Начало лета.

Время чистой воды.

Пуя[1] клокочет перекатами.

Береговые деревья по низу окрашены илом недавнего половодья словно по бечёвке – до первого дождя. А в воде муть уже улеглась на дно, лоснится промытыми беличьими шкурками.

Рвут, терзают шестами эту донную красу двое: Синец (у церковников – кличка Нечистого) упирается то слева, то справа для поправки хода.

Молодая беременная Евфимья, или попросту Фимка, дуриком ломит сзади.

На босых простоволосых водоходцах тканые льняные обноски.

Под их ногами пять заострённых брёвен, нанизанных на поперечные клинья.

Топор воткнут в середину плавня. К нему приторочен мешок с ржаными зёрнами и свёрток шкур со скарбом.

Из осоки изредка высовывается морда собаки: то полакает, то лишь понюхает – и дальше мышковать.

Увязалась за Фимкой после зимнего прикорма.

Думается, дня три, не меньше, понадобилось им, чтобы протолкнуться досюда, войдя в устье Пуи с Ваги[2], по отмелям которой можно было и бечевой тащиться.

В Пуе же, как в лесистом канале, – только упорным шестованием.

Сшит был плот ещё по снегу.

Снялись с первым теплом, отзимовав у добрых людей в Заволочье за пяток резан из приданого молодухи.

А сами они были новгородские. Тогда поголовно бежали ильменские славяне от многолюдья в поисках своего места на земле, на Север, как рыбы на нерест – метать зёрна в тысячелетние наслоения непаханых земель.

Река словно заканчивалась, упираясь в высокую глиняную стену.

Вблизи оказалось – бьёт в кручу, вытекая из-за поворота в обратном направлении и совсем другая с виду: извилистая, каменистая, с отлогими берегами.

Синец направил плот в омут под обрывом, отдохнуть.

Неожиданно за шест словно водяной ухватил.

Рычагом Синец поднял со дна сеть и щуку в ней. Переломил рыбине хребет и выпростал добычу.

Берестяные поплавки утянулись обратно в глубину каменными грузилами.

Приткнули плот к берегу. На песчаном мыске утоптали лопухи.

Синец ударил кресалом по кремню. Искры брызнули на растёртый мох. Оставалось раздувать огонь.

А Фимке – чистить рыбину и потрошить.

– Крапивна сеть[3]. Знамо, угра, – сказал Синец.

В лесу взвизгнула собака, долго скулила.

Послушали и решили, что на барсука напоролась, а то и на вепря.

Нажгли углей достаточно.

Через пасть рыбы насквозь до хвоста пропустили острый прут. Переворачивали на жаровне, пока в жабрах не перестало пузыриться.

Ели и удивлялись, отчего собака не чует запаха, не бежит требуху жрать.

А их пегая сука в это время уже висела с распоротым брюхом на ветке берёзы, подвязанная за заднюю лапу.

Кошут[4] кромсал её ржавым ножом, вываливая тушку из шкуры.

Голоса плотогонов Кошут давно услыхал.

Пошёл на эти голоса и с высоты глинистой кручи, конечно же, не мог не заметить людей на плоту, сам оставаясь невидимым.

Проследил, как они опоражнивали ставень[5].

Атакованный собакой, не промедлил убить, вовсе не из страха, но лишь по привычке, всё равно как лисицу. Тем более что не заведено было в его народе, да в изобилии зверя, держать собак в помощниках. А кто заводил, у того их волки зимой выманивали и задирали.

Рубище Кошута из мочалы с прорезью для головы было забрызгано свежей кровью.

Лук, связанный из трёх можжевеловых хлыстов, валялся в траве.

Из колчана торчала окровавленная стрела с кремнёвым наконечником. Кошут приторочил собачью тушку к поясу, закинул лук за спину и пошагал к стойбищу.

Кошуту от кручи до стойбища напрямик. А чужакам вверх по течению ещё через три колена да один перекат, толкаться и толкаться.

Им не ведомо куда, а Кошут давно дома.

В сумраке летней ночи с высоты своих владений Кошут видит, как в пелене тумана на заречной луке возникает просвет и начинает расползаться. В центре проталины сверкает огонёк – это пришельцы устраиваются на ночёвку.

Их появление взбудоражило семейство угорца.

Нагие дети то и дело снуют из землянки и обратно, докладывают о переменах возле далёкого костра.

– Суг![6] – приказывает Кошут.

Огонь за рекой то гаснет, то разгорается столбом.

То свет затеняет чья-то спина, то вдруг огромная тень кидается через край туманной завесы до самых звёзд…

Пора творить оберег.

Кошут надел праздничный сарафан жены, обвешался лисьими хвостами и вымазал лицо сажей.

В таком виде угорцы призывали на помощь своих богов.

– Хорд калиха![7] – крикнул он жене.

Она вынесла обмазанную глиной корзину с раскалёнными углями. Кошут подхватил жаровню, тушку собаки и отправился на задки стойбища в ельник.

Камланье у угорцев начиналось с того, что они первым делом на капище у пирамиды из булыжников раздували огонь, зажигали молодую ёлку, бросали в огонь тушку и несколько раз произносили:

– Вэд энгем тол масе[8].

Они верили, что лесной дух Истен-Мед вместе с дымом перенесёт образ молящегося – с сажей на лице, в нелепой одежде, с лисьими хвостами – прямиком в души неведомых пришельцев, напугает их, вынудит уйти.

– Вэд-д-д!..

Затем распоясывались. Один конец ремня закапывали в землю. Другой брали в рот и принимались сосать (кровь пить из тел недругов).

…Ночь расслоилась: в лесу ещё держался мрак, а над деревьями уже просвечивало.

Из землянки доносился звонкий, здоровый кашель детей. Это мать выкуривала гнуса из жилища дымом прелых листьев.

– Суг! Халк! – опять прикрикнул Кошут на семейство.

Когда легли, Тутта спросила Кошута, пойдёт ли он завтра смотреть сеть: ждать ей улова или разгребать яму со льдом, где заложена солонина.

Надо починать запасы, – распорядился Кошут.

Сеть вытрясли идеген[9].

В это время идеген корчились от холода под шкурами, сверху влажными от росы.

Фимка никла к спине мужа, а он топор обнимал.

– Вёдро будет. Жечь начнём, – сказал он.

– Дальше, значит, не поплывём?

– Не водой несёт.

– Слава Богу.

– Спаси и сохрани.

Долго ли поспишь на холодной земле? Не успели глаз сомкнуть, а уж солнце над лесом.

Вскочили на ноги разом, каждый по-своему озадаченный предстоящим днём.

Налегке, с кресалом и трутом в берестяной коробочке, с топором в руке Синец ринулся в лес. А Фимке что оставалось? Бежать вдоль опушки, рвать щавель в подол, завтракая попутно снытью.

Кипятила баба похлёбку, подкладывала сухие ветки под широкие боковины горшка.

Синец же в глубине леса топором задирал кору на соснах лентами, наподобие юбки. Поджигал, и огонь кольцами взмывал вверх по сухой смоляной чешуе.

Перебежками, от одной сосны-смертницы к другой выстраивал стену огня. Трещало по верхам. В огне истаивали кроны. Попутным ветерком пламя уносилось к реке. Теперь уже ему обратного ходу не было. Вали широким захватом меж двух берегов в водяную удавку.

И поджигателя гони в безопасность на песчаную косу.

Жаром угасающего пожарища наносило до ночи. Закоптило лица и одежду – без дресвы не смыть. Или хотя бы илом.

…Из кустов, от невыносимой жары, начали выскакивать зайцы. И баба, ничуть не тяготясь беременностью, принялась загонять ошалелых косых к воде, а Синец дубинкой бил и приговаривал:

– Сами в горшок скачут.

Наелись зайчатиной вдоволь. Шкурки замочили в реке под корягами. Уснули в угарном тепле, вольно раскидавшись: и комаров, хоть на одну ночь, но тоже повывел бойкий новгородец на отвоёванной земле…

От соплеменников слыхал, конечно, Кошут, что «злован», «ороз»[10] жгут угорские леса, но видел впервые.

Леса на Севере влажные. Молния разве что пропорет кору на стволе сверху до низу, дерево будто только шубу распахнёт для охлаждения. Дождём тотчас зальёт, заживит рану, лишь парок ещё некоторое время будет сочиться. От роду не горючие здесь леса. И в саму сушь надо специально умело подпускать огня для пала. (Даже сейчас, в обилии спичек и зажигалок ни одной сколько-нибудь значительной огневой потравы не сыскать на сотни километров леса).

А тогда вообще лесной пожар здесь, в болотах, ручьях, реках, озерах, был в диковинку. Зрелище невиданное. Потому на эту огненную кипень, должно, жутко было глядеть угорскому семейству со своей высотки.

Ощущать на лицах жар гигантского огнища, чувствовать себя жертвой, принесённой чужим богам.

– Хоз некюн иде. Ен фельмаж кют аз[11].

Тайный лаз, обязательный для любого угорского жилища, Кошут с Туттой начали прорывать из угла землянки сразу, как обжились здесь. Копали не один год, не одну плитку сланца истерли. Хотя невелик труд – песок. Только сгребай в кожаную торбу и оттаскивай. Дело затягивалось оттого, что приходилось одновременно с выемкой оплетать лаз, прокладывать под землёй кишку из виц тальника, словно гигантскую мережу.

Пробились до склона ближайшего оврага.

Выход замаскировали.

Со временем песок просочился сверху сквозь переплетения. В ином месте лаз засыпало наглухо.

Кошут спешно расчищал ход…

Шло время.

Как-то ночью сидит Кошут на сосне в засаде – слышит хруст. Мелькнула тень в лунном свете. Пику сжал в руке, изготовил для боя. Ожидал появления клыкастого, а под ним – Синец с топором и рогатиной.

Оголодали с Фимкой.

Когда ещё ржаной колос нальётся.

Убоина требовалась на пропитание.

Забрёл в лес.

Стоит, прислушивается.

Темечко лоснится при луне.

Тут бы и покончить Кошуту с вором и поджигателем. Туда бы, в темечко, пику одним легким движением – ходом до сердца. А бабу его, сонную, трофейным топором. И опять живи полновластным хозяином родовых угодий.

Почему не убил? Ни палача над ним, ни судьи, ни полиции…

Не подстерёг за кустом.

Не приколол копьём спящего…

Любой бродячий пёс в городе насмерть бьётся за территорию с себе подобными. Лесной зверь метит владения и без раздумий бросается на преступника.

Законы леса, тайги должны бы оправдать Кошута. Более того, законы эти требовали решительных действий.

Чтобы жить, ему необходимо было убивать. Иначе он обрекал на смерть себя…

Не убил, потому что его самого люди никогда не пытались убить, не угрожали смертью.

Обширность жизненного пространства сообщала угорцам миролюбие. Случались среди них только неумышленные убийства. И самое большое наказание было за это – высылка в леса, отторжение, запрет на общение.

Угорцы были природными истинными анархистами: никакой власти над собой не терпели, каждый сам за себя.

Мага-эги[12].

Войн не вели. Не с кем. А от междоусобных конфликтов, повторяю, дальше в лес – и дело с концом.

Не осталось после них богатырского эпоса. Только сказания, бытовые и любовные.

До чего же прекраснодушный народ вырисовывается! Засомневаешься, от Адама ли пошёл.

Нет, Каинова печать лежала и на Кошуте. И он со своими богами держал совет: убивать или не убивать пришельца.

Как это у них делалось?

На капище при дневном свете угорец втыкал в каменную пирамидку пучок прутьев. Где-то внутри был самый короткий.

Ждал ночи, чтобы в полной темноте наощупь да с закрытыми глазами вытащить из пучка один прут.

Если попадался обломок, – замысел считался одобренным свыше. Если длинный – запрет.

Синцу, видимо, ещё и повезло.

В пользу природного миролюбия Кошута говорит и то, что со стороны славян непугаными угорцы долго оставались на берегах этих малых северных рек.

Новгородским ушкуйникам, ватагам воров-мужиков, казакам такие дебри были по боку – прямой дорогой к морю на стругах вниз по течению Северной Двины[13] стремились они, грабя побережные селения.

Если и был смысл пробираться в глубь угорских земель, то на долгое, постоянное жительство, семьей, тихо-мирно, как Синец, который тоже ведь не ахти какой и разбой сотворил на чужой земле – дальше тряски сети и выжигания чищанины не сподобился.

В его положении воевать было себе дороже. Землянка Кошута – крепость. Одному осаду не одолеть. К тому же нюхом и слухом угорца всё кругом пронизано. Преимущество в знании местности многократное.

Но главное – не за чужим добром сюда толкались на плоту Синец с Фимкой.

…Сошлись они где-то в лесу.

Остановились в отдалении друг от друга.

Синец у себя на Новгородчине немцев видывал. Немоту их пробивал усилением голоса, как глухоту. И Кошут был для него немко.

Пришелец бил себе в грудь и вопил:

– Во крещении Иван. Кличут Синец. А тебя как?

Местнику тоже не в диковинку был человек иной породы.

На торгах в устье Пуи он видывал голосистых славян, слыхал их речь. И даже отхлёбывал из оловины их хлебное вино, сваренное на солоде с хмелем, несравненно более крепкое, чем угорский «бор» из малины и мёда, выбродивший в горшке на протяжении двух лун.

Потому Кошут вовсе и не остолбенел при встрече с Синцом. Чай, не зверь лесной, чтобы дичиться.

По жестам понял Кошут, о чём говорит ороз.

Без особой охоты, но своё имя назвал.

А вот до рукопожатия дело не дошло.

Показались один другому – и каждый в свою сторону.

На время потерялись из виду.

Но забыть друг дружку уже не смогли.

Стали жить с оглядкой…

Поспела брусника.

Настоящая ягода, не в пример малине[14] или смородине[15]. До следующего лета не скисала, сама себя сохраняла.

Ею заполнялись ямки, обложенные корой. Ни червь её, замороженную, не точил, ни муравей.

Изо дня в день Тутта с детьми ползала в окрестных мшаниках, похожая на медведицу с тремя медвежатами-погодками. От комаров, от гнуса все обмотаны тряпьём, дерюгами, шкурами.

Мягкая перина под коленями источала болотный усыпляющий дух, укачивала.

Младший перестал двигаться.

– Кинек! Элалжи! Фог бочьё![16]

На шее у Туты болталась кожаная торба. Дети горстями ссыпали туда свой сбор.

Мальчик встал на коленки, моргал сонно.

Детские лица одинаковы во все времена, начиная с неандертальских. Щенячье, ангельское в них неизменно.

Мальчик сел на пятки и головку свесил на грудь. Опять уснул. Работа для него была непосильна.

Старший ревниво растолкал малыша, принудил к собиранию доли зимних запасов.

Одной матери известно, когда возвращаться домой, под крышу, к огню и еде. У матери любовь к детям беспощадная.

Роды чуть не каждый год, счёт потерян. А в живых только трое. И оплакивать нет ни сил, ни смысла.

У всякого в лесах больше шансов погибнуть, чем выжить. Для человеческих детей – тем более.

Но всё-таки получалось как-то так, что и лисьему роду не было переводу, и заячьему, и утиному.

Так же и род людской живуч.

– Фог бочьё!

За брусничной страдой последовала клюквенная.

Все болота в округе будут выползаны, всё до ягодки будет ссыпано в берестяные закрома.

Болотная ягода созрела – значит, и уткам сбиваться в стаи.

На берегу старицы давно у Кошута выставлен был шалаш. С ночи залегал он в нём на шкурах. Хорошо просматривалась сквозь ветки чёрная стоячая вода.

На уток стрелы были наготовлены лёгкие, без кремнёвых жалящих язычков, а лишь закалённые в огне, закопчённые, – выложены рядком по одну руку. Лук – по другую. Оставалось ждать, когда кряква приблизится к шалашу стрел на десять.

…Новая стая перелётных из-за леса пала на озеро, при посадке красными лапами пробороздила, вспенила стоячую воду прямо перед Кошутом, слишком близко – пошевелись и спугнёшь.

Он выждал, когда новоприбывшие, запалённые перелётом и потому менее осторожные, хотя бы немного отплывут.

Выцелил крайнего селезня под его воронёные перья на спине и спустил тетиву. Словно нанизал. Птица била одним крылом, в одиночестве недолго кружила по воде, затихла.

Подождал, пока ветерком приплавит добычу к прибрежной осоке. Еловой мутовкой, привязанной к длинному шесту, забагрил тушку и выволок на берег. Окровавленную стрелу сполоснул в озере: ещё раз, после закалки, сгодится в дело.

Подстилку из шалаша, чтобы не отсырела, кинул на ветку ивы – до следующей зари.

Вот так каждый день в целую луну по времени, пока озеро не застынет, ложиться ему здесь в засаду…

Всё лето Синец мельницу устраивал. Бродил по речным перекатам, нащупывал ногами валуны.

Нашёл пару плоских известняков. Кремнёвым долотом стесал их, чтобы жернова получились как две шляпки грибов, сложенных нижними сторонами.

Труднее всего было просверлить в камнях отверстие для оси.

Под сверло приспособил Синец трубчатую кабанью кость. В привод для сверлильного станка превратился лук с ослабленной тетивой, петлёй охватывающей сверло. Речной песок подсыпался под инструмент для быстрейшего истирания известняка.

Каждый вечер дотемна Синец сидел у входа в землянку с камнем между ног и смыкал. В родных новгородских землях слышал, как скоморохи горланят, играя на казане (в широкой кринке сухая отщепина и по ней – смычком).

Уподобился.

В ответ Фимка подала голос из землянки:

Здоровый молодой хохот отражался от леса эхом туда-сюда.

Ширк-шорк – отбивал такт лучкобур под рукой Синца.

Ширк-шорк.

По реке далеко слыхать. Может, и до угорцев доносило. Жаль, не понимали языка, а то бы вместе со славянами повеселились.

Солёные шутки были угорцам по нраву.

Их выжившие сородичи финны и теперь ещё слывут непревзойденными похабниками Европы.

Под будущую выпечку требовалось печь сложить.

Глину Синец выкапывал в противоположном крутом берегу и переправлял на плотике. Месил лопатой в яме.

Чавкала глина. Плюхалась в остов будущей печи с жирным смаком. Подсушивалась слабым огоньком…

Стенки печи Синец вылепил наклонные и свёл в единый хребет.

Дымовую трубу мог бы сложить из плоского галечника, но передумал. Половина тепла будет теряться.

Для начала решили зимовать по-чёрному.

Первые пучки ржи в колоннаде сожжённого леса они с Фимкой нарвали руками. Сушили в домашнем тепле.

Зёрна из колосьев выколачивали комлями длинных виц.

Набралось несколько горстей.

Вышли на ветерок. С ладоней принялись пускать струйки зерна на дерюгу. Лёгкий мусор и пыль уносились в сторону. Зерно с каждым веянием становилось желтее, золотистее и звонче.

Встали на колени перед жерновами. Синец крутил. Фимка через берестяную воронку сыпала в прижим трущихся камней.

Мука сочилась из-под верхнего камня будто из-под пресса, текла на чистую тряпицу. Этой первой мукой Фимка наполнила кулёк из бересты, залила водой и заложила в печурку – на закваску.

А серп Синец соорудил из кривого можжевелового корня. Остриём топора распорол ему «брюхо» – надрезал по внутренней дуге.

Пластинки кремня чередой намертво зажались в надрезе…

С серпом в руке Синец остановился на краю поля.

Молодой ярый ржаной разлив впервые лицезрел он в мёртвом чёрном бору. На Новгородчине уже никто не палил. Оставшиеся леса были прибраны к рукам. Там ржи стояли под солнцем голые. А тут в поле будто сваи набиты для возведения невиданной кровли.

