота и все время проводили со стадом. По субботам они иногда мылись и брились, чтобы поехать в поселок. Мне случалось натыкаться на них в автобусе. Однажды я столкнулась и с Вазиле, к тому моменту я уже знала, как его зовут. Я возвращалась домой, а он – в Волчий Клык, ему предстояло выйти на последней остановке и еще долго идти пешком. Он сидел один, у прохода, через ряд впереди, смотрел в пакет и изучал свои покупки. Краем глаза я увидела бритвенные станки и пену для бритья. Он почувствовал мое любопытство, затолкал вещи поглубже в пакет и завязал его.

Когда Дораличе назвала его имя, Освальдо не мог поверить. Он обернулся, посмотрел на моего отца, подождал, пока во дворе Триньяни затихнет сирена скорой помощи.

– Вазиле? – переспросил он у дочери.

Освальдо знал его лучше, чем мы, пару раз предлагал ему выпить в «Домике». Дораличе в подтверждение сказанного опустила веки, врач уже стоял рядом. Освальдо в тот момент, должно быть, усомнился в ней. Может, она его с кем-то перепутала. Вазиле не злодей. К тому же эти приезжие все похожи: молчаливые, с холодными глазами.

Единственный, кого можно было расспросить о Вазиле, был Чаранго. Он сидел на земле, прислонившись спиной к стене конюшни. Освальдо подошел к нему, высокая тень легла на Чаранго.

– Как зовут вашего рабочего? – спросил Освальдо.

Губы шевельнулись в космах бороды, словно Чаранго вот-вот заговорит, но вместо этого повисло напряженное молчание.

– Ты же знаешь, что его зовут Вазиле, – наконец проговорил Чаранго.

Мой отец тоже подошел. Освальдо спешил, он смотрел на людей, окруживших его дочь. Ей уже измерили давление и готовились перенести в машину скорой помощи.

– Ты дал ему пистолет? – резко спросил Освальдо.

Неужели Чаранго нарочно бесил его нерасторопностью с ответами? Нет. Он и сам хотел бы знать, куда подевался этот окаянный: тот пропал еще позавчера и забрал Молнию. Пауза. Но Чаранго ничего ему не давал, кроме хлеба и сыра. Хотя какие тут могут быть вопросы. В горах все ходят вооруженные, защищаются от волков и одичавших собак. Разве сам Освальдо не вскидывает ружье на плечо всякий раз, как собирается в лес?

– Я сказал пистолет, а не ружье.

Ружье, пистолет, для Чаранго без разницы. Пистолет же лучше, когда надо напугать зверя? У многих пастухов есть пистолеты.

Дораличе уже лежала на носилках, врач разговаривал с ней – разумеется, чтобы ее успокоить. Водитель уже готов ехать, он махнул рукой Освальдо, чтобы тот садился в машину скорой. Тогда мой отец посмотрел на Чаранго и беззлобно сказал:

– Зря вы, и ты, и все остальные, набрали иностранцев и оставляете их наедине со своими животными.

Его не нашли, хотя обыскали все тропы, пастбища и загоны. На стене хижины висела на гвозде его куртка. Снаружи бродили беспокойные овцы: переполненное вымя болело. Их не доили больше двадцати четырех часов. Но Чаранго не мог думать об овцах, пока толпа карабинеров и полицейских роется в его вещах. В какой-то момент бригадир что-то нашел и показал маршалу: на его ладони лежали пули. Они начали допрашивать Чаранго. Тому оставалось только спрашивать, при чем тут он, если преступник его рабочий?

Разумеется, Чаранго не говорил всей правды и еще несколько дней все отрицал. Продолжал ту же песню, что горы кишат дикими зверями и все пастухи ходят с оружием. Уж они-то, карабинеры, должны это знать.

Что делала в тот день я? Оставалась в Волчьем Клыке, новости до нас долетали обрывочные, разрозненные, уже опровергнутые. И расходились волнами по толпе журналистов и любопытных. С раннего утра из поселка съезжались люди, кто-то даже не пошел на работу, чтобы не пропустить никаких известий.

Я была с Шерифой, когда раздался звонок.

Потом она еще долго не могла повесить трубку: руки дрожали. «Она жива», – сказала мне Шерифа. Опустилась на колени под образом Мадонны и тысячу раз благодарила Ее. Трубка телефона, висевшего на стене, болталась на проводе, покачивалась в такт голосу Освальдо, который все еще звал жену: «Нунциати, алло, алло». Я склонилась над ней и обняла, но мне не хватало сил удержать ее широкие плечи, вздрагивавшие от рыданий. Всего пара минут – и она взяла себя в руки: надо бежать к дочери.

Я повесила трубку на место. Чувство легкости было такое, что казалось, я вот-вот оторвусь от земли. Весь страх, скопившийся за ту бесконечную ночь, разом рассеялся. Дораличе спаслась, мое маленькое предательство не убило ее. Я никогда не смогла бы сознаться, что поехала на море без нее. В конце концов, мало ли что бывает между подругами. Я тоже уцелела. Ведь и я могла пойти с ними в горы. «Прогуляемся, пока погода не испортилась?» – предложила мне тогда она. Со мной могло произойти то же, что с Дораличе или с двумя другими девушками.

Его выдала Молния. Это была не простая лошадь. Один турист увидел ее днем у «Кампо Императоре». Лошадь проскакала не очень близко, но достаточно, чтобы заметить длинный шрам у нее на морде. Ему показалось, что всадник – светловолосый юноша, но точно он сказать не мог: солнце светило в лицо. К тому же лошадь мчалась безудержным галопом, мгновение – и вот ее уже нет на золотистом лугу.

Пока он снимал ботинки возле машины, по радио передали, что в связи с преступлением в Волчьем Клыке разыскивается парень на лошади, который может что-то знать. Турист сел за руль, вернулся на место, где видел лошадь, и поехал в ту сторону, куда она поскакала. Дорога привела к старой гостинице возле канатной дороги. Гостиница была закрыта, на вывеске значились даты начала и конца так и не выполненных ремонтных работ. На первом этаже, видимо, когда-то был бар, за грязным стеклом виднелся холодильник для напитков со старой рекламой кока-колы. Турист, военный в отставке, обошел здание кругом.

С задней стороны здания тоже никаких признаков жизни: только ветер свистел так, как бывает высоко в горах. И тут вдруг он услышал какой-то посторонний шум – не от его шагов. Лошадь стояла, привязанная к строительным лесам, и отгоняла хвостом мух. Она подставила ему морду, чтобы погладил. Никаких следов того, кто привязал ее здесь, видно не было.

Мужчина вернулся к машине. Когда он проходил мимо бара, ему показалось, что внутри мелькнул силуэт, но все произошло слишком быстро. Он остановился, но больше за стеклом ничего не происходило. Может, это только его отражение в пыльном стекле? Но лошадь-то настоящая, кто-то ведь привязал ее к лесам позади гостиницы. Тогда он доехал до Санто-Стефано и позвонил карабинерам. Рассказал им, что одинокая лошадь привязана позади отеля Муссолини. В наших краях гостиницу всегда так называли, с тех пор как его держали здесь в плену.

Маршал Капассо собрал отряд за считаные минуты, из Волчьего Клыка выехали три машины. Но остановились поодаль, чтобы их не заметили, карабинеры прошли пешком последний отрезок пути и окружили отель. Капассо отдавал приказы своим подчиненным жестами, лошади на заднем дворе не оказалось, но один из карабинеров заметил свежий навоз под окном бара. Через минуту они были внутри. Молча осмотрели коридор, кухню, прачечную. Из-за двери котельной раздалось фырканье Молнии. Лошадь стояла в котельной, нервничала, он сидел на полу с поводьями в руках. Он был безоружен, сопротивления не оказывал. Они проделали долгий путь, чтобы сюда добраться.

Что произошло в котельной после, точно неизвестно. Карабинеры убрали оружие, вывели лошадь. Потом кто-то из отряда, видимо, потерял над собой контроль. Когда вышли из отеля, уже почти стемнело. Но по дороге от лагеря до «Домика Шерифы» им волей-неволей предстояло проехать в свете фонарей. Капассо ехал в первой «Альфетте», получал поздравления по рации: важнейший день в его карьере.

Собрались десятки людей, все приветствовали отряд Капассо аплодисментами. Карабинеры во второй машине пытались прикрыть задержанного, но люди все равно видели его распухший нос, сощуренные отекшие глаза, разбитую губу.

Только на суде заметили два выбитых резца, когда он изредка открывал рот. Никто не поверил, что он упал с лошади, как утверждал.

Но толпе было мало его вида, она хотела расправиться с ним сама. Те, кто стоял ближе, попытались остановить машину, колотили в окна. Резкое ускорение – и его увезли.

Отец нашел меня в этой толпе измученную. Я растерянно бродила среди людей, не понимала, надо ли мне и дальше оставаться там. Смысла в этом уже никакого, но я никак не решалась уйти. Как только я отходила хоть на шаг, все это переставало казаться правдой. Отец смотрел на меня с любопытством, будто не узнавал. Он тоже изменился: похудел за эти два дня, морщин на лбу прибавилось. С тех пор вся наша жизнь разделилась на до и после, не обязательно даже называть, до и после чего.

