Студент-технолог Берегов – в будущем инженер, а пока полуголодное, но весёлое существо – поступил в качестве воспитателя единственного сына семьи Талалаевых.

Первое знакомство воспитателя с воспитанником было таково.

– Кися, – сказала Талалаева, – вот твой будущий наставник, Георгий Иванович, – познакомься с ним, Кисенька… Дай ему ручку.

Кися – мальчуган лет шести-семи, худощавый, с низким лбом и колючими глазками – закачал одной ногой, наподобие маятника, и сказал скрипучим голосом:

– Не хочу! Он – рыжий.

– Что ты, деточка, – засмеялась мать. – Какой же он рыжий?.. Он – шатен. Ты его должен любить.

– Не хочу любить!

– Почему, Кисенька?

– Вот ещё, всякого любить.

– Чрезвычайно бойкий мальчик, – усмехнулся Берегов. – Как тебя зовут, дружище?

– Не твоё дело.

– Фи, Кися! Надо ответить Георгию Ивановичу: меня зовут Костя.

– Для кого Костя, – пропищал ребёнок, морща безбровый лоб, – а для кого Константин Филиппович. Ага?..

– Он у нас ужасно бойкий, – потрепала мать по его острому плечу. – Это его отец научил так отвечать. Георгий Иванович, пожалуйте пить чай.

За чайным столом Берегов ближе пригляделся к своему воспитаннику: Кися сидел, болтая ногами и бормоча про себя какое-то непонятное заклинание. Голова его на тонкой, как стебелёк, шее качалась из стороны в сторону.

– Что ты, Кисенька? – заботливо спросил отец.

– Отстань.

– Видали? – засмеялся отец, ликующе оглядывая всех сидевших за столом. – Какие мы самостоятельные, а?

– Очень милый мальчик, – кивнул головой Берегов, храня самое непроницаемое выражение на бритом лице. – Только я бы ему посоветовал не болтать ногами под столом. Ноги от этого расшатываются и могут выпасть из своих гнёзд.

– Не твоими ногами болтаю, ты и молчи, – резонно возразил Кися, глядя на воспитателя упорным, немигающим взглядом.

– Кися, Кися! – полусмеясь-полусерьёзно сказал отец.

– Кому Кися, а тебе дяденька, – тонким голоском, как пичуга, пискнул Кися и торжествующе оглядел всех…

Потом обратился к матери:

– Ты мне мало положила сахару в чай. Положи ещё.

Мать положила ещё два куска.

– Ещё.

– Ну, на тебе ещё два!

– Ещё!..

– Довольно! И так уже восемь.

– Ещё!!

В голосе Киси прозвучали истерические нотки, а рот подозрительно искривился. Было видно, что он не прочь переменить погоду и разразиться бурным плачем с обильным дождём слёз и молниями пронзительного визга.

– Ну, на тебе ещё! На! Вот тебе ещё четыре куска. Довольно!

– Положи ещё.

– На! Да ты попробуй… Может, довольно?

Кися попробовал и перекосился на сторону, как сломанный стул.

– Фи-и! Сироп какой-то… Прямо противно.

– Ну, я тебе налью другого…

– Не хочу! Было бы не наваливать столько сахару.

– Чрезвычайно интересный мальчик! – восклицал изредка Берегов, но лицо его было спокойно.

За обедом Берегов первый раз услышал, как Кися плачет. Это производило чрезвычайно внушительное впечатление.

Мать наливала ему суп в тарелку, а Кися внимательно следил за каждым её движением.

– На, Кисенька.

– Мало супу. Подлей.

– Ну, на. Довольно?

– Ещё подлей.

– Через край будет литься!..

– Лей!

Мать тоскливо поглядела на сына, вылила в тарелку ещё ложку и, когда суп потёк по её руке, выронила тарелку. Села на своё место и зашипела, как раскалённое железо, на которое плюнули.

Кися всё время внимательно глядел на неё, как вивисектор на расчленяемого им в целях науки кролика, а когда она схватилась за руку, спросил бесцветным голосом:

– Что, обожглась? Горячо?

– Как он любит свою маму! – воскликнул Берегов. Голос его был восторженный, но лицо спокойное, безоблачное.

– Кися, – сказал отец, – зачем ты выкладываешь из банки всю горчицу… Ведь не съешь. Зачем же её зря портить?

– А я хочу, – сказал Кися, глядя на отца внимательными немигающими глазами.

– Но ведь нам же ничего не останется!

– А я хочу!

– Ну, дай же мне горчицу, дай сюда…

– А я… хочу!

Отец поморщился и со вздохом стал деликатно вынимать горчицу из цепких тоненьких лапок, похожих на слабые коготки воробья…

– А я хо… хо… ччч…

Голос Киси всё усиливался и усиливался, заливаемый внутренними, ещё не нашедшими выхода слезами; он звенел, как пронзительный колокольчик, острый, проникающий иголками в самую глубину мозга… И вдруг – плотина прорвалась, и ужасные, непереносимые человеческим ухом визг и плач хлынули из синего искривлённого рта и затопили всё… За столом поднялась паника, все вскочили, мать обрушилась на отца с упрёками, отец схватился за голову, а сын камнем свалился со стула и упал на пол, завыв протяжно, громко и страшно, так, что, кажется, весь мир наполнился этими звуками, задушив все другие звуки. Казалось, весь дом слышит их, вся улица, весь город заметался в смятении от этих острых, как жало змеи, звуков.

– О, Боже, – сказала мать, – опять соседи прибегут и начнут кричать, что мы убиваем мальчика!

Это соображение придало новые силы Кисе: он уцепился для общей устойчивости за ножку стола, поднял кверху голову и завыл совсем уже по-волчьи.

– Ну, хорошо, хорошо уж! – хлопотала около него мать. – На тебе уж, на тебе горчицу! Делай, что хочешь, мажь её, молчи только, моё золото, солнышко моё. И перец на, и соль – замолчи же. И в цирк тебя возьмём – только молчи!..

– Да-а… – протянул вдруг громогласный ребёнок, прекращая на минуту свой вой. – Ты только так говоришь, чтоб я замолчал, а замолчу, и в цирк не возьмёшь.

– Ей-Богу, возьму.

Очевидно, эти слова показались Кисе недостаточными, потому что он помолчал немного, подумал и, облизав языком пересохшие губы, снова завыл с сокрушающей силой.

– Ну, не веришь, на тебе три рубля, вот! Спрячь в карман, после купим вместе билеты. Ну, вот – я тебе сама засовываю в карман!

Хотя деньги мать всунула в карман, но можно было предположить, что они были всунуты ребёнку в глотку – так мгновенно прекратился вой.

Кися, захлопнув рот, встал с пола, уселся за стол, и всё его спокойно-торжествующее лицо говорило: «А что – будете теперь трогать?..»

– Прямо занимательный ребёнок, – крякнул Берегов. – Я с ним позаймусь с большим удовольствием.

В тот день, когда Талалаевы собрались ехать к больной тётке в Харьков, Талалаева-мать несколько раз говорила Берегову:

– Послушайте! Я вам ещё раз говорю – вся моя надежда на вас. Прислуга – дрянь, и ей нипочём обидеть ребёнка. Вы же, я знаю, к нему хорошо относитесь, и я оставляю его только на вас.

– О, будьте покойны! – добродушно говорил Берегов. – На меня можете положиться. Я ребёнку вреда не сделаю…

– Вот это только мне и нужно!

В момент отъезда Кисю крестила мать, крестил отец, крестила и другая тётка, ехавшая тоже к харьковской тётке. За компанию перекрестили Берегова, а когда целовали Кисю, то от полноты чувств поцеловали и Берегова:

– Вы нам теперь как родной!

– О, будьте покойны.

Мать потребовала, чтобы Кися стоял в окне, дабы она могла бросить на него с извозчика последний взгляд.

Кисю утвердили на подоконнике, воспитатель стал подле него, и они оба стали размахивать руками самым приветливым образом.

– Я хочу, чтоб открыть окно, – сказал Кися.

– Нельзя, брат. Холодно, – благодушно возразил воспитатель.

– А я хочу!

– А я тебе говорю, что нельзя… Слышишь?

И первый раз в голосе Берегова прозвучало какое-то железо.

Кися удивлённо оглянулся на него и сказал:

– А то я кричать начну….

Родители уже садились на извозчика, салютуя окну платком и ручным саквояжем.

– А то я кричать начну…

В ту же секунду Кися почувствовал, что железная рука сдавила ему затылок, сбросила его с подоконника, и железный голос лязгнул над ним:

– Молчать, щенок! Убью, как собаку!

От ужаса и удивления Кися даже забыл заплакать… Он стоял перед воспитателем с прыгающей нижней челюстью и широко открытыми остановившимися глазами.

– Вы… не смеете так, – прошептал он. – Я маме скажу.

И опять заговорил Берегов железным голосом, и лицо у него было железное, твёрдое:

– Вот что, дорогой мой… ты уже не такой младенец, чтобы не понимать. Вот тебе мой сказ: пока ты будешь делать всё по-моему, я с тобой буду в дружеских отношениях, во мне ты найдёшь приятеля… Без толку я тебя не обижу… Но! если! только! позволишь! себе! одну! из твоих! штук! – я! спущу! с тебя! шкуру! и засуну! эту шкуру! тебе в рот! Чтобы ты не орал!

«Врёшь, – подумал Кися, – запугиваешь. А подниму крик, да сбегутся соседи – тебе же хуже будет».

Рот Киси скривился самым предостерегающим образом. Так первые редкие капли дождя на крыше предвещают тяжёлый обильный ливень.

Действительно, непосредственно за этим Кися упал на ковёр и, колотя по нему ногами, завизжал самым первоклассным по силе и пронзительности манером…

Серьёзность положения придала ему новые силы и новую изощрённость.

Берегов вскочил, поднял, как пёрышко, Кисю, заткнул отверстый рот носовым платком и, скрутив Кисе назад руки, прогремел над ним:

– Ты знаешь, что визг неприятен, и поэтому работаешь, главным образом, этим номером. Но у меня есть свой номер: я затыкаю тебе рот, связываю руки-ноги и кладу на диван. Теперь: в тот момент, как ты кивнёшь головой, я пойму, что ты больше визжать не будешь, и сейчас же развяжу тебя. Но если это будет с твоей стороны подвох и ты снова заорёшь – пеняй на себя. Снова скручу, заткну рот и продержу так – час. Понимаешь? Час по моим часам – это очень много.

С невыразимым ужасом глядел Кися на своего строгого воспитателя. Потом промычал что-то и кивнул головой.

– Сдаёшься, значит? Развязываю.

Испуганный, истерзанный и измятый, Кися молча отошёл в угол и сел на кончик стула.

– Вообще, Кися, – начал Берегов, и железо исчезло в его голосе, дав место чему-то среднему между сотовым мёдом и лебяжьим пухом. – Вообще, Кися, я думаю, что ты не такой уж плохой мальчик, и мы с тобой поладим. А теперь бери книжку, и мы займёмся складами…

– Я не знаю, где книжка, – угрюмо сказал Кися.

– Нет, ты знаешь, где она.

– А я не знаю!

– Кися!!!

Снова загремело железо, и снова прорвалась плотина, и хлынул нечеловеческий визг Киси, старающегося повернуть отверстый рот в ту сторону, где предполагались сердобольные квартиранты.

Кричал он секунды три-четыре.

Снова Берегов заткнул ему рот, перевязал его, кроме того, платком и, закатав извивающееся тело в небольшой текинский ковёр, поднял упакованного таким образом мальчика.

– Видишь ли, – обратился он к нему. – Я с тобой говорил, как с человеком, а ты относишься ко мне, как свинья. Поэтому я сейчас отнесу тебя в ванную, положу там на полчаса и уйду. На свободе ты можешь размышлять, что тебе выгоднее – враждовать со мной или слушаться. Ну вот. Тут тепло и безвредно. Лежи.

Когда, полчаса спустя, Берегов распаковывал молчащего Кисю, тот сделал над собой усилие и, подняв страдальческие глаза, спросил:

– Вы меня, вероятно, убьёте?

– Нет, что ты. Заметь – пока ты ничего дурного не делаешь, и я ничего дурного не делаю… Но если ты ещё раз закричишь, я снова заткну тебе рот и закатаю в ковёр – и так всякий раз. Уж я, брат, такой человек!

Перед сном пили чай и ужинали.

– Кушай, – сказал Берегов самым доброжелательным тоном. – Вот котлеты, вот сардины.

– Я не могу есть котлет, – сказал Кися. – Они пахнут мылом.

– Неправда. А впрочем, ешь сардины.

– И сардины не могу есть, они какие-то плоские…

– Эх ты, – потрепал его по плечу Берегов. – Скажи просто, что есть не хочешь.

– Нет, хочу. Я бы съел яичницу и хлеб с вареньем.

– Не получишь! (Снова это железо в голосе. Кися стал вздрагивать, когда оно лязгало.) Если ты не хочешь есть, не стану тебя упрашивать. Проголодаешься – съешь. Я тут всё оставлю до утра на столе. А теперь пойдём спать.

– Я боюсь спать один в комнате.

– Чепуха. Моя комната рядом: можно открыть дверь. А если начнёшь капризничать – снова в ванную! Там, брат, страшнее.

– А если я маме потом скажу, что вы со мною делаете…

– Что ж, говори. Я найду себе тогда другое место.

Кися свесил голову на грудь и молча побрёл в свою комнату.

Утром, когда Берегов вышел в столовую, он увидел Кисю, сидящего за столом и с видом молодого волчонка пожирающего холодные котлеты и сардины.

– Вкусно?

Кися промычал что-то набитым ртом.

– Чудак ты! Я ж тебе говорил. Просто ты вчера не был голоден. Ты, вообще, меня слушайся – я всегда говорю правду и всё знаю. Поел? А теперь принеси книжку, будем учить склады.

Кися принёс книжку, развернул её, прислонился к плечу Берегова и погрузился в пучину науки.