От обугленных стволов веяло недобрым.

Скорее бы убрать урожай, а потом свалить деревья и пережечь в золу для удобрения на следующий год.

…Синец спиливал ржаные стебли под корень. Набирал охапку, сваливал на сторону.

Сзади него на широко расставленных ногах внаклонку двигалась Фимка, связывала жнивьё в снопы, из пяти выстраивала на поле бабку (суслон), чтобы зерно выстоялось…

Назавтра уже одна она горбатилась, ибо Синцу до вызревания снопов надо было успеть выкопать траншею в человеческий рост, укрыть её решёткой из веток и под ней развести огонь.

Нажечь углей для первой посадки жнивья в этот примитивный овин…

На решётку валили снопы.

В горячем воздухе снизу зерно подсушивалось до хруста.

Без хлеба не сытно, без соли не вкусно!..

И тогда ещё один огонь развёл Синец в тёмном еловом бору на болотце. Там высмотрел он родничок. Мох вокруг был обмётан белой пыльцой. Вода на вкус оказалась солоноватой.

Этой водой Синец поливал горячие, вывороченные из огня камни и соскребал с них налёт.

За день варница давала щепоть соли.

…Под хлебный замес не было у бабы ни горшка, ни противня.

Кусок чисто выстиранного вретища (частой ткани) разостлала Фимка на земле и приколола по углам колышками.

Насыпала горку муки, полила водой. Принялась мять тесто, тыкать кулаками, вздымать и с силой обрушивать на землю.

Закваска жила в берестяном кульке. Пузыри с ноготь величиной набухали и лопались. Лезли через край. Не успеешь пустить в дело – скиснет. Пропадёт. Начинай всё сначала.

Фимка влила закваску в тесто и опять давай месить, теперь даже коленкой помогая.

По материнскому наущению, по мягкости, по запаху, по цвету, на вкус и по наитию определила – готово.

Выдернула колышки из углов подстилки, завернула тесто в тряпицу и уложила в тёплый угол за печку – выхаживаться.

Любая баба частью души всегда в детстве и в радости. Вот и Фимка кусочек теста круто посолила. Слепила оберег. Сунула в печь для закалки.

…Потом она его малиновым и черничным соком раскрасит. Волосы-соломинки прилепит.

Живущему в утробе дитяте – игрушка.

Осталось время Фимке, чтобы нарвать лопухов, и с плота, не замочив ног, промыть листья в реке, разложить на брёвнах для просушки.

В беготне, в работе, как птица по весне, на ногах с утра до ночи из месяца в месяц, в такой вот короткой передышке на плоту успевала всё-таки Фимка окинуть взором небеса. Облака – высотные, кружевные, недвижные. И – комковатые, словно бы из трубы и вширь разлетающиеся.

Разгибала спину, уперевшись в поясницу, как это делали, делают и будут делать все брюхатые бабы всех времён и народов.

С заколкой в зубах закинутой назад головой растрясала по спине волосы, заплетала. Искоса рассматривала воду, зацветшую в заводи и уже по-осеннему прозрачную на быстрине.

Мальки стайкой метались у плота, где всё лето мыла Фимка горшок, прикармливала. Мелькали тени крупных рыб в глубине…

И вдруг схватилась за живот, присела со стоном. Ещё боль не отпустила, а она уже торопливым шагом – к печи. Тут, несмотря на рези под сердцем, необходимо было ей скрючиться в три погибели, чтобы заглянуть в топку. Ребёнок как-то нашёл для себя место. Стерпел. Не пожелал на свет раньше времени.

Можжевеловым помелом разгребла Фимка угли к стенкам печи.

Жар готов.

Из тёмного закута выкатила ржаное яйцо – выходивший хлебный замес. Содрала с него дерюжную кожуру. На широкую лопату уложила листья и на них этот тёмно-серый голыш из теста.

Лопата с грузом уехала в пекло. Резко выдернулась, отлетела в сторону. Некогда аккуратничать. Печной бы жар не упустить.

Ржаным духом – печивом сначала наполнилось жилище.

Затем этот невиданный доселе в здешних местах горячий злачный дух распространился вширь по обжитой поляне славянина, потом просочился меж деревьев, тонкими струями проник глубоко в лес и достиг на пожне ноздрей Синца.

Послышалось на Пуе:

– Фимка! Хлебом сыты, хлебом и пьяны!

– Отрежем гладко – поедим сладко! – отозвалась жена.

Произошло это спустя, ну, наверное, 11042 года после того, как растаяла здесь последняя льдина вселенского холода.

Или, скажем, в лето 6959 от Сотворения мира.

Пусть будет даже так – 20 августа 1471 года. Или на день раньше, или на двести лет позднее – какая разница. Всяческие цифры и измерения лгут больше слов.

Главное, был день!

Был миг, когда из недр этого лесистого участка земли в долине реки Пуи на территории нынешней России впервые воссияло светило хлебного каравая.

Когда полыхнул в полнеба расщеплённый атом ржи.

Когда всякая птица, пронизывая над землянкой Синца купол тёплого воздуха, настоянного на жареном зерне, сбивалась в махе, сваливалась на крыло, делала круг, приседала на ветку вблизи становища, привыкая к новизне.

Всякий крот, учуяв запах печёного колоса, начинал копать в сторону Синца.

И в предчувствии близкого конца трепетали леса окрест…

И ноздри угорца Кошута тоже дрогнули от этого запаха.

В его народе если что и пеклось на огне кроме мяса и рыбы, так это «гомба» – губы, грибы.

Хлеб почитался за невидаль.

Редко-редко Кошут приносил с торжища краюху, намазывал лесным мёдом, угощал детей. И опять до следующего похода отца к злованам ждали они усладу…

День минул. Над щёткой лесов истончаются облака, словно подпалённые снизу клочья шерсти.

Семейство славянина справляет праздник первого каравая на брёвнах перед входом в землянку.

Августовские закаты тем ещё хороши, что, держа в воздухе тепло, уже квелят в траве комаров.

Овевания дыма от овина тоже способствуют отдыху от ненасытной твари…

Негнущимися пальцами, словно клешней, Синец отдирает от каравая ломоть.

Пластинки ржаной корки отшелушиваются, разлетаются на ветерке.

Белые зубы стискивают хлебную мякоть.

– Откусишь мало, а жуешь долго, – мямлит Синец.

– Отзимуем на голом печиве. Ну а на тот год – и с шаньгами, даст Бог, – мечтательно ответствует Фимка.

В сторону услады и у мужика мысли несёт.

– Ужо, управимся с жатвой – вершу сплету. Щуку добуду. Рыбник закатаешь…

Наполовину съели каравай, запивая смородинным наваром из глиняных плошек, на досуге вылепленных и обожжённых Фимкой.

Фимке и Синцу было лет по двадцать. Поженились в самом соку. И, без сомнения, по душевной привязанности. Иначе бы им не одолеть ни водного перехода на плоту, ни изнурительных трудов по вживанию в лесную пустыню. Иначе бы изгрызли друг дружку в безостановочном упряге.

Жили душа в душу и тело в тело.

Протяжённый путь предчувствовали впереди, образ семейного бытия стоял в глазах. Женское гнездовое начало в их положении было основополагающим.

Не выбродили ещё в Синце избыточные силы для каких-то предприятий вдали от этой обжитой речной излучины. Бродяжий мужской дух пригнетался сознанием зыбкости существования даже тут, под прочной кровлей с надёжным очагом.

За всё лето только однажды сходил он к угорскому старшине и шаману Ерегебу, в его стан Сулгар на соседней речке Суланде.

Ерегеб шаманил и ковал.

Неизвестно, каким из этих двух талантов более восхитил он своих соплеменников, заслужил среди них первенство. Одно помогало другому. Вопль шаманский, танец с бубном подкреплялись приручённой силой огня.

Подкову, найденную весной по пути через Заволочье, понёс Синец тогда угорскому кузнецу, чтобы вытянул он её в лезвие косы-горбуши.

Зимой стальным остриём удобно будет мездру со шкур соскребать.

Следующим летом – по прямому назначению использовать: купить у угорцев пару козлятушек весеннего отёла и каждой рогатой голове по копне сена на зиму наготовить.

Ещё через год отёл – и вот тебе и шаньги со сметаной…

Пробирался Синец по лесу в солнечный день без опаски заблудиться. Совсем ещё недалеко от своих угодий вдруг услышал треск и затем получил удар стрелы древком в плечо: стрела, не долетев до Синца, спасительно вильнула в кустах. Он оглянулся на шум и увидел волосатого человека с красными глазами. Обрывок шкуры был перекинут через плечо и стянут жгутом крапивы.

Красноглазый укладывал на древко лука другую стрелу. Синец со всех ног ринулся в чащу. Бежать пришлось в сторону от своего дома – упырь перекрывал ему путь к отступлению.

Через некоторое время Синец выломился на опушку леса.

Перед ним простёрлась долина реки Суланды, череда землянок угорского поселения Сулгар.

Синец перебрёл через реку и подошёл к кузнице Ерегеба.

Лицо и руки племенного старшины были чёрны от копоти. Два его молодых помощника раздували жар в горне. Сам Ерегеб оттачивал на камне только что скованный нож.

Едва успел Синец раскланяться в приветствии, как опять увидел жуткого бледнолицего стрелка, спускавшегося к реке.

Возгласами и махами рук попытался узнать у старшины, почему этот человек хотел убить его. Старшина и вслед за ним его работники рассмеялись над страхами Синца, как над хорошей шуткой.

– Зергель! – повторяли они сквозь смех.

Вот и довелось встретиться Синцу с ходячим покойником, о каких рассказывали ему в славянских землях, зомбированным, по-современному говоря. Встретиться с олицетворённым приведением.

Что у славян существовало только в воображении – вурдалаки, упыри, лешие, то у угорцев находило воплощение в человеческом теле.

Только много лет спустя в долгом общении узнал Синец, как создавался Зергель.

Выбирали слабоумного, поили его отваром мухомора и багульника. Человек впадал в кому. Затем его отпаивали кровью оленя с козьим молоком. Он обретал способность двигаться, но напрочь лишался рассудка. Шатался по лесам как ходячий оберег. Или целыми днями живым идолом стоял на холме у жертвенника. Для него в племени отводили отдельную пещеру. Его кормили – приносили пищу. Ему давали лук и стрелы – символические, тупые, не убойные.

В качестве религиозной жертвы одаривали необходимой одеждой.

Кто лучший кусок отдаст Зергелю, кто не пожалеет только что выделанной шкуры – того Зергель оборонит от несчастий…

За ковку косы Ерегеб запросил плату в три хлебных каравая[17].

Уже разнеслось по угорским стоянкам, что орос[18] снимает урожай.

Остатки каравая Фимка завернула в лист лопуха и побрела через реку. Большой живот она как бы на плаву впереди себя толкала.

В зарослях ивы по тропке, набитой вдоль берега Кошутом, быстро достигла жилища соседа-угорца.

Общительность женщин, позыв их к единению не завершается, как у мужчин, братством по оружию, собиранием воровской шайки, пьянством.

Сестринство по любви и ласке, по зачатию и рождению предполагает оседлость, хотя, конечно же, с непременным условием строгой семейной обособленности, ареала.

Тутта сидела в центре двора, настороже. На открытом огне готовила похлёбку из вяленых рыбьих голов.

Вонь стояла для беременной Фимки нестерпимая. Она виду не подала. Задобрила хозяйку светлейшей улыбкой и подношеньицем – полукараваем.

Молча любовалась детьми соседки как наглядным воплощением того, что ещё дозревало у самой в утробе.

По родовым понятиям угорцев весь ум, вся суть женщины состояла в ребёнке. В детях.

Во всех выпуклостях и впадинах женского тела, во всех изгибах и округлостях усматривали они младенчиков. Женщина для угорца вся как бы и сложена была из младенчиков.

Время от времени они отделялись от слепка один за другим, а на месте отпавших нарождались новые…

Угорцы выкладывали на земле из камня фигуру женщины. И если рождалась девочка, один камень из фигуры убирался, становился основанием другой композиции. Такие каменные лежачие матрёшки окружали капища.

Тут на Суланде, в центре племенного обитания, подобных наземных мозаик было не счесть.

Когда распахивали холм тракторами, целые пласты мостовых выворачивались. Не сланец какой-нибудь, известняк, обычно залегающий на высотках, а речной, обкатанный течением галечник…

Под столбом с оберегом – лосиными рогами – у входа в землянку Кошута разноязычные женщины, Фимка и Тутта, объяснялись жестами, улыбками и кивками.

Фимка угодливо гладила по голове младшего угорца. Тутта понятливо бросала взгляды на её живот.

Фимка озабоченно вздыхала. Тутта сочувственно качала головой.

Более глубоким вздохом Фимка выразила свою крайнюю встревоженность предстоящим ей событием. В ответ Тутта дала своему ребёнку подзатыльник, мол, ничего страшного, они сами выбираются на свет, сами за жизнь цепляются.

– Нем фелеш ала кар![19]

Обратно от кузницы шамана Синец шёл с оглядкой. Совсем недавно сам наводил страх на угорцев своими очистительными пожарищами, а после встречи с Зергелем и его припекло. Так что дома первым делом наказал Фимке из солёного теста слепить крестик, обжечь в огне.

Фимка обмазала горячий крестик брусничным соком и нанизала на гайтан из заячьх жил.

Назавтра Синец уже с этим оберегом на шее, с молитвой на устах и с тремя караваями в плетёнке шёл в Сулгар расплачиваться за ковку косы.

Солнце садилось. На холме у кузницы было светло, а в низине у реки день померк, из оврагов туда наволакивало тумана.

У кузницы вокруг ямы с раскалёнными углями толпились угорцы.

Шаман Ерегеб бил в бубен, камлал.

«Вишь ты, какая у них служба-то!» – думал Синец.

Православную литургию он знал и в камлании пытался приметить сходства.

На его взгляд, Ерегеб изображал смерть, медленно кружился и оседал. Ребром ладони шаман как бы рассекал своё туловище на части. Кидал «обрубки» в огонь для очищения.

Вдруг совсем натурально выхватил уголь из горна и вдавил его себе в обнажённую грудь.

Угорцы исторгли при этом общий стон. Женщины завизжали.

Ерегеб охлопал руки от сажи. Смахнул с груди угольное крошево. Никакого ожога ни на теле, ни на ладонях заметно не было.

Шаман блаженствовал, запрокинул голову и кружился.

«По-нашему всё равно что вознесение», – подумал Синец.

В ожидании конца обряда Синец обошёл кузницу и остановился возле наковальни, вбитой в чурбак.

Он сам желал заняться огненным ремеслом. Знал, с чего начать.

В небольшом озерце возле своего жилища давно приметил бочажину, покрытую синей маслянистой плёнкой – верный признак болотной руды.

Надо докопаться там до твёрдого дна. И скребком выволакивать породу на сушу. Промывать её на холстине. Твёрдые катышики откладывать. Когда наберётся горстей десять, высыпать их на раскалённые угли, обжечь.

Потом катышики обстукать камнем от окалины. И полученную железную крошку расплавить в тигле, слепленном из жаростойкой белой глины.

Пока плавится железо, в мокром песке вылепить форму молотка и залить её жидким металлом.

Молоток готов. Только на рукоять насадить…

Раз в двадцать больше руды потребуется на отливку наковальни, перед которой стоял Синец. На добычу придётся всё будущее лето убить. А кто за него станет избу рубить, пахать, сеять, косить?

Только две руки у Синца. Когда ещё вырастет помощник. Да, может быть, и вовсе девка родится.

Зато себе наперёд заделье продумано.

Мечта имеется.

Без этого жить тревожно.

Камланье заканчивалось.

Каждый из участников таинства подходил к Ерегебу и клал руку на его плечо.

Последним поклонился перед ним Синец и подал хлебные караваи.

Получил косу не длиннее серпа – больше из подковы не вытянуть. Однако и это уже было серьёзное орудие.

Только вот придётся часто бегать к Ерегебу для отбивки лезвия. Своего-то обушка нет.

«Ничего, ничего, и мы кузню заведём», – думал Синец.

Ещё одно дело имелось у него к Ерегебу.

Зачем же следующего года ждать для обзаведения скотиной, коли можно и в конце этого первого лета успеть наготовить сена на зиму, с новенькой-то косой.

На гаснике висел у Синца кожаный мешочек, а в нём двадцать пять резан – одинаковых обрубков серебряной, с мизинец толщиной, проволоки, что составляло две куны.

На эти деньги и намеревался купить Синец у угорца стельную козочку.

Синец приставил указательные пальцы к голове и заблеял перед Ерегебом.

А потом похлопал по кошельку на поясе.

– Кешке, – понял Ерегеб.

– Кешке, кешке! Козочку бы мне, – обрадовался Синец. И выкинул перед лицом Ерегеба пальцы числом двадцать.

И позвенел в кошельке серебром.

Ерегеб отрицательно закачал головой.

– Деген пеньч[20].

Из своего кошеля достал квадратные палочки. На них были вырезаны разные фигуры.

– Ольян пеньч бир?[21]

– Таких нет.

После чего Ерегеб указал на хлебные караваи и выкинул пальцы пятнадцать раз.

– Кеньер![22]

Домой Синец отправился распоясанным.

На поясе волок козу за рога.

– Наши деньги у них не в ходу, – сказал он Фимке. – У них баш на баш. Пятнадцать караваев – это ты за три уповода управишься. А с деньгами-то я на торжище чего хочешь добуду. В прошлом году у них там за две-то куны торбаса давали. Как же без торбасов? Зимой на охоту в чем пойдешь?

С расплатой за козу вышла задержка. Вместо того чтобы наладить производство хлебных караваев, вздумала Фимка рожать.

Тем утром Синец уплыл на плоту в низовые омуты за рыбой. А Фимка в одиночку молотила, ссыпала зерно в чан.

Грубые плахи этого зернохранилища были схвачены обручами из расщеплённых прутьев. Высота – по грудь. И вот когда она стала поднимать очередной куль на кромку чана, вдруг резануло её вдоль позвоночника и ноги подкосились. Зерно выплеснулось на землю.

Она села почти без чувств от боли. Бессознательно на спине, на локтях поползла к реке.

Задрала поневу, трясущимися руками развязала узел на обрезке рыболовной сети, носимой на животе для оберега.

Расплела косу – по приметам. Легла в воде головой на сушу, ногами на глубину. Сразу полегчало. И началось.

Сперва между ног вода стала мутной. Потом что-то похожее на камень-голыш увидела Фимка внизу живота.

Розовое плечико.

Потом она будто выстрелила ребёнком в воду. Выхватила его с глубины, вскинула в воздух. И он сразу подал голос.

Она его между грудей уложила и выползла на берег. Перевалила на траву.

Метровая пуповина ещё скрепляла нутро матери и младенческое брюшко. Чтобы разъединиться, Фимка потужилась, и коврига детского места выскользнула из неё.

Теперь всё, что было в её утробе, – ребёнка и плаценту, она оставила у воды.

Вернулась с серпом и обрезала пуповину, предварительно перевязав её ниткой из подола.

В доме обмыла ребёнка.

Дала грудь.

Уложила на труху из гнилого пенька березы[23].

Фимка укрыла ребёнка оленьей шкурой.

А тут надо сказать, что оленьи ворсинки трубчатые, всасывают пот, влагу. Кончики отгнивают и сами собой отпадают. Только просушивай да выбивай хорошенько шкуру дня через два-три… Такие многоразовые памперсы…

Младенец уснул в самом тёплом месте землянки, где обычно у Фимки выхаживалось тесто.