– Ты не можешь остаться тут навечно, иди спать. Я пока съезжу к Чаранго.

– Я с тобой, потом вместе вернемся домой.

Мы ехали вверх по грунтовой дороге в тишине, только камни, казалось, пытались проломить днище «Ритмо».

– Знать бы, как там Дораличе, Освальдо все еще не вернулся из больницы, – сказал отец.

Совпадение наших мыслей поразило меня. Я представляла себе, как Дораличе выпишут спустя несколько дней, как она понемногу все забудет. Вера в ее будущее теплом разливалась в моей груди. Мне было двадцать, мне все еще казалось, что любую поломку легко починить. Пожалуй, той звездной ночью в конце августа я в последний раз могла в это верить.

Отец хотел рассказать Чаранго о задержании, но сам ничего не знал толком. Овцы спали в загоне, их явно подоили. Сильно пахло молоком. Мы пошли к хижине. Дождей не было несколько недель, но мы внезапно увязли в грязи. Отец зажег фонарик. Земля вокруг мокрая, всюду белые лужи. Мы увидели опрокинутый на траву бидон, потом еще второй, третий. Один бидон весь помят, будто на него упал камень. Отец ругался, звал Чаранго, кричал. Ему отвечали только собаки. Дверь хижины распахнута, стол и стулья опрокинуты, кровать пастуха перевернута. Безжалостный фонарь освещал усеянный разбитыми бутылками пол, Чаранго нигде не было.

Меня поражало странное уважение отца к этому человеку. Ради него он рисковал дружбой с Освальдо. «Что же с ним случилось? – спросил отец, выходя из загона. – И кто посмел разгромить хижину?» Мы, девчонки, всегда смеялись над ним, затыкали нос, когда он проходил мимо. А он каждый год ждал лета, чтобы сбежать ото всех и пожить в горах, на свободе, среди животных. Мой отец понимал это его затворничество без Бога и, может быть, иногда даже завидовал ему.

В тот вечер меня мало волновал Чаранго. В памяти постоянно мелькало лицо Вазиле в карабинерской машине, которое я видела всего два часа назад. Несмотря на побои, по нему было видно, как он молод. Я все еще не хотела верить, что это он такое сделал.

Его мальчишеское лицо навсегда запомнили все жители долины: для нас оно застыло именно в тот момент, осталось таким, как на фотографиях в газетах рядом с заголовком: «Монстр с ангельским лицом».

Нелегко рассказать, что произошло потом. Мы потеряли место, где проводили каждое лето, сами не заметили как. Кемпинг опечатали, но сезон заканчивался: с первыми дождями его бы так и так закрыли. В тот год мы не осознали масштаба перемен.

Мы, молодежь, больше не поднимались на Волчий Клык, даже ребята из альпийского клуба перестали тренироваться на скалистом обрыве у Круглого камня. Дарио говорил, что не сможет вскарабкаться туда, где нашел Таню. Люди не из наших краев, наоборот, специально приезжали своими глазами посмотреть на место преступления. Место, где мы родились, которое так долго защищало нас, или это только так казалось. Мы повзрослели за одну ночь.

Нелегко рассказать о Дораличе и обо мне. После той ночи она выходила из дома только на судебные слушания. Не пропустила ни одного и всегда была одета одинаково: в джинсы и легкую футболку или шерстяную кофту – в зависимости от сезона. Волосы всегда убраны в хвост, со временем они становятся длиннее и все ниже спускаются по спине. Шерифа и Освальдо сопровождали ее на каждое слушание и отгоняли от нее журналистов, иногда грубо. Я так и не осмелилась ее навестить.

Никого не удивило, что она бросила учебу, даже ее родителей. В глубине души они и раньше не верили в эту затею. Они позволили ей поступить в университет в Кьети, но не понимали, зачем ей этот диплом. Они не могли позволить себе купить аптеку, а значит, ей бы все равно пришлось работать по найму. Шерифе казалось, что проще сразу пойти продавщицей в магазин. Разумеется, они не заставляли ее возвращаться к учебникам. Она сделала это сама, но уже в Канаде.

Дораличе легко оправдать. А меня? Со мной ничего не произошло. Случившееся ударило по мне, как и по всем, но не лично. Это моя подруга была выжившей. Но мои силы почему-то иссякли, нервы не выдержали, воли вообще нет. Я часами просиживала над двумя страницами учебника и ничего не могла запомнить. Не могла даже показать первичные стволы плечевого сплетения в надключичной области. В октябре я не смогла вернуться к занятиям. Мне звонили однокурсницы, я выдумывала оправдания. Семейные проблемы, но я скоро вернусь. «Такой вот сложный период», – шептала мама кому-то по телефону, когда ей надо было выговориться. Меня не допустили к экзамену по неврологии, остальные в ту сессию я тоже сдавать не стала. Раз или два отец кричал на меня, я думала, будет чаще. Но мама заставляла его смириться с моим состоянием. Однажды мама сказала ему оставить меня в покое, возможно, у меня нервное истощение. Я тогда все слышала.

Иногда утром я пыталась начать все заново. Ранний подъем, кофе, учебники и тетради на столе. Я перерисовывала схемы в надежде что-то запомнить. Оставляла заметки на полях по бокам и сверху, потом стирала их. Писала «Лючия» на каждой странице то тут, то там, пока мое имя окончательно не переставало что-то для меня значить. В какой-то момент я засыпала. Дремала, лежа щекой на таблицах по анатомии. Пробовала проговаривать материал вслух, шагая взад-вперед от двери к окну, но меня ненадолго хватало. Так и норовила отвлечься на что угодно: заводил ли отец трактор на дворе, или просто чуть сильнее подул ветер. Все, что я учила, казалось таким бессмысленным. Думаю, с Амандой происходит то же самое.

Из дома я выходила, тут упорствовать было бесполезно. Вокруг дома росли плодовые деревья всех видов, потом некоторые засохли. Я смотрела на падающие листья, в тот год их было так жаль. Мой отец глушил мотор своего «Саме», смотрел на меня, стиснув зубы. Я помогала ему собирать хурму, он стоял на лестнице с ведром, я внизу ссыпала урожай в ящики: хурма еще недозрелая, есть ее рано.

– Осторожно, там могут быть шершни, – предупреждал отец.

Шершни прокалывали кожуру самых зрелых плодов и медленно поедали мякоть внутри. Если их побеспокоить, они нападут. Однажды отца ужалили в голову так, что дошло до скорой помощи. Его голос доносился сверху:

– Что на тебя нашло? Ты никогда не любила деревню и работать руками, а теперь сидишь тут безвылазно. Иди занимайся своими делами!

А у меня их не было, своих дел. У меня все валилось из рук.

Однажды утром в начале зимы отец сам попросил меня помочь. Нам предстояло убрать огород: даже поздние помидоры уже собраны. Отец чувствовал, что вот-вот пойдет снег, но еще не знал, сколько его будет. Год был незабываемый даже из-за количества выпавшего снега. Волчий Клык замело до самого апреля. Но в то утро все еще светило солнце, хотя и морозное, декабрьское.

Мы начали вытаскивать из земли колышки, к которым были привязаны высохшие кусты помидоров. Они тут же ложились на землю, на некоторых еще висели сгнившие плоды. На мое «ой» отец сразу обернулся: я порезала ладонь о треснувший колышек. «Ничего страшного», – успокоила я отца. Он осмотрел рану, хотел перевязать одним из своих носовых платков, которые всегда носил в кармане, но я отказалась.

Вместо этого я пошла в дом продезинфицировать рану. Я вошла через заднюю дверь: мама с кем-то разговаривала. Я вздрогнула и замерла. Я никак не ожидал услышать тот самый до боли знакомый голос. Пока я разувалась, слышала часть их разговора. «Как Дораличе?» Да как… Свет у нее горел целыми ночами. Стоило кому подойти, она подскакивала от испуга.

– Но хоть с вами-то разговаривает? Рассказывает, что тогда произошло?

Немного. Ее сразу ранили, она упала. Она мало что видела. Возможно, потом появился кто-то еще, но она не уверена. Так она сказала карабинерам.

Я слушала Шерифу затаив дыхание. После всех сплетен, что ходили той осенью, я впервые была так близка к правде. В нескольких метрах от Дораличе раздавались крики, другие выстрелы, ржание лошади.

– Ей повезло, – сказала Шерифа.

– В чем? – спросила мама.

– Этот демон выбрал не ее, ему нужна была Вирджиния.

Если бы он выбрал Дораличе, она бы не вернулась.

Я пододвинула к себе тапочки, мама и Шерифа обернулись на шум. Они волновались за мою руку. «Просто царапина», – сказала я. Я продезинфицировала рану, мы молчали. Присутствие Дораличе ощущалось так сильно, что мне казалось, я могу прикоснуться к ней, ощутить ее дыхание и сладковатый запах духов, которыми она давно пользовалась. Но я не спросила о ней.