– Ну вот, молодцом. На сегодня довольно. А теперь отдохнём. И знаешь как? Я тебе нарисую картинку…

Глаза Киси сверкнули.

– Как… картинку…

– Очень, брат, просто. У меня есть краски и прочее. Нарисую, что хочешь, – дом, лошадь с экипажем, лес, а потом подарю тебе. Сделаем рамку и повесим в твоей комнате.

– Ну, скорей! А где краски?

– В моей комнате. Я принесу.

– Да зачем вы, я сам. Вы сидите. Сам сбегаю. Это действительно здорово!

Прошла неделя со времени отъезда Талалаевых в Харьков.

Ясным солнечным днём Берегов и Кися сидели в городском сквере и ели из бумажной коробочки пирожки с говядиной.

– Я вам, Георгий Иваныч, за свою половину пирожков отдам, – сказал Кися. – У меня рубль есть дома.

– Ну, вот ещё глупости. У меня больше есть. Я тебя угощаю. Лучше мы на этот рубль купим книжку, и я тебе почитаю.

– Вот это здорово!

– Только надо успеть прочесть до приезда папы и мамы.

– А разве они мешают?

– Не то что мешают. Но мне придётся уйти, когда мама узнает, что я тебя в ковёр закатывал, морил голодом.

– А откуда она узнает? – с тайным ужасом спросил Кися.

– Ты же говорил тогда, что сам скажешь…

И тонкий, как серебро, голосок прозвенел в потеплевшем воздухе:

– С ума я сошёл, что ли?!

Учитель истории вызывает меня не так, как обычно. Он произносит мою фамилию неприятным тоном. Он нарочно пищит и визжит, произнося мою фамилию. И тогда все ученики тоже начинают пищать и визжать, передразнивая учителя.

Мне неприятно, когда меня так вызывают. Но я не знаю, что надо сделать, чтоб этого не было.

Я стою за партой и отвечаю урок. Я отвечаю довольно прилично. Но в уроке есть слово «банкет».

– А что такое банкет? – спрашивает меня учитель.

Я отлично знаю, что такое банкет. Это обед, еда, торжественная встреча за столом, в ресторане. Но я не знаю, можно ли дать такое объяснение по отношению к великим историческим людям. Не слишком ли это мелкое объяснение в плане исторических событий?

Я молчу.

– А-а? – спрашивает учитель, привизгивая. И в этом «а-а» я слышу насмешку и пренебрежение ко мне.

И, услышав это «а», ученики тоже начинают визжать.

Учитель истории машет на меня рукой. И ставит мне двойку. По окончании урока я бегу за учителем. Я догоняю его на лестнице. От волнения я не могу произнести слово. Меня бьёт лихорадка.

Увидев меня в таком виде, учитель говорит:

– В конце четверти я вас ещё спрошу. Натянем тройку.

– Я не об этом, – говорю я. – Если вы меня ещё раз так вызовете, то я… я…

– Что? Что такое? – говорит учитель.

– Плюну в вас, – бормочу я.

– Что ты сказал? – грозно кричит учитель. И, схватив меня за руку, тянет наверх, в директорскую. Но вдруг отпускает меня. Говорит: – Иди в класс.

Я иду в класс и жду, что сейчас придёт директор и выгонит меня из гимназии. Но директор не приходит.

Через несколько дней учитель истории вызывает меня к доске.

Он тихо произносит мою фамилию. И когда ученики начинают по привычке визжать, учитель ударяет кулаком по столу и кричит им:

– Молчать!

В классе водворяется полная тишина. Я бормочу задание, но думаю о другом. Я думаю об этом учителе, который не пожаловался директору и вызвал меня не так, как раньше. Я смотрю на него, и на моих глазах появляются слёзы.

Учитель говорит:

– Не волнуйтесь. На тройку вы во всяком случае знаете.

Он подумал, что у меня слёзы на глазах оттого, что я неважно знаю урок.

Только два предмета мне интересны – зоология и ботаника. Остальное нет.

Впрочем, история мне тоже интересна, но только не по той книге, по которой мы проходим.

Я очень огорчаюсь, что плохо учусь. Но не знаю, что нужно сделать, чтобы этого не было.

Даже по ботанике у меня тройка. А уж этот предмет я отлично знаю. Прочитал много книг и даже сделал гербарий – альбом, в котором наклеены листочки, цветы и травы.

Учитель ботаники что-то рассказывает в классе. Потом говорит:

– А почему листья зелёные? Кто знает?

В классе молчание.

– Я поставлю пятёрку тому, кто знает, – говорит учитель.

Я знаю, почему листья зелёные, но молчу. Я не хочу быть выскочкой. Пусть отвечают первые ученики. Кроме того, я не нуждаюсь в пятёрке. Что она одна будет торчать среди моих двоек и троек? Это комично.

Учитель вызывает первого ученика. Но тот не знает.

Тогда я небрежно поднимаю руку.

– Ах, вот как, – говорит учитель, – вы знаете. Ну, скажите.

– Листья зелёные, – говорю я, – оттого, что в них имеется красящее вещество хлорофилл.

Учитель говорит:

– Прежде чем вам поставить пятёрку, я должен узнать, почему вы не подняли руку сразу.

Я молчу. На это очень трудно ответить.

– Может быть, вы не сразу вспомнили? – спрашивает учитель.

– Нет, я сразу вспомнил.

– Может быть, вы хотели быть выше первых учеников?

Я молчу. Укоризненно качая головой, учитель ставит пятёрку.

Однажды в третий класс, в котором училась Маша, пришёл лектор. Он был пожилого возраста, старше тридцати, такой, ничего себе, в сером костюме, и сразу сказал:

– Здравствуйте, меня зовут профессор Баринов. Сейчас мы все возьмём ручки и напишем сочинение: «Что бы я сделал, если бы я был председатель горсовета». Понятно?

Ребята во главе со старостой Киселёвым вытаращили глаза и сказали:

– Понятно.

Хотя им ничего понятно не было. А профессор продолжал:

– Лучшие сочинения будут переданы в горсовет и выполнены. Договорились?

Ребята посмотрели на Екатерину Ричардовну. Она кивнула им головой: мол, пишите, ребята, договорились.

И они начали писать. Класс у Екатерины Ричардовны очень самостоятельный. Раз она решила за них, что надо писать, они уж напишут.

Главное – их включить. И вот они сидели, залитые последними осенними лучами солнца, и писали. А профессор Баринов смотрел во все стороны: в окно, на лампочки, в шкаф, только не на Екатерину Ричардовну. Наверное, влюбился.

Валера Готовкин, сосед Маши Филипенко по парте и главный школьный друг, написал:

«Если бы я был приседателем городского совета городских трудящихся, я бы не ломал старые дома. Которые из дров. Они такие старинные у нас. Я бы ставил их на крыши новых кварталов. Или бы оставлял их во дворе для играния ребят. Чтобы они сохранились для будущих детей и людей. И ещё я на улице сажал бы не деревья, а яблони».

Дима Аксёнов, второй Машин школьный друг, заместитель Валеры Готовкина по хозяйственной части, поглядел, что у него написано, и тоже написал:

«Я бы сделал так, чтобы на газонах росли капуста и помидоры. Уж в крайнем случае, репа. И надо, чтобы граждане на балконах сеяли картошку и виноград. Тогда с продуктами будет легче, когда они созреют. Если бы я был председателем, я бы запретил продавать водку в магазинах и везде».

Дима Аксёнов был легендарный мальчик, очень глазастый и очень хозяйственный. Его глаза всегда были распахнуты и на хозяйство направлены. Он всегда знал, в какой магазин что завезли и где что выбросили. Где валенки, где рыбу. Родители на него не нарадовались. А папа у него выпивал.

Впрочем, не только Дима Аксёнов был хозяйственный. И другие дети тоже. Только каждый по-своему. Маша Филипенко придумала так:

«Если бы я была председательница городского совета, я бы сделала так, чтобы электрички и метро по ночам ходили в один вагон. А то они идут длинные и пустые. И ещё. Я перенумеровала бы все станции «Киевская». А то их много, и я в них с мамой путаюсь. Надо, чтобы была «Киевская-1», «Киевская-2» и «Киевская-3». И ещё. В больших домах дети много пользуются лифтами без толку. Особенно вниз. Надо сделать специальные детские винтовые съезжалки на ковриках».

В общем, ребята много чего толкового написали. Так что пожилой профессор Баринов стал ещё пожилее и серьёзнее. Он прочитал все сочинения и сказал:

– Я всегда считал, что дети – это люди с незамутнённым мышлением. Сегодня я в этом ещё раз окончательно убедился. Мы все сочинения передадим заместителю председателя горсовета по улучшению товарищу Костомарову. Потому что в сочинениях есть много ценных советов. И пусть он их воплощает. Но этого мало…

Профессор заложил руки за спину и сурово прошёлся по золотому от солнца классу. Значительно оглядел всех, кроме Екатерины Ричардовны, и продолжал:

– Среди ребят с незамутнённым мышлением встречаются особо незамутнённые ребята. У вас тоже есть один такой ребёнок. Я не буду называть его точно, чтобы не смущать. Просто скажу, что это Маша Фэ. Или Филипенко Мэ. И этот ребёнок понадобится нам для дальнейших исследований и работ.

– А какие у вас исследования? – спросила Екатерина Ричардовна. – Этот ребёнок очень зазнательный, и вы можете его испортить.

Удивительный человек Екатерина Ричардовна. Никогда не кричит, никогда никого не наказывает, а все её слушаются. Она даже двойки ставит совсем не двоечные, а воспитательные.

– Мы исследуем производство – колхозы, фабрики, магазины. Стараемся новыми глазами посмотреть на старый труд. Берём ребят с незамутнённым мышлением и сажаем на взрослую работу. Чтобы ребята делали открытия.

– И у вас уже есть успехи?

– Да, и очень большие. Вы слышали, что недавно у Савёловского вокзала подъёмный кран упал на электричку?

– Слышали.

– Это результат нашей работы.

– В чём же тут успех?

– На кране работал наш улучшатель мальчик Валера Петросов. Он грузил вагоны и увидел машину с квасом. И решил машину с улицы перенести на платформу к пассажирам. Кран упал, квас разлился. Но мы узнали, что устойчивость крана недостаточная, что её надо увеличивать. А главное – сработало противопадающее устройство мальчика Петросова.

– В чём же оно заключалось? – спросила засекреченная Маша Фэ. – Кран не до конца упал?

– Кран упал до конца. Но с мальчиком ничего не случилось. По его предложению кабина крана была оклеена надувными матрасами. И теперь все крановщики так работают.

Профессор Баринов попрощался и ушёл. Он только ещё зашёл в учительскую и спросил адрес незамутнённой третьеклассницы Филипенко М.

Оставшийся третий «А» долго сверкал и светился под взглядами любимой Екатерины Ричардовны. Вот это урок – ни одного замечания, ни одной даже тройки!

Мы с Гришей дружим, но всё время спорим. Потому что каждый хочет доказать, будто он лучше, и что у него есть то, чего нет у другого. Вот недавно опять схлестнулись.

Я говорю:

– Знаешь, какой у меня ластик!

– Какой? – спрашивает Гришка.

– Да ты в жизни такого не видел, ластик у меня чёрный.

– Ну и что?

– А то, что ластики бывают белые, бывают розовые, а чёрных вообще не бывает.

– Как же не бывает, у тебя же есть.

– Вот я тебе и говорю, у меня чёрный, а больше ни у кого такого чёрного ластика нет, мне его дядя Коля из-за границы привёз.

– Подумаешь, – говорит Гришка, – подумаешь, чёрный ластик, зато у меня ножик есть, двадцать четыре лезвия, ни у кого такого нет, мне его дядя Петя из-за границы привёз.

– А вот и неправда, у ножей бывает только два лезвия, большое и маленькое.

– Да? А не хочешь, у меня там ещё пилочка есть, ножнички, шило, штопор и даже ковырялка в зубах.

– Тоже мне, грамотей, ковырялка… Не ковырялка, а зубочистка.

– У тебя, может, и зубочистка, а у меня – ковырялка. Потому что зубочисткой зубы чистят, а ковырялкой – ковыряют.

– Это кто грамотей? У меня пятёрка по русскому языку, а у тебя четвёрка.

– Да? У меня четвёрка с плюсом, а у тебя – пятёрка с минусом, а это одно и то же.

– Ну, и что, зато мой дядя Коля был в Австрии.

– Подумаешь, а мой дядя Петя был в Австралии.

– Нет такой страны – Австралия.

– Ещё как есть, сразу за Африкой, вот если Африку справа обогнуть, то налево как раз и будет Австралия.

– Да знаю я, просто тебя проверял.

– А зато мой дядя – боксёр, он кому хочешь навешает.

– А мой дядя – каратист, он твоему боксёру запросто наваляет.

– Каратист боксёру? Да никогда в жизни. Пока твой каратист будет в позу становиться, боксёр его уже в нокаут даст.

– «Даст в нокаут» – эх ты, кто так говорит? В нокаут отправляют.

– Ну вот, я тебя сейчас и отправлю.

– Ты – меня? Да если хочешь знать, я от пола отжимаюсь двадцать раз.

– Да? А я зато на турнике подтягиваюсь десять раз.

– А двадцать это больше, чем десять.

– А ты попробуй двадцать раз отожмись на турнике.

– Я тебе сейчас как дам по шее, ты сразу спорить перестанешь.

– А я тебе как заеду в ухо, ты вообще всё перестанешь.

– Ну-ка, попробуй, заедь!

И тут Гришка берёт и заезжает мне в ухо, а я ему как дам по шее. Он меня схватил за грудки, а я ему сделал подножку. Мы с ним оба упали на пол и давай бороться.

А в это время появился мой папа, схватил нас обоих за шиворот, поднял, поставил на пол и говорит:

– А ну-ка, объясните, в чём дело? Что тут у вас произошло?