Деревянным заступом она выкопала на берегу ямку. Остывшую плаценту захоронила там под кустом шиповника.

Из жилища – рёв. Ребенок зовёт.

На ток, убитый цепами, зовут высушенные снопы. (Ночью набрякнут от росы, снова их надо будет в овин. Хоть горсть намолотить, а потом уж и к дитятку.)

Во время кормления из памяти поднимались ласковые слова, коим никто никогда Фимку специально не учил:

– От тебя, мой свет, моя капелька, я сама всякую беду отведу. Будет куполом тебе любовь моя, колыбелькою – моё терпение, молитвою – утешение. Дождалась тебя, мой свет, как земля зари, как трава росы, как цветы дождя…

У отца своё соскочило с языка при виде новорождённого. Затемно приплыл к жилью уставший Синец. Посмотрел, ухмыльнулся:

– Давай расти. Поматюгиваться научу.

Кажется, больше радовали отца щуки на кукане. В самом факте рождения ребёнка не виделось ему ничего особенного. Плоть отделилась от плоти как яйцо от утки, как зерно от колоса.

Выход ребёнка из чрева матери, как всякое движение на Земле – воды, воздуха, птиц, рыб и червей, как ток крови в жилах или поедание пищи, – не удивительны были для человека тех времён.

Мальки плавают в тёплых заводях, птенцы пищат в гнёздах, зверята в норах…

Зачатие – вхождение мяса в мясо. Роды – возвратный ход.

А первенец к тому же – лишь начало многочисленных будущих рождений, пробивание путей.

Сколько ещё появится их, таких горластых. Одна забота всё-таки донимала отца:

– Крестить надо! А до храма мерила старуха клюкой да махнула рукой.

– Без имени ребёнок – чертёнок, – согласилась Фимка.

– Ну, пускай хоть Ванькой пока побудет.

– Иванов как грибов поганых. Мне Никифор по сердцу.

– Хоть горшком назови.

И отец уснул на ворохе соломы по другую сторону глинобитной печи.

…А ночь эта после первых родов Фимки была неповторима, как все предыдущие и последующие.

Ночь первого коренного жителя этого места Земли сначала в полной тишине бликовала зарницами, а потом пролилась шумным дождём. Этой водой младенец будет вспоен, зерном с этого суглинка вскормлен.

С каждым глотком, с каждым кусом будет усиливаться его связь с этой твердью. Образовываться в его сознании, расти будет вместе с ним понятие даже не родины, не места рождения, а точки его посадки на Земле.

Вот он лежит в свете тлеющих углей очага, слепой, морщинистый, утомлённый тяжёлым переходом из вечного блаженства к юдоли земной.

Отмахивается кулачками от каких-то только ему видимых химер. Сучит ножками в попытке избавиться от колючей оболочки.

Срыгивает и мочится.

Кажется, и в самом деле никакой ценности для истории не представляет это нелепое существо. Только для матери. Но и мать-то никому не известной проживёт и станет прахом – песком и глиной.

Из кельи монаха-летописца такие лица были неразличимы. Появлялись – исчезали.

Впрочем, и сами они ни о каком особом внимании не помышляли.

Но всё-таки как-то и они понимали, толковали череду своих дней. На какую-то награду уповали в холоде-голоде, беде-несчастье в такие длинные, тёмные ночи в ожидании неземного, дальнего света утра, когда сердце вдруг начинает сильнее биться и сна ни в одном глазу.

В дымник брызжет дождём, несёт холодом из-под полога у входа.

Шевелится, кряхтит младенец в углу. Живая душа. Вот не было её – и вдруг появилась…

Глубокий вздох слышится в землянке.

Кто-то шепчет: «Спаси, сохрани».

И сами собой после этого сожмуриваются глаза.

Приходят покой и сон…

Не гусиным пером по пергаменту будут записаны их жизни, но, переведённые в образы духовные, через столетия будут считаны с небес медиумом.

Ставшие частицей биосферы, уловятся тончайшим зондом учёного. Сохранившиеся в корке земли в виде лептонных излучений, тронут обнажённый нерв художника…

На следующий день принялся Синец за баню. Такую же землянку срубил, только поменьше, на корточках едва повернуться, иначе зимой дров не напасёшься.

Корыто выковырял топором из осиновой колоды. Туда в воду раскалённые камни – и вечером уже всей семьёй парились. Пот, грязь с тела счищали щепкой.

В бане можно было теперь младенца обмывать круглые сутки. Простуду, кашель лечить. Придёт стужа – в баньку и козу застанут на ночь.

В оставшиеся тёплые дни Фимка берёт с собой в ближний лес ребёнка в плетёной корзине.

Косит для рогатой скотинки по опушкам, по берегам. Траву развешивает на жерди. Охапками складывает в кучи. Стогует деревянными рогатинами.

Синец валит на пашне обгорелые деревья, выжигает пни до корневищ. Прокоптился, бороду подпалил. Даже после бани от него пахнет жжёным волосом.

Половину урожая успели обмолотить засухо.

Потом ждали, пока после осенних ливней глина на току застынет. И снова взялись за цепы, а вернее, за гибкие концы длинных прутьев.

Комли исколачивали до мочалы.

Много дней подряд мог теперь позволить себе Синец не ходить на охоту. Хлеб не переводился. Мукой забалтывали грибное варево. Или кашу варили.

Парили бруснику.

Урожай освобождал!

Синец с рассвета до потёмок обустраивал, совершенствовал владения. Что ни день, то на ряд прирастал сруб избы на возвышении. (До весеннего половодья надо было успеть переселиться с береговой низины. Иначе смоет.)

Соль выпаривалась на болоте.

Лапти плелись. И костяной иглой шилась душегрейка из шкур забитых на палеве зайцев.

(А прежде эти шкуры для размягчения поливались мочой и коптились над костром для мягкости.)

Вокруг жилища колготиться одно удовольствие, но по первому снегу всё-таки грех не сходить за свежениной.

Петли сплёл Синец из заячьх жил. Вдел эти жгутики в трубчатые утиные косточки. Чтобы зверёк не перегрыз.

Заострил десяток колышков.

В лесу путь отмечал зарубками на деревьях. Вокруг установленной петли-силка окуривал головней с пожарища – тыкал в снег, чтобы отбить человеческий запах.

Затеси на дереве – метки для обратного пути – обмазывал глиной, разогретой и размятой в ладони, чтобы видом этих знаков не спугнуть ушастого.

Вдруг за оврагом на другом берегу безымянного ручья почуял движение. Пригляделся – это Кошут ставит свои силки.

– По ручью, значит, у нас с тобой межа будет! – прокричал Синец, раскинув вширь руки. – Там твои угодья, здесь – мои. Лес большой. На всех хватит.

Так появилось у ручья русское название Межевой. Оно до сих пор на слуху. И даже на мелких картах обозначается.

…Сало, шуга, забереги – и только потом на Пуе – ледостав.

Под ногой Синца сверкает зеркало в два пальца толщиной с живыми пузырями воздуха в зазеркалье.

На широкой лыже – плахе, политой снизу водой на морозе для лучшего скольжения, привязаны кули муки. Через плечо перекинута лямка.

Воз под пятки подбивает. Хорошо, задники у лаптей высокие. Не лапти это были, а бахилы. Синец сплёл их специально для похода[24].

В бахилах шёл Синец по льду реки.

По берегам через сетку прутьев насквозь далеко видать. Внизу, подо льдом, как на ладони – донные коряги на песчаных дюнках.

Вверху – зыбкая бледная голубизна утренней морозной выси.

По тонкому прозрачному льду шёл человек будто по воздуху, если представить, что лето вокруг и лёд растаял.

Не шёл – летел, подбегая и подкатываясь. Сани опережали. Кто кого тащил – не понять.

Голова Синца обёрнута заячьей шкурой. На плечах клокастый заячий тулупчик, грубо сшитый жилами тех же зверьков.

Портки подвязаны гашником.

Ну, и новенькие берестяные бахилы на ногах…

Торжище у угорцев выпадало на праздник бога Ен, на первые морозы, когда вода становится твёрдой, как земля.

Бог Ен, создавая всё сущее, послал младшего брата Омоля на дно Мирового океана.

Нырнул Омоль первый раз, вынес из глуби горсть земли. Из неё были созданы почва и леса.

Нырнул ещё. Из этой жмени Ен слепил животных и человека, остовы тел предварительно сплетя из тальника.

Третий раз нырять запретил. Но Омоль не послушался, ушёл под воду, чтобы сотворить всякий гнус.

Тогда-то Ен и покрыл воду льдом, запер Омоля в нижнем царстве.

Наступили на Земле долгие холода. Человек не выдержал, запросил у Ена тепла.

Ен услышал мольбы, растопил лёд. Но, улетая на небо, в верхнее царство у Полярной звезды, оттолкнулся посохом о землю так сильно, что пробил отверстие, откуда вырвались комары и болезни…

Матёрая ракита высилась посреди низины в слиянии Пуи и Суланды. Вокруг ракиты были наскоро выстроены шалаши для обогрева и ночлега.

Открытые костры во множестве горели на месте торжища. Между ними толклись люди в грубых меховых одеждах в виде курток – оседлые угорцы – и в длиннополых малицах – владельцы оленьих стад, те, кому бог Ен дал не менее трёх сыновей для пастушьего дела, чтобы весной откочевывать на Север, в тундру.

Слышался говор, крики.

– Болдог унепекет Ен! Онек а вамот тиз пас. А харом дар вёркер ез чеже[25].

Торговали шкурами. Ремнями для оленьих упряжек.

Можно было здесь и новые нарты приобрести. Глиняную посуду. Обзавестись топором, ножом.

Жене в подарок привезти с торжища украшения из бронзы: кольцо с двойной спиралью, в значении ума и находчивости. Шаманские кулоны в виде человечков с большими ушами. Бронзовую скрепку для волос – фибулу.

Были тут и костяные амулеты – кончики лосиных рогов с витиеватой резьбой, медвежьи клыки.

Швейные иглы из костей щук в палец длиной. Вместо ушка – надрез. Острием иглы шкура прокалывалась и в надрез, как крючком, протаскивалась жила – нить.

Главное было иметь деньги (пасы) – квадратные палочки с зарубками.

Или товар на обмен.

Великое годовое камланье началось на торжище в сумерках. На полную разожглись костры. Шаман Ерегеб встал под ракиту, обвешенный амулетами, лисьими хвостами и перьями тетеревов.

Возле шамана приплясывали два помощника. У одного через плечо перекинута была волчья шкура – для спуска по приказу в нижнее царство. У другого в руках трепетали утиные крылья – для полёта в верхнее.

Раздались мерные удары в бубен колотушки (орба), обтянутой камусом – цельной шкурой, чулком, с ноги оленя.

Ерегеб бил всё сильнее, сначала по одной стороне бубна – взывал к духам верхнего царства, потом по обратной – к духам нижнего.

– Ум-м-м!

Этот утробный звук заставил умолкнуть торжище. Голос повышался, переходил в открытые регистры.

– Ен сусне хум-м-м![26]

Голос шамана был такой силы, что звенело в голове.

Как если бы стая чаек кричала одновременно над этой заснеженной излучиной Пуи.

В морозном вечере шаманские призывы разносились далеко поверх лесов. Только обладатель выдающегося вокала мог камлать. Необычно сильный голос – дар сверху. Сам бог Ен говорил с народом этим нечеловеческим звуком.

Пение, как сказали бы сейчас, было атональное. Никаких тебе чётких терций и квинт. Бесконечное завораживающее глиссандо под гулкий бой бубна и треск сучьев в огне костров.

– Светлое божество Ен. Дай нам удачу хоть иногда. Дух-покровитель охоты, почаще спускайся к нам на землю. Дух Ельника, будь всегда на своём месте. Дух рек и ручьев, не отлетай далеко от берегов. Дух – хозяин бубна, звучи сильнее! Они здесь! Курите, курите им быстрее!

В толпе камлающих началось движение. Растёртые сушёные листья багульника угорцы спешно выгребали из потайных углов одежды, выкладывали кучками на утоптанный снег. Опускались на колени, бросали угольки в душистый порошок, раздували и раскуривали в глиняных трубочках.

Служки поднесли шаману тлеющий уголь, и он съел его, что означало готовность подниматься на семь ступеней к верхнему царству и переносить на землю души заболевших людей.

– Души детей Ена ловите! – крикнул шаман из верхнего царства.

Толпа с воздетыми вверх руками начала бег вокруг ракиты.

Шаман бил в бубен семь раз по семь с перерывами. Между сериями ударов обыгрывал бубен, представлял его то щитом, то лодкой, то луком для стрельбы. А колотушку – плетью, веслом, стрелой[27]…

На второй день по обычаю забили на празднике Ен рогатого оленя.

Уже солнце поднялось высоко, когда Синец отмахал путь от землянки до торжища и выволок сани со льда на берег.

Общая трапеза была в самом разгаре. От туши отделяли тонкие ленты (строганину) и раздавали всем желающим.

Опускали в рот язык на язык.

Сырое сочное мясо запивали брагой из малины.

Колотили костями-бабками по висячим дощечкам – барабанили.

Дудели в связки гусиных перьев. Угорские мужики орали:

Женщины не отставали ни в питии, ни в пении:

Но и торг за буйством не забывался. За один куль муки дали Синцу торбаса[28]. Другой куль выменял он на долото.

В торбасах снега одолевать. А долотом пазы выбирать на обоконниках и притолоках строящейся избы.

К тому же на уме у него было – за долгую зиму два колеса сработать хотя бы для ручной тележки, да ткацкую раму, да трепало, да чесало. А без долота к такому делу не подступиться.

Объяснялся он на торжище руками и пальцами.

Озадачен был множеством чужого народа, угнетён непонятным говором.

Уже собрался в обратный путь, как вдруг с окраины гульбища донеслась родная речь – крик!

Синец протиснулся через толпу на эти голоса и увидел двух русских мужиков возле саней, запряжённых мохнатой лошадкой. Один, молодой, высокий, отбивался палкой от Зергеля и кричал бабьим голосом:

– Изыди, сатаны ангел мятежный! Яко да возбдни от мглы нечистой! Матерь божья, помози ми!

Он был в суконной свитке и в лаптях из кожаных ремешков. В пылу битвы в снег упал его колпак.

Другой русич, пожилой, бородатый, в валяной шапке и длиннополом кожухе, только крестился и гудел басом:

– Свят! Свят! Свят!

Угорцы оттеснили Зергеля и молча окружили заезжих.

Пришлый, оставаясь простоволосым, вытащил из-за пазухи крест и поднял над головой.

– Беке велетек![29] – произнес он по-угорски.

Дальше стал говорить по-русски, непонятно для слушателей:

– В ваших землях ко святой вере призывать отряжены Отцом Богом нашим иже с ним иерархами Святой Православной Церкви. Благословение получили от епископа Великопермского, вашего единокровца Феофана. К старосте имеем от него грамоту и на словах передачу. В сей грамоте прописано обид нам не чинить. Какой ни есть постой предоставить. А пропитанием вас не отягчим. Своего до весны хватит. Поклон вам земной от меня, дьякона Петра, и священника Паисия.

Под действием серебряного распятия Синец невольно осенил себя крестным знамением и поклонился.

Воровски оглянулся на окружающих угорцев – как бы этим не досадить им.

Вперёд вышел иерей.

В отличие от дьякона он говорил по-угорски, хотя и с большим трудом, коряво, едва понятно:

– Жени еревел нем. Ме лакик ён. Христос ерсет – мага меркеш[30].

Толпа закашляла, заговорила… Расслабились.

…Старшина Ерегеб вёл миссинеров на постой в своё жилище.

Синец поспевал следом за попами, подобострастно хватал их за руки. Пытался поцеловать.

– Батюшки, вразумите. Счёт дням потерял. Какое нынче число?

– Ноября шестнадцатый день.

– Слава тебе Господи! Просветили! Челом бью! Младенца бы моего надо крестить. Народился, а к таинству не причастен. Или хоть через меня благословите его, святые отцы!

– Кем наречён?

– Никифором.

– Благословляю раба Божьего Никифора.

– Мало нас тут. Еще жёнка Евфимия. А больше ни одной православной души.

– Ну, плодитесь и размножайтесь.

Синец отстал, напялил на голову колпак. На порожние сани приторочил торбаса.

Долото, будто холодное оружие, сунул за пояс.

И с радостной для Фимки вестью о прибытии церковников в пределы обитания озорно съехал на санях с крутого берега.

Зергель выл в своей холодной пещере. Корчился. Сжимался в комок. Распрямлялся и бил головой о стену.

Прежде чем попасть сюда, он топтал конские яблоки, оставленные мохноногой лошадкой на снегу. Плевал в следы попов, уходящих за Ерегебом. Кидался голой грудью на угли в костре. Его насилу уняли и уволокли с глаз долой.

После приезда священника и бунта безумца праздник разладился.

Ещё в деревянных чашах плескалась брага, но хмель отступал. Брал верх рассудок.

Угорцы судачили:

– Пап кётел лакик злован.[31]

– Перемь пап лакик комен.[32]

– Угор нем коми.[33]

– Талай мендем сок.[34]

– Зергель нем акар.[35]

– Вар наги Бай.[36]

– Ен зегит.[37]

…Из плотной чёрной тучи, как из жерла, стало хлестать снежной крупой. Потом, словно космическое тело, туча эта закрыла солнце и мгновенно потемнело.

Метель завилась вокруг ракиты, ринулась по руслу реки. Секла глаза. Пробирала до костей. Срывала пламя с костров, предсмертно ярко раздувала жар под головнями.

Снежные обвалы чередовались с неожиданными просветлениями. Мокрые безбородые лица угорцев то сияли на солнце, то покрывались ледяной маской.

Вместе с кострами угасал и душевный пыл.

Праздник Ен заканчивался.

Молча разъезжались на нартах.

Угрюмо, внаклонку брели сквозь метель.

К ночи торжище оказалось засыпано снегом по щиколотку.

Синий лунный свет, словно холодный пар, залил излучину.

Один Зергель с луком в руке из конца в конец бороздил опустевшее торжище.

К полуночи изнемог, сел под ракиту спиной к стволу.

Утром его нашли здесь мёртвым.

Похоронили, как было принято, на боку, сложенным калачиком. Укрыли еловыми ветками, закидали комьями земли.

И в тот же день староста Ерегеб позволил православным миссионерам переселиться в освободившуюся пещеру страшилы.

В пещере стены и потолок лоснились от копоти. Длинным помелом дьякон посшибал висячие гроздья сажи. Накидал веток на пол.

Колокол, клёпанный из листовой меди, в пуд весом, заволок в дальний угол. Водрузил на перекладину и для пробы ударил билом.

Звук раздался резкий, сигнальный.[38] На колоколе был знак – крест с четырьмя маленькими крестиками в углах. Достался он церкви, скорее всего, ещё при Александре Невском как трофей в битве с тевтонами.

Клепался внахлёст из четырёх пластин. Вид имел угловатый. А цвет – синий.

Поздним вечером под этим колоколом отец Паисий принимал шамана Ерегеба. Сбивчиво, со сдержанным жаром вели на шкурах богословский диспут.

– Что хочет ваш угорский бог Ен?

– Ен хочет, чтобы никто не болел. А что хочет ваш Бог?

– Наш Бог Христос хочет, чтобы все любили друг друга.

– Что такое любить?

– Не делать зла. Не красть. Не убивать. Не лгать.

– Это может каждый человек. Бог должен делать то, что не может делать человек.

– Наш Христос исцеляет от болезней.