Шерифа привычным жестом поправила волосы. Только тогда я заметила, насколько они побелели за последние месяцы и насколько она постарела. Глубокие борозды по углам рта, отвисший двойной подбородок. Она спросила, чем я занимаюсь, помимо помощи отцу в огороде. «Сейчас ничем». Они с мамой переглянулись, видимо, уже обсуждали меня, сидя за этим пустым столом. Шерифа смотрела на меня прямо и строго. Чего я дожидалась? Того, что кто-нибудь женится на мне и будет содержать, как содержали женщин в былые времена? И это я? Я же всю жизнь мечтала устроить революцию.

В тот день Дораличе встретила смерть, но не узнала ее. Она не знала, что смерть выглядит как парень на лошади, остановившийся в лесу. На нем была шляпа, наверняка выигранная в тире на деревенском празднике, так что глаз не видно. На суде адвокат мог бы заявить, что подсудимый никогда не бывал на таких праздниках, а кожаную шляпу ему кто-то одолжил. Как и рюкзак, висевший на седле. Все это не его вещи.

Дораличе смотрела на него без всяких подозрений. Вблизи она ясно видела, что это Вазиле, иностранец, работавший на Чаранго. Они давненько не спускались с гор вместе попить пива в «Домике». Правда, Дораличе удивилась, что не слышала, как тот подъехал. Может, он уже поджидал их там, когда они с подругами свернули не на ту тропу.

Они пошли в горы около одиннадцати, когда небо прояснилось. Таня хотела отдохнуть в последний день. В палатке все уже собрано к отъезду. На следующее утро им предстоял долгий путь домой на «Рено-4». Но тут пришла поздороваться Дораличе, и они решили не упускать шанс прогуляться по хорошей погоде. Позволить себе небольшой поход.

Вирджиния взяла с собой только поясную сумку: та болталась у нее на талии. Вода все равно найдется по пути. Там, где тропа раздваивалась, Дораличе с полной уверенностью знатока этих мест пошла не в ту сторону. Они заблудились. Пометок краской, которые ребята из альпийского клуба оставляли на стволах деревьев и камнях, нигде видно. Небо за кронами деревьев снова потемнело, падали первые капли.

Дораличе подошла к парню. «Я дочь Освальдо», – представилась она на случай, если тот ее не узнал. Она спросила, как им скорее добраться до хижины, там они рассчитывали переждать дождь. Парень смотрел на них с седла: щетина на щеках, цвета глаз не рассмотреть за густыми ресницами. Его взгляд остановился на Вирджинии, она немного отставала. Раскат грома отозвался звоном колокольчиков пасущихся животных.

Вазиле указал в сторону горного хребта. Он натянул поводья, отъехал в сторону, пропустил их. Затем медленно последовал за ними на лошади. Он объяснил на ломаном итальянском, что им одним здесь ходить опасно: в горах много собак.

«Каких собак?» – спросила Дораличе, она ничего о них не слышала.

Бродячие собаки бродят по лесу, спариваются с волками, как он объяснил наполовину жестами, наполовину словами. Тем временем они продолжали подниматься короткой дорогой, которую он им указал.

Он провожал их, прикрывал их спины. Молчаливый, но добрый, такой иногда и бывает смерть. В какой-то момент Дораличе поняла, что больше не слышит стук копыт по земле, и обернулась. Сзади никого не было.

– Он оказался перед нами и перегородил дорогу, – сказала она на суде присяжных, отвечая на вопросы защитника.

– Вы уверены, что это был тот же человек? – спорил адвокат. – Как может один человек ехать сзади, а спустя мгновение оказаться впереди? Может, солнце светило вам в глаза и вы плохо рассмотрели?

– Не было там никакого солнца, шел дождь, – сухо ответила Дораличе.

Анонсированный в газетах и по телевидению судебный процесс начался спустя три месяца после ареста. В Терамо никогда не собиралось столько народу: зевак, репортеров, фотографов, пытавшихся запечатлеть выражения лиц выжившей и убийцы с ледяными глазами, как его называли. Также преследовали магистрата. Гримальди влетала в здание суда в красном брючном костюме и с сумкой, полной документов, рассекала толпу и не делала никаких заявлений. Единственное, что она сказала: «Суд все решит».

Гримальди уже опрашивала Дораличе в больнице, сидя рядом с ее кроватью и называя на «ты» пострадавшую – ровесницу ее дочери. В зале суда она говорила с Дораличе с прокурорского места, уверенно и ясно. Я любовалась ею на том заседании.

– Синьорина, вы можете описать преступника?

Дораличе сидела на месте свидетеля перед микрофоном, спина прямая, немного напряжена. Она назвала рост, добавив «примерно», цвет глаз и волос, губы тонкие, нос острый. Тем временем большим и указательным пальцами она общипывала кожу вокруг ногтей другой руки – обычный ее тик. «Стой, – хотелось сказать ей на ухо, – остановись, сейчас до крови раздерешь».

– Вы видите в зале суда человека, которого описали? – спросила Гримальди.

Дораличе повернулась всем корпусом, шея не гнулась, как деревянная. Она смотрела на него, сидящего там, на скамье подсудимых.

– Это он, – решительно сказала она.

То недолгое время, что я его видела, Вазиле оставался невозмутим, как будто не слышал ее, словно ему наплевать и на нее, и на шумящую публику, и на пожизненное заключение, которое вот-вот могло стать всем его будущим.

Защитник был не государственный; ходили слухи, что его оплатил Чаранго. В те месяцы он пытался оправдать себя. Выставлял себя благодетелем. Ну, приютил парня, одиноко бродившего по улицам, только и всего. Мало ли иностранцев пасут овец? Кто мог подумать, что он сотворит такое? Он всего лишь предложил ему работу и кров. То же он повторил в суде в качестве свидетеля.

– А еще вы дали ему оружие, не так ли? – резко перебила его Гримальди.

Чаранго ответил, что ничего ему не давал. Пистолет всегда лежал в хижине, он даже не знал, чей это. Пастухи иногда стреляли в тире. Он и не заметил, что Вазиле взял пистолет.

Пистолет нашли спустя нескольких дней после начала процесса. Он был закопан неподалеку от загона, там, где на овечьем навозе рос дикий шпинат. Вазиле спрятал его там, прежде чем сбежать с Молнией.

После единственного слушания, на котором я была, я хотела подойти к Дораличе, обнять ее хоть на секунду. Со своего места я видела, как она похудела, взгляд потухший. На затылке завязан резинкой хвост, чтобы волосы не раздражали. Ей всегда нравилось ходить с распущенными пышными волосами, она специально завивала их на бигуди. Я хотела подойти к ней, но боялась.

Два или три раза, когда мне казалось, что она смотрит в мою сторону, я попыталась поднять руку, поздороваться с ней, но не знаю, видела ли она меня. Наверное, надо было поднять выше и незаметно помахать.

Некоторых пастухов вызвали в качестве свидетелей. Судебный пристав явился к нам домой с актом, жены пастухов перепугались. Пеппе, Бьяджино, Чичоне решили не являться в суд. Какое они имеют к этому отношение? Они ничего не делали, ничего не знали. Стояли кто тут, кто там со своими овцами, в день преступления все они находились далеко от Круглого камня. Скажешь в суде что-нибудь не то – быть беде, упомянешь кого-то – начнется вражда. Чичоне спустился в деревню к врачу и попросил справку. Сказал, что не может двигаться из-за антонова огня, но зараженное место не покажет, потому что оно там, внизу, он стесняется. У Бьяджино случился приступ ишиаса, у Пеппе поднялась температура.

– Я не боюсь закона, – сказал Акилле отцу.

Он единственный явился. Он тогда был молод, бедро еще не беспокоило. Его стадо тихо щипало траву, и ему не нужно было протестовать, чтобы защитить пастбища. Он поразил всех, отвечая на литературном итальянском, хотя выговор наш, диалектный. Акилле целыми днями читал на пастбище и всегда носил в кармане куртки блокнот и карандаш. «Стихи пишет!» – говорили другие пастухи, будто это какое-то чудачество.

Гримальди спросила его, знает ли он обвиняемого. Разумеется, он его знал. Был знаком или только видел? Не только, иногда они останавливались поболтать, пока овцы едят. И какое впечатление он на него производил?

– Поначалу казался парнем спокойным, хоть и немногословным. Но это естественно для тех, кто не знает языка, – прибавил он.

В Абруццо он приехал в поисках двоюродного брата, работавшего у какого-то пастуха в Аквилано, но так и не нашел его.

– Чаранго в каком-то смысле спас его. А потом вон что вышло.

Он посмотрел на Вазиле, слегка покачал головой. Тот даже не взглянул на него в ответ.

– Вы считаете, что пистолет в хижине был всегда?

Он так не считал. Он тоже захаживал в хижину, никакого пистолета там не видел.

– Вы не знаете, не мог ли Чаранго дать пистолет подсудимому?

«Протестую, Ваша честь!» – раздалось с места защитника. Адвокат полагал, что Гримальди оказывает давление на свидетеля. Протест был отклонен, но Акилле все равно ответил, что не знает.

– Но этот парень, конечно, слишком любил поиграть с оружием.

– Откуда вы знаете?