Гришка говорит:

– Он сказал, что у него ластик чёрный.

– А он сказал, что у его ножа двадцать четыре лезвия.

Папа говорит:

– А ну, покажи свой ластик.

Я показал, а ластик никакой не чёрный, а зелёный. Гришка показал свой ножик, а там всего-то большое лезвие, маленькое и шило.

– И из-за этого вы подрались?

– Нет, – говорю я, – он ещё сказал, что отжимается от пола двадцать раз.

– А он сказал, что на турнике подтягивается десять раз.

– Ну, что ж, – говорит папа, – сейчас проверим. Давай, Гриша, ты отжимайся от пола, а ты, – говорит он мне, – подтягивайся на турнике.

Гришка отжался от пола всего десять раз, а я подтянулся на турнике всего четыре.

– Оба вы, – сказал папа, – хвастуны и вруны. Но мы это дело сейчас исправим. Ты давай от пола отжимайся ещё десять раз, а ты – подтягивайся на турнике ещё шесть раз, чтобы всё было по правде.

– Мы не сможем, – вместе сказали мы.

– Ничего, – сказал папа, – потихонечку, не спеша, давайте, чтобы больше врать не хотелось.

Вот мы и начали подтягиваться и отжиматься. Долго мы это делали, пока без сил не свалились. Зато больше не было желания хвастаться. Никогда больше хвастаться не будем. Во всяком случае, целых три дня не хвастались.

А потом… а потом суп с котом.

Зовут меня Гоша, а моего лучшего друга – Алёша. Мы с ним друзья – не разлей вода. Нам даже девчонки нравятся одни и те же.

А мне тут такая девчонка понравилась. Она к нам в школу перевелась из другого города. Она вся в бантиках, носик курносый и смеётся весело.

Я к ней подошёл на перемене и говорю:

– Я – Гоша.

Она говорит:

– Ну и что?

Я говорю:

– Ничего, хотел узнать, как вас зовут.

Она говорит:

– Не надо меня никуда звать, я, если мне надо, сама прихожу. – Повернулась и ушла.

«Ладно», – думаю. После школы я за ней пошёл, до самого её дома за ней шёл, хотел узнать, где она живёт. Узнал.

И на другой день мы с моим другом Алёшей подготовились. Дело в том, что Алёша ходит в драмкружок, у них там что-то вроде театра. Он в этом театре разные роли играет. Вот Алёша и взял у себя в театре парик хулигана из пьесы «Девушка и хулиган».

Мы с ним обо всём договорились.

Стоим теперь, ждём, когда та самая девочка домой пойдёт. Долго ждали, уже стемнело, когда она появилась. Алёша выбежал ей навстречу в парике:

– Стой! – кричит.

Она говорит:

– Ещё чего, и не подумаю.

– Стой, – говорит Алёша, – я хулиган, сейчас как начну хулиганить.

И дорогу ей преградил:

– Говори, как тебя зовут?

Она испугалась, говорит:

– Надя.

Тут он её за руку хвать. И в тот же момент я выскочил, кричу:

– А ну, отпусти Надю!

Он кричит:

– А ты кто такой?

– Я тебе, – кричу, – покажу, кто я такой.

Схватил его и через бедро бросил на землю.

Мы часа три этот бросок репетировали. Он об землю как шмякнется! Парик рыжий с него свалился.

Я Надю схватил за руку, и мы побежали. Потом спокойно пошли. Стали разговаривать. Она меня поблагодарила за то, что я её от хулигана спас. Потом рассказала, что приехала из Екатеринбурга, папа у неё военный, и теперь она будет в нашей школе учиться.

Я её до дома проводил.

Она говорит:

– Как ловко ты его на землю бросил, ещё раз спасибо тебе, что защитил меня.

Я говорю:

– Не стоит благодарности. Я ведь спортсмен, у меня даже разряд есть по борьбе. Я теперь тебя всегда защищать буду.

Она говорит:

– А тот, который хулиган, он не очень об землю ударился, как ты думаешь?

Я говорю:

– А чего им, хулиганам, им всё равно не больно. Он даже не охнул, не закричал, ничего с ним не будет. А давай, – говорю, – завтра пойдём в кино?

– Давай, – говорит она.

И мы на другой день пошли в кино.

Такое хорошее кино было, страшное, но смешное.

Я говорю Наде:

– Не боишься после такого кино по темноте ходить?

Она говорит:

– А чего бояться?

– Ну, мало ли, а вдруг какие-то хулиганы…

Договорить не успел, как вчерашний «хулиган» появился перед нами, а с ним двое его друзей. И этот «хулиган» говорит:

– Вот он, вы его бейте, а я с девчонкой поговорю, она мне понравилась.

Эти двое ко мне подходят, а я одному по голове рукой, другому – ногой в живот, они и отлетели.

Я поворачиваюсь, а «хулиган» уже к Наде подходит и говорит:

– Что ты в нём нашла? Я из-за тебя уроки забросил, – и за руку её пытается взять.

Тут я его схватил в охапку, как отшвырну, взял Надю за руку, и мы пошли прочь.

Надя говорит:

– Странный какой-то парень, чего ему от меня надо?

– Да придурок, – говорю, – с ума спятил. Ещё раз подойдёт, я его в реанимацию отправлю.

Надя говорит:

– Зачем же в реанимацию? Надо поговорить с ним. Объяснить, что это нехорошо – приставать к незнакомым девочкам. Правда, я ему сама сказала своё имя. Но я же не знаю, как его зовут, значит, мы незнакомы.

На другой день пришли мы с Надей в зоопарк. А там нам навстречу опять тот же «хулиган», но уже с тремя товарищами.

Я им, конечно, всем четверым навешал, разогнал всех, а хулигану руку заломил и говорю:

– Ты пойми, это же нехорошо, приставать к незнакомым девушкам. Ты понял?

Он говорит:

– Понял.

Я его отпустил.

Надя как-то загрустила. Говорит мне:

– Он что же теперь всегда будет меня преследовать? Это хорошо ещё, что ты со мной рядом, а то я просто не знаю, как себя вести. А ты, наверное, действительно герой, разрядник-борец.

Я говорю:

– Я ещё и круглый отличник, могу тебе любую задачку решить и объяснить, и по литературе я всё читал, если надо, обращайся.

Она говорит:

– Спасибо, я и сама хорошо учусь.

А на следующий день после школы смотрю, а она с моим другом Алёшей идёт.

Я подхожу и говорю:

– Лёха, это что такое? Ты без парика и с моей девчонкой гуляешь?

А Надя мне говорит:

– Знаешь, Гоша, я подумала, что ты и спортсмен, и отличник, и читал всё-всё-всё, а у Алёши ничего, кроме синяков из-за меня. Я подумала, если он так страдает из-за меня, я, пожалуй, буду с ним дружить. Он такой симпатичный.

Вот и всё. Поди, их, девчонок, разбери.

А с Алёшей мы всё равно не поссорились. Потому что мы с ним настоящие друзья. А настоящие друзья из-за девчонок не ссорятся. И если он Наде нравится больше, чем я, то пусть он с ней дружит.

Но и со мной тоже.

Нинка Гордеева решила влюбиться. А ку-да было деваться, если все девчонки вокруг уже влюблённые. Повлюблялись кто в кого, ещё в пятом классе, только одна Нинка Гордеева дотянула до шестого, и теперь, хочешь – не хочешь, а надо в кого-нибудь влюбиться. Потому что у влюблённых такие преимущества!

Например, Галька Касаткина – она влюблена в Лёньку Медведева. Так Лёнька всегда Галькин ранец носит. Один ранец – свой, на спине, а второй – в руке несёт и им же отбивается от ребят, которые к Гальке лезут.

Потому что Галька в их шестом классе первая красавица.

Но и не первые красавицы – они тоже при деле.

Тамарка Кравцова влюбилась в Мишку Конопкина, так они вместе в кино ходят, и контрольные Тамарка всегда у Мишки списывает.

Да что там говорить, день рождения был у Нинки, все пришли к ней в гости парами, а она – одна, ни в кого не влюблённая. Все парами сидят, а Нинка одна. Одна сидит и ни капельки не влюблённая. Просто стыдоба какая-то. И ладно была бы Нинка Гордеева страшная, нет, ничего подобного. Она очень даже ничего себе. Особенно если приоденется в джинсики модные, рубашечку наденет голубенькую да ещё причёску сделает – чёлочку на лоб – глаз не оторвёшь.

Нинка как глянет на себя в зеркало, так глаз оторвать и не может.

Короче, надоело Нинке Гордеевой одной ходить, да ещё невлюблённой. Стала она выбирать, в кого бы ей влюбиться. А их всего-то четверо, незанятых. Коля Овчинкин, он парень неплохой, но так картавит, что и захочешь влюбиться, а не влюбишься. Он вместо ракета говорит «гакета».

– Гакета, – говорит, – пегелетела чегез гов.

Он слово «радуйся» говорит как «гадуйся». Вот влюбишься в него и будешь потом гадоваться.

Теперь Ваня Фёдоров – он маленький, толстенький отличник. То, что он отличник, – это хорошо. Но то, что маленький и толстый – это никуда не годится. Его в классе все дразнят «жиртрест-мясокомбинат».

Нет уж, влюбиться в жиртрест, а ещё хуже, в мясокомбинат – не пойдёт.

Кто ещё остался? Гриша Плетнёв. Этот парень, конечно, подходящий, но он вряд ли даст в себя влюбиться. Он целый год в Англии учился и теперь ещё лет пять будет задаваться, что в Англии учился.

Подумаешь, а у нас образование, между прочим, не хуже, чем в Англии. Да если хотите знать, у нас вообще образование лучшее в мире.

Нет, Нина Гордеева, она нигде, кроме нашей страны, не училась, но точно знает, что у нас образование самое лучшее.

У нас начальное образование – самое начальное, и среднее – самое среднее в мире.

Остаётся только Вовка Перцов. Он – парень симпатичный. Правда, драчун и двоечник, зато в футбол здорово играет. А драться его Нинка отучит и учиться ему поможет. Потому что сама Нинка учится только на четвёрки и пятёрки.

Короче, решено, она влюбится в Вовку Перцова. После этого решения Нинка разработала план, как влюбить в себя Вовку, и стала этот план выполнять.

Она на переменах стала подходить к Вовке со всякими просьбами. Один раз подошла и говорит:

– Вова, у тебя ластика нет?

– Откуда у меня ластик! – возмутился Вовка. – Отродясь у меня ластика не было.

– Извини, – сказала Нина и отошла.

На следующей перемене Нинка снова подошла к Вовке и сказала елейным голосом:

– Вова, а у тебя нет лишней авторучки? А то я свою дома забыла.

– Ты чё? – ответил Вовка. – У меня не то что лишней, у меня своей-то ручки нет.

– А как же ты пишешь? – спросила Нина.

– На компьютере, – захохотал Вовка и отвернулся.

На следующей перемене Нина снова подошла к Вовке и сказала сладким голосом:

– Вова, а ты не хочешь пойти сегодня в кино?

– Хочу, – сказал Вова, – только не с тобой. – И опять отвернулся к какому-то парню.

Когда Нинка после уроков снова подошла к Вовке и только открыла рот, чтобы что-то спросить, как Вовка сказал:

– Ещё раз подойдёшь – дам в глаз.

– Грубо, – сказала Нинка.

– Зато доходчиво, – ответил Вовка.

– Вова, – чуть не плача проговорила Нинка, – а почему ты ко мне так плохо относишься?

Вовка смутился и сказал:

– Да я к тебе не плохо отношусь, просто я разговаривал с Колькой, а ты подходишь и перебиваешь. Чего ты лезешь?

– Извини, – сказала Нинка, повернулась и отошла.

А Вовка долго смотрел ей вслед, пожал плечами, потом почесал затылок и пошёл домой.

На другой день Нинка сменила тактику.

Она подошла к Вовке, протянула ему новую авторучку и сказала:

– Возьми, дарю. У всех должны быть авторучки, а ты не хуже всех. – Повернулась и ушла.

А Вовка разглядывал авторучку и никак не мог понять, с чего это она, Нинка, вдруг да подарила ему новую, красивую авторучку.

Два дня Нинка не подходила к Вовке.

А на третий день Вовка получил двойку по алгебре. Вовка и раньше получал двойки по разным предметам, поэтому даже и не расстроился.

А Нинка подошла к нему и говорит:

– Ты не расстраивайся.

– И даже не подумаю, – ответил Вовка.

– А если ещё двоек наполучаешь и останешься на второй год в том же классе?

– Тогда расстроюсь.

– А хочешь, я тебе помогу заниматься? Я тебе объясню, как задачки решать.

– Давай, помоги, – согласился Вовка.

После уроков они остались в классе, и Нинка сразу подарила Вовке новую красивую тетрадь. На обложке её были фотки лучших футболистов мира: Пеле, Марадонна, Беккенбауэр, Месси и Лев Яшин.

Вовка как взял в руки эту тетрадь, так оторваться и не мог.

– Где ты это достала? – спросил Вовка дрожащим голосом.

– Папа подарил, – сказала Нинка.

– А кто у тебя папа?

– Папка у меня тренер по футболу, – соврала Нинка.

– А в какой команде? – не унимался Вовка.

– В разных, – ушла от ответа Нинка.

– Ну, ты даёшь! У тебя папка тренер, а мы об этом даже не знаем.

– Кто надо, тот знает. Всё, давай заниматься.

– Нет, – сказал Вовка, – сразу насторожившись, – скажи, а зачем ты со мной решила заниматься, тебе что, учительница поручила?

– Нет, – сказала Нинка, – никто мне не поручал. Просто жалко, если тебя оставят на второй год, а потом ещё и из школы выгонят.

– Нет, – не унимался Вовка, – с чего это ты меня пожалела, давай, говори. То ручку подарила, то тетрадь, а теперь ещё и заниматься со мной решила. Это не так просто. Говори, а то сейчас дам в глаз.