– Это хороший Бог.

– Христос воскрешает умерших.

– Это очень хороший Бог.

– Христос даёт блаженство после смерти.

– Ен тоже милует всех.

– Кто не с Христом, тот будет вечно мучиться.

– Наш Ен не такой сердитый…

Когда на все вопросы высшего сознания были получены ответы, разговор спустился на землю.

– Паства у нас пока невелика, – сказал отец Паисий. – Всего три человека.[39]

– О! Иван! Иван! – понимающе воскликнул Ерегеб.

– Мы в твою епархию ни ногой.

Ерегеб, в свою очередь, пообещал не тревожить семейство Синца.

– Только вот что, милый человек, скажу я тебе, – продолжал отец Паисий. – Не от меня сие зависит, но скоро конец вашей воле. Царёвы слуги уже на Ваге. Настанет и ваш час дань платить. Дымовые! А кто из вас под нашего Христа пойдёт – понимаешь? – Тому будет послабление. Льгота.[40]

После этих слов лицо гостя ещё продолжало лосниться от огня, а глаза уже потухли. Новость его огорчила. Чтобы подсластить, отец Паисий добавил:

– А кто будет у меня русский язык учить, того потом старшиной назначат. Посылай своих сыновей ко мне учиться русскому языку – старшинами станут.

Согласно-понятливые кивки Ерегеба стали переходить в горестные покачивания всем туловищем.

Беседа шла ровно, приятно. Но Ерегеб засобирался домой.

У входа в пещеру рыжая якутка, подобно оленю, разгребала копытом снег и ела всё, на что ложилась губа.

Дьякон подтянул подпруги и с почётом отвёз старшину до его землянки.

Вернулся затемно. Застал лошадку в пещере. Подальше от волков.

Придётся жить со скотиной под одной крышей, пока не построят конюшню.

Улеглись почивать. Перед сном сошлись на том, что в проповеди среди угорцев надо опираться на чудеса Христовы.

И дьякон Петр по памяти стал читать из Евангелия:

– …Был там человек, имеющий сухую руку. Он говорит человеку: протяни руку свою. И стала она здорова как другая…

Отец Паисий продолжил:

– И один из них ударил раба мечом и отсёк правое ухо. Тогда Он сказал: оставьте, довольно. И коснувшись уха, исцелил его…

– … Встав, запретил ветру и морю. И сделалась великая тишина!

Великая тишина стояла и в угорских лесах. Не настолько ещё было морозно, чтобы трещать деревьям. И волки ещё не так оголодали, чтобы выть. Шумно в стылом воздухе пролетит филин-пугач, сядет на ветку, крикнет с расстановкой раза три. И опять только звон в ушах от тока крови.

…Прорубь Синец высек топором ещё в зыбких заберегах. Не прорубь – майну. И всё-таки уже к январю до невозможности сузилось отверстие обливным льдом. Едва протолкнёшь к воде деревянную бадью. Много ли расширишь ребристым камнем. А топор Синец берёг. Выскользнет, ляжет на дно – жди лета, ныряй, чтобы опять завладеть орудием. Даже точил топор Синец крайне редко. Но как не экономил, а стальная лопасть неуклонно сужалась, лезвие приближалось к проушине.

Деревья в обжиге закаменели. Не больше двух-трёх лесин в день превращал Синец с помощью топора в брёвна для избяного сруба.

В перерывах вместо отдыха выжигал пни.

Обкладывал хворостом, закидывал сучьями. Пни истаивали в пекле, сравнивались с землёй.

В морозы – с огоньком – работа благодатная.

А по вечерам, с устатку, возле печки с долотом в руке одно удовольствие строить ткацкий стан: вертикальную раму на устойчивых плахах-лапах.

В бане у Фимки с лета была заготовлена конопля и татарник. Волокна этих трав годились для пряжи. Если вымочить их в корыте. Потом высушить. Истрепать (ребром доски по бревну). Вычесать (прутьями, сплетёнными в виде гребня). Спрясть (прялка – две доски углом, веретено – остроконечная тросточка).

И потом вперемежку с нитью из козьего меха связать ребёнку пару тёплых носочков (спицы – заострённые еловые прутики).

А из гольной пряжи выделать холстину.

В ткацкой раме главное – челнок. Над ним Синец трудился не один день. Извёл множество осиновых плашек. Лопались, как только начинал выдалбливать в них внутреннее мотовильце.

Горячился. Расшвыривал поломки по углам. Потом нашёлся: вырезал выемки в двух половинках отдельно и склеил расплавленной сосновой смолой.

К тому времени Фимка напряла с десяток клубков.

Раму установила в изножье лежанки так, что вертикальные нити основы рассекали свет печного устья. И стала попеременно змейкой справа и слева пропускать сквозь основу челнок.[41]

Поперечной планкой подбивала, уплотняла рядно.

За вечер наткала полосу, достаточную, чтобы сшить рукав рубахи.

В землянке зимой было теплее, чем осенью. Жилище завалено снегом. Со стороны, с высоты птичьего полёта, не сразу и признаешь человеческую обитель.

Только закопчённый дымник чернеет.

И хорошо, что двери не на петлях, а приставные. Утром после метели ударом плеча выдавливал их наружу Синец. Затем подпруживал колом снизу, поднимал. А уж стену снега пробить не составляло труда.

Печь покосилась, растрескалась, но грела исправно.

В долгие зимние вечера на обоих жильцах была лишь лёгкая ветошь. И ребёнок в коробе сучил голыми ножками.

Трещали в печи дрова. Дым стлался под потолком, как туман-перевёртыш.

Фимка постукивала поперечиной в своём станке.

Кряхтел, гугнил мальчик, накормленный материнским молоком и жвачкой – изо рта в рот.

Синец стучал деревянным молотком по рукояти долота.

Дошла очередь – приступил-таки мужик к заветному – постройке колеса.

Не до спиц, не до ступиц, не до ободьев с железной шиной – сделать бы для начала трёхчастное.

Вытёсывал доски. Сшивал их шипами торец в торец. И по кругу обрубал топором.

О чём только не переговорено было в трудах за часы вынужденного зимнего затворничества: о появившихся на Суланде попах. О козе, готовой окотиться. О прочности угорских торбасов – в них Синец с третьего на четвёртый день ходил петли ставить и на зайцев, и на куропаток, а ни одного шва не расползлось.

О Кошуте говорили, о его жене.

Слыхал Синец, наведываясь к Ерегебу за кресалом для огнива, что у них двое детей померло.

С тревогой поглядывали на своего первенца. И говорили, что к следующей осени, по всему видно, ожидать второго.

Вспоминали родителей – как они там в своей Новгородчине? Товарищей молодости, подруг вспоминали. Разные смешные случаи из прежней жизни в новгородских пределах.

Зергеля вспоминали.

И Синец рассуждал о том, что коли приходившие к угорцам волхвы с Печоры не смогли наколдовать нового страшилу, то спокойнее будет ходить по лесам.

А сколько песен перепели за зиму. Фимка затягивала:

Плясовую напевал Синец. В такт стучал киянкой:

На ночь дымник закладывали плотно подогнанным к отверстию конусным брусом. И почитай каждую ночь, если не срывал с настроя младенец в корзине, творили любодеяние.

Часто подтапливали баньку. Чистили в загородке козье место. Навозом мечтали утучнить грядку, расстараться семенами и весной насадить репы…

После встречи с попами на угорском празднике Синец стал наносить метки на стене. Седьмую по счету – крестиком.

Воскресенье.

Воткнул посреди двора кол. Следил, как с каждым днём удлинялась его тень. Помечал в снегу прутиками.

Скоро тень перестала расти. И по количеству зарубок на стене тоже получалось, что Коляда пришла.

Синец занырнул в землянку к Фимке, выкрикивая:

Винцо не винцо, а медовуху Синец к празднику сготовил. Раскалёнными камнями накипятил воду в банной колоде. Несколько сот дикого мёда туда. Мерку хлебной закваски.

В бане три дня кряду поддерживал тепло. И в один из вечеров принёс в землянку хмельного напитка полную чашу, выдолбленную из березового нароста – капа.

Весь вечер пили медовуху. Закусывали пирогом с зайчатиной.

Пьяный Синец на четвереньках выбирался из жилища и, опираясь на календарный кол, орал в небо озорные песни.

Зима заканчивалась. Однажды утром выдернул Синец дымник, а на него с крыши ручьём полилась талая вода.

Даже ночью не подморозило.

Снег набряк. В лаптях чавкало. Порты стали вечно мокрые до паха.

На вытоптанном пригорке земля открылась раньше всего.

Тут и собрал-сколотил Синец тележку.

Фимку посадил, покатал да и опружил.

Масленица! Веселись, народ!

На проталину Фимка вынесла ребёнка в меховом кукле.

Выпустила козу с тремя козлятами.

Теперь, в самую голодную пору, спасались её молочком. А козлятам – одонки.

Однажды услыхали со стороны Суланды колокольный звон.

Неужели до Пасхи дожили!

На Троицу сговорился Синец с отцом Паисием крестить парнишку.

Переправились через бурную реку на плоту.

По тропинке, в виду землянки Кошута, прошли напоказ нарядные – Синец в новой домотканной рубахе.

Чёрные крестики на вороте.[42]

Для Фимки пряжи хватило только на кису – накидку через плечо. Зато поясок на кисе был жёлтым. Не один день пролежал замоченным вместе с ранними цветками сурепки.

В становище угорцев поклонились они Ерегебу у кузницы. Улыбались всем встречным чужеродцам.

Подошли под благословение отца Паисия.

Стали решать, как соблюсти обряд.

В восприемники назначили дьякона. А за отсутствием православных женского пола призвали в крестные матери саму Богородицу.

В пещере Белой горы (Фехермюль) перед складным алтарём окунули мальчика Никифора в серебряную чашу. Выстригли на его головке волосы крестиком. На шею повесили крестик деревянный.

Родители расплатились хлебом и белорыбицей, пойманной в запруде на отливе большой воды.

По поводу первого крещёного ударили попы в колокол.

Звонник висел у входа внутри тагана из трех жердей: с такого воздушного, прозрачного и призрачного храма начинали попы.

За зиму для капитальной церкви очистили миссионеры от леса поляну за рекой на самом высоком месте в округе.

И уже связали там окладной шестиугольный венец из лиственницы.

На молодой траве козлиное семейство стало набирать вес – а людей голод глодал.

Смалывали зерна не больше горсти в день.

Взрослые выживали на охотничей удаче – на перелётной птице, на рыбе. Ребёнок – на молоке, как четвёртый козлёнок.

Мотыжили чищенину на пару с Фимкой.

Посеяли последнее. Теперь до нового урожая крошки хлеба не видать. Так оголодали, что решили одного козлёнка зарезать.

И уже на следующий день на подъёме сил от свеженины Синец проволок самодельную тележку, где катом, где таском, меж деревьев, по кустам до рудного болота.

Когда ещё, если не в междупарье, заняться добычей железа.

Тележку Синец нагружал жижей с болотного дна. Тащил воз к реке, попутно вырубая молодняк.

Так была проложена первая колея в этих местах, первая тропа и дорога.

Отсюда пошёл и первый езжалый путь – просёлок, в стороне от которого, в бочажинах, и сейчас мерцает ржавчина.

Да, сначала была тропа…

Тропяной, однопутной была и вся первая историческая эпоха обживания этих мест – только звериные путики пронизывали первозданные леса.

Потом стёжки эти уплотнялись человеческими стопами.

Далее, хоть и на коне верхом, но тоже в один ряд.

С большим разрывом наступила эпоха трёхпутная.

Сразу три канавки стали прорезать заросли. По крайним тащились полозья, катились колеса, среднюю выдавливали копыта.

Это была эпоха расцвета, и длилась она на Земле тысячи лет.

В благодатные времена основал деревню Синец.

Пребывал весь свой век в блаженном неведении о том, что когда-то грянут времена двухпутно-распутные.

Как смерч пронесутся грузовики, тракторы и по его деревне Синцовской. Растолкут, размелют, размочалят устои жизни. После чего снова покроют селение первозданные леса.

Опять лишь дикие звери будут наминать себе дорожки в траве – на сезон. Каждый год с новыми извилинами, одноразовые.

Только муравьи выжгут до корней себе постоянные. Настроят своих египетских пирамид. А от человека уже здесь и запаха не останется.

От обледенения до обледенения будет прожита человеком жизнь в здешних местах на планете Земля.

Но пока что у Синца – первые шаги.

…Таскал мужик из болота тележку. У реки на холстине промывал руду. Железные крошки складывал в туес, хранил пуще золота.

Искал белую глину для тигля вблизи Белой горы.

Острым колом прокалывал дёрн. Вдавливал как можно глубже. Вытаскивал. Осматривал острие.

Нужную метку щуп принёс из оползня на берегу Суланды.

В избе, уподобившись стряпухе, Синец взбивал, месил земляное тесто, выжимал пузырьки воздуха. Иначе изделие лопнет при обжиге.

Невелику ёмкость вылепил – с кулак.

В печи эта сырая глиняная чаша сначала размякла в огне, как парафиновая, – маловато оказалось жару.

Синец принялся дуть на угли, пока в глазах не потемнело.

Когда прозрел и глянул в устье, чаша лоснилась и блестела: проняло её обжигом до фаянса.

В песчаном откосе Синец выкопал плавильню.

Древесного угля не занимать – кучами лежал на палине. Но чтобы жар довести до рудоплавного, лёгочного дутья оказалось мало.

Из трёх заячьих шкурок сшила ему Фимка меха. Горло вывел Синец трубкой из обожжённой глины.

Начал раздувать в полдень и до полночи не отходил. Фимка за подручного была у металлурга. Подкидывала углей в домну.

И посреди белой ночи, запустив в очередной раз долото в тигель, не почувствовал Синец сопротивления. Не звякнуло об окатыши. Будто в воду вошло.

По боку меха!

Деревянными щипцами, смоченными в реке, Синец зажал тигель, вынул из огня и поочерёдно слил плавь в фигурные ямки на сыром, утоптанном песке.

Две маленькие лужицы жидкого железа ядовито мерцали под звёздами. Металл тускнел, как глаза умирающего.

Произошло во владениях Синца второе чудо после хлебной выпечки. Из зыби земной, из праха образовались слитки.

Почуяв срок, Синец подкопнул слитки лопатой и вместе с песком отнёс в реку – закаляться.

Немного попузырилась над ними вода, и вот уже рыбья мелочь с любопытством тычется в них, исследует.

Самая солёная соль земли остывала в водах Пуи – металл!

На ладонях покачивал Синец отливки, будто своих новорождённых.

Улёгся с ними спать, как ребёнок с любимыми игрушками.

А утром опять у него жернов между ног. Надо обдирать окалину и шлифовать.

Теперь мельничный камень – как наждак.

И настал час, когда в специально оставленный для этого на палине пень Синец торжественно вбил самодельную наковаленку.

И её родным братцем, молотком, начал плющить на ней, оттягивать лезвие косы.

Завтра – сенокос!

Поднялись по берегам осока и пырей.

В березняке зацвели чистотел с цикорием.

Белопенная сныть разрослась в тенистых ольховых зарослях.

Под осинами – ромашки и одуванчики.

Никак опять лето пришло!

– Фимка, а ведь год минул, как мы тут! Помнишь?

– Много помнится, да не воротится.

– Да. Пролетела стрела – не догонишь.

– Кинь бобами – что будет с нами…

Во время этой переклички Фимка варила похлебку из сушёных щучьих хвостов и голов.

Маленький Никифор в рубашке ползал по мураве.

На ядрёный запах хлёбова прилетела ворона.

Синец нырнул в землянку, выскочил с орудием – луком. Пустил в ворону стрелу. Не о добыче думал.

Ворона – к смерти. А тут только жить начали.

Прошло двадцать лет…

Хвост у Куклы волочился по земле. Гривой можно два раза шею обернуть. Каурая, ходкая, упористая, молотила лошадка мохнатыми ногами по первой пороше. Тащила в ярме волокушу.

Управлял, на коленках, молодой парень в жупане. Спиной к нему сидел старик в негнущемся медвежьем кожухе, будто в колоколе.

– Давай, Кукла, шевелись! – понукал возница.

– Не водой несёт, – ворчал старый.

Не узнать было в нем Синца. Дыхание с просвистом. Комковатая седая борода. Брови обвисшими козырьками, так что не видать и глаз выжиги.

Дорога петляла по тропе, натоптанной ещё когда-то ярым первопроходцем Синцом.

А вот на Ржавом болоте перемены были заметны. Много лет назад открыл здесь рудную добычу Синец, с тех пор неутомимо совершенствовал. И теперь на трясине плот зыбился. На нём меж двух столбов – ворот с крестовыми рукоятями. А на берегу – выдолбленная колода с четырьмя колёсами-дисками.

Давно не пользовался Синец береcтяным черпаком. Рычагами поднималось теперь сырьё из болота. Гужевым транспортом доставлялось к доменной печи…

Они выехали на гору, откуда во всей красе виднелась эта Домна Петровна, как по-родственному кликал её Синец. Глиняная баба была совсем как огромный самовар, только вместо воды в неё засыпались окатыши из болота.

А избушка Синца, с одним оконцем в передке, стояла в отдалении от столь опасной, время от времени раскаляемой, огнём дышащей, искрящейся бабищи. Теперь, на зиму, в окно избушки была вставлена рама с промасленным холстом.

У новенького амбара – домика на куриных ножках (чтобы мыши из-под земли не взлезли) – опорные столбики вкруговую были подрублены юбочками вниз.

Вокруг построек шагов на тридцать ни деревца, ни кусточка – голо. Иначе от гнуса житья не будет.

Да и далее от избы во все стороны широкими кривыми просеками – полянки, полянки…

Словно карающая небесная десница прошлась – вырубил себе Синец пространство для жизни, преобразил пуйскую долину согласно собственной воле.

И на том выдохся.

Не спрашивай здоровья, а глянь в лицо. Сонное, одутловатое.

Ещё весной сшил он себе «деревянный тулуп».

Да выходило так, что скрипучее дерево живуче.

А лицо возницы – сына его Никифора – светилось как фаянсовая глазурь на закатном солнце. Брови и усы были словно угольком подведены. В глазах молодая нега.

Обличьем парень пошел в мать: по её же словам, чем носовитей, тем красовитей.

Сколько железных отливок произвёл Синец за свой век – и для себя, и на продажу. А отлить собственную курносую копию из костей и мяса Бог не дал.

…На ухабе Синец застонал, заохал.

– Потерпи, тата. Немного осталось.

– Болят кости, так неча в гости, – перечил Синец.

– Сваты – не гости, а браты.

Справа в лесу осталась Святая роща угорцев и капище с пирамидками камней.

Проехали мимо рядов вешал с осиновыми вениками.

– Тпр-ру, Кукла!

Вытащили из ярма притыку, пустили якутку на подножно-подснежный корм.

– Киванок напот![43] – крикнул Никифор.

Полог землянки откинулся. Вышел Кошут в нагольной шубейке, в драных полуспущенных торбасах. Лохматый, на голове словно воронье гнездо. А морщинистое лицо – чисто: от бороды в старости совсем ничего не осталось.

Некоторое время истуканами стояли друг перед другом.

Синец знал: среди угорцев не принято кланяться.

– У вас товар, у нас купец. Или, значит, титек ару – минек вело, – произнес Синец.

За двадцать лет он нахватался угорских слов. Но ни разу не слыхал, чтобы хоть одно русское вымолвил Кошут. Всё понимал безбородый, а не отзывался.