В холодные месяцы Чаранго, как и все пастухи, возвращал овец в долину. В загоне было нечего делать. Вазиле оставался безработным на долгие недели, тогда он, Акилле, подкидывал ему работенку. Например, они ходили запасать дрова на зиму. В перерывах они ели бутерброды, потом парень уходил. Однажды Акилле услышал выстрелы, оказалось, что это Вазиле стреляет из пистолета.

– В кого? – спросила Гримальди.

– В белку.

В белку? Прокурор убрала волосы с лица, она не могла поверить. Да, в белку. Но зачем? Просто так, ради забавы, лишь бы кого подстрелить. Он даже не хотел ее убивать, просто попугать, посмотреть, как она мечется вверх-вниз по стволам. Ему было весело. В конце концов он все же убил ее, кто знает, случайно или нарочно. Возмущенный гул пронесся по залу и скамье присяжных.

– У парня в таком возрасте, – Акилле указал подбородком в сторону Вазиле, – не могло быть настоящего пистолета.

Пять или шесть слушаний. Насколько я помню, не больше. Я знала даты, и кто-то из присутствовавших всегда делился со мной новостями. Я сама их расспрашивала. Все торопились как можно скорее покончить с этим процессом. Была очевидная надежная свидетельница – выжившая. Был преступник. Ожидалась только высшая мера наказания.

В апреле Гримальди на три дня уехала на Искью, и это не ускользнуло от репортеров. Две девушки безжалостно убиты, семья разрушена, а она берет отпуск и едет на остров, хотя процесс еще не окончен. «Какая дерзость», – написали в газете.

После вынесения приговора Гримальди дала всего одно интервью – национальной газете. Рассказала о нем, о том, что он никогда не смотрел ей в глаза во время допроса. Когда отвечал, обычно отвечал односложно. Даже приговор он принял так, будто ему все равно. С другой стороны, в тюрьме ему, пожалуй, было лучше, чем раньше, он стал мыться, располнел.

– Вы впервые в своей карьере попросили о пожизненном заключении и добились его?

– Нет. Но впервые одна из пострадавших была жива, присутствовала в зале, помогала суду.

– Вы как прокурор довольны приговором?

– Нельзя быть довольной тем, что двадцатилетний мальчишка проведет в тюрьме остаток жизни. Но это единственное справедливое решение, которое мы могли принять ради жертв и их семей.

– Что привело молодого человека к совершению такого чудовищного преступления? – спросила журналистка.

На этот вопрос никто не мог ответить точно. Защита утверждала, что все дело в том, что он воспитывался в неблагополучной семье, но Гримальди считала, что это не главное. Или как минимум дело не только в плохом воспитании.

– А в чем еще?

– В изоляции, я думаю. Он жил в симбиозе с овцами, его домом стала гора. В итоге он увидел трех красивых девушек и захотел одну себе.

На странице рядом с этой частью интервью поместили фотографию Тани и Вирджинии, сидящих на траве, в шортах, с загорелыми ногами. Вирджиния обхватила колени руками, Таня смеялась и показывала пальцем на фотографа. На заднем плане я узнала «Домик Шерифы», точнее, его угол.

Фотопленка с этой фотографией была в палатке, в собранной к отъезду сумке, ее проявили после смерти сестер. На снимках – их каникулы, места, где они побывали. Они никогда больше не будут позировать на горе Коппе, у горной реки, вечером на празднике в Арсите. Родители смотрели на снимки, и их дочери были все еще живы на фотобумаге «Кодак», они танцевали на площади, босоногие, счастливые, что приехали сюда.

По тому, что изображение немного перекошено, я узнала, что снимала Дораличе, на некоторых ее снимках в углу виден палец. Теперь я была уверена, что на той фотографии в купленной мною газете Таня показывала на нее. Я прочитала интервью сразу, на скамейке в паре шагов от газетного киоска.

«Безопасных мест не бывает, – сказала Гримальди. – Всюду, куда приходит человек, он может принести зло».

Она не разделяла всей этой возвышенной риторики вокруг горы: леса невероятно красивы и в то же время полны теней. Они могут предать тебя, в них можно заблудиться. В них мальчишка потерял человеческий облик.

«Природа прекрасна для богатых, а не для того, кто вкалывает как раб».

Я никогда не думала об этом, эта фраза потрясла меня.

Со временем я поняла, что она относится не только к слуге-пастуху. Чаранго, Освальдо, мой отец: никто из них не выбирал жизнь в долине. Они остались в единственном возможном для них месте, там, где родились. Они не видели ничего другого, не представляли ничего другого. Они были рабами того, что им предназначено. То же относилось и к моей матери, и ко мне.

Красота вокруг нас не касалась. Мы не восхищались природой, мы должны были бороться с ней. Достаточно разразиться грозе, когда зерно уже созрело, и мы становились еще беднее. Мы боролись с ветром, болезнями животных, вредителями растений. Природа, кормившая нас, в то же время заставляла нас голодать. Когда мы выезжали из долины, мы не знали, как вести себя в мире.

– Поговорим о выжившей. Как ей удалось спастись? – спросила журналистка у Гримальди.

– Он хотел этого изо всех сил. Ему нужно было заставить ее замолчать любой ценой, она осталась единственной из трех, кто знал преступника. Он искал ее часами, днем и ночью, иногда он подходил совсем близко, мы нашли следы. Ее спас инстинкт самосохранения.

«Инстинкт самосохранения», – сказала Гримальди. Может быть, этот самый инстинкт навсегда увел Дораличе так далеко отсюда. И может быть, он же привел сюда Аманду.

Моя мама никогда не путешествовала, со мной она чувствовала себя увереннее. Идея пришла ей в голову внезапно: она попросила меня поехать с ней к ее двоюродной сестре, та много лет звала ее в гости. Сначала я ответила ей «нет», в то время я на все отвечала «нет». Но я никогда не была в Неаполе, и это была возможность одной покататься по городу, пока мама побудет с сестрой.

В воскресенье автобус был почти пуст, мама села рядом со мной. В шесть утра от запаха сыра из сумки, стоявшей у нее в ногах, тошнило. Я просила ее не брать сыр, но мы никак не могли ехать без подарка. Сыр завернули в несколько слоев бумаги, но он все равно пах. Отец отвез нас в Пескару и тут же поехал назад домой, вид по дороге у него был недоверчивый. Мама пыталась рассказать ему про воду для полива герани, но услышала в ответ: «Буду я еще о герани думать! Мне что, люцерны мало? Вон сколько скосить надо». Не представляю, чего ей стоило оставить его одного во время сенокоса, но маме очень хотелось вывезти меня на несколько дней.

В автобусе я смотрела в окно, иначе она начинала болтать о чем-то, что мне совсем неинтересно. Мама боялась молчания. Накануне я вернулась за полночь, после очередного бесконечного собрания в штаб-квартире Итальянского альпийского клуба. В числе прочего там обсуждали суд, поэтому я пришла. Дарио тогда уже допросили об обнаружении тела Тани. Друзья хотели знать, как все прошло, затем перешли на обсуждение походов, потом решили что-нибудь выпить.

Он проводил меня домой, мы задержались в его машине. Потом даже успели вздремнуть немного.

Я показала маме Майеллу за окном: на вершинах все еще лежал снег. Священная гора, усеянная скитами. Ее очертания такие плавные, ничего устрашающего. Мы больше не могли любоваться нашими горами из долины: они стали слишком темными. Большой Рог, Прена, Тремоджа нависали над нами. О Волчьем Клыке никто даже не упоминал. Многие требовали для Вазиле смертной казни, говорили, что ее следует вернуть специально для него. Кто-то считал, что Чаранго тоже место в тюрьме за то, что взял его на работу и дал ему пистолет. Старухи молились за невинные души Тани и Вирджинии. Моя мама старалась держать меня подальше от всего этого хора. Видимо, она действительно сильно за меня волновалась, она заботилась о нас больше, чем я думала.

Ее двоюродная сестра встретила нас на конечной остановке, разгоряченная, теплая и счастливая, что мы добрались до Неаполя. Мы с ней не виделись несколько лет, она сказала, что я стала совсем взрослая и красавица, но я ей не поверила. Она дерзко встроилась в плотный поток и повезла нас немного в объезд, чтобы показать набережную Кастель-дель-Ово, Везувий издалека. Мама вцепилась в ручку и замирала при каждом ее рискованном обгоне. Когда мы встали в пробке, ее чуть не ограбили: парень нацелился на ее браслет. Анна вовремя успела закрыть окно. Его ладонь на мгновение застыла на стекле.

– Сними золото, мы не в Абруццо, – сказала Анна и рванула с места.

Она жила на пятом этаже в районе Фуоригротта, с мужем и свекровью. По пути она показала нам стадион, они жили совсем рядом, поэтому раз в две недели по воскресеньям оказывались в эпицентре спортивного хаоса.

За обедом настал момент славы для нашего пекорино: съели сразу половину. Анна вспомнила, что в последний свой приезд брала сыр у Шерифы. Повисла пауза.

– Эх, ведь ее дочка чудом спаслась.

Они следили за процессом по телевизору.

– А ведь это и с ней могло случиться, как подумаю, меня в дрожь бросает, – сказала мама.