А у него, у Вовки, всегда один разговор. Чуть что, он сразу: «Сейчас дам в глаз».

– Не хочешь заниматься, и пожалуйста, – сказала Нинка, – я тогда пойду.

– Ага, – закричал Вовка, – и тетрадку назад заберёшь! Фиг я такую тетрадку отдам. Ручку могу вернуть, а тетрадку – ни за что.

– Не нужна мне твоя тетрадка, – чуть не плача, сказала Нинка.

– Нет, – не отступал Вовка, – говори, с чего это ты на меня так насела? Иначе не выпущу.

Вовка взял стул и закрыл им дверь в класс.

– Говори! – крикнул Вовка.

Нинка опустила глаза и тихо сказала:

– Потому что я в тебя влюбилась.

– Что?! – закричал Вовка. – Влюбилась?

– Ну, да.

– В меня?

– В тебя.

– Ну, ты даёшь, Гордеева, – обалдело сказал Вовка. – И чего нам теперь с этим делать?

– А что делать, – сказала Нинка, – я в тебя влюбилась, а ты в меня влюбись.

– А как я в тебя влюблюсь?

– Как… возьми и посмотри на меня.

– Ну, посмотрел.

– Ничего не чувствуешь?

– Пока ничего.

– Я тебе кажусь красивой?

– С чего это? Девчонка как девчонка.

– Скажи, я симпатичная?

– Симпатичная.

– Тебе моё лицо нравится?

– Лицо как лицо – круглое.

– А глаза красивые?

– Откуда я знаю, красивые, некрасивые, это твои глаза, ты и думай.

– Ну, хорошо, тебе не противно на меня смотреть?

– Не противно.

– Значит, я тебе нравлюсь?

– Да кто его знает.

– Скажи, что нравлюсь.

– Допустим, нравишься.

– Видишь, ты уже в меня влюбляешься.

– А у тебя папка точно тренер по футболу?

– Конечно, точно. Ну, не по городкам же.

– По каким городкам?

– Игра такая есть, городки, там палкой сбивают столбики.

– Не, не надо городков, надо по футболу.

– Он и есть по футболу. Как теперь, чувствуешь, что влюбляешься?

– А у него мячи дома есть хорошие?

– Классные мячи, у него один лишний, я его тебе принесу.

– Иди ты!

– Ну, да.

– Хорошо, допустим, я влюбляюсь, и что будет?

– Как что? В кино будем вместе ходить.

– А на футбол?

– И на футбол.

– А папка нас в ложу проведёт на стадионе?

– Запросто.

– Всё, влюбился. И что теперь будет?

– Будем влюблёнными, на дни рождения будем вместе ходить. Я тебе буду подарки дарить, а ты – мне. Влюбляешься?

– Да, вроде. Похоже на то.

– Тогда давай поцелуемся.

– А это чего?

– Как, чего? Тебя мама когда-нибудь целовала?

– Так то мама, а ты-то здесь причём?

– А все влюблённые обязательно целуются. Губами в губы.

– Ты чего! – закричал Вовка. – Губы в губы? Ты чего, спятила? Знаешь, я готов влюбиться, но целоваться… Да ни за что в жизни, даже за футбол. Чтобы я с девчонками целовался…. Да я с ребятами никогда не целуюсь. Бери назад свою ручку, ни за что! Нашла дурака!

Он вскочил с парты, снял стул и хлопнул изо всех сил дверью. На том вся любовь и кончилась.

Нинка сильно расстроилась. Но ненадолго. Потому что на другой день к ней подошёл Гриша Плетнёв, тот самый, который учился в Лондоне, и спросил:

– А правда, что у тебя отец – тренер по футболу?

– Неправда, – сказала Нинка.

– Давай с тобой дружить, – сказал Гриша.

И они стали дружить, хотя папа у Нинки действительно был тренером. Но не по футболу, а по хоккею.

Не знаю я, что со стенгазетой делать! Мне Елена Борисовна сказала:

– Рисуй сатирическую стенгазету.

Я говорю:

– Сатирическую – это как?

Елена Борисовна улыбается и объясняет:

– Сатира, Грушкин, это обличение отрицательных явлений при помощи комических средств.

Я говорю:

– Чего?

А Елена Борисовна:

– Ну, вот есть у нас отрицательные явления в классе. Хулиганы. Двоечник. Прогульщики. Болтуны. Девочки-воображульки. И их надо обличить. Комическими средствами.

Я говорю:

– Чего?

Елена Борисовна:

– Ну, помнишь, мы на уроке литературы про древнеримского поэта Горация говорили? Про его сатиры?

Я говорю:

– Чего?

– Так, – говорит Елена Борисовна, – в отрицательные явления не забудь внести хлопанье ушами на уроках.

– Я ушами не хлопаю, – объясняю, – я ими только двигать умею, а хлопать – нет.

– Не скромничай, Грушкин, – вздыхает Елена Борисовна.

В общем, попросила она Севу Швайцера, чтоб он мне всё про сатиру рассказал, а заодно и со стихами для газеты помог.

Сева – классный поэт. Классный – не в смысле хороший (только это между нами, чтобы Сева не обиделся). Классный – в смысле в нашем классе учится. И стихи пишет. Вот его и запрягли вместе со мной стенгазету делать. Школьный директор конкурс объявил на лучшую сатирическую стенгазету. И все эти газеты потом на первом этаже развесят, а жюри в лице директора выберет лучшую.

И класс, чья стенгазета победит, на новогодние каникулы поедет в Москву. На экскурсию. Это если первое место. За второе место – экскурсия по родному городу. Не Москва, конечно, но тоже сойдёт. А за третье место директор ещё не придумал, куда экскурсия… В общем, надо первое место занимать, на худой конец второе.

Вот сели мы с Севой Швайцером после уроков. Передо мной – лист ватмана, перед Севой – блокнот.

– Диктуй, про кого писать, – деловито говорит Сева. – Я сочинять буду, а ты картинки к моим стихам рисовать. Шикарная газета получится!

– Ну, давай, говорю… Значит, кто у нас главный хулиган? Шишин. Нарисую Шишина, а ты стишки какие-нибудь смешные про него отчебучишь, сразу победим! Ха-ха-ха!

– Нет, – мнётся Сева. – Про Шишина не надо…

– Почему?

– Сам подумай. Мы про него нарисуем и напишем, а он нам за это таких лещей навесит… Он нам и без газеты их навесит, а уж с газетой…

– М-да… Тогда, – говорю, – может, про Буркова?

– А что, по-твоему, Бурков нам не наставит синяков? – резонно и в рифму спрашивает поэт Сева.

– И то верно… Давай хоть про Колесникова Андрея!

– А Колесников Андрей нам наставит фонарей… – упавшим голосом зарифмовал Швайцер.

– Но ведь надо же про хулиганов! Елена Борисовна сказала!

– Ну правильно, Елене Борисовне-то они фонарей не наставят! А вот поэтам и художникам всегда почему-то достаётся…

– Ладно, – говорю, – трус несчастный. А ещё поэт. Пушкин вон тоже поэтом был, а не побоялся на дуэль пойти! И Лермонтов не побоялся.

– Вот пусть тебе Пушкин с Лермонтовым стихи для стенгазеты и пишут! – обозлился Сева.

Вот ведь, поэт… Трусливый, а гордый!

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Давай не будем про хулиганов. У нас вон ещё двоечники есть. Можно на них сатиру навести.

– Не надо про двоечников, – просит Сева. – Я сам двоечник… По всем предметам, кроме русского и литературы…

– Да, – смеюсь я, – про самого себя ты не напишешь, конечно!

– На себя посмотри, – злится Сева. – У меня хоть по русскому и литературе пятёрки, а у тебя и того нет!

– Зато у меня по рисованию пятёрка! – кричу я.

– Конечно, иначе кто бы такому болвану стенгазету рисовать доверил? – усмехается Сева.

– Это кто болван??? – кричу я.

Чуть не подрались. Но быстро помирились, потому что всё-таки творческие люди, общим благородным делом заняты… Да и потом: домой уже охота, сколько можно сидеть над этой стенгазетой!

В общем, и о прогульщиках мы тоже решили ничего не писать. Потому что – ну кто не прогуливает? Все прогуливают. Дураков нет. Увидят себя в газете – обидятся на нас… Вообще бойкот устроят.

А болтунов и смысла нет в газете продёргивать, потому что кто у нас в классе главные болтуны? И так все знают: я да Вика Семёнова… Она как начнёт своим звонким голосом на весь класс мне что-то объяснять – так нас вместе и выгоняют в коридор…

В конце концов остались в качестве объекта сатиры одни девчонки-воображульки.

– Давай, говорю, Всеволод Батькович, вспоминай, кто у нас самые главные воображульки!

– Лена Ласточкина… – сказал Сева и покраснел.

– Опа! А чего это мы покраснели? – ехидно спрашиваю.

– А то и покраснели… – бурчит Сева… – что не надо про Ласточкину Она хоть и воображулька, но… хорошая девчонка…

– А-ах-ха-ха! – радуюсь я. – Влюблённый поэт! А ну, признавайся, много стишков своей Ласточкиной накропать успел?

– И вовсе она не моя! – злится красный Сева. – И вообще, не такая уж Ласточкина воображулька… А вот, например, Лопухова – это да!

– Наташа?! – вздрогнул я и покраснел.

– Ой, а мы-то чего покраснели? – обрадовался Сева.

– Наташка Лопухова – нормальная девчонка, – говорю, – вовсе она не воображает. Она и так… красивая… очень…

– А-а-а-а! – Сева щёлкнул меня по лбу, подскочил и заплясал, напевая: – Тили-тили-тесто, Грушкин и невеста!

– Свинья ты, а не поэт, – говорю. – И петь не умеешь. Правильно тебе по музыке Вера Викторовна двойки лепит.

– От свиньи и слышу! – возмутился Сева. – Вот сам и делай свою стенгазету! Сам и рисуй, сам и стихи пиши!

В общем, ушёл поэт. Невольник чести… И дверью хлопнул. Тоже мне, Евтушенко.

А я вот сижу! уже второй час! перед чистым листом ватмана!

Не знаю, что со стенгазетой делать!

Может, кто-нибудь подскажет? Очень в Москву на экскурсию поехать охота!

– А теперь, мои любознательные друзья, предлагаю вам пройти в зал, где представлены работы замечательного русского художника второй половины девятнадцатого века Ивана Ивановича Шишкина.

Экскурсовод и дети с учительницей прошли в зал Ивана Ивановича.

– Думаю, дорогие ребята, даже те, кто никогда не слышал фамилии Шишкина… – радостно продолжила экскурсовод, но её перебил Сева Хомяков.

– Почему – «никогда не слышал?» – удивился Сева. – У нас вон в классе Пашка Шишкин есть. Только и слышим: «Шишкин-прогульщик, Шишкин-двоечник!»

И Хомяков указал на Пашку Шишкина. Дети рассмеялись. Учительница разозлилась. Пашка Шишкин моментально зарядил Севе Хомякову подзатыльник. Хомяков ответил Шишкину той же любезностью.

– Так, а ну прекратили, а то кто-то сейчас отправится к директору, он недалеко! – сказала учительница. – Продолжайте, пожалуйста, товарищ экскурсовод.

– Ребята! – продолжила экскурсовод. – Если вы даже и не слышали фамилии художника, то, по крайней мере, видели вот это!

И она торжественно указала детям на картину «Утро в сосновом лесу».

– Ух ты! – восторженно выдохнули дети.

– Какой большой фантик… – протянул Хомяков. – Пашка, Шишкин, неужели это ты нарисовал?

– Не-а, я бы так не смог… – серьёзно отозвался Шишкин. – Это ж какая конфетища должна быть, чтобы её в такой огромный фантик завернуть.

И Шишкин облизнулся.

– Детки, простите, но это – не фантик, – натужно улыбаясь, объяснила экскурсовод. – Это знаменитая картина «Утро в сосновом лесу», написанная в тысяча восемьсот…

– Да ладно Вам! – перебила Надя Лапшина. – Что ж мы, по-вашему, конфет не ели? Это просто большой фантик от конфеты «Мишка косолапый». Ну все же знают!

– Да-да, все знают! – подтвердил Гриша Бойко. – «Мишка косолапый!» По лесу идёт!

– Шоколадно-вафельные! – добавила Вера Козлова. – Вкуснятина!

Экскурсовод растерянно переводила взгляд с картины на делегацию.

– Ну как же так… Да, это произведение использовалось в конфетной промышленности, но… в первую очередь мы видим гениальное полотно! Иван Иваныч его не для конфет, извините, писал! – разозлилась она наконец.

– А для чего он тогда его писал? – запальчиво крикнул Пашка Шишкин.

– Для искусства! – рявкнула экскурсовод. – А конфеты – это уж, извините, без его участия!

– Такая большая – а детей обманываете, – грустно подытожил Сева Хомяков. – Фантики вместо картин показываете.

– Это полотно!

– Фантик!!!

– Шедевр!!!

– Да не волнуйтесь вы так. Кто ж спорит, что не шедевр? – успокоила экскурсовода добрая Таня Смирнова. – Шедевр, конечно! Как в магазине увидишь – так сразу целое кило купить хочется, честно-честно!

– Это – не фантик! – завопила экскурсовод. – Это – картина! А вы… вы… маленькие невежды! Товарищ педагог, как Вы можете спокойно стоять и слушать это безобразие?

– Простите, я засмотрелась… – вздрогнула учительница.

– Вот видите, неучи, учительница-то ваша в искусстве – понимает! – обрадовалась экскурсовод.

– Да… – вздохнула учительница мечтательно. – Бывало, в детстве развернёшь такую конфету, а фантик с мишками приклеишь на дверь туалета… Теперь уже мне шоколадных конфет нельзя… Зубы берегу.

– Боже! – экскурсовод воздела руки к небу. – Боже! Если ты видишь… Прости этих современных безграмотных людей! Когда искусство столько лет вытравляли из наших душ… Чего хочу я? Прости и ты их, великий Шишкин!