– Белеп.[44]

Землянка Кошута была раздвоена. В женском прирубе тоже оконце имелось. Там за занавеской слышался сдавленный смех, панический девичий шёпот.

Уселись на шкуры – гости напротив Кошута и его старшего сына Габора.

Синец выставил перед хозяином туес с брагой.

– Кер меги Енех.[45]

У Тутты опали руки. Она заскулила.

Кошут прикрикнул. Отпил краем из туеса. Позвал невесту на показ. Девушка вышла из-за занавески. Потупила взор.

На ней был сарафан на коротких лямках, вышитый по корсету хвостатыми крестиками. Подол оторочен мехом. А на голове – обруч из бересты[46].

С появлением невесты Никифор солнечно просветлел изнутри. И у старого Синца будто боли в пояснице отпустили.

А вот Кошут с сыном сделались ещё более мрачными.

Обряд был им не по нраву. Сам Кошут, по угорскому обычаю, когда-то выкрал Тутту из родительского гнезда, заплатил за неё выкуп[47]. И нынче ему опять в расход входить, собирать дочери приданое.

Надежда на Габора.

Коли, в противоход, парень женится на Марье – дочери Синца, по славянскому обычаю, то убыток восполнится. Славянка придет в дом угорца не с пустыми руками.

– Те киван?[48] – спросил Кошут.

– Иген[49], – тихо молвила девушка.

Послышались сдавленные рыдания.

Это уже Синец тряс плечами и утирал слёзы умиления.

– Хорошая девка! Была Енех – у нас Енькой станет.

«Сговорёнку» окурили тлеющими ветками можжевельника. Мать пела-приговаривала:

Мать накрыла невесту платком, чтобы не сглазили, и толкнула за занавеску.

А потом тем же решительным движением, одним бойцовским замахом пронзила еловым колом тушку зайца и устроила её над углями.

Переговаривалась с Синцом, вела обряд хваления вместо молчаливого супруга.

– Наша Енех сама себе кухлянку сшила[50].

– Никифор парень рукастый. Зимой лесу наготовил. Срубит отдельное жилище.

– Сама из ровдуги сшила сарафан[51].

– Все песчаные отмели вокруг выкосил. А за лопухом и овсяница пойдёт. За ней пырей. А там и заливной лужок нашим будет. Ходовой он. Этого у Никифора не отнимешь.

– Сеть сплела в шесть локтей[52].

– Трубу выведет. Молодые по-белому жить станут.

Оба говорили на своём языке, но как-то понимали.

На третьем хмельном-бражном круге Синец уже так разлетелся, что начал разбирать степени родства.

Ударил Кошута по плечу, а себя в грудь.

– Сваты!

Ткнул пальцем в Габора, а затем в Никифора.

– Шурин!

– Зябун, – перевела Тутта.

– А наша Марья будет вашей Еньке золовкой.

– Курма, курма! – соглашалась Тутта на свой манер.

Покончив с зайцем и брагой, Синец с Кошутом встали под матицу, примерились головами к центру и ударили по рукам.

Тутта опять заскулила.

Синец с блестящей от жира бородой норовил обнять Кошута. Безусый угорец дичился такой порывистости, отклонялся, будто у него за спиной тетива натягивалась.

Выбрались из землянки. Лошади не видать.

С пучком горящего хвороста Никифор углубился в ночной лес. Скоро приволок якутку за чёлку. Накинул на шею ярмо, заткнул притыкой. Обротал. Разобрал вожжи.

– Садись, тата!

Пьяненький Синец повалился на волокушу и заголосил:

С горки Кукла разбежалась. Боковины волокуши бились о стволы узкой дороги. Углы ярма цеплялись за ветки, сшибали последние сухие листья.

Рысцой по морозцу, по первому снегу с причитаниями о том, что надо бы кобылу ковать, да сил нет. С наказом сыну раздувать назавтра горн да приниматься за подковы по отцовскому наущению.

Под звездами Земли обетованной…

После свадьбы Синец слёг. Сначала оправлялся на дворе. Когда совсем скрутило, – не слезая с печи, – в посудину.

Если у Фимки не хватало порыва на обиход больного, то помогала молодица. Не гнушалась человеческих отходов.

Синец слёзно умилялся невесткой, не переставал нахваливать.

Болел он «спиной и ногами». Тогда говорили – маялся, недужил, немог. Слово «болесть» – лешацкого корня, в нём сила сторонняя, недобрая.

Фимка лечила мужа хвощением – мяла и растирала.

Он отбивался. Ёрничал.

– Ну-ка, Енюшка, неси полоз от волокуши, – обращался он к невестке. – Пускай матка сварит его да приложит к моим ногам. Быстрее Куклы побегу. Или, эй, ты, Никифор, возьми бурав, голову мою продырявь, мозгу немного вынь. Помажь тем мозгом ноги – Кукле будет не догнать.

Криком кричал. Угорали по ночам от его стонов. А когда отпускало, опять веселил домочадцев:

– Вот тебе ещё средство, Фимка. Возьми щепоть шороху ночного да топоту овечьего две горсти. Туда посыпь немного тележного скрипу. Дай мне всё это выпить да выставь меня потеть на мороз. Потом вытри сухим сосновым платом в четверть. От того плату теснота отыдет и буду здрав!..

Отец при смерти, а Никифор молодой блажью воспылал: под порогом верфь разложил – начал собирать лодку из листов бересты.

Ещё весной сплёл ивовый остов и теперь обшивал пластами берёзовой коры. Нитью служили распаренные еловые корни.

На носу и хвосте береста трескалась, расползалась. Требовалась склейка из тонких полос.

Никифор плавил в печи липкую смолу-живицу.

Пахло скипидаром.

Синец сверху возражал:

– Баловство, сынок. Перевернёшься на стремнине – поминай как звали. Чем тебе плот плох? Либо уж долблёнку бы заводил. Твоей берестянкой только от дождя укрываться.

Но Никифор твёрдо решил «гуся добыть».

Весной в половодье за неодолимой ширью пуйского разлива у перелётных гусей был ежегодный отдых.

Только лёжа в самой лёгкой, незаметной посудине можно было приплавиться к ним на расстояние стрелы.

– Мы с матерью без гуся жизнь прожили. Три утки – вот тебе и гусь, – ворчал Синец.

Болезнь лишила его власти. За словом не следовало дело – парень гнул своё.

Обрастала плотью берестянка. Оставались старику общие рассуждения на предмет послушных баб.

– Вот смотрю я на тебя, Енюшка, и думаю: через жёнок происходит слияние народов. Ты молодка угорская. Наш Никифор из славян. Значит, детки у вас будут половинчаты. Мать научит своему языку, отец – своему. Двуязычны детки будут. И станут молиться через день, – то на крест, то на пень. Двоеверие утвердится во веки веков. Попробуют расщепить – получится топором по темечку. Новый народ станет зыбкий душой, увёртливый. Не зацепишь его ни другом, ни крюком. Обособеет. От всякого нажима, как пробка от браги, – в небеса. Ищи ветра в поле. А дай ему волю – своей правдой поперхнётся. Подавится. А как зваться станет?

– Да мы же русские, тата!

– Русским ты будешь, когда тебя воевода за шкирку возьмёт. Стрелец на постой станет. А до тех пор ты Ника, и звать тебя Никак.

– Человеце! Какого ещё званья мне нужно?

– Это доколь молодой да задорный. А вот как завалит тебя лихомань, почуешь смертный конец – захочешь думы в кольцо свести, а не тут-то было!

– Попы говорят, тата, из глины, мол, человек вышел, в глину и уйдёт. А душа, тата, была, есть и будет.

– Так ведь этой глины-то и жаль, сынок! Сколько ею нароблено! Нахожено! Пито и пето! Кринка разобьётся – и то бабе горе. А тут эка дивна посудина снова жидкой глиной станет!

Непосильные измышления закончились у Синца так:

– Из глины осинка вырастет. Долблёнка из неё выйдет добрая. Лягу в лодку, оттолкнусь от берега – на волю поплыву…

Пришёл шаман Ерегеб – давний друг Синца по кузнечному делу. Велел остричь ноготь с ноги больного. Закатал обрезок в хлебный мякиш и дал съесть козлёнку.

Не только никаких смешков не позволял Синец по поводу целительного обряда, но всему внимал беспокойно и остро.

Без слов позволил перепоясать себя арканом – другой конец Ерегеб петлей затянул на шее козлёнка.

Шаман выволок животное из избы и зарезал.

Кровь вместе с хворью спустил в землю.

Тут только сказалась природная насмешливость болящего.

Синец вымолвил:

– Коли не поможет, так будет чем меня помянуть.

Шаман вошёл в избу и ударил в бубен. Кожа в обруче, подсохшая на печи, пока он священнодействовал, расталкивала застойный воздух, отрясала хворь.

От гортанного вопля шамана, казалось, должны были подохнуть во всех щелях сверчки и тараканы.

Шаман метался из угла в угол избы и пронзительно взывал к богу Ен:

Неожиданно шаман отбросил бубен и кинулся к Синцу.

Растопыренными клешнями рук схватил больного, стал трясти.

«Извлёк» из его груди злого духа Омоль.

Дух сопротивлялся, торговался, требовал жертвы.

– Меги ки! Этэль![53]

Зажал Омоля в горстях и выкинул в распахнутые двери, в сторону окровавленной тушки козлёнка.

Устало сел на шкуру, угодливо подстеленную Фимкой, и раскурил трубочку.

– Как будто полегчало, – донеслось с печки. – Спаси тебя Господь.

Некоторое время Синец поговорил с Ерегебом как с товарищем. На прощание у него хватило сил даже рукой ему помахать.

Но той же ночью он помер с тихим стоном.

На земляном полу, где вчера сшивалась лодка-берестянка, стоял гроб: покойник заранее приготовил себе «раздвой» на загляденье – без единого гвоздя. Ни щёлочки.

Под гробом бабы настлали соломы.

Никифор с Енькой (сын с невесткой) надели рукавицы (голыми руками к окочуру прикасаться нельзя), спустили тело с печи.

Из бани на палке принесли ушат тёплой воды. Стянули с усопшего истлевшее исподнее, обнажили «тату», обмыли в трёх водах.

Сверху лилась на покойника вода живая, а сквозь солому просачивалась уже мёртвая. По жёлобу текла к порогу, в приямок. Оттуда её вычерпывала младшая дочь Марья и носила в бадейке далеко по снежной тропе, выливала на склон Межевого оврага, в непроходимый кустарник. Чтобы никто ногой не ступил на политое. Иначе не жилец.

(А черпак и бадейку потом они сожгли.)

Остаток дня Фимка готовила мужу погребальное. На живую нитку шила длинную рубаху.

Теперь уже они с Енькой, не чураясь, ворочили мёртвое тело, напяливали белые одежды.

У Никифора была своя забота. Сын плёл отцу лапти в долгую дорогу.

Когда Никифор обернул худые мослы отца оборами и принялся обвязывать онучами, мать всполошилась:

– Не так! Не так! Крестик-то впереди оставляй!

То есть чтобы перекрут верёвочек оказался на виду: каким-то чудом из времён девичества в далёкой, почти забытой новгородской деревне, вынесла память Фимки-Евфимьи это правило.

Чистого, ухоженного покойника перевалили в домовину.

Мокрую, из-под него, солому сожгли в печи.

А оставшийся на полу сор замели, как положено, – под гроб.

Молодые – Никифор, Енька, Марья – ночевали в бане.

Только Фимка-жена пожелала остаться с навек замолкнувшим мужем.

Сквозь промасленное оконце светила луна. Желтели углы гроба. Голубым отдавал саван на покойном. А лицо его лунный свет как бы обтекал, ничего знакомого нельзя было различить там, где должно быть лицо, – ни морщинки, ни волоска седого.

Фимка глядела туда и горевала. Нет пары!

Сорок лет – бабий век. За ним вторая жизнь. И ещё целый век – бабкин.

Но без мужа – ущербный.

Плакать даже не помыслила, чай, не малое дитя.

Песен из славянского девичества помнила много, а цельных причитаний на слуху не отложилось. И набраться было негде. Здесь, в угорской лесной пустыне, и простым славянским словом не с кем было перемолвиться, не то чтобы учиться обрядным причетам.

Обрывки какие-то вышёптывались.

«Закатилось красно солнышко… Последний тебе денёчек… Куда ты от нас собираешься?… Улетишь далеко в поднебесье…»

Погоревала. Вздремнула. А чуть рассвело, снялась – печь топить, ставить поминальный замес.

Это были шестые похороны на новом погосте.

Череда была такая. От родимца, в судорогах и в задышливом, до посинения, крике, помер второй после Никифора сын Синца – даже имени не успели дать.

Подобно упругому мячику упал на землю, отскочил, отлетел обратно в вечность.

Первая могилка!

Следующий плод Фимкин помер уже с именем – во второй ямке лежал мальчик, ошпаренный кипятком. Степан. Четырёх лет от роду.

И голод, конечно, подбирал детей.

Только поспела кислица[54], убрели, взявшись за руки, двойняшки Синцовы – брат с сестрой, Николай с Еленой, в приречные кусты и объелись там неспелыми ягодами. Так, рядышком, едва ли что не за руки взявшись, и легли пятилетние в землю.

А подросток Еремей помер от кровохарканья.

…Дети клались в могилы попросту.

Отец Паисий не затевал полной службы.

Короткая панихида в храме, и гробик опускался в землю под 122 псалом: «К Тебе, живущий на небесах, возвожу очи безгрешных! Помилуй их! Ибо не насыщены презрением Твоим».

Дощечки домовин усевались горстями песка.

Рытвины сравнивались с землёй.

Обозначались на поверхности сосновыми крестиками.

Так, под звон «била», под гул «клепала», с пением отца Паисия утучнялась угорская земля плотью славян.

Через смерть и тление переводилась понемногу в законное их владение.

Внутри Христова ковчега-церкви, на каноне, в ящике с песком, горела свеча, слепленная из воска диких пчёл.

Под иконой Святой Троицы трепетал в клещевинном масле огонёк лампадки грубоватого глиняного обжига.

Поминальный обряд по первому, настоящему, полноценному православному покойнику на этой земле во всю литию раскатывал отец Паисий. На нём из положенных по уставу белых панихидных одежд было одно лишь шерстяное полотенце, сотканное Фимкой в дар храму, осветлённое в козьей моче и вышитое крестиками по краям. Отец Паисий стоял у аналоя спиной к открытому гробу, водружённому на катафалк из жердей.

Слышались слова упокоения из 90 псалма: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится!»

Храмовый корабль под двумя крестами обдувался прохватным ветерком. Подобно матросскому воротнику развевалась занавеска на клобуке у дьякона Петра, ползущего по приставной лестнице к колоколам.

– И прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение мое, – доносилось из открытых дверей храма. – Слава Отцу и Сыну и Святому Духу и ныне и присно и во веки веков. Аминь!

К этому мигу дьякон Пётр утвердился на досках звонницы, и стальной колотушкой долбанул по дуге била. Послал начальное известие всей языческой округе. Заносчивым взглядом проводил звук окрест, шепча: «Воззовёт к вам, и услышите Его».

Вдогонку горестному всхлипу литого била полетел с холма утробный навет клёпаного «тевтонца».

И приговор у дьякона был соответственным: «Оружием обыдет вас истина Его!»

Помимо отпевания заодно отслужили по Синцу и отдельный молебен – во славу безвозмездной помощи усопшего при строительстве «корабля» Христова.

Хотя не прост был покойник. Расчётлив.

С поклонами, с молитвенными присловьями помогал рубить церковь, но в ответ ждал от святых отцов привилегий.

Говаривал Фимке в укромной ночи: «Через попов наше володение придёт над угорцами. Вдобавок к нам приплывут православные. А там отцы святые и стрельцов запросят, в случае чего. А то в последнее время что-то забеспокоились безбородые…»

Сыну Никифору наказывал Синец плотнее сходиться с попами, угождать и помогать, с горечью отмечая, что парень холоден к вере Христовой.

Через свою зазнобу Никифор многое в душеустройстве перенял от местного племени. Словно чужой стал – двойчатый.

Хотя и сам Синец «Отче наш» не твёрдо знал. И постоянно терял нательные крестики. И знамение не каждое утро творил. Но у края земной жизни, в гробу на его лице будто бы обозначилась твёрдая истина и застыл укор сыну.

И как стали заколачивать гроб, так словно волной толкнуло в грудь Никифора – уж не досада ли татушкина?

После ледохода Пуя наполнилась мрачной силой.

Будто плотиной подпёртая противоположным крутым берегом, прихлынула волной к завалинке.

Просочилась в избу по колено.

Из-под крыши от зимней скученности выгнала людей – на простор. Повыше, на полянку.

Там, у домницы, устроилось всё семейство.

Ночью звёзд было не видать – столь много оставалось дневного свету, потому хорошо спалось у огня лишь детям – трём мальчикам, семи, трёх и одного годов, завёрнутым в шкуры. Да с ними – бабушке Евфимье.

А Никифор с Енькой-Енох плели верёвку для вожжей из пеньки и лыка.

На одном конце Никифор крутил деревянный просак, а на другом Енька, внатяг, ссучивала конопляные волокна и пускала между ними лыковое.

– Давай, что ли, сказку скажи, Еня.

– Так ведь я их только по-своему знаю.

– Эка беда. Говори.

Енех негромко начала:

– Егишер Бенце кимеги ен тенге парт…[55]

В сказке говорилось, как угорский парень по имени Бенце увидел в море нерпу. Попросил её перевезти на спине в места, богатые жиром.

Приплавила его нерпа к китовому народу.

– Здорово! Зачем приехал?

– Жиру вашего поесть хочу.

– Поел?

– Спасибо, наелся. Вот только в горле пересохло. Напоите меня[56].

– Из деревянного корыта попей.

– Эх, вы! Всё ещё без чашек живёте![57]

Подошёл Бенце к корыту, едва пить начал, как вдруг вниз головой полетел в бездну.

Упал прямо в жилище моржового народа.

Далее говорилось в сказке, побывал Бенце у всех морских пле-мён. Но особенно щедро его угощали лахтаки.

За такое гостеприимство он пообещал им сестру отдать.

Отправились лахтаки за невестой.

Прибыли в чум Бенце. Много толкуши[58] съели.

И Бенце выдал сестру замуж за лахтака.

Нырнула девушка с новыми родственниками в лахтачье царство. Слышит, жених говорит:

– Мать, огонь разводи, невестку светом встречай!

Начали девушку окуривать. Приобщили к очагу.

Лахтачий народ собрался. Рассматривают невесту.

Говорят:

– Ой, какая красивая девушка![59]

Тут и сказке конец…

Никифор засмеялся.

– А помнишь, как мы с татой-покойником в Важский городок на плоту ходили? И я эдак тоже глядел с плота в воду да и кунул. Тата меня за ногу выволок. А то бы тоже женился на лахтачке, или красноперке какой-нибудь, или на полосатой окунихе.

– Так ведь мы тогда с тобой уже сговорёны были!

– Отсюда, Еня, и спасение.

Больше всего поразил маленького Никифора в том плавании на плоту столб посреди площади Важского городка.

– Гли-ко, тата! Что у русичей на торжище вместо ракиты! И не тряпочки к столбу привязаны, а живой человек!

Руки у мужика были стянуты сзади, и казалось, будто несчастного этим позорным столбом насквозь пронзили.

И на площади не кружение богомольцев под бой шаманского бубна увидел Никишка (как бывало у угорцев), а кураж пьяной ватаги «хотячих», явившихся по зову воеводы Михаила Скряби для похода на непокорную зырянскую Угру.

Босые, в обносках и рвани, вот уже который день ждали они обещанных войсковых кафтанов.