Я сидела, опустив голову, но чувствовала на себе их взгляды. Свекровь Анны с трудом встала, распахнула окно. Нам нужен был воздух. Все время, что мы у них пробыли, она звала меня малышечкой. В комнате ее внуков, которые теперь жили в другом месте, был слышен ее громкий храп, но спать мне мешал не он, а тишина при ее приступах апноэ. Меня окружали постеры с Марадоной в голубой футболке с номером 10, над кроватью висели флаги и растяжки «Наполи», чуть светившиеся в темноте.

В понедельник Анне нужно было на работу, она перечислила нам номера автобусов в различных направлениях и пожелала как следует развлечься. Но с моей мамой развлечься было непросто. Она отказалась ехать на метро: боялась спускаться под землю. Гулять она тоже не умела: шла так быстро, как будто убегает от кого-то. У нас с собой было достаточно денег, но она не хотела ничего покупать, даже на рынке Антиньяно. Чтобы не смотреть на одежду, она завороженно разглядывала рыбные лавки с огромными осьминогами. «Выбери себе что-нибудь, а у меня и так все есть», – говорила она.

Я ненавидела эту ее жертвенность. Я не хотела быть такой, как она. Мне казалось, что на ее месте я бы покупала себе все, что могла, наслаждалась молодостью и так далее. Но на самом деле все не так. Во мне куда больше от матери, чем казалось в двадцать лет. С возрастом я стала слишком похожа на нее.

Только «Христос под плащаницей»[16] заставил ее остановиться на мгновение, всмотреться в его лицо. «Удивительно, – сказала она мне на выходе, – самая настоящая ткань, только каменная».

«А сегодня куда ты меня поведешь?» – спрашивала она по утрам за завтраком.

На неаполитанском побережье в мае уже лето. Женщины ходят без чулок и уже успели загореть. Я разглядывала мамины ноги и жевала пиццу портафольо. Толстые черные волосы были прижаты колготками телесного цвета. Мне было стыдно за нее.

Вечером я тайком поговорила с Анной, а после ужина она нагрела воск в маленькой кастрюле. Анна отправила мужа и свекровь спать, а сами мы пошли в ванную. Мама кричала при каждом рывке, но в то же время смеялась. Она не верила, что все эти волосы, оставшиеся на липких полосках, ее. Наконец она погладила гладкую кожу, не могла оторвать от нее глаз. «Видел бы меня твой отец», – сказала она. Но это была мимолетная мысль: отец со своими тюками сена от нас очень далеко.

– Теперь займемся ногтями, – сказала Анна.

Она подпиливала ногти, отрезала заусенцы с рук моей матери, кожа на руках выглядела гораздо старше ее сорока лет. Она по-прежнему пыталась слабо сопротивляться, но теперь это был просто спектакль. Никто никогда не ухаживал за ее телом, даже когда она только вышла замуж. «Нет, никакого лака!» – протестовала она, но Анна уже красила первый ноготь в красный.

В какой-то момент, сами себе не признаваясь, мы стали счастливыми в ту неделю. Я забыла об учебниках, которые больше не могла читать, о продолжавшемся процессе, о Дораличе. Я до сих пор вижу, как однажды утром мама сидела за столиком кафе. Она повернула стул к морю, вытянула голые ноги, прикрыла глаза. С такого огромного расстояния наша долина казалась маленькой и темной.

Мама вернулась домой с юбкой, которую купила в последний момент на Виа дей Трибунали. Она собиралась надеть ее на причастие в июне и называла юбчонкой, тем самым приуменьшая роскошь, которую себе позволила.

Почти всю обратную дорогу в автобусе я проспала. Когда под вечер мы прибыли в Пескару, я увидела, чем занималась это время мама. Она не вернулась к вязанию, как на пути туда, нет. Она сковыривала лак до тех пор, пока от красного не осталось и следа. Только царапины от ногтей на других ногтях.

Судебный процесс закончился в июне 1994 года, со дня преступления прошло меньше двух лет. Я помню те дни, я как раз заканчивала учебу. Я перечитывала свой диплом о влиянии неправильного прикуса на осанку и смотрела по Rete 8 речи обвинения и защиты. Гримальди не пришлось слишком утруждаться, она просто озвучила итоги своей работы: показания главной свидетельницы не вызывали сомнений, обвиняемый, как показала экспертиза, в момент совершения преступления находился в здравом уме.

– Этот мужчина целился, чтобы убить, – сказала прокурор, вспомнив легкие Тани и Вирджинии, простреленные пулями. Слово «мужчина» казалось не соответствующим все еще подростковому лицу преступника. Гримальди отдельно подчеркнула его бесчувственность и безразличие к жертвам.

– Ему нужна была одна девушка, но он застрелил еще двух, просто чтобы не мешали.

На предварительном слушании он признался. Но утверждал, что в первый раз выстрелил случайно, потом одна из девушек кинула ему камень в лоб, и он потерял самообладание. Изнасилование он отрицал, говорил, что девушка разделась сама.

«Разделась сама», – повторила Гримальди в своем заключительном слове, замолчала и, во время повисшей паузы, многозначительно посмотрела сначала на председателя, а потом на женщин из состава присяжных – одну за другой.

В ходе судебного разбирательства обвиняемый изменил показания, сказал, что его вынудили признаться угрозами: он не видел девушек тем августовским утром, Дораличе его с кем-то перепутала.

– Свидетельница с самого начала ни минуты не сомневалась, несмотря на полученные травмы, – с этими словами Гримальди обернулась на Дораличе.

Те, кто сидел близко, видели, как неподвижно она сидела на своем месте: истощенное лицо, еще больше отросший хвост. Дораличе дошла до конца процесса, не пропустив ни одного заседания.

В последней части своей речи, показанной всеми телеканалами, Гримальди в мантии и кашне говорила только о ней. Поблагодарила ее за то, что она своими показаниями позволила провести разбирательство на должном уровне. Восхищалась ее смелостью вновь пережить каждую секунду того дня в присутствии обвиняемого, суда и публики.

– А теперь, господа, наша очередь. Мы должны хотя бы отчасти возместить то, что она пережила. Мы должны ответить на ее просьбу о справедливости.

Гримальди протянула руку к судьям, затем к присяжным заседателям, сказав:

– Как мы можем разочаровать ее? Кому из нас совесть позволит погрешить против истины?

Шерифа, сидевшая рядом с Дораличе, расплакалась: на мгновение она появилась в кадре, все ее тело вздрагивало от рыданий. Освальдо положил руку ей на плечо.

Адвокат сменился. Именитый защитник решил не участвовать в финале этого матча, а его помощник выглядел неуверенно. Полупризнания, позднее опровергнутые его подопечным, загнали в тупик помощника адвоката.

Он сказал, что парень в двадцать один год остался один, без связи с родной семьей, без друзей. Днем и ночью вокруг одни животные, как тут не одичать?

– Даже если по субботам он выбирался в поселок, к кому ему было пойти?

В этом возрасте человек все еще нуждается в наставнике, Чаранго же был ему не наставником, а просто начальником. И хотя Вазиле Хирдо находился в здравом уме, он оставался человеком незрелым и по паспортным данным, и по жизненному опыту. Он не знал, как сдержать свои инстинкты, и оружие в рюкзаке ему не помогло.

Мантия соскользнула с плеча, стала видна рубашка в горошек. Обвинительного приговора Вазиле никак не избежать, и дело не только в неопытности адвоката, он сам не верил в то, что говорил.

«Пожизненное заключение» – прозвучало в абсолютной тишине зала суда. Дневная изоляция на один год и другие дополнительные наказания последовали за приговором, каждое слово судьи по-прежнему сопровождалось лишь ледяным эхом. Кроме того, Вазиле не может оплатить судебные издержки. И тем более никогда не сможет выплатить семьям Виньяти и Дамиани компенсацию за нанесенный ущерб.

Он слушал приговор стоя, с застывшим лицом. Переводчица, которая сопровождала Вазиле на всех заседаниях, молчала, адвокат тоже.

Из-под темных очков отца Тани и Вирджинии текли слезы, мать сидела как каменная. Шепот по залу, одинокие аплодисменты где-то в глубине.

Толпа журналистов снаружи впала в неистовство. Все обступили Дораличе и кричали наперебой: «Синьорина Дамиани, что вы можете сказать после вынесения приговора? Вы довольны?» Она же только уставилась прямо перед собой в одну точку, ни на что не реагируя. Освальдо и Шерифа, как всегда, закрыв ее с двух сторон, загораживались руками от камер и вспышек.

Все закончилось. Репортеры и фотографы покинули свои позиции, съели скрипелле в бульоне[17] в ресторанах. Машины и фургоны разъехались, гостиницы Терамо опустели. На следующий день город вернулся к своей рутине.

Я думала, что в поселке будет много разговоров. Но их не было. Все всё знали и молчали. Мы разом потеряли ощущение той важности, которое дала нам шумиха вокруг суда. Теперь название Волчий Клык навсегда связано с преступлением. Позор накрывал и нас тоже.

Я получила диплом через две недели. Не знаю точно, что заставило меня вернуться к учебе. А что мне еще оставалось делать? Ко мне не вернулась сила воли, как думала моя мама. Скорее я не хотела закончить как она. Всю жизнь проработать в поле и не иметь своих денег. Первые свои деньги она получила в размере минимальной пенсии.