– Да ну… Какой я великий… – смутился Пашка Шишкин. – Двоечник, прогульщик… Надьке Лапшиной кузнечика в портфель подложил…

– Где?! – взвизгнула Надька и в ужасе отшвырнула свой портфель подальше.

– Так! – гаркнула учительница. – А ну прекратили, или кто-то сейчас опять в зал авангардистов пойдёт в наказание!

Экскурсовод схватилась за сердце.

Но в это время к делегации подошёл директор школы.

– Господа, что за шум? – спросил директор тихо и строго.

Все испуганно смолкли.

– Мужчина, Вы кто? – тяжело дыша, спросила экскурсовод.

– Разрешите представиться, – вежливо, но с достоинством ответил директор. – Григорьев Николай Арсентьевич, директор школы, где учатся эти гаврики. Решил вместе с ними, так сказать, приобщиться к прекрасному. Что опять натворили?

– Уважаемый товарищ директор! Скажите Вы им: что это? – и экскурсовод трагическим жестом указала на мишек.

– А что это? – в свою очередь спросил у экскурсовода директор.

– Это я Вас спрашиваю – что это? – парировала экскурсовод.

– Неужели Вы сами не знаете? – расстроился директор. – Странно слышать такое от экскурсовода.

– Да я-то знаю, а они – нет!!!

– Ах, вот оно в чём дело… – огорчился директор. – Ай-ай-ай, ребята… Как не стыдно? Ведь это же «Утро в сосновом лесу» Шишкина.

– А!!! – экскурсовод запрыгала от радости. – Что я говорила? Значит, не фантик? Не фантик?! Спасибо вам, товарищ! Остались ещё образованные люди в нашей стране!

Экскурсовод с чувством пожала интеллигентную, но крепкую руку директора и умчалась за валидолом.

Директор сурово оглядел смущённых детей и не менее смущённую учительницу.

– Эх вы, пещерные люди. Довели экскурсовода! Как же можно великую картину – фантиком называть? А Вы, Анжелика Борисовна? Ведь учитель рисования всё-таки! Понимаю, что только после института, но элементарные знания должны же быть… Стыдно мне за вас! Стыдно!

Все понурились. Даже медведям с картины, казалось, стыдно стало…

– Ну ладно! – улыбнулся директор. – Я сегодня добрый, так что всех прощаю… Кстати. Нашёл тут один зальчик, пойдёмте покажу: там такая огро-о-омная конфетная коробка висит – не поверите! Помню, в детстве объедался!

Директор облизнулся и потащил успокоенных детей и учительницу к картине великого русского художника Васнецова «Богатыри».

Сидел я за партой с Викой Семёновой. Месяц сидел, другой сидел, третий… И вот чувствую, что, кажется, влюбился в неё. Не в парту, конечно, а в Вику Семёнову. Потому что думаю о ней и думаю. И когда домашнее задание делаю – особенно думаю. Потому что списать не у кого: не в школе же… И когда засыпаю – думаю. Потому что башка болит, по которой она мне пеналом треснула на перемене. За то, что я у неё всё время списываю. И когда просыпаюсь – думаю. Потому что надо у кого-то домашнее задание до начала урока быстро списать, а у кого, как не у неё, такой замечательной?

Долго я не знал, с кем поделиться своими мыслями. Наконец решился. Есть у нас такой в классе – Славик Пахолков. Он хоть и ехидный, но в целом очень понимающий товарищ. Его мама психологом в нашей школе работает.

Мы к ней всегда приходим, когда какие-то психологические проблемы начинаются:

– Тамара Аркадьевна, что-то мне как-то некомфортно стало в школе. Какую-то тревогу испытываю. На нервной почве. Учителя прямо ужас как раздражают… Особенно по математике… Может, мне это… завтра дома посидеть, отдохнуть?

– Понятно, Грушкин. Завтра контрольная по математике?

– Ага, Тамара Аркадьевна. Какой Вы замечательный психолог! Вам бы в институте работать, а не с нами мучиться.

Или, скажем:

– Тамара Аркадьевна, у меня что-то с головой. Как наклонюсь, так и кружится… А разгибаюсь – и разогнуться не могу. Спина болит. Это всё на нервной почве, я знаю. У меня в роду все такие были. Как некомфортно становится – сразу и голова, и спина… Мне рассказывали: прабабушка моя однажды вот так согнулась, разогнулась и померла. Представляете, какое горе? Совсем молодая ведь была, всего-то девяносто шесть лет… Может, мне завтра дома посидеть, в себя прийти?

– Понимаю, Грушкин. Завтра опять общешкольная уборка территории?

– Тамара Аркадьевна, какой Вы всё-таки проницательный психолог! Вам бы книжки писать, а не с нами мучиться…

Ну, к Тамаре Аркадьевне с такими личными проблемами как-то неудобно идти. Вот я и решил к Славику обратиться. Всё ж таки сын психолога, как-никак… Рассказал ему о Вике Семёновой, о том, как люблю её и жить без неё не могу, а он и говорит:

– Да вы и так с ней не разлей вода: и за одной партой сидите, и из класса вас учителя всегда вместе выгоняют… Как в тот раз, на уроке рисования, когда тема была «Домашние животные». Помнишь?

– Ага, помню, – смущённо улыбаюсь я.

Мы тогда с Викой нарисовали очень симпатичного поросёнка и назвали картину: «Заведующий отделом городского образования Картошкин В.В.» Ну, он правда похож, мы ж не виноваты. В смысле, поросёночек на заведующего. Мы, в принципе, с него и срисовывали. Портрет заведующего у нас на первом этаже висит, между Пушкиным и Ломоносовым…

– Ну вот, – говорит Славик. – Так чего тебе ещё надо?

– Ну, понимаешь, – отвечаю, – мне надо… Надо, чтобы Вика на меня какое-то особое внимание обратила, что ли.

– Она и так на тебя особое внимание обращает, – не сдаётся Славик, – гляди, как пеналом излупила. Скоро живого места не останется. А бьёт – значит, любит. Известная народная мудрость.

– Нет, ну это не такое внимание…

– Так ты сам первый ей внимание окажи! – сердится Славик. – Она же всё-таки дама. Пригласи её в кино там, в зоопарк…

– Откуда у нас в городе зоопарк? – удивился я.

– Ну, тем более тогда в кино пригласи, раз зоопарка нет, – отвечает Славик. – Цветы там купи, пирожное…

– А где ж мне на это деньги взять? – удивляюсь я.

– Ты мужчина. Заработай, – говорит Славик.

Тоже мне, психолог!

– Где ж я денег заработаю? – кричу я ему.

– Думай, – говорит.

В общем, пришёл после уроков домой, стал думать. Думал-думал, ничего не придумал. Пошёл к маме на кухню.

– Мам, – говорю, – а ты не знаешь, где можно денег заработать?

– Не знаю, – вздыхает мама. – А тебе зачем?

– Да так… – говорю.

– Что значит «так»? – забеспокоилась мама. – Что случилось? У тебя кто-то деньги вымогает?

– Нет-нет, мам, не волнуйся. Никто ничего не вымогает. Просто проблемка небольшая возникла, – отвечаю. И скорее в комнату, к папе.

– Пап, – говорю, – где бы мне денег взять немножко?

– Влюбился, что ли? – спрашивает папа.

Я аж остолбенел от удивления.

– А ты откуда знаешь?

– Да ладно, – усмехается папа. – Как будто я школьником не был. Первая любовь, цветы, мороженое, кино, вино… Ой, – осёкся папа. – Про вино забудь, что я сказал… Короче – сколько тебе денег-то надо, Дон Жуанович?

Итак, деньги нашлись. Осталось только набраться храбрости и пригласить Семёнову в кино.

Всю ночь мне снились кошмары. То – будто бы контрольная по математике, а я, как всегда, ни в зуб ногой. А Семёнова будто бы заболела и списать не у кого… То – заведующий отделом городского образования Картошкин В.В…. В общем, сплошные ужастики.

Кое-как утром встал, позавтракал чем Бог послал и что мама приготовила, и – в школу. Иду, а ноги ватные-ватные, будто я не человек, а марионетка, и меня за ниточки кто-то водит…

Захожу в класс, а за партой нашей уже Семёнова сидит, тетрадки да ручки раcкладывает.

Славик Пахолков ехидно из угла смотрит – мол, давай, Грушкин, не дрейфь! Сам бы, небось, первый сдрейфил… Психолог, понимаешь.

Только я собрался с духом, рот открыл, чтобы Вику в кино пригласить – как назло, звонок на урок прозвенел! Ну что ты будешь делать!

Пришлось весь урок мучиться. Даже домашнее задание толком у Семёновой не списал, так волновался… Наконец звонок с урока! Ура! Ну, сейчас или никогда, думаю…

– Вика, – говорю.

– Чего тебе, Грушкин? – спрашивает Семёнова. – Сочинение списать не дам, надоел ты мне уже. Сам пиши.

– Да мне не сочинение, – объясняю. А сам чувствую, что красный как помидор становлюсь.

И этот Славик Пахолков со своим ехидным взглядом… Вышел бы он лучше в коридор, перемена же!

– Мне не сочинение, – повторяю как попугай.

– А что? Биологию? Ну ты вообще обнаглел, Грушкин… Про тебя кино снимать надо…

– Да! – кричу я.

– Что «да»? – злится Вика.

– Кино! – говорю.

– Что «кино»? – кричит Семёнова. – Совсем ты, Грушкин, от безделья умом двинулся.

Я набрал побольше воздуха в грудь, зажмурился и говорю:

– Вика, пошли в кино!

– А чего ты глаза закрыл? – слышу, она спрашивает.

– Да так, – говорю, – заснул ненадолго…

– Так ты во сне меня в кино пригласил? – улыбается Вика.

– Нет, – улыбаюсь я в ответ, – наяву.

– А когда? – спрашивает Вика.

– А вот, завтра как раз суббота. Завтра и пойдём.

– Ну ладно… – говорит Вика. – Странный ты какой-то… В кино приглашаешь…

– Не в зоопарк же тебя приглашать! – разозлился я. – Зоопарка-то у нас нет.

– И то верно, – вздыхает Вика. – Ладно, завтра так завтра. А во сколько?

В общем, всё так хорошо получилось и совсем не страшно. Сходили мы с Семёновой в кино. Фильм назывался «Побег». Очень интересный, про шпионов. Там, правда, в зале какие-то дураки рядом шумели, и Семёнова одному из них в конце концов на голову ведёрко с попкорном надела. Боевая девушка, конечно… Так что кино мы до конца не досмотрели, у нас и без кинопобег получился. Побег от этих шумевших дураков…

Забежали мы с Викой в кафе, заказал я ей, как настоящий мужчина, большую порцию мороженого, а себе поменьше, потому что денег папа дал мало, сказал: «Я всё-таки не Билл Гейтс, а Грушкин…».

И вообще вечер прошёл хорошо. Проводил я Вику до её дома, а на прощание осмелел и говорю:

– Давай, что ли, почаще в кино ходить.

Она говорит:

– Давай, только не в обычное. А в «Киногурман».

– Это что ещё такое? – спрашиваю.

– А это там, где разные умные фильмы показывают. Чтобы ты знаний набрался. И списывать у меня наконец перестал. Договорились?

– Договорились! – вздохнул я. – Только ты это… пеналом меня больше не бей, ладно?

– Хорошо, – смутилась Вика. – Конечно, больше никогда! Ты ведь теперь – мой парень.

«Мой парень!» Вот это да! Представляю сейчас, каким удивлённым стал бы ехидный взгляд Славика Пахолкова!

– Твой парень? – переспросил я на всякий случай.

– Конечно, – кивнула Вика. – Теперь пеналом больше бить не буду: сразу портфелем, если что!

Серёжу с детства пугали дворником.

– Вот не будешь учить уроки, – говорили, – станешь дворником!

Поэтому Серёжа всю жизнь учил уроки и дворником не стал.

Он стал сторожем картофельного склада.

Свету с детства пугали Бабайкой.

Говорили:

– Вот зайдёшь за угол, тебя там Бабайка съест!

Один раз Света всё-таки заглянула за угол. А потом пришла и сказала:

– Что вы врёте? Нет там никакой Бабайки! Идите сами посмотрите!

Родители зашли за угол и тут же бросились наутёк.

За углом стоял Кощей Бессмертный.

Машу с детства пугали Чёрной рукой.

– Вот не будешь мыть руки, – говорили, – прилетит к тебе Чёрная рука!

И в конце концов к ней действительно прилетела Чёрная рука.

– А вы какая рука, левая или правая? – спросила Маша.

Чёрная рука пожала плечом и улетела.

В следующий раз к Маше прилетели две Чёрных руки.

Ваню с детства пугали кладбищем.

А он всё не пугался и не пугался.

– Чего там на кладбище страшного? – говорил. – Травка, цветочки, хорошо!

Вот однажды он пошёл на кладбище по грибы, а навстречу ему скелет.

– Ты что, – говорит, – мальчик, тут делаешь?

– Грибы собираю, – отвечает Ваня.

– А ты меня не боишься? – спрашивает скелет.

– А чего вас бояться? – говорит Ваня. – Ткни вас пальцем, вы и развалитесь!

Ткнул он в скелета пальцем, и тот развалился.

Женю с детства пугали люками.

– Вот спустишься в люк, – говорили, – тебя там чёрт поймает!

Однажды Женя идёт из школы, вдруг видит – из люка в тротуаре человек с фонарём на лбу выбирается.

– Куда лезешь, чёрт! – крикнул Женя и ударил его по голове рюкзаком.

Это правильно, что сантехники в касках работают.

Васю с детства пугали высотой.

– Не залезай высоко, – говорили, – упадёшь!

Поэтому, когда Вася вырос и стал лётчиком, он летал на самолёте над самой землёй и постоянно сбивал светофоры.

Таню с детства пугали Бабой-Ягой.