Горланили, безобразничали.

– Петро! Не верь снам! – кричали опозоренному стоянием у столба.

Хохотали бездельники.

Жалостливый Никифор упросил отца узнать, за что страдает человек.

Оказалось, он один из «хотячих» и поплатился лишь за пересказ своего сна.

Привиделось, будто святой Сергий велел ему вернуться домой, перестроить избу в три жила и тогда станет он важским воеводой!

Мужик рассказал сон товарищу.

Тот проговорился. Нашёлся доносчик.

И действующий воевода назначил простельге битьё батогами – не возвышайся хотя бы и во сне!

– Сколько батогов получишь, Петро, столько и свечек святому подсказчику Сергию поставь, – не унимались охальники.

Рождённому среди лесов, в добрых семейных пределах, в окружении незлобивого угорского народа, всё разухабистое русское было Никифору вчуже.

По возвращении из плавания, возмущённый битьём человека палками, он ещё глубже укоренился в язычестве.

Даже камней натаскал в Ельник и устроил из них своё игрушечное капище.

Куски хлеба стал жертвовать богу Ен, глиняные игрушки, пойманных рыбёшек…

Схлынул потоп. Изба просохла. Пуя понемногу набирала прозрачности. Зацветали в замоинах купальницы. На лужайках облетало золото одуванчиков – оставалось серебро.

К тому времени вспахал и засеял Никифор все полянки.

И теперь с теслом в руке не отходил от осинового кряжа на берегу. Осёдлывал то справа, то слева.

Мотыжил древесину. Выбирал лишнее.

Чтобы промахом не продырявить днище или борт, насверлил снаружи дырок буравчиком. Вставлял в отверстия ольховые тычки вглубь ровно на полвершка.

Лишь откроется изнутри под теслом эта мерка-подсказка, глубже не забирай. Не прозеваешь. Ольховый тычок – он от природы красного цвета. А само осиновое тело лодки – белое.

По днищу словно веснушки разбегались…

Вокруг отца копошились в песке и стружках три мальчика. Старший, Иван, в порточках, младшие Ананий и Ласло, голозадые.

Иван уже «подпоясанный». Считай, мужик, пусть и невелик.

Ананий – саженый на коня. После этого уж титьки мамкиной ему ручонками не загребать.

А у годовалого Ласло сегодня только «пострижины».

Семейный праздник.

Дети всполошились и с криками кинулись навстречу своим угорским бабке и деду.

Младший за ними, ревя, ползком.

С горки по глинистой дороге, обожжённой июльским жаром, спускались Кошут с Туттой.

Кошут в сокуе – малице из шкуры забитого в июне оленя, когда сохатый почти без шерсти. На ногах у Кошута – бокари, подвязанные у колен. На Тутте – распашной кафтан из полотна производства славянки Фимки.

В голодуху 1475 года за «отрез» дали Кошуты ей полтуши лося. На голове у Тутты – высокая валяная шапка с вышитой занавеской.

В корзинке несла бабка подарок к празднику: вязаное на спицах козье полотенце в полтора локтя.

В эту вязь обрядово состригут девять локонов мальчика. Туго обовьют крапивными стеблями и сожгут на берегу Пуи в костре!

Станут приговаривать: «Коляда Божич – слава Божичу за доброе начало, за дитё здоровое. Велесу слава за чистую кровь. Слава Ярилу за мужество. Леля, Лада! Слава вам за любовь. Купале за семейный лад. Перуну – за добычливость. Световиду – за мудрость…»

И вперемешку со славянским говором прозвучит: «Еги-кет-ха-ром-киленс»[60].

Над водой трижды произнесут этот заговор. Ножом на береговом песке очертят девять кругов.

Скажут: «Матушка Пуя, обмываешь ты крутые берега, жёлтые пески, обмой-ка ты и внука моего Ласло. Все хитки и притки, уроки и призеры, скорби и болезни, шёпоты и ломоты, злу худобу. Понеси-ка ты, матушка Пуя, быстрая река, все болести Ласло своей медвяной струёй в чистое поле, земное море за топучие грязи, за зыбучие болота, за сосновый лес, за осиновый тын! Будьте, мои слова, легки и крепки в дозоре и договоре впереди, а не позади. Ключ – в море, болезнь и лихо – на дно, а язык – в рот».

После сожжения волосяных прядок пострижённый заснул под бортом долблёнки, на мягких осиновых стружках. Уморился от праздника. Да и то сказать – разбужен сегодня был слишком рано для младенца – до восхода.

Носили его Никифор с Енькой на гору, показывали на самом подъёме Ярило – Шондаг.

Да потом в тёплой бане купали в настое трав строго одного рода – зверобой, спорыш, сабельник, горчак, – все цветки у них пятилепестковые.

Нечётные.

Мужские…

Гордый Кошут впервые после поминок Синца снизошёл до гостьбы в славянском доме. Возымело действие на непреклонного угорца имя младшего внука. Назвали Ласло, как отца Кошута, то есть прадеда. Вот и получай пришлые люди уважение от туземца.

Расселись по лавкам за стол под двумя солнцами – из волокового оконца и дымника.

В прокопчёное жилище через эти отверстия не смели соваться ни слепни, ни оводы. А бабочек дегтярный настой, наоборот, приманивал.

Красно-чёрные крапивницы порхали в серебристой пыли солнечных подпорок.

Садились живыми узорами на полотенце в опасной близости от огонька лампадки в красном углу.

Трепетали их яркие крылышки и на пучке засохших вербочек, и над заменявшим икону крестом, грубо скованным покойным Синцом.

А в застолье той порой уже шла по кругу глиняная чаша с медовухой. Ели щуку в рыбнике. Хлебали овсяный кисель.

От разговоров к песням перенесло их ветром духоподъёмным.

У бабки Евфимии кровь настолько разгорячилась, что она в пляс пошла.

И до того голову потеряла, что махнула платочком перед Кошутом. И блеском глаз просигналила к отзыву.

Да Тутта была настороже.

Вдовьи шалости славянки отозвались ревностью суровой угорки, сухим властным шёпотом в ухо мужа:

– Идё хаз![61]

С Ефимьей они были товарками. Вместе лён теребили. Совершенствовали ткацкое дело – к концу жизни Синец уже устроил им обеим кросна с педалями, – раму повалил горизонтально. И Фимка, и Тутта уже ткали с шерстяной ниткой тёплые рубахи.

За двадцать лет та и другая научились и по-угорски, и по-славянски.

Повивальными бабками друг для дружки потрудились немало.

Да и породнились.

Но всё-таки одна меж ними преграда осталась непреодолимой, одна собственность – «мой мужик!».

Теперь-то Кошут, вишь ты, дорогу к славянке проторил! А ну как после этих песенок взбредёт в голову старому к вдовушке плотнее тропинку топтать?

– Идё хаз!

Домой из гостей шли они уже не по дороге на Ржавое болото, а по перелазу через Пую (козлы с поручнями) и далее – по заливному лугу, по Исаде (что означает – место высадки с корабля).

По рассказам Синца, именно здесь они с Фимкой впервые ступили на пуйскую землю.

Была песчаная отмель – стал полномерный заливной луг.

Исада.

– … Ну-ка, Ласька, давай мы с тобой вверх по реке протолкаемся до того песочка.

Мальчик на носу долблёнки истово, благодарно гребёт крохотным веслом, только что вытесанным отцом.

Для облегчения Никифор правит в прибрежную затишь.

С писком вонзился киль лодки в мокрый песок отмели.

– Тата, отчего так вонько?

– Рыбина где-то гниёт.

Следы босых мужских ступней, и гусиные, мальчишеские прострочивают берег.

На глади песка издали различим будто бы каменный выступ.

Или коряга?

Для валуна – слишком тускл. Для коряги – недостаточно жирен.

Никифор топором ткнул. Мягко. Хлюпко. Нестерпимо сладко шибануло в нос.

Распорхал вокруг. Звякнуло под топором. Потянул – надо же! Медный крест на привязи!

Никифор в страхе отбросил находку.

– Отец Паисий! Это его нательник!..

Отец Паисий пропал в начале мая.

Видели, как он с саженным сачком на плече спустился от храма к реке. Из мутной водицы пытался загрести рыбу, ослепшую от ила. Удалялся вверх по течению.

И словно в воду канул.

Ежедневно дьякон Пётр читал по нём молитвы о здравии. Потом через день поминал – и реже.

И хотя дьякон не был в сан рукоположен, но, обвыкнув, самовольно вступил в должность. По своему усмотрению стал править службы.

По нахождении Никифором тела утопшего дьякон Пётр отслужил за упокой. На похоронах дружно решили, что соскользнул рыболов с глинистой кручи в глубь и запутался в рясе.

Однако квартировавший в это время в церковной пристройке мытник Пахом, перед положением тела отца Паисия во гроб, указал всем собравшимся на пролом в черепе мертвеца. И вправду, разглядели под сединами синюшную вмятину. И рубец на коже хотя был и размыт, но ясно различался.

Выходило – убийство.

А кто же враг-злодей? Кому православный поп встал костью в горле?

Ясное дело – язычник.

Двадцать лет отец Паисий проповедовал среди угорцев и тихим словом, и грозным проклятьем.

Отчаялся донести Христово учение по-славянски. Замыслил язычникам алфавит, письменность греческого начертания.

На досках вырезал буквы. Доски заострил с одного конца и вбил недалеко от кузницы Ерегеба в прибрежный песок сплошным щитом.

Из любопытства собралось вокруг достаточно местного люда.

Закат выдался пёстрый, расписной. Будто само небо из своих перьев и клоков складывало слова, тоже хотело что-то сказать.

Отец Паисий в потрёпанной рясе, с крестом на вервяном гайтане ткнул себя в грудь.

– Ен![62]

Повторил врастяжку:

– Е-е-е… н-н-н.

Одновременно указывал на буквы деревянной азбуки.

Прутиком на песке ещё и рисовал их.

Для закрепления науки опять ударил себя в грудь («Ен!») и ткнул в пропись.

Угорцы угрюмо молчали. Некоторые даже отпрянули, когда отец Паисий приблизился и пальцем указал на мальчика:

– Те![63]

Мальчик засмеялся.

– Т-т-т… е-е-е.

То же было перерисовано с досок на песок.

– Те! – выкрикнул понятливый отрок в лицо отцу Паисию, отчего священник благодарно перекрестился.

Следующее слово первого урока было «мы». По-угорски – «ми».

Потом слово «Истен», значит – Бог.

Я… Ты… Мы… Бог…

Для первого урока достаточно.

В каждый погожий день лета открывалась школа на берегу.

Постоянно вертелся вокруг отца Паисия внук шамана – Пекка. Ещё несколько безымянных угорских мальчишек. Да бобыль Балаш. Да сын Кошута – Габор. Да тётка Водла – эта скорее из женского расположения к отцу Паисию, чем от потребности в грамоте.

Время от времени, по пути на игрища, набегали угорские парни и девки.

Бывало, к сумеркам весь берег испишут буквами и словами.

C холодами затея сникла.

А замысел продлился. По просьбе отца Паисия первый его прихожанин, ныне покойный Синец, сковал иглы в палец длиной.

Привязал их к палочкам распаренными жилами. Жилы высохли – стянули железо и дерево в единое стило – орудие грамотности, по числу учеников.

Сам отец Паисий ободрал не одну березу. Уложил кору под гнёт, чтобы расправить в лист.

И зимой, в безвременье, в безделье, к нему в келью битком набивалось учеников. Выцарапывали они иглами на бересте угорские слова и целые предложения.

Службу в церкви отец Паисий давно вёл по-угорски. А теперь, воспитав достаточно чтецов, взялся и за перевод книги Бытия.

Строка «Вначале сотворил Бог небо и землю» писалась по-угорски так: «Кэздэт теж Истен эг эс фёлд».

Первыми крещёными стали Габор, Кошут, тётка Водла и отрок Пекка.

Кроме них приходили слушать литургию и просто любопытствующие. Дивились храму, пению дьякона на клиросе и горению множества свечей, вылепленных старцем из воска диких пчёл.

Долина туземцев Сулгара на голубиные песнопения отца Паисия, на его азбучные дары отозвалась роптанием.

Племя почуяло угрозу духовной кабалы.

Для возбуждения самобытности решили угорцы выстроить на противоположном берегу реки Суланды, напротив православного храма, в укор и назидание отцу Паисию знатную кумирню в честь своей богини солнца Хатал Эква.

По заповедному замыслу возвели квадратный сруб-куб.

Из прежнего жертвенника в пристройке кузницы перенесли в новую кумирню священные шкуры, медные нагрудники, оленьи рога и главное – деревянного идола, вырубленного из узловатой сосны: брюхатая богиня сидит воздев к небу руки-сучья.

Переносили всем народом, с воплями и биением бубна.

Духом соперничества прониклись. Потребовали, чтобы Ерегеб на вызов отца Паисия отмечал каждую четверть луны камланием в новом святилище. Ерегеб сослался на старость и просил уволить.

Тогда бобыль Балаш объявил, что часто бывает в стране мёртвых и потому готов стать новым шаманом.

Балаш человеком был нервным, дёрганым. Про него говорили – «болонд»[64].

Каждое полнолуние начиналось у него с обморока.

Сутками бродил по лесам и выкрикивал понятные только ему одному «имадки» – призывы к небу. Падал на колени, бил кулаками о земь и хрипел «гоноши» – заклятья.

Лучшего шамана не найти!

По требованию племени Ерегеб передал Балашу бубен.

Молодой шаман взялся за дело со страстью. Перед всяким камланьем постился три дня. Обряд вел до потери сознания – помирал заживо у святого огня на глазах соплеменников.

Или вдруг в конвульсиях изрыгал борост (янтарь). Снова глотал его. Уверял, что камушек будет надежно храниться у него в желудке до следующего камланья.

Отец Паисий был тогда ещё жив.

Однажды он забрёл с сетью в омут, а Балаш крикнул ему с другого берега:

– Растопчу икону – и твой Бог ничего мне не сделает!

Священник тоже был не робкого десятка. Отвечал из воды достойно:

– Твоего идола изрублю – ни волоска с моей головы не упадёт!

И ещё много опасных слов наговорили они тогда сгоряча друг дружке. Слух об этом богословском споре разлетелся по суландской долине. Распря духовников всколыхнула племя.

На другой день угорцы толпой ринулись к двуглавому храму.

Выкрикивали угрозы поджога.

Потрясали дрекольем.

Отец Паисий осмелился встать к нашествию лицом. Сердцем прикрыл Христово строение.

Предложил испытать силу веры не на деревянном срубе, а на плоти человеческой. Мол, кто из них, Балаш или он, отец Паисий, невредим пройдёт через огонь, того и вера крепче.

Бунтовщики вняли рассудительному попу.

На берегу, где когда-то священник обучал их азбуке, выстроили из сухих веток проходной шалаш.

В назначенное время и слепые притащились к ристалищу, и неходячие приползли.

А уж весь здоровый угорский люд, мужской, женский, детский – в малицах, ровдугах и рубищах, в лаптях и моршах, с утра толокся здесь.

Стояли первые тёплые дни после ледохода.

Солнечный, кумирный, берег уже облило зеленью. А под тенистым, церковным, ещё белел снег.

Гуси валкими клиньями проплывали над Суландой.

Ватаги уток падали с неба и ускользали за поворотом реки.

Мать-и-мачеха (ранник, выстрочник) расползалась по проталинам.

Окукливалась ракита.

Всё кипело вокруг.

И страсти бурлили меж людей.

Огонь принесли из кузницы Ерегеба.

Однако отец Паисий углядел в нём враждебную языческую силу и потребовал равенства.

Факел затушили в реке.

С обеих сторон сушняковой арки ударили кресалами по кремням.

Ветки взялись дружно.

Первым ринулся в пылающую купель пылкий Балаш.

По условию, позволено было испытуемым только мокрую рогожку накинуть на голову.

Темечком вперёд Балаш исчез в огне.

В толпе поднялся гвалт.

Бабы заверещали словно перед концом света:

– Ерош Истен![65]

Пылающее сооружение пошатнулось – испытатель в огне сбился с направления.

Сунулся в самый жар.

Толпа в ужасе застонала.

И, видимо, так припекло Балаша, что он вынужден был в огненной пещере пасть на колени.

На четвереньках, в россыпи искр вырвался в весеннюю прохладу.

Люди стали пригоршнями брызгать на него из реки.

Глаза угорцев горели торжествующим огнём.

Если Ерегеб, будучи шаманом, осмеливался только прикладывать угли к голой груди, а Зергель перекатываться через костёр, то Балаш в овладении испепеляющей стихией стократ превзошёл их.

Толпа взывала к отцу Паисию.

Дьякон Пётр внушал священнику:

– Держитесь левее, батюшка! Там оно прохладнее. Ветерок-то с горки тянет.

– Уповаю на Отца, Сына и Святого Духа! Господи, помоги! – молвил отец Паисий.

С крестом в руке нетвёрдой стариковской походкой приблизился к огнедышащему устью.

Народ вокруг умолк как по команде. Моргнуть боялись, не то чтобы слово молвить.

Ни охом, ни вздохом не отозвались на его решительный шаг. Наоборот, как бы усиливая жар, горящими глазами проводили священника в печище.

Гул разочарования раздался среди них, когда сначала показалась из огня рука с крестом, а потом и священник в тлеющей рясе.

Обгорели у него только пясть и конец бороды.

Одежда занялась в нескольких местах, но подбежавший дьякон Пётр сбил огонь ветками черёмухи.

Вышла ничья. Разошлись умиротворённые.

Вместе с угасшим огнищем остыли, казалось, и возмущённые души. Процветать бы и дальше двоеверию в Сулгаре, да тут вдруг так некстати на рыбалке и пропал отец Паисий.

Это послужило знаком, подхлестнуло неуёмного Балаша. Каждый вечер он теперь стал камлать возле кумирни напоказ, с тем смыслом, что провидение рассудило в пользу Хатал Эква.

Радуйся, племя!

Поп пропал, а шаман – вот он. Бьёт в бубен, пляшет вокруг костра, вступает в беседу со своими богами.

И слышит их наказ: очистить угорщину от пришельцев!

Своей духовной силой возбудил Балаш патриотизм туземцев. Засомневались в Православии после исчезновения отца Паисия даже им лично крещёные.

Обретение тела отца Паисия не только не охладило духовного пыла угорцев, но подлило масла в огонь. Угорцы стали яростно отвергать обвинение в убийстве священника.

Кричали, что коли душа отца Паисия на том свете, то распорядятся теперь ею в горней сшибке Истен Мед и Саваоф, Омоль и Антихрист. А здесь, на земле, пускай останется по-старому, как было «езер ев езелотт»[66].

И до того растравил Балаш возмущение своего народа, напитал паству злобой, что дьякон Пётр вынужден был бежать в Важский городок.

Там, в съезжей, бил дьякон челом воеводе. Жаловался на язычников, мол, «смертоубийство православных замышляют».

…Енех-Енька дёргала репу на своём огороде.

Старший Иван сворачивал головы вершкам, а корешки корзинами таскал в яму.

Ананий и Ласло сидели на горке ботвы, грызли ломти сладкого корня.

С речного переката донёсся хруст копыт по камешнику, шумное взбалтывание воды, незнакомые голоса.

Енех распрямилась.

Три всадника в красных кафтанах с брызгами и пеной выезжали на берег.

У первого пищаль за спиной, а на груди – берендейка с гирляндой зарядов.

У других сабли на белых перевязах.

Младшего подхватила Енех на руки как оборону. Ивана с Ананием подгребла к подолу.