Вазиле просидел в тюрьме Марино-дель-Тронто семь лет. Чаранго был единственным, кто его навещал, но и он вскоре умер. После истечения периода изоляции охране пришлось защищать Вазиле от других заключенных, но все равно случалось, что его избивали.

О назначении экстрадиции сообщили в новостях, о деле снова заговорили.

– Вот увидишь, в родных краях его выпустят, – говорил отец.

Родители погибших девушек не дали комментариев. Они никогда больше не приезжали в Абруццо, даже в годовщины смерти Тани и Вирджинии. У основания Круглого камня установлена керамическая табличка с фотографией, напоминающая о сестрах каждому, кто проходит мимо. На фотографии вечно молодые девушки улыбаются.

Дораличе живет в Канаде уже много лет. Она адвокат, «адвокатесса», как говорит ее мать. К родителям она приезжает реже, чем могла бы. На все вопросы, которые я так и не сумела ей задать, она ответила длинным письмом, когда только переехала. Я до сих пор храню его среди документов, бережно сберегая при переездах.

Она выжила, и я тоже выжила. Тень, накрывшая ее, коснулась и меня, оставив нас в безмолвии. Но это письмо было необходимо и мне, и ей.

Вот она – Дораличе, даже на бумаге тот же царапающий голос, что и в суде. Он пересек океан ради меня. «Привет, Лючия», – начала она и пересела со стороны обвинения на скамью подсудимых.

«В тот день, если бы я не пошла в кемпинг поздороваться с ними, ничего бы не случилось. Они бы не вышли из палатки. Потом это я сбилась с дороги, увидела его и спросила, как нам быстрее пройти к хижине. “Как повезло, что мы его встретили”, – подумала я. Пошел дождь, Таня и Вирджиния нервничали. Он внимательно смотрел на нас, особенно на Вирджинию, на ее ноги, на грудь, но я не обратила на это внимания. Он был добр с нами и провожал нас. В узком месте дороги он развернул лошадь боком, слез с нее. Ты же знаешь Молнию Чаранго. Мы не разобрали, что он сказал, тогда он жестами показал Вирджинии раздеваться. Самую большую ошибку я совершила именно в этот момент. Надо было крикнуть: “Бежим!” Мы все еще могли спастись, убежать, спуститься туда, откуда пришли. Вместо этого я заговорила с ним: “Ты что, с ума сошел?” Я угрожала ему, что расскажу обо всем отцу и Чаранго. “Они тебя на куски разорвут”, – сказала я. Он холодно открыл рюкзак, висевший на седле. Сначала он выстрелил в меня, я упала на землю, но больше от испуга. Они обе плакали, умоляли его не трогать их. Я была в шоке, но слышала, как Вирджиния предложила ему те немногие деньги, что нашлись в ее поясной сумке. Еще один выстрел – в Таню. Я решила, что умерла. Его шаги все ближе и ближе, его ботинок на бедре. Он надавил ногой, хотел проверить, отреагирую ли я. Я не реагировала. Я даже не дышала. Мое сердце, моя кровь – все было неподвижно. Я даже не знала, притворяюсь я или действительно умерла. Потом я на мгновение открыла глаза. Он стоял над Вирджинией, она кричала, но все тише и тише. Стона ее сестры уже не было слышно.

Я поползла в чащу леса. Я слышала его хрипящее дыхание и точно знала, что ему сейчас не до меня. Я встала, несколько секунд посмотрела в темноту. Потом я бросилась бежать. Позади меня раздались последние выстрелы. Он преследовал меня, иногда подходил близко, я пряталась. Я притаилась под Чешуей, он стоял сверху, земля из-под его ног сыпалась мне прямо в лицо. Он должен был найти меня любой ценой, а я иногда так уставала, что хотела уступить. В какой-то момент я поняла, что он потерял меня, но и я потеряла последние силы. Я шла вниз, по ветру, вслепую. Стемнело, я не знала, где я, даже когда пыталась думать. Но я чувствовала, что он ищет меня. К осыпи я попала случайно, камни потоком понесли меня вниз.

Хорошо, что ты не пришла в тот день».

Она писала о себе и обо мне, о Тане и о Вирджинии, которых она не смогла защитить. Она писала, чтобы рассказать, что сбежала, пока он насиловал Вирджинию.

«Каждую ночь я слышу ее голос».

Не знаю, как это пришло Шерифе в голову. В ее-то возрасте. Не те годы, чтобы затевать серьезные перемены. Времени все меньше, силы на исходе. Ей бы думать о том, как сохранить те остатки здоровья, что у них остались.

– Мы могли бы разбить маленький огород, завести хотя бы четырех кур. Не надо трогать гору. Но Освальдо упрямый, он меня не слушает.

Дело зашло так далеко, что она приехала ко мне. Оставила «Пчелу» во дворе. Изо всех сил цепляясь за перила, поднялась по лестнице. Ей тяжело носить собственное тело. Мы сидим на террасе в доме моего отца, наблюдаем за ним сверху. Он воюет с только что приехавшим комбайном. Огромная машина нависает над ним, приходится кричать, чтобы машинист его услышал. «Начинай оттуда», – командует отец и сурово указывает на участок, где нужно жать первым делом.

Шерифа медленно качает головой.

– Он такой же, как Освальдо, жизнь их мало чему научила. Посмотри на своего отца: почти хромой, а все бегает.

Он замечает ее, поднимает руку, машет. Если бы он слышал ее, вместо приветствия посыпались бы оскорбления.

«Клаас» срезает колосья, глотает зерна, ссыпает их в кузов, выплевывает солому на сухую землю. Отец следит, чтобы ничего не пропало даром. Шерифа под жалобный гул комбайна говорит громче.

– Я слышала, твоя дочь тоже была на митинге. Я от нее не ожидала.

Я рассказываю, что сама узнала об этом на месте. Но там было много молодежи, все они выступают против проектов Джери в Волчьем Клыке.

– Я их понимаю, он же спекулянт.

Шерифа видела в новостях, как молодые люди устраивают протесты ради спасения планеты. Но в случае с Волчьим Клыком дело не только в этом. Нельзя ничего строить в таком месте. Эту землю надо оставить в покое.

– Знала бы ты, сколько раз мы пытались встретиться с родителями девочек после случившегося. Даже во время суда. Они нас и слышать не хотели. Но мы не виноваты, мы сами заплатили дорогую цену.

Вчера звонила Дораличе. Было так хорошо слышно, что казалось, она рядом. В этом году она опять не приедет в отпуск; может, на Рождество соберется. Когда дочь уезжает за океан, ее теряешь. По-другому, но тоже теряешь. Ни один телефонный звонок не вернет ее тебе через эти семь тысяч километров. Иногда в разговоре с отцом Дораличе забывает слова на диалекте, у нее то и дело вылетает что-то по-английски. Голос Шерифы меняется, срывается.

Они ни разу не навещали ее. Им это не под силу. Она боится даже смотреть на самолеты в небе. Она показывает на далекий белый след, развеивающийся в синеве. Стоит ей только подумать о толпе в «Фьюмичино», как ее холодный пот прошибает. Шерифа кладет на клеенчатую скатерть свои крупные, искусанные комарами руки. Она говорит, что, видимо, у нее кровь вкусная, и пытается поймать мой взгляд.

Меня охватывает внезапное желание обнять ее, крепко прижаться к ней. Как в ту ночь в кемпинге, когда она убивалась из-за Дораличе. Но я не двигаюсь.

– Не ссорься с Амандой, деньги, которые предлагает тебе Джери, того не стоят. И этого места не стоят тоже, – добавляет она, поднимая взгляд вверх, на гору. – Наберись терпения, ей всего двадцать. И оставь ее в покое, ничего страшного, что она сейчас не учится.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

Мой отец рассказал как-то раз, когда заезжал к ним. Он волнуется.

– Дорога уже где-то есть, просто твоей дочери нужно время, чтобы ее найти.

Я слушаю ее слова молча, с чувством благодарности. Если бы моя мама была здесь, она сказала бы почти то же самое. Сказала бы: «Подожди». Может, это она говорит со мной устами Нунциатины. Все-таки они были подругами. И если маме было что ей прощать, я уверена, что за жизнь она простила.

– Если тебе придется пойти против моего мужа, сделай это для меня, пожалуйста. Я за этим к тебе пришла.

Мое сердце колотится, пока я открываю висячий замок своим ключом. Утро, в горах еще прохладно. Земля, как всегда, сопротивляется, требуется немало силы, чтобы распахнуть створки ворот.

Экскаватор следует за мной, останавливается перед небольшим одноэтажным зданием. Мужчина спускается из кабины на одну ступеньку, осматривается вокруг: «Отсюда начинаем?» – спрашивает он меня. Это был кабинет Шерифы, здесь она оформляла отдыхающих. «Да», – отвечаю я. Он поднимается назад в кабину, приводит в движение клещи экскаватора; они приближаются к крыше; будто немного робея, прикусывают край. Потом вгрызаются решительно: откусывают и выплевывают куски в кузов только что подъехавшего грузовика. Я завороженно слежу за работой, как в детстве за крутящимися бетономешалками. «Такое должно мальчишкам нравиться», – возмущалась моя мама.