А Бабу-Ягу с детства пугали Таней.

Поэтому, когда они друг друга однажды встретили, сразу закричали и побежали в разные стороны. Особенно Баба-Яга.

Севу с детства пугали сломанной ногой.

– Вот будешь играть в футбол, – говорили, – сломаешь ногу!

Поэтому Сева в футбол не играл, а играл в баскетбол и сломал руку.

Хорошо ещё, что он шахматами не увлекался.

Борю с детства пугали докторами.

– Если будешь хулиганить, мы вызовем доктора, он тебе укол сделает!

Поэтому, когда Боря заболел и к нему приехал врач укол делать, Боря оглушил его шахматной доской, убежал из дома и стал моряком дальнего плавания.

Глашу с детства пугали пятницей тринадцатого.

Поэтому в пятницу тринадцатого Глаша никогда в школу не ходила. И вообще в этот день никто никуда не ходил. И даже иностранцев в страну не пускали. И страна вообще не работала.

Гришу с детства пугали телевизором.

– Будешь много смотреть телевизор, – говорили, – станешь глупым и малокультурным человеком!

А потом добавляли:

– Как мы.

Александра Борисовича с детства пугали Лидией Петровной.

– Как увидите Лидию Петровну, – говорили, – сразу прячьтесь за угол!

Шёл однажды Александр Борисович по улице, вдруг увидел Лидию Петровну и спрятался за угол.

А за углом стояла Варвара Анатольевна. И она сразу в обморок упала, потому что её с детства пугали Александром Борисовичем.

Толика с детства пугали иностранцами:

– Никогда не разговаривай с иностранцами на улице, а то они тебя в мешок посадят и в Америку увезут!

Поэтому теперь Толик целыми днями ходит по улицам и ищет иностранцев.

У него и мешок с собой есть, на всякий случай.

Алёну с детства пугали медведями.

– Вот зайдёшь в лес, – говорили, – нападёт на тебя медведь и в берлогу утащит!

Один раз Алёна не послушалась маму, пошла в лес. На неё напал медведь и утащил в берлогу. Берлога была трёхэтажная, с гаражом, бассейном, солярием. А медведь оказался похож на Николая Баскова. Поэтому Алёна обрадовалась и стала с ним дружить.

Антона с детства пугали голосами.

– Будешь много думать, – говорили, – услышишь внутри себя голоса и в психушку попадёшь!

Антон вообще перестал думать и поэтому попал в психушку.

А там он услышал те самые голоса. Они сказали, чтоб он снова начал думать. Антон снова начал думать и вышел из психушки. А голоса из психушки не выпустили. Сказали, что им ещё подлечиться надо.

Антон им теперь туда каждую пятницу мандарины приносит и журнал «Вестник психотерапии».

Пошёл Сёма с мамой в поликлинику на диспансеризацию, им на входе сразу к голове пистолет приставили и говорят:

– Проходите, пожалуйста, ваша температура 36,6.

Мама сначала даже забыла, куда пришла, потому что подумала, что это настоящий пистолет был, а не градусник электронный. Хорошо, с ней Сёма был. Он помнил: надо по ступенькам наверх подниматься. Побежал по ступенькам наверх, мама за ним. Так разбежался, что до самого четвёртого этажа добежал, а надо было только до второго, пришлось ещё два этажа вниз возвращаться.

А на втором этаже народу – видимо-невидимо. И все на диспансеризацию. У всех листочек со списком врачей и номерами кабинетов:

Всех нужно обойти. И ко всем очередь. Мама сразу ко всем врачам очередь заняла и посматривает, где очередь быстрее, чтобы туда Сёму направить. А Сёме делать нечего, он сначала из кулера почти всю воду выпил, потому что в поликлинику пришёл натощак и есть хотел. А какую воду не выпил – вокруг кулера разлил. Почти как в живом уголке, только черепашки не хватает и аквариума с рыбками. А потом стал по коридору бегать. Туалет искать.

Бегает Сёма по коридору, а навстречу ему медсестра:

– А ну-ка, нечего тут бегать. Вон, видишь, у нас кабинет без номера. Если около него бегать, то выйдет оттуда Дон Скелетон. Он всех, кто себя в поликлинике вести не умеет, превращает в маленьких скелетончиков и оставляет тут жить: они потом в лаборатории работают. Либо экспонатами для студентов-медиков, либо анализы мочи принимают.

Сёме захотелось на Дона Скелетона хоть одним глазком взглянуть, а его мама схватила и на УЗИ отправила. В кабинете УЗИ Сёму уложили на скамейку и на живот налили прозрачной жидкости.

– Вот это космос, – удивился Сёма, и не успела узистка приборчик к Сёминому животу приложить, а Сёма уже в жидкости всё вокруг перепачкал и сам перепачкался. Пришлось всё вытирать, а на Сёму второй раз жидкость лить. Потому как, где жидкость должна была быть, её там почему-то не осталось. Потом стали приборчиком по животу водить. Приборчик катается, а у врача УЗИ на мониторе все Сёмины внутренности видно.

– А сосиску видно? – Сёма спрашивает.

– Какую сосиску? Ты же натощак пришёл. Нет никакой сосиски. Только булькает всё, – отвечает ему узистка.

Не стал Сёма ей ничего объяснять. Это он для проверки спросил. А потом вытер с живота космическую жидкость и к Дону Скелетону в кабинет без номера собрался.

Но не тут-то было. Как раз Сёмина очередь к невропатологу подошла. Невропатолог в поликлинике очень современный – принимает сразу по два человека. Хотела вместе с Сёмой мама зайти, а невропатолог маму не пускает:

– У нас ведь детская поликлиника, найдите мальчику пару. Я принимаю по двое. А если два ребёнка будут с мамами заходить, а там ещё и папы подтянутся, и дедушки с бабушками, то у меня не кабинет невропатолога получится, а ярмарка выходного дня.

Мама сначала возмутилась, а другая женщина из очереди ей и говорит:

– Возьмите моего Витю.

Пришлось Сёме с каким-то неизвестным Витей заходить.

Зашли они с Витей. Врач говорит:

– Раздевайтесь до трусов.

Разделись. У Вити трусы зелёные, а у Сёмы – в полосочку. Красота, да и только.

Смотрит на них невропатолог и понять не может, кто из детей Сёма, а кто Витя.

– Ты Сёма? – спрашивает невропатолог Витю. Витя головой мотает.

– Тогда ты Витя? – снова невропатолог не угадала, потому что Сёму спрашивала на этот раз. Сёма головой мотать не стал, а так прямо и сказал, что он Сёма, а этот в зелёных трусах – Витя.

А невропатолог глазами: хлоп-хлоп, ничего понять не может. Кто Сёма? Кто Витя?

– Неужели вы не можете между собой разобраться, кто из вас кто? Мне же надо бумаги заполнять. Если у кого-то из вас плоскостопие, то кому мне писать? Сёме или Вите?

Сёма с Витей стоят и сами не знают, кому плоскостопие писать. И согласились, чтоб обоим записали, хотя у них никакого плоскостопия, а только коленки замёрзли.

И уйти побыстрее хотелось, потому что Сёма уже и Вите про Дона Скелетона рассказать успел. Вите тоже в кабинет без номера приспичило. А тут эта невропатолог с плоскостопием. За дверью народа скопилось, все уже по просьбе врача по парам поделились, чтобы быстрее было. А Сёма с Витей никак не выходят. Зашёл тогда в кабинет к невропатологу врач-гастроэнтеролог и говорит:

– Нужно срочно заканчивать осмотр, потому что очередь.

Сёма с Витей гастроэнтеролога послушались, оделись быстренько и из кабинета выскочили. Пока народ в открытую дверь к невропатологу повалил, мальчишки уже до кабинета без номера добежать успели. А мама всё возле невропатолога бегает и кричит:

– Сёма, кровь, Сёма, кровь… – как будто не мама, а самый настоящий вампир.

Сёма скорее дверь в кабинет без номера открыл и нырь в темноту. А в темноте ничего почти не видно, кроме светящихся скелетов. И только одна лампочка энергосберегающая на потолке мерцает.

Вдруг Сёму с Витей кто-то схватил и говорит:

– Что это вы тут делаете? Я лампочку не включал и никого не вызывал.

Сёма с Витей испугались, что Дон Скелетон их сейчас будет в скелетончиков превращать, и стали умолять-просить:

– Дон Скелетон, пожалуйста, отпусти нас! Мы про тебя и твоих склетончиков никому не расскажем, честно-честно.

Дон Скелетон включил в кабинете без номера свет и говорит человеческим голосом:

– Ну что за баловство? Разве можно в кабинет рентгена заходить без разрешения? Здесь облучение вредное. Детям сюда никак нельзя, – и вытолкал Витю с Сёмой обратно в коридор.

Там Сёму сразу мама подхватила и повела кровь сдавать из вены. Витя тоже с ними пошёл. За компанию.

Вот уже всех врачей Сёма с Витей прошли: и анализы сдали, и к педиатру сходили. Осталось только печать у медсёстры поставить и домой можно идти. А медсёстры на месте нет. Она к главврачу ушла. Главврач превратил медсестру в скелетончика и в лабораторию отправил, чтобы она больше его секрет про Дона Скелетона никому не рассказывала.

Математичка Скрябникова – Змея, обыкновенная и очень ядовитая. Об этом все знали, особенно в учительской.

По выходным математичка-Змея гуляла в местном парке вместе со своим мужем – историком-Оборотнем. Историк занимался спортом, кормил в парке белок орехами, а сам в еде был совсем непривередлив. Ел всё подряд: лыжников, заблудившихся в парке, лыжников с одной лыжей, один раз даже чемпиона по фигурному катанию съел. А потом только заметил, что у чемпиона и лыж-то нет. Одни коньки. Из-за коньков резь в желудке историка ну просто замучила, пришлось даже к доктору идти.

– Ничего страшного, пройдёт, – доктор померил пульс и прописал лекарств на десять тысяч.

Историк доктора поблагодарил, а вместо лекарств купил на десять тысяч лягушек. Дело в том, что математичка Скрябникова питалась одними лягушками, потому что по первому образованию была учительницей французского.

Пришёл историк домой, накормил жену, а сам голодный. На носу апрель-месяц – лыжников в лесу днём с огнём не сыщешь. А чемпиона по фигурному катанию он уже съел. Сидит историк, источниковедением занимается, а лицо грустное-грустное.

Жалко стало математичке Скрябниковой своего мужа. И придумала она, как ему помочь. Пришла в школу и говорит:

– Тому, кто победит моего мужа Оборотня Павла Ксенофонтовича в неравном бою в тёмном-тёмном кабинете, поставлю «пять» по математике.

Все затряслись от страха. Если бы в светлом кабинете Оборотня побеждать, то ещё ладно. А так как авария на подстанции произошла и света во всём микрорайоне нет, то вообще никакого желания с Оборотнем бороться не возникает. Пропадай пятёрка по математике!

А математичка только этого и ждала, сощурилась хитро-прехитро и говорит своим змеиным голосом:

– А если никто не победит, то Павел глубокоуважаемый Ксенофонтович, источниковед и кормилец белок, съест самую красивую лыжницу школы – Олю Крышечкину.

Коля Мельников закричал: «Так нельзя!», Женя Голубев спросил, можно ли видео снять и в «Тик-ток» выложить, Лёня тихонько заметил, что Оля не такая уж и лыжница, хоть и очень красивая. А Маруся вообще обиделась:

– Я самая красивая лыжница, – говорит, – а не эта ваша Крышечкина.

Математичка Скрябникова погладила Марусю по голове и говорит:

– Не переживай, Маруся, тебя Оборотень следующей съест. После Крышечкиной.

А сама думает: «Маруся-то спортсменка, участница соревнований по спортивному ориентированию, с ней Павел Ксенофонтович может и не справиться».

– А пятёрку поставите? – обрадовалась Маруся.

У неё пятёрки только по физкультуре были, а по математике – ни одной. Но математичка ей ничего не ответила. А что тут отвечать? За такое пятёрку ставить нельзя, только четвёрку с плюсом. Если Оборотень Марусю вместе с дневником сожрёт, то и ставить будет некуда.

Первым Крышечкину вызвался Коля Мельников защищать. Мельников тоже был оборотнем и ночью превращался в Росомаху. У Росомахи – суперспособности и огромные когти, побольше, чем у других оборотней. Женя Голубев вообще участвовать не хотел, но этот Коля-Росомаха уже надоел выпендриваться. Подумаешь, Росомаха… Он, Женя, тоже оборотень, только Медоед, а медоеды ни львов не боятся, ни укуса кобры. В Книге рекордов Гиннесса медоеды вообще самыми свирепыми млекопитающими признаны. Просто не выпендриваются, как эти Росомахи. Даже если математичка-Змея бросится помогать Оборотню, укусит Женю Голубева, Женя Голубев не испугается: полежит минут сорок в конвульсиях после укуса и пойдёт заслуженную пятёрочку получать. А Крышечкина пусть потом до одиннадцатого класса списывать даёт и не вредничает.

– Отлично, – обрадовалась математичка, захохотала противно и убежала в тёмный-тёмный кабинет готовиться к неравной битве.

Коля превратился в Росомаху, Женя – в Медоеда, а Лёня Зайчиков ни в кого не превращался. Просто так в тёмный-тёмный кабинет пошёл. Без лишних слов. Лёне Зайчикову и Олю Крышечкину жалко было, и Маруся нравилась. Точнее, Оля Крышечкина Лёне нравилась, а Марусю жалко было. Или наоборот. В общем, Лёня ещё не разобрался.

Зашли все: Коля-Росомаха, Женя-Медоед и Лёня Зайчиков – в тёмный-тёмный кабинет, а там историк за партой сидит и улыбается. Математичка ребят рассадила. Лёню сначала усаживать не хотела, потому что он в прошлый раз контрольную на четвёрку написал. А потом согласилась: всё равно не справится.