– Эй, баба! Где твой мужик? – крикнул передовой.

С испугу у Енех вырвались по-угорски:

– Ен говани.

– Чего лопочешь? Мужик где, сказывай!

– На болоте.

Стрельцы поскакали по дороге в гору, куда указала Енех.

…Никифор на болоте попеременно тянул рукояти ворота. Плот скрипел и тащился по трясине. Железистая жижа плескалась в корыте до краев.

Словно леший во плоти, Никифор кругом был илом заляпан, обвешен кореньями…

Выскакали из лесу верховые.

– Ты, что ли, Никишка Синцов?

– Я есть.

– Велено тебя в Сулгар доставить.

– Кто велел?

– Урядник.

– Зачем?

– По-бусурмански понимаешь?

– Есть такое.

– Толмачом, значит.

Сбруя позванивала. Фыркали воинские жеребцы. Мужицкая кобылка волновалась.

Как попала эта Кукла к покойному Синцу, так коня и не нюхивала. А тут сразу компания.

И чтобы кони «шеи не сломили», морды не заворачивали на гривастую, приказано было Никифору выпрягать сладкую из повозки посреди леса, забираться на неё, трястись охлюпкой впереди посыльных.

Без остановки проехали мимо Енех с детьми.

– В Сулгар я. Скоро буду! – крикнул Никифор семейству.

С опушки леса оглянулся – стоят как истуканы.

Стрелецкий урядник Бориска Ворьков в ожидании толмача обедал у дьякона Петра. Сабля и кафтан уложены на лавку. Рубаха распоясана.

Был служака молод и статен, новгородского кроя: узколиц, сух, чёрен бородой и глазаст.

Призванный для допроса отставной шаман Ерегеб как побитый сидел в тёмном углу избы.

Тоже, будто пленника, втолкнули сюда и Никифора-болотника.

Урядник покончил с кашей, утёрся рукавом.

– Спроси у него, угрожал ли этот ихний Балаш убиенному батюшке?

Никифор перевёл Ерегебу и от него – уряднику.

– Говорит, это был… трефа вито… Ну, как по-нашему сказать… шутейный спор.

– Значит, было! Теперь спроси у него, часто ли отлучался этот Балаш из стойбища.

– Почитай, каждую четверть луны.

– Так ведь и в день пропажи батюшки точнёхонько луна в четверти стояла. Значит, его в то время тоже не видать было в Сулгаре?

– Того он не упомнит.

– Что же так этого вашего Балаша в лес-то тянет?

– Там он с мёртвыми разговаривает.

– С мёртвыми! Ну, вот и добегался. Договорился. Разбой на нём! Поймаем – повесим посреди Сулгара. Либо в кумирню затолкаем и зажарим! Да и тебя, старого, туда же. Да и всех ваших крикунов поганых. Забудете, как перечить…

Позвали в избу целовальника.

Подготовка к увековечению происходящего у этого грамотея была долгой и обстоятельной.

Сначала он вытащил из торбы клочок пергамента, многократно скоблёный от прежних записей. Потёр его куском пемзы для выравнивания. Посыпал мелом и опять потёр, чтобы чернила уж точно не расползались.

Затем появилось на столе перо с правого крыла гуся. Ибо целовальник оказался левшой.

Перочинный ножик был вынут из игрушечных ножен. Перо наискось срезано на конце.

Выдолбленную из камня чернильницу в берестяной оплётке присяжный писарь снял с пояса и установил перед собой.

Вся эта процедура пугала Ерегеба – будто ему казнь готовилась!

Старый угорец вертел в руках гранёную палочку – пас – и бормотал смертные заговоры.

По требованию урядника Никифор вполголоса переводил причеты:

Понятно стало, что Ерегеб вовсе отчаялся. Готовился к смерти.

У бывалого служаки урядника это называлось «взять на притужальник».

– Скажи ему, мы, чай, не звери. Он старшина в племени, почитай, князь. Значит, может и сам откупиться, и людей своих откупить. Продай, старик, землю и спокойно живите. Пуcть только этот ваш Балаш и впредь лишь с мёртвыми говорит. Чтобы среди живых я его не видел. Чтобы духу его тут не было.

– Елад талай ед лакик[67], – перевел Никифор.

Старый Ерегеб подумал и кивнул.

Целовальник вывел на пергаменте:

«Купчая… А что купил село Сулгар со всеми угодьями от Туйги до Паденьги, по обеим берегам Пуи и Суланды, я есмь урядник Бориска Ворьков за пять рублёв… Аже иметь мне служити, село будет за мной, не иметь служити, – село отоимуть в государево владение…»

До сего дня здесь на паперти сулгарского храма лишь отец Паисий представал перед старожилами единственно от имени Христа. Благостные выпевы попа канули в небыль. Внове были и голос лихого урядника, и напор.

Не слезая с коня, Бориска Ворьков прочитал только что подписанную грамотку на вотчину. В пояснение добавил:

– А в кумирне вашей будет теперь волостная управа. Старостой – Ерегеб. К нему в помощь – выборный Никифор Синцов. Что причитается с вас на кормление войска, на подати Господину Великому Новгороду, то нести в съезжую в Рождество и в Петров день…

Пока говорил урядник, стрелец из переднего ряда заряжал пищаль – для острастки.

Мешочек пороху затолкал шомполом в дуло. Сверху пыж из пакли. Подставили ему бердыш. Ствол пищали (дудки, свистка) лёг меж черенком и лезвием.

Урядник выхватил саблю из ножен и вскинул над головой.

Стрелец ударил кресалом, раздул огниво.

Поднёс к фитилю.

И не сразу – пока ещё искра добежала до заряда! – грянул гром в ясном небе.

Выстрел прокатился эхом над Сулгаром.

Первый здесь – с Сотворения мира.

…Тутта остановилась и задрала голову в поисках морока.

– Минек езё ван?[68]

Сосны, одинаково высокие, ровные как колонны всякого языческого храма, словно окаменели.

Лесной бог Вэрса пребывал в светлой задумчивости.

– Эз ороз лё[69], – сказал Кошут.

От своего стойбища окольными тропами пробирались они к рыбацким шалашам на Туйгу.

По всей длине эта речка была разгорожена родовыми угорскими запрудами из кольев. Рыбачили вершами, ставили прутяные морды. Бичевали воду вицами, загоняя рыбу в ловушки.

Или вместо крючков использовали острые палочки – баты с наживкой. Или ловили просто на конский волос. Червяка в узел потуже – и ждать до глубокого заглота.

Узкая Туйга в этом месте петлёй охватывала сосновый бор, наполненный тихим пением. То ли иглы звенели на ветерке, то ли где-то вдалеке стая птиц отбивалась от коршуна.

Кошут с Туттой шли на этот звук.

Вскоре между редкими стволами различили они блеск медных тарелочек – неукротимый Балаш священнодействовал у жертвенника, бил колотушкой по кожаной перепонке, разражался пронзительным криком, будто раненый заяц вопил.

Вокруг Балаша сидели на пуховых перинах беломшанника десятка два угорцев из Сулгара, верные своему пламенному вождю.

Втайне от стрельцов, наперекор мнению сторонников предателя Ерегеба, они собрались здесь сегодня для решительного разговора.

– Мега тол тюз, котель ме млег![70] – выкрикнул Балаш.

После чего скорчился и отрыгнул заветный янтарь.

Отёр камушек о меховую накидку и водрузил сверху каменной пирамиды.

– Мега тол тюз![71] – вразнобой ответствовала паства.

Шаман побежал вокруг капища, ударяя в бубен только с внешней, небесной стороны.

Взывал к провидению:

– Элтэ фелхо![72] – на едином выдохе вырвалось у людей.

Мужчины, сидя на корточках, раскачивались.

Вторили шаману.

Женщины выли.

…Уходить решили в полнолуние.

Дней пять оставалось до назначенного срока.

Собирались без паники, пока до урядника Ворькова не дошли слухи, будто шаман Балаш по ночам прячется в жилищах угорцев и по-прежнему «мутит воду». Начались засады и обыски. Переворошили весь Сулгар. Наладились и на отшиб к Кошуту.

Среди ночи прискакали сперва к Синцовой обители. Оттуда надо ещё круга давать. Будили Никифора, кричали, требовали показать путь к Кошуту.

Их голоса за рекой встревожили Кошута в землянке, подняли с жёсткого ложа.

Оставалось им с Туттой только разгрести вход под лежанкой.

По всей длине лаз давно был прочищен. На другом конце, на выходе в склоне оврага загодя уложены: пад – кожаный мешок для обуви, емпара – корзина с одеждой. И вяленое мясо в кыре, корневике (плетёнка-консерватор).

В другой половине проснулись сын Габор с женой Марьей.

В семье угорца давно уже было решено, что Габор скажется русским. Он и сам был не прочь. Габор любил Марью. Накуковала ему дочка Синца про удобства и выгоды славянской жизни. Да и пример удачливого дедушки Ивана склонял к истине…

Когда слышится сиротский плач или бунтарский клич, когда начинается движение народа, – бытие переходит в эпос. Звучат его первые слова, – обычно это женские причитания:

Повторяли каждую строчку.

Ревели.

Марья уговаривала старого Кошута засесть в лесу, переждать напасть.

Золотая невестка. С такой бы и Тутта безобидно прожила до смерти. И деда Кошута молодые бы не унизили.

Но что-то имелось в душах родителей дороже семейного устройства.

Кошут твердил: «Ода зырян. Ода суоми».[73]

Не мог человек терпеть ороз (русских). Что тут могла поделать Тутта?

Конский топот в ночи слышался всё отчётливее. Коротко обнялись напоследок и полезли на четвереньках в рукотворную пещеру.

Топором Кошут подрубил колья за собой и часть плетёного свода рухнула.

Немного песка вывалилось в помещение.

Снаружи у стены избушки провис дёрн. Больше никаких следов от беглецов не осталось.

Когда стрельцы с факелом в руке ввалились в жилище, нашли там только молодых.

Марья стрекотала по-русски. И Габор бубнил вовсе не по-басурмански. А о существовании пращуров гонцы знать не хотели.

Им Балаша подавай.

Ускакали обратно в Сулгар[74].

В глухом овраге среди ночи зашевелилась и вспучилась земля. Если бы наткнулся на такое случайный путник, то мог и поседеть. Во всяком случае долго бы он бежал от этого ужаса куда глаза глядят.

Хотя вовсе и не какая-то нечистая сила выбралась из-под земли на лунный свет, а Тутта с Кошутом.

Тутта взяла на локоть емпару.

Кошут пад и кыр на плечо.

И пошли они – сперва на Туйгу.

Дождались там других охотников к перемене мест. Цепочкой человек двадцать во главе с Балашем ринулись на Север.

Через неделю доброхоты перевезли их через Выну (Дывын, Северную Двину).

Реку Пинегу в летнее маловодье перешли они вброд.

И спустя месяц, сразу за Шочей-рекой вторглись суландские угорцы уже и в зырянские земли.

Указали им тамошние старшины место для насельничества.

До зимы наверняка устроили землянки. Занялись привычным делом – охотой.

Кто-то там и свою смерть нашёл.

Кто-то перемешался с зырянами (комен).

Вряд ли вынесло их к суоми, или хватило сил дойти до эстов.

А чтобы влиться в вольные единокровные венгерские племена, им надо было двигаться сначала на юг, а потом, по степям, крупными воинственными ватагами – на запад.

Да и сниматься с насиженных мест нужно было веков на пять раньше.

Геласий разжигал сушняк в овине. Сидел на корточках во вретище[75] из дерюги без рукавов, лишь с прорезью для головы и рук, подпоясанный крапивным жгутом.

Перед тем как раздуть трут, бороду сунул за ворот, чтобы не опалить. Взялась береста. Огонь осветил яму. Побежал в дальний угол овина. Зардели угли.

Горячий воздух устремился вверх, сквозь охапки сырого льна. Пар поднялся над землёй.

Геласий выставил ладони к огню, произнёс:

И до утра потом менял соломенный насад с сухого, хрупкого – на влажный, гибкий. Готовил задел к завтрашнему обмолоту.

Свет с востока скоро загасил звёздное мерцание. Белой росой полило вытеребленное льнище.

Пуя укрылась туманом, будто льдом.

Прокопчённый, с чёрными от сажи лицом и руками, Геласий скинул с решётки последний сноп.

Сил не было идти до реки. Но и в избу таким «чёртом» грех являться.

Вретище гулко опало с плеч. Остался в зыбком рассвете молодой неженатый Адам даже и без фигового листочка в паху.

Колени на бегу вскидывал высоко, как молодой конь.

От затылка до пяток каждая жила в нём перевивалась и переталкивалась, всё тело кипело.

Сходу прыгнул в омут.

Звериные вопли разнеслись по пуйской долине.

Зайцы прижали уши.

Лисы попятились в норах.

Закусила да так и не перегрызла ветку ондатра.

Человек вопит!..

С омовения Геласий в избу зашёл, прикрытый листом лопуха.

Уже слышно было, как мать в хлеву доила коз.

Крикнул ей, чтобы нынче звала баб на околотку, и полез на полати.

Проснулся он от трескотни кичиг на току. Бабы кричали и хохотали за окном.

Не надо было долго кланяться работницам о помочи. Всякой хотелось иметь от Геласия за труд крашеное полотно. И невестки из-за реки пришли, и бабы Шестаковы, и сулгарские жёнки давно стояли на току хором, вальками околачивали льняное семя.

Позади них тоже круговым валом накидана была жёлтая обмолоть.

И ещё один круг – солнечный – сиял в самой выси.

Появился Геласий перед народом высок, крепок, поворотлив. Длинные светлые волосы прибраны под сыромятный ремешок с медным колечком для роспуска, чтобы, побыв под дождём и усохнув, не сдавливал голову.

Бородка была у него дымчатая. Добротного тканья рубаха крашена в можжевеловом отваре – в ржави. Порты из ниток в два цвета: сине-жёлтая пестрядь, и на ногах будто литые берестяные лапти.

(На выход имелись невесомые лыковые.)

Как хозяину, ему положено было собирать семена с тока. Пересыпать в мешок.

Уже под собственной тяжестью семена промасливали рогожу.

Возле тока лежала колода с дуплом, куда Геласий всыпал льняное семя. Вставил пробку и обухом принялся бить по ней.[76]

Подверг семена сжатию.

И потекло по желобку в плошку льняное масло.

Весь жмых от дневного битья по обычаю Геласий раздал работницам. Чтобы детей полакомили.

И сдобрили тесто утренних хлебов.

Назавтра обмолоченный лён расстилали.

Знали бабы, в эту пору дует всегда с горы, с Сулгара. Потому клали так, чтобы «подол» не задирался.

Месяц, а то и дольше подгнивать соломе для освобождения волокна. Cлучалось, и из-под снега приходилось добывать.

Особый загнёт устраивал Геласий в затишке Пуи – прижимал ко дну ветвяными решётками и камнями.

Илом, всякой донной слизью обсасывался лён до паутинной мягкости. Ткались из такого волокна тончайшие платочки.

Весь сентябрь центром жизни для баб пуйско-суландской округи были льняные угодья Геласия Синца.

И самый-то центр, хозяин, ни на минуту не терялся ими из виду. Не мужик – загляденье.

Если на нём был и валяный колпак, то с заячьим хвостом. Коли сукманник, так непременно опоясан пёстрым тканым кушаком с кистями. Широкие пестрядинные штаны с напуском на оборы.

Льняная борода.

Светлые чудские глаза.

И главное притяжение – белизна лица, ход и ухватка…

Когда ещё пойдёт в дело лён этого нового урожая 1525 года. А ведь уже теперь с окончанием расстила и замачивания, как уговаривались, подавай пригожий работницам расчёт крашеными полотнами в локоть за три уповода.

Потому нынче Геласий с утра опять был в прокопчённом вретище. Рубил берёзовые дрова, калил дедову домницу. Готовил пробную загрузку прошлогодних полотен в новый красильный чан.

Замочен чан наглухо. Держал воду до капли: глиной было выложено днище и усыпано речной галькой, чтобы не поднималась муть.

Густой пар стоял над красильней.

Раскалённые в домнице камни Геласий перекатывал по жёлобу в чан. Оттуда деревянными щипцами таскал обратно в огонь.

Кипятил отвар.

Щепкой пробовал густоту.

…Эти разноцветные щепки в другой бы раз покойная бабушка Евфимия бережно собрала и на Рождество сложила из них звезду Богородицы.

Нынче при взгляде на крашеные лучины опахивало внука только лёгким ветерком памяти о покойнице.

Эти разноцветные палочки всегда напоминали Геласию о временах детства, когда он жил при храме, шаровничал у богомаза Прова, охру растирал.

Этот Пров стал для Геласия истинно духовным отцом. Помнился он тощим мужиком с ласковыми глазами.

Много лет назад какой-то боярин вывез его из Новгорода на Вагу для росписи церкви в вотчине. Да случилось, язычники спалили строение. И побрёл Пров откуда слухом доносит.

Приткнулся здесь в Сулгаре. За харчи подрядился. И потребовался ему мальчик-краскотёр.

Бабушка Евфимья, будучи служкой в храме, узнала про его нужду и привела к нему десятилетнего Гелаську.

Будущего краскотёра Пров встретил без лишних слов:

– Вот тебе, отрок, ложка. В ней охряная крошка. Катышики ущупывай и пальцами их, как ступой…

Сразу стал старик называть малолетнего помощника полным именем.

– Помру, Геласий, ты меня тут похоронишь. Да ведь и сам тоже когда-то Богу душу отдашь. А наши с тобой иконы вечно будут сиять!

Скоро Геласька настолько обвык в растирании красок, что ему было дозволено льняное масло в пингаму добавлять.

Из любопытства он однажды сунул палец в горлышко таинственного сосуда и облизал.

И, что называется, взалкал. Стало в кувшине шибко убывать.

Пров прижучил, повозил за белы кудри. После чего велел принести из дому чуманчик и отсыпал льняных семян на посев.

Добывай лакомство в поте лица!

Покойный батюшка Никифор позволил занять полоску в огородце.

И Ласька льняное семечко от семечка на вершок уложил в бороздки.

Урожай созрел. Ласька между камнями нажамкал масла и принялся отводить душу.

Пров опять вмешался.

– Чем утробу набивать, лучше ты, парень, семена обмолоти да сбереги до следующей весны. Вдесятеро получишь. И на масло хватит, и на рубаху.

– Как это на рубаху?

– Да не век же тебе в рогожной ходить!

Пров достал из котомки шлифовальную кудель и отделил нить.

– Смотри, Геласий, вот он лён – тоньше ресницы, а попробуй порви – не сразу даётся.

Мазнул пальцем по языку, ссучил несколько волосинок.

– А ну-ка, дёрни.

Нить до крови прорезала кожу на пальце Геласьки.

– Насеешь льну. Мамка тебе сорочку сошьёт. А я её цветами распишу.

И после этого Ласька зёрнышка в рот не положил.

В следующую весну он уже целую полосу у отца выпросил в поле. И не из туеса сеял, – из зобёнки.

И так за годом год.

Захватило парня льном.

У мужика на льне нрав заточился.

Сеял на подсеках. На палях. С отдыхом земли под рожь и под залежь. С обменом семян на ярмарке в Важском городке.

Перед смертью Пров успел ещё научить Лаську доводке льняной соломы до состояния кудели. А уж прясть-то бабам было всё равно что: шерсть или этот распушенный лён.

То есть не на каменную душу пало зерно.

Устремил учитель на терпение и выгоду, и парень не свернул.

К зрелости своей, к 1525 году, после смерти отца, всю наследственную землю засевал льном.