Предварительным подсчетом расходов занималась Аманда. Она обзванивала фирмы, водила представителей пары понравившихся сюда для оценки работ. Я не думала, что снос обойдется так дорого. «А ты на что рассчитывала?» – спрашивает отец. Он предложил скинуться, но умолял не говорить Освальдо.

– Не хватало еще нам поссориться из-за тебя и твоей дочери.

Но мне кажется, в глубине души он доволен моим решением.

Клещи работают, жуют фасад, как печенье. Добираются до выцветшего изображения волка, откусывают ему голову, отправляют ее в кучу строительного мусора. Они съедают воспоминания о Дораличе, о том, как она вырисовывала кисточкой волчью шерсть, сидя на верхней перекладине лестницы и с трудом балансируя. «Ой, эта морда…» – сказала я, вглядываясь в рисунок с расстояния в несколько метров. «А что не так с мордой?» – обернулась она. «На лисью похожа». – «Сейчас округлю немного».

Щипцы съедают мечты Освальдо тех времен, когда он только строил эти стены. Я отдала ему пару тысяч евро в качестве компенсации. Здесь нет ничего стоящего. Он недолго помотал головой, сложил чек вдвое и сунул в задний карман брюк. Мы снова встретились возле оползня, но на этот раз он не пригласил меня домой. Сразу развернул «Пчелу» и уехал.

Проходит несколько дней, я не представляла, что это займет столько времени. Небо то ясное, то затянуто облаками самой разной формы. Иногда после обеда идет дождь, люди и машины останавливаются. Я прячусь под навесом, открываю термос, предлагаю работникам кофе, сахар насыпан заранее. Уже холодает.

Я взяла отпуск, все время слежу здесь за работами, сама не знаю зачем. Время от времени приезжает Аманда побыть со мной, но ненадолго. Она спросила у рабочего, вывозят ли они обломки на специальные свалки. «Конечно, синьорина, – ответил тот, – закон есть закон».

Вместе с задней стеной бытовки пали надписи красной краской буква за буквой. «УБЕЙТЕ ЕГО» превратилось сначала в «ТЕ ЕГО», потом в «ГО». Вирджиния и Таня тоже исчезли – сначала имена, следом и вторая строка, с пожеланием вечной жизни.

Остался только бассейн. Экскаватор кружил вокруг нас, возил землю. Стенки бассейна понемногу обнажались, и их тут же сносили. Когда дошли до дна, работники надели наушники и начали орудовать отбойным молотком. Мне шум и грохот от обломков горных пород вовсе даже не мешал. Настолько меня захватило ощущение приближающегося конца, ощущение завершения.

Отец вчера приезжал посмотреть, как идет дело. На его глазах загрузили в грузовик последние обломки и трубы. Если смотреть стоя на краю, яма казалась огромной.

– Вот оно – самое страшное безумие в жизни Освальдо, – признал отец.

– Ты же всегда его покрывал, – ответила я.

– Для друга и не такое сделаешь. Иногда приходится идти на то, на что даже ради своего ребенка не пошел бы.

Аманда тоже приехала.

– Привет, дедушка, – здоровается она, потом сразу переходит ко мне: – Слушай, если завтра привезут землю, мы можем засыпать яму сами.

– «Мы» – это кто? – удивился отец.

– Я и она, хоть немного сэкономим.

Отец не сдержался и захохотал.

– Я и она… Это вам не массаж делать и не записочки писать. Посмотрел бы я на вас, с вашими-то нежными ручками. Завтра приеду обязательно.

Завтра – это уже сегодня.

Рабочие выгружают землю на площадку неподалеку, немного закидывают в яму. Остальное наша забота, так захотела Аманда. Она позвала нескольких ребят из альпийского клуба помочь нам. Всего собралось человек шесть-семь, вооруженных лопатами, мотыгами, граблями. Аманда среди тех, кто работает внизу, она вспотела, волосы собраны, ноги ниже шорт все в грязи. Они с ребятами разравнивают землю, с силой утаптывают ее, чтобы будущая почва была твердой. Я бросаю землю сверху. Сегодня же вечером мозоли, уже появившиеся на руках, полопаются, будет больно.

– Посмотри на свою дочь, похоже, она оправилась от удара, – удивляется отец.

Я киваю. Надеюсь, но не верю: Аманда живет моментами. А потом снова проваливается во что-то, чего не знает или не говорит.

Отец наблюдает за ней с любопытством. Потом не выдерживает, подходит к краю ямы: «Вы что, не видите, что по обоим бокам пусто? Туда подгребайте, а не только в центр». Он размахивает руками, показывает, где ямы.

Ребята останавливаются, озадаченно слушают его. Слушаются. Они неуклюжие, но они залатывают шрам на лугу, а может, вместе с ним и ту рану, которую все мы носим внутри тридцать лет.

В час я раздаю бутерброды, их сметают за две минуты. Надо было брать побольше, в горах голод сильнее.

Осталось немного. Нужно только немного уплотнить поверхность. Теперь отец участвует лично, топает ногами, бьет лопатой: что-то вроде пародии на танец. Топ, топ, пум. Там, где шло рябью отражение неба и леса в воде, где я плескалась с туристами на глазах у Дораличе, теперь лежит эта земля, такая черная, девственная.

Аманда уехала неделю назад, а я никак не привыкну к ее отсутствию. Вчера я купила ей рисовое молоко, которое она не выпьет. Перед ее отъездом мы поссорились: она уже стояла с рюкзаком на плечах, но мы никак не могли перестать ругаться. Она предупредила меня едва ли не в последний момент, как обычно. А могла вообще не предупредить, если бы я не спросила, не собирается ли она вернуться в университет: уже сентябрь. И тут выяснилось, что она уезжает. Так я и узнала.

Как далеки порой мысли наших детей от того, что мы себе представляем. Вся эта ложная гармония с ними – не более чем воспоминание о том времени, когда они были маленькими.

Ей совершенно не интересно корпеть над учебниками. Ее не интересует специальность, которую она выбрала, к тому же она не получила и двадцати зачетных единиц. Она призналась мне в этом спокойно, без всякого стыда. Это мы с ее отцом зациклены на дипломах. Она смотрела на меня с чувством превосходства, а может, даже презрения.

Я взяла штурмом свой маленький мир, оторвалась от земли и теперь живу в поселке. У меня своя клиника в центре. То, что важно для меня, так мало значит для моей дочери. Работа, которой мы наполняем жизнь. Мои невеликие, но все же достижения, банковская карьера ее отца. Ничего из этого она не ценит. Не дипломы определяют, кто ты.

Она уехала на месяц, время сбора винограда. Теперь она где-то там, собирает гроздья вердиккио на холмах Джези. Как будто в Абруццо винограда нет и пособирать нечего.

Аманда сказала, что ей надо заработать минимум на осень и зиму. Она не знает стоимости жизни.

Может, еще передумает. Изнуряющая работа под палящим солнцем, липкий сок стекает по рукам, смешивается с потом, приманивает ос. А может, только мы, деревенские, по-прежнему считаем, что работа руками заставляет ценить образование.

Когда Аманда училась в школе, в эти сентябрьские дни мы покупали учебники, записывали ее в бассейн или на художественную гимнастику. Сегодня я ничего не могу за нее решить, она напомнила мне об этом перед отъездом.

Я не знаю почему, но, чтобы услышать ее, я мысленно вернулась в ту миланскую ночь. Она ранена, одна, на улице. С большим опозданием, но я даже попросила у нее прощения. Мне жаль, что я не приехала к ней на следующий день, я до сих пор не могу себе этого объяснить. Пару секунд Аманда молчала. «Это бы ничего не изменило», – ответила она тогда, но для меня самой это не оправдание. В некоторые моменты необходимо присутствовать в жизни детей, даже если это кажется бесполезным.

Аманда вынесла из комнаты уже собранную большую сумку, потащила ее к двери. Мне не о чем беспокоиться. Она подтянула лямки рюкзака, встряхнула его на спине. Еще на какое-то время приковала мой взгляд к двери, затем развернулась и ушла.

Ее решительность произвела на меня впечатление. Эти ее острые края со временем обтешутся об реальность.

Вечером пришло от нее сообщение. Она добралась, поспала с другими сборщиками в большом фермерском доме среди виноградников. Улыбающийся смайлик и гроздь винограда. «Спокойной ночи», – написала я немного погодя.

Несколько дней назад я призналась Рубине, что сейчас мне, наверное, не хватило бы смелости завести детей. «Ты так говоришь, потому что злишься», – ответила она.

Ее отцу я написала письмо. Вскоре раздался звонок, Дарио беспокоился. Я не могла говорить, попросила перезвонить позднее.

«Она больше не может терять время, – горячился Дарио. – Годы идут, другие движутся вперед, занимают хорошие места». Я узнаю это его взволнованное дыхание. Он не понимает, что Аманда не участвует в этой гонке. Насколько иначе дети выглядят издалека. Размытые, неточные. Нереальные.