– Достаём двойные листочки, – начала математичка, – и пишем условие задачи: «По кругу расставлено 50 чисел. У 35 чисел правый сосед делится на 2, у 43 чисел левый сосед делится на 3. Какое наименьшее количество чисел из этих 50 могут делиться на 6?»

Вот кто первый решит, тот и победит в неравной битве. А если никто не решит, то вас вместе с Крышечкиной Павел глубокоуважаемый Ксенофонтович съест. На десерт.

Коля-Росомаха побледнел: какие цифры, по какому кругу??? Женя-Медоед вообще расстроился: где это видано, чтобы какой-то там историк медоеда сожрал вместе с Крышечкиной, да ещё из-за какой-то задачи. А историк-Оборотень сидит – улыбается: ему математичка давно ответ подсказала.

Встал тогда из-за парты Лёня Зайчиков и двойной листочек математичке отдал. А там всё решение без запиночки:

Математичку чуть удар не хватил: да как он мог? Да так быстро? Это же нереально!!! Она и сама над этой задачей два часа билась. Ответ потом в методичке подсматривала.

Ничего не поделаешь, пришлось историку голодным остаться, а Лёню на олимпиаду по математике записать.

Мама-Росомаха и мама-Медоед позвонили вечером Лёниной маме, чтобы узнать, кто Лёню математике учил. А Лёнина мама сказала – сам. Лёня вместо сладостей варенье из шишек ест с детства, поэтому у него память хорошая и аналитический ум. Все потом рецепт варенья друг у друга переписывали. Даже математичка Скрябникова. А историк теперь в лесу на весь класс шишки собирает, некогда ему лыжников есть.

Людмила Семёновна терпеть не могла, если кто-нибудь приходил в школу в кофте с капюшоном, на уроке скрипел стулом, мямлил у доски, бегал на перемене, орал на музыке, слишком сильно жал кнопки на информатике, щёлкал ручкой, клал ногу на ногу, писал записки, пулялся бумажками, шептался, переговаривался, спинойповернувшиськдоскечесалпяткусоседу, а хуже всего, если кто-то смеялся и вообще был в хорошем настроении. Честно говоря, Людмила Семёновна вообще не любила, когда кто-нибудь приходил в школу. Она и школу-то не любила.

Чуть что не так – сразу двойку в дневник и родителей вызывает. Родителив школу идти не хотят, они сами учительницу побаиваются. Потому что она похожа на линейку: лупит по самому больному месту, и хоть бы что.

Мама Оли Касаткиной была очень смелая и сама записалась на приём к Людмиле Семёновне. Вопросы у мамы были по новой теме. Людмила Семёновна с Олиной мамой очень мило полтора часа беседовала и просила ни о чём не волноваться. Олина мама даже расслабилась. А Людмила Семёновна потом Оле две недели подряд только двойки и тройки ставила. Не важно, выполнено у Оли д/з или нет.

Олина мама на валерьянке, а Людмила Семёновна знай себе посмеивается. Так в раж вошла, что ещё маму Сёмы Петровского вызвала. И заставила её проект писать по 3D-моделированию, потом по проекту вазу на 3D-принтере печатать и книжку клеить. А если мама Петровская всё это за две недели не успеет сделать, то пиши пропало – не быть её Сёме круглым отличником, хоть он и знает по всем предметам больше самой Людмилы Семёновны. Совсем закручинилась мама Петровская и домой пошла, проект писать.

Но тут вдруг случилось непредвиденное.

Мама Серёжи Циркулева взяла и из родительского чата удалилась. Прямо перед Днём учителя. Неслыханная наглость. Людмила Семёновна послала маме Циркулевой повторное приглашение в чат. А мама Циркулева повторное приглашение не принимает и к чату не присоединяется. У Людмилы Семёновны так настроение испортилось, что она даже ночью уснуть не могла. Всё думу думала, как Циркулевым отомстить. И придумала.

Поставила на следующий день Серёже Циркулеву двойки по всем предметам и прямо в электронном дневнике красной ручкой написала: «Вызываю родителей в школу по причине неуспеваемости, неподобающего внешнего вида, отсутствия дисциплины и вообще полного безобразия».

– Может, не надо? – вздыхал Серёжа после уроков возле учительского стола.

– Ещё как надо. Совсем распустились. Чтоб завтра же в школу с родителями пришёл.

Утром Людмила Семёновна шла на работу в приподнятом настроении. Впервые за последнее время. Ух, и устроит она сегодня этим Циркулевым перед Днём учителя! А то совсем расслабились.

Зашла в школу, поднялась на третий этаж, открывает свой кабинет, а там сидит директор школы и Серёжа Циркулев с мамой. Мама у Серёжи Циркулева выглядит почему-то совсем не как на фото в родительском чатике. На фотке из чатика – ромашки с колокольчиками. А на Серёжиной маме никаких тебе ни ромашек, ни колокольчиков, а только строгий серый костюм и туфли на каблуках.

– Добрый день! – начала Людмила Семёновна.

И больше она ни одного слова вставить не успела, потому что мама Серёжи Циркулева превратились в огнедышащего дракона и стала извергать клубы дыма и пламя прямо на Людмилу Семёновну вместе с директором. Продолжалось это примерно часа полтора или около того. Хорошо, у Людмилы Семёновны и директора огнетушитель был рядом. Только так и спаслись, а то бы одни головешки остались.

С тех самых пор Людмила Семёновна двойки направо и налево не ставила. Оле Касаткиной все плохие оценки в дневнике исправила и Олину маму с Днём народного единства поздравила. С Сёмой Петровским сама проект написала и презентацию оформила. А маму Сёмы только на защиту позвали – за сына поболеть. Родительский чат учительница расформировала, все подарки просила высылать на адрес больницы нуждающимся. Разрешила класть ногу на ногу, жать кнопки на информатике, орать на музыке, но только строго по тексту, и даже иногда повернувшисьспинойкдоскечесатьпяткусоседу, договорилась всей школой носить кофты с капюшоном и себе тоже приобрела худи нежно-карамельного оттенка. А мам просто так по пустякам в школу не вызывала и от работы не отвлекала.

Однажды учительница сказала:

– Дети! Завтра к нам в гости придёт живой писатель. Кто хочет получить книгу с автографом, принесите по сто рублей.

Почти все принесли. Кроме Ксюши и Стёпы. Ксюша заболела, а у Стёпы эта книга уже была. Правда, без автографа.

Увидев в руках у Стёпы книгу, Леночка фыркнула:

– Она же без картинок!

– Зато интересная! – возразил Стёпа.

– А про что она?

– Про одного хилого мальчика, которого обижали хулиганы. Но он начал заниматься спортом, стал сильным, и его перестали обижать.

Леночка опять фыркнула.

Тут прозвенел звонок, и в класс вошёл писатель.

Весь урок он рассказывал про то, что был когда-то хилым мальчиком и его обижали хулиганы. Но он начал заниматься спортом, стал сильным, и его перестали обижать.

Потом учительница раздала ученикам книги, и третьеклассники выстроились за автографами. Всем писатель написал: «На память о встрече!»

Когда дошла очередь до Стёпы, он вручил писателю книгу и объявил:

– Я уже прочитал. Дарю со своим автографом: «На память о встрече! Стёпа».

Писатель растерялся и протянул Стёпе сто рублей.

Каждый день по дороге в школу Боря наступал на лужу. И настойчиво так! Другие наступят и дальше бегут. А Боря обязательно задержится – и ну топтать лужу ботинками. Просто не унять мальчика!

И до того это луже надоело, что дождалась она солнечного денёчка, испарилась и в небо поднялась. А потом улучила момент и наступила на Борю.

Прибежал Боря в школу, весь мокрый с головы до ног, грязный. Кричит:

– На меня лужа наступила!

Никто ему, конечно, не поверил. Но смеялись долго. И стали звать его Боря Лужин.

А фамилия у него и вправду была Лужин. Не так обидно. Можно сказать, ещё повезло ему.

Самое сильное впечатление встреча с писателем произвела на Серёжу. И он решил сам стать писателем. Взял чистую тетрадь и аккуратно вывел на первой странице слово «Мемуары».

Иришка, соседка по парте, спросила:

– А что такое мемуары?

– Это воспоминания о прожитой жизни, – пояснил Серёжа. – И о встречах с интересными людьми.

– Яблоко хочешь? – предложила Иришка.

Серёжа кивнул и записал: «Иришка угостила меня яблоком. Интересный она человек».

На перемене уже все знали, что Серёжа стал писателем. Каждый старался напомнить ему о себе.

– Помнишь, ты меня в раздевалке толкнул?

– А я тебе ластик одолжила!

– А я тебе подножку поставил!

– А меня вчера попугай укусил!

– А я дневник потерял!

– А я ушами могу двигать!

Серёжа кивал и записывал. Никого не упустил. И к середине второго урока мемуары были окончены.

В тот день Серёжа ходил довольный, а третьеклассники гордыми.

Назавтра Серёжа принёс в школу новую тетрадь и аккуратно вывел на первой странице слово «Сонет».

– А это что такое? – спросила Иришка.

Серёжа сделал неопределённый жест рукой, но вслух ничего не ответил. Во-первых, потому что сам не знал. А во-вторых, у него вдруг кончилось вдохновение, и творить совершенно расхотелось.

– У писателей так иногда бывает, – говорил он на перемене. – Вам ещё повезло, что я сразу с мемуаров начал. А не наоборот!

Я вот подумал однажды: зачем мне с Катей Косичкиной за одной партой сидеть? Она весь урок в зеркало смотрит и заколки на голове поправляет. Достала уже!

Вот я и решил себе зелёнкой лицо измазать и в школу прийти.

– Ромашкин, что с тобой? – спросила Косичкина.

– Ветрянка у меня! – сказал я.

– Ой-ёй-ёй, – заорала Косичкина, вещи свои похватала и на последнюю парту к Саше Ивашкину перебралась.

Там она с ног до головы влажными салфетками обтёрлась, с учебников пыль сдула, из шарфа себе повязку на лицо сделала. Мол, дезинфекция!

А мне что? Мне хорошо! Рядом со мной двоечника Лёшу Пряникова посадили. Весело! Мы с ним и в морской бой втихаря поиграли, и в висельницу и ещё собирались из ручки плевательные трубочки сделать. Но тут объявили контрольную по английскому языку, и я приуныл. Стал на Косичкину поглядывать. Та на последней парте уверенно строчила что-то себе в тетрадку. Да и Сашка не отставал, шею, как гусь, вытянет, посмотрит в чужую тетрадку и рад стараться: быстро-быстро задания выполняет. А я – так совсем пропадаю. Короче, получил я свою двойку по английскому и на следующий день Косичкиной шепчу:

– Пошутил я, Косичкина, можешь назад возвращаться!

– Ни за что! – говорит она и подальше от меня пятится.

И не знаю, чем бы закончилась для меня вторая четверть. Но только Сашка Ивашкин через неделю заболел… Сашкин братишка, на моё счастье, из садика принёс ветрянку!

И Катя Косичкина вернулась ко мне! Ура!

Заходите через годик…

– В общем, я говорю ему: «Отстань! Уроки делать надо. Не могу я больше играть. Нет времени! И мама ругается, и папа злится».

– А он что? – спрашивает у меня Ивашкин.

– Что-что… – передразнил я Сашку. – Он так на меня смотрит, прямо жалко… Особенно себя жалко! Секунда – и уже танки стоят наготове! Не будешь же в самый разгар битвы уходить. Несолидно.

– Вот нахал! – говорит Ивашкин. – И что? Никак не отпускает? Может, объясни ему как-то, мол, занят я до вечера.

– Да неудобно обидеть! Он ведь мой лучший друг!

– Да… – разочарованно сказал Ивашкин. – Мне казалось, что я твой лучший друг…

– Я когда-то тоже так думал, – горько вздохнул я. – А теперь получается, он.

– А может быть, ну его – этот компьютер! Выключи его из розетки, попроси маму, чтобы новые игры не покупала и за Интернет не платила, а мы лучше в футбол сыграем во дворе, как раньше…

– Думаешь, поможет? Надо попробовать, – нерешительно сказал я.

В нашей школе организовали кружок бальных танцев. Однажды к нам на урок физкультуры пришёл учитель по танцам – хореограф. Он и выбрал из всего класса в свой кружок меня и Ромашкина. Я, конечно, сильно обрадовалась. Это ведь так здорово – в длинном платье вальсировать по залу в паре с мальчиком! Только Ромашкин надулся и не захотел идти на бальные танцы.

– Ромочка, пожалуйста, один раз только сходим, и всё! – просила я. – А то ведь получается, у меня пары не будет. А я так хочу танцевать!

Но Рома упрямился, и мне пришлось пожаловаться его родителям!

– Ладно, Лампочкина! Твоя взяла! – согласился Ромашкин… Но только после того, как родители пригрозили ему, что не пустят больше на футбол, если он будет обижать девочек. – Завтра идём на твой балет! Только имей в виду – утром у нас игра! Так что после футбола…

И вот я утром взяла чешки, надела красивое платье и отправилась на футбольное поле за Ромашкиным.

– Эй, Лампочкина! – заприметив меня у забора, закричал Ромашкин. – У нас вратарь получил травму, а запасных игроков сегодня нет – постой немного на воротах!

– Не хочу я в бальном платье у ворот стоять! – обиделась я.

– Чем быстрее доиграем, тем быстрее танцевать пойдём! – пообещал Ромашкин.

И я согласилась! А дальше понеслось со всех сторон:

– Эй, Лампочкина, держи мяч!

– Выше прыгай…

– Да не оглядывайся назад!

– Лампочкина-а-а-а-а, пригнись!

– Лампочкина-а-а-а-а, лови-и-и-и!

Ну а потом:

– Кристинкааааа, ты молодееееец! Мы выиграли!

После футбола я своё платье еле отстирала от пыли… Да и чешки порвались…

Зато все мальчишки во дворе мне пожали руку, и вот уже неделю я вратарь нашей дворовой футбольной команды!

А бальные танцы? Ну, пожалуй, Ивашкина надо попробовать пригласить. Думаю, на свой кружок по шахматам он меня точно не потянет. Там я уже ему ничем не смогу помочь!

Во время урока русского языка открылась дверь, и в класс вошла завуч школы, а вслед за ней – светловолосая девочка. Пухленькая такая, розовощёкая, с огромными голубыми глазами.

– Знакомьтесь, – сказала завуч. – Это – Лена Хлебушкина. Она приехала из Рязани и теперь будет учиться вместе с вами.

Хлебушкина улыбалась, конечно же, всему классу, но мне почему-то казалось, что она улыбается только мне. И я почувствовал, что где-то в глубине меня, там, где находится сердце, зазвенели какие-то струны. Как-то папа говорил о струнах души. Наверное, они, эти струны, и зазвенели.

Новенькую посадили с Кельмановым, и она оказалась передо мной, только чуть-чуть наискосок. И стоило мне повернуть голову вправо – как взгляд натыкался на светлые косички с огромными белыми бантами. И каждый раз, когда я эти банты видел, во мне звенели эти струны. Струны души.

И тогда мне хотелось стать сильным, ловким, отважным. Ну почему во мне нет ничего особенного? Почему я не умею читать чужие мысли или передвигать взглядом предметы?

До сегодняшнего дня меня это не очень-то волновало, а теперь стало причиной для расстройства.

А потом я подумал о том, как было бы здорово, если бы Хлебушкина жила неподалёку от моего дома. И мы ходили бы вместе в школу и из школы.

А на большой перемене выяснилось, что нам с Хлебушкиной на самом деле по пути. Ура, ура, ура! Но потом я вспомнил, что Витьке-то, получается, тоже с ней по пути. И, как ни странно, я не очень этому обрадовался. Первый раз в жизни я пожалел о том, что мы с Витькой живём в соседних домах.

Все уроки мне не давала покоя мысль, что и Витька с нами пойдёт. Ведь он определённо что-нибудь да выкинет. А мне хотелось просто идти с Хлебушкиной, расспрашивать, что за город – Рязань, без выкидонов всяких.

Но потом я подумал, что переживаю зря – ну что можно выкинуть в тридцатиградусный мороз? – и успокоился.

Наконец, занятия закончились и мы втроём пошли домой.

– Как же у вас холодно, – говорит Хлебушкина. – У нас в Рязани таких морозов не бывает!

А Витька вдруг снял с головы шапку и засунул её под куртку. И гордый такой идёт. Чего гордится-то? Очередной глупостью?

– Ты что? – спрашивает Хлебушкина. – Холодно ведь.

А Витька выпятил вперёд грудь и говорит:

– Я всегда без шапки хожу! Потому что мне жарко. Солнце палит неимоверно.

Про солнце это он правду сказал. У нас солнце круглый год, только зимой оно хоть и яркое, но холодное.

– Надо же, – говорит Хлебушкина, – какой ты, оказывается, Витя, особенный. Всем холодно, а тебе – жарко!

А Витька не унимается – достал из-под куртки шапку и вверх её подбрасывает, умник! А Хлебушкина смотрит на него восхищённо и говорит:

– Ну надо же, какой артист! Точнее – циркач.

Вот уж правда – циркач. Цирк самый настоящий со своей шапкой устроил. Я из-за этого цирка почти всю ночь не спал. Начинаю было засыпать, но как вспомню, каким восхищённым взглядом на Витьку Хлебушкина смотрела, так сон пропадает. И даже струны души уже не звенят. И где-то глубоко в груди, там, где расположено сердце, появилась непривычная тяжесть.

«Нет, я должен что-то сделать, – думал я. – Что-то такое, чтобы Хлебушкина поняла, что я куда круче Витьки».

И только под утро я понял, как поразить Хлебушкину. Но если б я знал, чем всё закончится!

На следующий день мы вышли из школы и, как и вчера, втроём пошли домой. Ну, понятно, Витька снял шапку и под куртку спрятал. Никакой фантазии у человека! А вот я не только снял шапку, а ещё и куртку расстегнул. Пусть Хлебушкина знает, кто кого круче.

А Витька нахмурился и спрашивает:

– Ты чего это куртку расстегнул?

– Жарко, – говорю, – невыносимо! Просто ужас какой-то! Как в бане. Не переношу такую жару.

Теперь Хлебушкина смотрела то на Витьку, то на меня. Мне даже показалось, что на меня – больше. Ещё бы, ведь я круче Витьки. Я не только снял шапку, но и куртку расстегнул.

Глупость, конечно, но чего не сделаешь, чтобы привлечь внимание Хлебушкиной!

Сначала я этому вниманию радовался и даже холода не чувствовал. А потом вдруг понял: оно, это внимание, меня уже не так радует, как прежде. Мороз, как сказал бы папа, начал аж до костей пробирать. А дорога домой вдруг как будто бы удлинилась – идём-идём, а конца и края – нет!

Что же делать? Шапку обратно надеть? Куртку застегнуть? Ну уж нет!

И тут я вспомнил, что вот-вот булочная покажется. Вот оно – спасение! И я ка-ак припущу! А Витька – за мной. А Хлебушкина – за нами и кричит вслед:

– Вы куда так торопитесь? Я за вами не успеваю!

– Мне хлеб надо купить, – не оборачиваясь, кричу я. – Мама эсэмэску прислала: в доме ни крошки нет.

И в булочную забежал.

– И мне мама написала, – крикнул Витька, – тоже попросила хлеба купить.

И вслед за мной забежал в булочную.

Стоим мы с Витькой, шапки надели, греемся. Но не так-то быстро тепло приходит – шапки ж холодные. Только стали согреваться – открывается дверь, и в магазин заходит Хлебушкина.

– Вы чего так долго? – спрашивает. – Мне уже ждать вас надоело. Да и холодно.

Что делать?

Вышли мы с Витькой из булочной, опять шапки сняли. Я ещё и куртку распахнул – жарко же! Теперь уже оба молчим. И не смотрим – ни друг на друга, ни на Хлебушкину.

К вечеру у меня заболел зуб. Он болел всю ночь, а к утру щека распухла так, что правый глаз превратился в узкую щёлочку.

И мама повела меня к зубному врачу.

– Ой-ой-ой, какой флюс! – сказал врач. – Вскрывать надо немедленно и в условиях стационара.

– И надолго? – спросила мама.

– Дня три полежит, а то и больше! Это же хоть и маленькая, но операция.

Случись это несколько дней назад, я бы, наверное, разнюнился. Но я вспомнил про Хлебушкину и спокойно (почти спокойно!) сел в зубоврачебное кресло. Так мне хотелось быть героем даже в её отсутствие!

Врач сделал укол в десну и взял в руки скальпель. Случись это несколько дней назад, я бы, наверное, умер от страха. Но сейчас я не собирался умирать: я думал о Хлебушкиной!

– Какой смелый и терпеливый мальчик, – сказал врач, когда всё было сделано. – Можешь идти в палату.

…Ближе к вечеру, когда опухоль спала, я позвонил Витьке.

– Привет, – с трудом произнёс я.

– Ауэ… – услышал я в ответ нечто нечленораздельное.

– Чего ты?

В трубке запикало, а вслед за этим пришла эсэмэска:

«Я в больнице. У меня гайморит. Говорить не могу».

Значит, Витька тоже в больнице. И, наверное, тоже, как и я, думает о Хлебушкиной. А вот она, интересно, о нас вспоминает? Нет, наверное. Я слышал, девчонки такие коварные!

И тут дверь в палату приоткрылась и вошла… Хлебушкина!

– Ну вы даёте, – сказала она. – Без шапок, зимой! У нас в Рязани таких ненормальных нет.

Хлебушкина сунула мне пакет с апельсинами и добавила:

– Ну, я пойду, некогда. Завтра экзамен в музыкалке, а мне ещё к Витьке в больницу сходить нужно…

В четыре часа дня позвонила Хлебушкина. Ну, та, что из Рязани недавно приехала. Новенькая.

– Знаешь, я тетрадь по математике потеряла, – сказала она. – Весь рюкзак перерыла! А потом вспомнила, что ты её у меня взял. И, кажется, не вернул.

Тут я тоже вспомнил, что попросил у Хлебушкиной тетрадь, чтобы домашнее задание переписать, а вернуть забыл.

– Посмотри, может, она всё-таки у тебя, – продолжала Хлебушкина.

Я залез в рюкзак – а там и правда тетрадь Хлебушкиной лежит.

– Ну вот и хорошо! – обрадовалась Хлебушкина. – Тогда я сразу после музыкалки к тебе заскочу. Мне как раз по пути! Ты не против?

Конечно, не против! Как же я мог быть против? Ведь я так мечтал, чтобы Хлебушкина пришла ко мне в гости. Конечно, я мог бы пригласить её сам. Но не решался. Вдруг подумает, что влюблён. А я и не влюблён вовсе. Просто она мне нравится.

Как всё-таки здорово, что её тетрадь у меня оказалась!

И тут я вспомнил, что мама всегда готовится к приходу гостей заранее. Говорит, что люди скажут, если у нас будет не убрано? Я, правда, никогда не готовился к приходу Витьки. Или Кельманова. Или Скворцова. Но Хлебушкина… К её-то приходу нужно подготовиться. У меня ведь на компьютерном столе свалка. И на кухне посуда грязная. Поел – и оставил. Что подумает обо мне Хлебушкина? Плохо она обо мне подумает – понял я, и внутри всё похолодело.

Папа говорит, что когда внутри холодеет – это нехорошо. Это значит, что начинается паника. А когда начинается паника, то нужно собрать волю в кулак и начать действовать.

И я начал действовать. Время помчалось с космической скоростью. Секундная стрелка на часах не успевала описывать круги. С такой же скоростью я мыл посуду, убирался. Ну вот, кажется, всё. Тетради и учебники аккуратно лежали на столе. Ну кухне стояли чистые тарелки и чашки. Я плюхнулся в кресло и задумался. Где, интересно, сейчас Хлебушкина? Всё-то торчит в своей музыкалке или уже идёт ко мне?

На всякий случай я набрал её номер телефона. Механический голос ответил, что абонент недоступен.

Я посмотрел на часы. Теперь секундная стрелка еле передвигалась.

«Странная штука – время, – подумал я. – То летит, то тянется. Урок математики, например, ещё начаться не успеет – уже звонок на перемену. А вот география тащится еле-еле. Как эта стрелка».

Тут я вспомнил, что мама любого, кто к нам приходит, угощает чаем. Мне тоже надо будет Хлебушкину чаем угостить. Хорошо, что я посуду помыл. Не стыдно на кухню провести.

Тьфу ты, а ведь у нас, кажется, нет ничего вкусненького! Мама с соседкой вчера пирог доели! И точно! Пирога не было, зато в шкафу оказалась коробка конфет, которую мы с папой подарили маме неделю назад на Восьмое марта (вместе с моим эксклюзивным тортом). Хорошо, что тогда не открыли.

Я успокоился и вернулся к креслу. Ждать Хлебушкину. Секундная стрелка на часах по-прежнему едва передвигалась. Смотреть противно! Я рассердился и стал рассматривать ноги. Из левого тапочка торчал большой палец. И тут я вспомнил, что мама к приходу гостей всегда переодевается в какое-нибудь красивое платье. И папу заставляет надеть костюм. Или хотя бы нарядную рубашку с джинсами. А я? Во что я одет? В старые шорты и футболку! Да ещё и палец из тапка торчит! Что подумает Хлебушкина? Неряха, вот что она подумает. Внутри опять всё похолодело. «Спокойно, – сказал я себе. Нужно просто взять и переодеться».

Но… в чём положено встречать девочку, которая нравится? Секундная стрелка, как назло, опять помчалась по циферблату! В платяном шкафу висели в основном мамины платья да папины пиджаки. Из моих вещей была лишь школьная форма да джинсы. А это что за костюм – синий в чёрную полоску? Кажется, мой. Точно мой, его мама ещё летом купила, а я не стал носить. Но теперь придётся. Не встречать же Хлебушкину в футболке и шортах! Пришлось переодеться. Кажется, теперь я выглядел прилично. Только тапочки всё портили. Особенно, левый. Из которого палец торчал. Пришлось надевать ботинки. Ну, кажется, всё, осталось только шнурки завязать. И тут раздался звонок в дверь. Я запутался в шнурках, потом распутался и побежал к двери. Там стояла Хлебушкина.

– Ух ты, какой красивый! – сказала она. – А ты чего так долго? Я уже уходить собиралась.

– Да так, занят был, – ответил я. Не рассказывать же ей, что я шнурок не мог завязать. – Да ты проходи, проходи!

– Да нет. Я вижу, ты куда-то собрался.

– Да ты проходи!

– Нет-нет, я же вижу, что тебе надо идти. Ты уже и ботинки надел. Ты мне тетрадь дай, и я пойду.

Я схватил тетрадь и протянул её Хлебушкиной. И сказал:

– Никуда я не собирался.

– Прям, не собирался, я же вижу! Ой, вот ещё тебе, – она сунула мне пакет с пирожными.

– Это ещё зачем?

– Вернёшься, попьёшь чаю и за меня, и за себя. У нас в Рязани всегда в гостях чай пьют. Вот я и купила. К чаю.

– Да честное слово, я никуда не иду! – закричал я. – Я всегда дома так хожу!

– Да ладно тебе. Что я, не знаю, в чём люди дома ходят? Я, например, хожу в футболке и шортах. И ещё в рваных тапочках. А ты… Ну всё, пока.

И она закрыла за собой дверь.

Было слышно, как она быстро спускается по ступенькам. Я вернулся к себе в комнату и плюхнулся в кресло. В кухне надрывался и свистел чайник. «Да замолчи ты!» – сказал я ему. И подумал: «Ну почему Хлебушкина такая недогадливая? Неужели так трудно понять, что я её ждал?»