Он был так расстроен, что я не смогла сказать ему кое-что. Я записалась на прием к адвокату по поводу развода. Я напишу ему на днях, он согласится.

Он говорит, что поедет на виноградники, поговорит с Амандой, попытается ее переубедить. Что ж, понадеюсь с ним вместе, но надежда такая слабая. Как и он, я не могу смириться. Я не могу принять, что моя дочь добьется меньшего, чем я. Каждый ее отказ от чего-то – это мой провал.

А пока она там. На месяц я свободна от ответственности, можно вздохнуть с облегчением. Я свободна от нее. Я думаю об этом, и мне сразу становится стыдно. Волна чувств топит меня. Я вижу, как она ходит между шпалер, ее волосы собраны, но пряди то и дело выбиваются. Она важна для меня, я люблю ее. Прежде всего я люблю ее. В этом году сентябрь будет очень долгим.

Дни стали короче, а по вечерам здесь уже осень. Я предупредила всех в чате, чтобы одевались теплее. Я приехала заранее, как подобает хозяйке, готовящейся к приему гостей. Но делать мне нечего, я не могу даже открыть ворота: их больше нет. Исчез домик Шерифы по другую сторону дороги. Исчезли забор, постройки, бассейн. Поляна уже готова жить своей жизнью, теперь ее ограничивает только лес. Кое-где еще видны следы недавней работы экскаватора, где-то земля выкушена, где-то слишком утрамбована.

Я ждала их, а солнце спускалось за гору. Через полчаса подъехали Мило с Рубиной на его машине. Потом по одному подтянулись остальные.

Сначала мы назначили простую репетицию, но она превратилась в настоящий концерт в честь окончания лета. Мы развесили афиши в магазинах на площади, вдоль бульвара. Одну я повесила у себя в приемной. Кому-то затея могла показаться странной: хор поет в Волчьем Клыке. Зато Мило сразу воодушевился моим предложением. Тенор Пьерлуиджи заранее расставил фонарики вокруг. Мало ли, вдруг кто-нибудь придет нас послушать. Деревенские жители не любят новшеств, но иногда им удается меня удивить.

Я думала, что мои товарищи оденутся по-походному, все-таки горы, но мы все пришли элегантные, в черном, как и на другие концерты. Самира распевается, на шее у нее сверкающий платок. Остролист залезает под подол ее юбки, колет голую лодыжку.

Начинают прибывать машины, паркуются в ряд на дороге. Я не могу поверить, что все они идут к нам, у некоторых в руках телефоны с включенными фонариками. Поляна заполняется людьми. Мы готовимся начинать, зрители садятся на землю, некоторые стоят. Шерифа бродит растерянно, не знает, где расположиться, она еще больше располнела. К ней подходит Дораличе, берет под руку, отводит в сторону. Она такая же худенькая, как в двадцать, во взгляде та же уверенность. Дораличе помогает матери сесть на камень, оставляет ее там, сама подходит поближе. Она садится на траву, скрестив ноги, непослушная прядь спадает на лицо. Ей достаточно одного взгляда, чтобы поздороваться со мной: «Привет, Лючия». Еле заметным движением головы она указывает мне в ту сторону, где Чаранго привязывает лошадь к буку. Даже наш ковбой приехал.

Теперь мы действительно готовы, вскоре Мило даст знак начинать. Мой отец тоже здесь, стоит поодаль в футболке с надписью «Навигация», скрестив на груди руки и накинув на плечи свитер потеплее. Он смотрит на меня, делает вид, что ничего не замечает. Освальдо подходит к нему сзади, хлопает по спине, отец оборачивается. И эти двое отходят в сторону, увлеченные разговором.

Голос Самиры гордо и одиноко поднимается на первых строках. Затем в ее «Эдерлези» вступаем мы, воспеваем вместе с ней одноименный праздник и жертвоприношение ягненка. Услышав пение, Таня и Вирджиния выходят из самой темной части леса, невесомыми шагами идут по лужайке. Мило даже не замечает, как они проходят за его спиной. Они садятся рядом с Дораличе, на груди Тани нефритовое ожерелье, оно лежит неподвижно. Они слушают и улыбаются. «A me čorolo, dural besava / Amaro dive, Ederlezi…»[18] Их палатка неподалеку, они уже собрали все вещи, завтра ранним утром уезжают. Выступление хора сегодня стало для них сюрпризом, нарушило тишину этих лет. В небе над Волчьим Клыком падает последняя летняя звезда.

Я хочу поблагодарить Ауру Скарселлу за встречу у нее дома и долгие телефонные разговоры в восемь утра. Она открыла для меня судебный мир.

Джузеппе Беллелли и Лучано Д’Анджело за указание верных направлений.

Аннариту Глизенти за то, что сопроводила меня в ту церковь.

Эджидио Лаббро Франча, Сандро ди Минко за консультации в области закона и работы полиции.

Карло Вервенна, Лучано Лу Бароне, Берто Костантини – пастухов.

Лидию Дуттило, Массимилиано Карло за хор.

Роберто Крисанте, Альберто де Фебис, Паоло Пасторе за экскурсии. Без них я бы не шагала так уверенно. Франческо ди Симоне за прогулку по ночному лесу.

Ирене ди Сильвио, Диего Помпеи, они знают за что.

Спасибо Паоле Галло, Анжеле Растелли, всему издательству «Эйнауди» за увлеченность и заботу. Спасибо Патриции Ренци, она сопровождает рождение каждой моей книги.

Без Рафаэллы Лопс я бы не написала эту страницу. Она была рядом, когда я пала духом. Благодарю.

Идея этого романа родилась в 2021 году по пути в Рим с Донато Кавиккиа. День был ясный, горы покрыты снегом. Мы вспомнили давнишний случай из криминальной хроники Майеллы. Это смутное воспоминание осталось и больше не отпускало меня. И превратилось в нечто иное.

Я благодарна за конфиденциальность той, с кем мы не встречались, но кто стал моим тихим, невидимым гидом.

Пер. Н. Столяровой.

Арростичини (итал. arrosticini) – шашлык из баранины, типичное блюдо для региона Абруццо; считается, что его придумали пастухи. Они использовали подручные средства: в качестве гриля – обломок водосточной трубы с углями, а кусочки баранины вперемежку с кусочками сала нанизывали на деревянные шпажки. – Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

«Тельма и Луиза» (англ. «Thelma & Louise», 1991) – фильм в стиле «роуд-муви». Подруги, домохозяйка и официантка, отправляются в горы отдохнуть на выходные, попадают в различные передряги и вынуждены скрываться от закона. В главных ролях Джина Дэвис (Тельма) и Сьюзен Сарандон (Луиза).

«Эдерлези» (цыг. «Ederlezi») – цыганская народная песня, посвященная празднику в честь Дня святого Георгия. – Прим. пер.

«O magnum mysterium» (лат. «О великая тайна») – григорианский хорал, исполняется солистом и хором.

Праздник коатто (итал. Sagra del Coatto) – гулянье в честь старинного пастушеского блюда коатто; отмечается с 1985 года три дня (с 9 по 11 августа) в деревне Борго-Арсита у подножия горы Камичия, регион Абруццо. По традиции это блюдо долго готовится на медленном огне: нарезанные кусочки баранины с пряными травами тушатся от двух до четырех часов, иногда с добавлением местного вина. Праздник традиционно проходит одновременно с фольклорным фестивалем, на который съезжаются музыканты со всей Европы.

«Люби меня. Носи меня» (англ.).

«Arbre Magique» (фр. «Волшебное дерево») – название автомобильного освежителя воздуха в виде елочки из картона.

Пекорино (итал. pecorino) – cыр из овечьего молока (от итал. pecora – овца).

Reparto Investigazioni Scientifiche (итал. Отдел научных исследований) – военный отдел карабинеров, занимающийся научно-технической частью предварительного следствия. – Прим. пер.

Корретто (итал. corretto) – эспрессо с добавлением ликера: граппы или самбуки.

Аньолотти (итал. agnolotti) – слепленные кусочки теста прямоугольной формы с начинкой из жареного мяса или овощей (наподобие равиоли).

Тоннато (итал. tonnato) – блюдо из тонко нарезанных кусочков маринованной телятины с соусом из тунца.

«Kyrie eleison» (греч. «Κύριε ἐλέησον» – «Господи, помилуй») – молитвенное песнопение, звучит во время мессы.

«Кампо Императоре» (итал. «Campo Imperatore») – известная высокогорная гостиница в Л’Акуиле. – Прим. пер.

«Христос под плащаницей» (итал. «Il Cristo Velato») – скульптура в капелле Сансеверо. Является признанным шедевром барочного искусства, главным образом благодаря как бы прозрачной ткани покрова, выполненного из цельной глыбы мрамора вместе с фигурой Христа. Изготовлена неаполитанцем Джузеппе Санмартино в 1753 г.

Скрипелле в бульоне (итал. scripelle in brodo) – рулеты из блинчиков в курином бульоне, посыпанные тертым пармезаном или пекорино. Традиционное блюдо г. Терамо, регион Абруццо.

«А я, бедный, сижу поодаль / Наш праздник, Эдерлези» (итал.).