Сам лён трепал, вычёсывал. Складывал в засек.

И всю зиму ткал.

Теперь уже нитяной стан лежал перед ним, а не торчком стоял, как у матери. Полотно собиралось у него в локоть шириной, а не в четверть, как у неё.

И набивка действовала от удара ногой по доске.

Кудели накопилось полный сарай. Скоро она пошла на сторону.

Брали соседские бабы. Возвращали клубками пряжи.

И такой, примерно, происходил у них при этом разговор:

– Вот тебе, Геласий Никифорович, двенадцать клубков.

– За мной, Катерина, значит локоть крашеного. Каким цветом желаешь?

– Ты мне дай еще кудели, Геласий Никифорович. Чтобы четыре локтя вышло. А цвет желаю – синь-небо!

Тут надо сказать, на поневу-то (на четыре локтя крашеного полотна) и не нужно бы бабе прясть сорок восемь клубков. Достаточно половины.

Но должно же достойно оплачиваться таинство ткача и красильщика! Не монетой, так продуктом. То есть пряжей. И никаких тёмных подозрений, завистливых соображений при этом не возникало. Ещё и с подношеньицем кланялись Геласию за постав, от чистого сердца… Ну, а коли у какой-то бабы с прялкой не ладилось, а сарафан крашеный был невтерпёж, тогда приходила она в Успенье лён теребить, невелика наука.

В таком случае за цветастый аршин поставить она должна была пять суслонов. А в неуродистый год все десять.

И шли.

Замечали на льнище за тереблением Еньку-Енех – матушку Геласия, спускались к ней под руку снохи братьев Ивана и Анания.

Ещё из Сулгара угорки набегали…

«… И стяжал он богатства от трудов своих на земле, и стал торговать на прибыль и пользу себе…» – эти слова в Завете словно с Геласия были списаны, когда он в зимнюю ночь запрягал коня в широкие пошевни.

Настраивался на одоление, бодрился.

Хлопал рукавицами, отпугивая мрак.

Туже затягивал кушак на кожухе.

Рёхал на пробив пути…

В избе за слюдяным оконцем дрожал огонёк лучины.

Матушка Енька-Енех в суконном опашне горюнилась на крыльце. Фыркал конёк, откормленный в дальнюю дорогу.

Избаловался якутёнок – теперь только сено ему подавай. Ну, так ведь и не в табуне бродить, одно своё брюхо таскать – тогда не сдох бы и на подснежной травке.

Нынче у коня тяжкий упряг. В кожаных мешках два десятка поставов крашенины.

Да воз сена на подсанках.

Полпуда в сутки подай возница «горючки» тягловой скотине, а сам весь путь позади бреди.

С устатку разве что рукой о копыл обопрёшься…

До Важского городка три дня пути по застывшим ухабам, по вихлявой дороге чуть шире тропы.

Ночевать в лесу у костра.

Для обороны – топор.

И мороз, мороз…

Рвался мужик на простор жизни из тёплой избы, от сытного стола, от доброй матушки. Мало ему было охотничьих шатаний, возки дров из леса. Шумела в голове кровь, тоскло тело, пела душа о дальней дороге.

Избыток силы выталкивал на просторы. Но главное – избыток холста: наткалось у них с матерью столько, что хватило бы обоих втолстую окуклить.

Само ремесло трубило в трубу – на торги!

И конь после недельного застоя тоже охотно влёг в хомут всей своей тушей и дробным напористым ходом поволок сани всё дальше и дальше от тёплого стойла.

…В отсутствии врага городская стража своих мытарила.

Вместо зыбкого образа отца Петра, с его расслабляющими проповедями, у ворот Важского городка встал перед Галасием во плоти истинной преградой ходячий тулуп – краснорожий привратник с копьём под мышкой.

Мыто ему подавай, «проезжее».

Геласий к трём «деньгам» добавил стражнику две за присмотр товара.

Поводья намотал на деревянную спицу в бревенчатой стене. Остатки сена вывалил под морду снурово якутёнка. Укрыл трудягу дерюгой.

А ухо Геласия под шапкой давно уже было навострено в сторону базарной площади.

– Шумят христиане. Небось, все в барыше?

– Нажитки жидки, – ответил стражник. – Прибытки не прытки.

– Ну, так ведь лежачий товар всё равно не прокормит.

– Оно так. Только на торгу деньга проказлива.

Пообдёрнулся мужик после дальней дороги, пообчистился. Всё на нём ладно: и шапка бобровая, и кушак тканый с кисточками.

Боевито повёл плечами. Помял лицо от бровей до бороды, как бы вылепил на нём новое, подходящее для дел выражение.

И направил лапти в сторону торжища.[77]

Святки. Начинай грешить сначала.

Даже позорный столб на базарной площади Важского городка нынче был облит льдом, и на самом верху висят бублики хомутом в награду ловкачу.

Слышится говор, смех, перекличка носячих.

– Сбитень горячий – пьёт приказной и подъячий.

– Патока с имбирём. Варил дядя Семён. Арина хвалила. Дядя Елизар пальчики облизал…

Ехал Геласий по лесам один как перст, в страхах и сомнениях. А здесь на торжище среди народа враз правдой и смелостью проникся. У самого присловье с языка срывается:

– Кто в лён одет, доживёт до ста лет!..

Не одна сотня таких как он одиночек с Шеньги и Паденьги, с Тарни и Леди, а то и из самих Холмогор составляли рождественские торги в Важском городке 1526 года.

Отдельно сидели кожевники, вощары, салотопы, железняки.

У самого воеводского двора на виду – а «насиженное место – полпочина» – расположились меховые лавки со своим зазывом и толкованием.

– Бобра на спину – лисицу на подклад!

– Медведь быка дерёт. И тот ревёт, и другой ревёт. Кто кого дерёт – сам чёрт не поймёт! Из одной шкуры – и шуба тебе, и воротник!

– А вот белки – не для тепла, так для красной отделки!

Тошнотворной сладостью несло от дегтярного стана: горками были сложены здесь двухведёрные бочонки со смолой.

Слюдяной привоз играл на солнце радужными разводами.

Железные прутья были воткнуты в снег; казалось, сама земля ощетинилась. А полосы для ошиновки колёс только тронь – закачаются и зазвенят.

Мороженая рыба в кучах, свежая – и с душком.

Слепки воска на дерюге словно пушечные ядра.

Соль, птица, сало… Товар из дальних краёв, дивный, дорогой…

А на окраине – изделия свойские. Расторопные мужики из ближних деревень приволокли на лошадках, а то и на чунках, да могли и на загорбках, лапти, горшки, муку, шерсть, лён.

Оглобли у саней задраны вверх, чтобы не мешали движению народа. На концах оглобель – образцы товара (реклама!), далеко видать.

Место для себя Геласий высмотрел подле кожевников. Оставалось заплатить «явленое», получить ярлык и перетащить товар на торжище. У мытного двора он расспросил хмельных мужиков, где найти Мишку – «не беру лишку».

– Известно где. В корчме, – пояснили мужики и принялись дальше толковать про убытки. Дескать, чем так торговать, так лучше воровать!..

Пришлось ломать порядок – с питейного дома Геласий никогда дело не начинал.

В большой избе стоял полумрак и холодный, кислый пар.

Мишка – «не беру лишка» сидел среди купцов – кудлатый мужик в драном кафтане и с повязанным на шее ярким шёлковым платком. Этот род шарфа и сапоги выдавали в нём человека своеобычного. И не земледелец, и не купец. Нравом скоморох. Однако без дудки и бубенца.

Шут базарный.

Отбился он от свиты какого-то боярина, скорее всего, изгнан был за лукавство или корысть.

С тёмными денежками ещё совсем молодым объявился Мишка в Важском городке. Домик купил. Женился. Здесь супругу схоронил. Постарел. Когда-то учил грамоте воеводских детей.

А теперь кулачил[78] на базаре.

– Хоть в нитку избожись, – не поверю! – перечил Мишке дородный купец и стучал по столу тяжёлой ладонью.

– При колокольном звоне под присягу пойду! – крестился Мишка.

– В напраске побожиться – чёрта лизнуть!

– Лопни моя утроба. Чтобы мне не пить винца до смертного конца!

Геласий приближался к нему со спины, по полшага, с покашливанием.

Знакомство с Мишкой свёл Геласий год назад.

Выручил за крашенину и решил купить атласу за три полтины для приманки баб на льнища.

Подвернулся этот Мишка, соблазнил скидкой на двадцать гривен, подвёл к нужному человеку. По цене выходило атласу четыре аршина. А когда Геласий дома раскатал, перемерил – едва три натянул.

Вот как ловко прибаутками своими, махами рук, поцелуями да объятиями умел Мишка ослепить и лишить рассудка.

Теперь, думал Геласий, за мзду этот бывалый человек подсобит и ему выгодно отторговаться.

– Поклон вам, Михаил Евграфыч!

– А! Князь Пуйский опять к нам пожаловал!

– С вами, Михаил Евграфович, словом бы перемолвиться.

– На моих словах что на санях. Давай, покатили.

Они уединились в сенях. Геласий изложил свой замысел.

Сошлись на десяти гривнах в пользу Мишки.

С той минуты «князь Пуйский» горя не знал.

В первый же день с Мишкиной подачи было продано семь аршин червлёного полотна (крашено в отваре сушёных ягод черемухи) и пять коричневого (в коре сосны).

На ночь тюки перенесли к Мишке домой.

Тут под окнами и Серко стал ночевать.

Дом у Мишки был в три окошка.

Дочка его хозяйничала и жила за печкой в шомуше, как старая бабка.

Соседи готовы были пожалеть сироту.

Гордячка избегала внимания.

Тогда начали бабы пристальнее всматриваться в её обличье.

Вскоре сошлись на том, что «у нас таких нет». Лицом не бела. И «глазишша обоянь» – в приблуду отца.

…Статная девушка на выданье этими глазищами смело глянула на Геласия, и его словно тёплым ветерком опахнуло. Сияние вокруг неё увиделось и ночью не угасло.

Зажмуривал Геласий глаза, и девушка как бы опять клонилась к нему и потчевала квасом.

Каждый вечер теперь Геласий нёс ей подарок с базара. Чуманчик мёду, зёрнышко речного жемчуга, оловянную дробницу, ленточку позумента. Она не отказывалась. Звали её Степанида.

По торжищу разнеслось: Мишка – «не беру лишка» мёртвый лежит под городской стеной.

– Опился брагой, наведённой в медном нелужёном ведре, – возвестил судебный дьяк на следствии.

Народ твёрдо стоял на том, что отравили знатного кулака за долги и обманы.

Одной из хитростей Мишки было умение «удержать деньгу на повод», то есть в момент расчёта, передачи монет, удержать несколько, не доплатить, как бы продолжить торг даже и после того, когда ударили по рукам.

А купец уже товар учёл и размягчён продажей и не вступает в спор, прощает…

Или не прощает!

Геласий один, без Мишки, доторговывал.

Не жильцом доживал с его дочерью Степанидой – нелюдимкой – под одной крышей. И не хозяином. Но – старшим братцем.

Потом как-то в морозный крещенский вечерок поднёс девке серебряное колечко и к сироте посватался.

Скоро заколотили они домик в Важском городке и поехали венчаться в Сулгар.

Кованый Серко цокал по наледям, порхал в пороше метёлками ног.

Дорога узким жёлобом вилась в лесах. Не в степи – не заблудишься.

В корзине, на сене, в меховом коконе вёз Геласий невесту. Не смел рядом лечь. От самого дома, будто пристяжной, вышагивал сбоку пошевень.

Матушку хвалил – заместо дочки будет ей Степанида.

Обещал выгородить в избе светлицу.

А на свадьбу задумано, дескать, у него ровнины наткать. Одеть невесту в батист. Украсить паволоками.

Крещенские дни коротки. Ночевать свернули в молодой ельник у речки Паденьги.

Степанида взялась коня поить. Подвернула шубу и будто на санках скатилась к промоине. Сверху ей вожжи кинул Геласий, чтобы не расплескала на подъёме.

Для неё он налил воды в наскоро свёрнутый из бересты кулёчек.

Девушка едва губы обмочила.

Конь пил с опаской – зубы ломило.

А Геласий остатки из бадьи одним махом вылил в своё разгоряченное нутро и принялся бегать по кругу, утаптывать снег.

Тоже вкруговую топориком прошёлся.

Навалил молодняка.

Наказал Степаниде, чтобы шкурами застилала лежанку, а сам убрёл в лес за сухостоем.

Девушка одна осталась в морозном вечере среди первобытных лесов. На двадцать вёрст кругом ни души. А совсем не страшно.

Сердце полнилось молодой бабьей отвагой.

В цветастых пимах, обвязанная платком под мышками глядела на первую звезду.

Вдруг посыпалась сверху какая-то пыль. Чуть глаза не запорошила шелуха от еловых зёрнышек.

Над ней клёст с красной грудью висел на ветке книзу головой словно заморский попка.

Клёст – клюв внахлёст – расковыривал шишку.

И гнездо этой дивной птицы разглядела Степанида между веток.

И писк птенцов расслышала.

В январские морозы зачата жизнь и выкормлены детки.

Сухостоины Геласий уложил на снегу квадратом, словно окладные брёвна для строения. Натолкал под них сена и хвороста.

Зажёг.

В венце огня под шкурами близко легли они друг к другу.

И наутро Степанида проснулась уже просто Стешей.

…Дальше ехали с тайной в душе. С изумлением.

По-новому учились глядеть друг на друга. И разговор не сразу склеили. Будто только что познакомились.

Теперь Геласий часто подсаживался на край кошевки. Притискивал меховой куль. Находил в нём губами холодный нос, алую щеку.

Шептал какие-то глупости, указывая на белок, – гляди, мол, тоже парами скачут.

А вон на полянке зайцы дерутся. Жениховствуют и они.

Кажется, смерть кругом белая, ледяная. А кому надо, тем хватает собственного утробного тепла для жизни и её восполнения…

Потом, проезжая здесь на ярмарку, Геласий всякий раз вспоминал ту крещенскую ночку на обочине дороги, треск огня, жар плодородного единения.

И думалось ему всякий раз: «Здесь Матрёна зачата».

Печь – и гревь, и свет, и железу плавь.

С утра старшуха Енька-Енех кланялась печи.

Вечером Геласий окунул своё лицо в её жгучий свет.

Покупной железный прут в руках поворачивал на огне, напитывал малиновым.

Слышно было, как от пережогу пищали угли на поду.

В «виднети», за спиной деловитого хозяина, стучала набилка в кроснах матери. Урчало веретено привозной молодайки.

Наученная покойной свекровью, Енька пела-поскуливала:

И вдруг сорвалась на угорское, будто перетолмачила:

А потом опять по-русски:

Енька-Енех хохотнула на последней строчке, ногой притопнула. Подзадорила Стешу.

Не зацепило пришлую. Продолжилось деловитое жужжанье деревянного волчка в её руке.

Так бы Еньке одной и веселить вечерю, кабы Геласий вдруг примерочно не тюкнул молотком по наковальне – доспело ли железо для ковки?

Дзинь!

И ударил молоток дробью, в пляс пошёл, бубенчиками рассыпался по углам избы.

Частя, слился молотковый стук в струнные звуки.

Обрушился громом одиночного битья.

В этой звени неслышно щёлкнуло о стену отброшенное веретено Стеши, и прялка её пала на пол.

Полетели к дверям лапоточки. В одних липтах девушка выскользнула к припечью.

Под кузнечные перезвоны Геласия всплеснула руками, выгнулась, тряхнула плечами. Да так, что локти стояли на месте, и муха бы с них не слетела.

У Еньки от дикого изумления перед выходкой молодайки челнок в стане нырнул поперек бёрда и притужальник дал трещину.

Раскалённый прут у Геласия начал остывать – молоток теперь вхолостую лупил.

Кузнец играл для Стеши.

А она едва не до матицы подпрыгивала и юбку раскидывала вширь по бокам. Трескуче била над головой в ладоши.

Наконец упала на колени и опять нашла локтями в воздухе какую-то ею одной знаемую прочную опору, мелкую зыбь пустила в плечи и грудь.

Тут мать к уху сына сунулась, горячо шепнула:

– Лася! Да не дерома[79] ли она у тебя?

А он всё сильнее выхаживал молотком по наковальне.

И в этих стуках в пятидесятилетней Еньке недолго природа боролась с приличием.

С притужальником в руке, словно с саблей, тоже вынесло жёнку из-за кросен.

Однако этим острым орудием она так и не взмахнула ни разу.

Плясала с каменным лицом одними ногами, с места не сходя.

По-угорски отчебучивала.

Потому, наверное, на Сулгаре и кликали её Топтуньей.

И от неё, от Еньки-Енех, разнеслось по Сулгару, по угорским и славянским домам, бабьим языком утвердилось прозвище новоявленной девки – Цыганка.

В тысячелетнем немотном Сулгаре вдруг взрывно взошла третья, яркая, очевидная чуждость. После чего славяне с угорцами как бы роднее стали, ближе.

Своими, «нашими» посчитались.

Обнаружился вдруг у них повышенный интерес к свадьбе Геласия-полукровки с невнятной деромой Степанидой…

Любопытным не было конца.

Одной кудели «нать». Другая хозяину подарочек на Крещенье несёт – вышитую утирку.

Третья с поклоном к Еньке – соли бы щепотку.

А сами глаз не сводили со Стеши.

Множились слухи о невиданном приданом новоявленной невесты. Тут уж тётя Мария постаралась.

В ожидании свадьбы вдруг душевно сошлась невеста с этой тетей Марией, дочкой первопроходца Синца.

Разница в возрасте не стала помехой для женской дружбы.

Каждый день можно было теперь видеть их склонёнными над сундуком Стеши.

Особенно восхищалась тётка гранёным пузырьком с жасминовым маслом. И бусами «на любовь» из шариков шерсти, пропитанных отжимками розы.

Нюхала, уносила с собой тётка Мария эти дивные запахи и отдаривала потом за них Стешу костяным оберегом, тканым пояском, диким мёдом.

Тайком Стеша показала новоявленной подружке дырочки в мочках своих ушей, пронизанных шёлковой ниткой для сохранения отверстия до венчания, будто девства.

И серебряные серёжки-крючочки с капельками.

Только и было у женщин в голове – свадьба!

Одной свадьба предстояла. Другой – вспоминалась.

– Меня-то, Стешенька, брали по-угорскому обычаю, – слышался в запечье шёпот тётки. – У них ведь жениха не подпускают к невесте, будто врага-душегубца. Мой Габор рвётся к дверям, а ему петлю на шею. Заарканили и к телеге привязали. Вот как у них. И выкуп за него давай! Ладно. Отпустили. А тут ещё, на-ко вам, трубку кожаную жених должен просунуть в дом невесты. В дверную щель. Эка срамота! Габор с этой трубкой ломится, а бабы не пускают. Габор-то нашёлся. Подпрыгнул да в дымник и протолкнул эту трубку охальную. Я поймала – свадьба началась. Ой, девка! А они ведь и сырое мясо едят. Жениху – ешь язык олений. А невесте – сердце. Кусай, рви зубами тёплое мясо. Кровь-то по рукам течёт. Господи! Шаман камлал. В бубен бил. Окурили меня до беспамятства. Это у них так положено, чтобы невеста сознание потеряла. Тогда её заворачивают в шкуры и везут в дом суженого. Там меня отпоили какими-то травами. Очнулась. Но всё равно вся свадьба моя прошла как в дурмане…

Три слюдяных оконца в избе, и в каждом свету – по мастеру.

Низко склонилась над шитьём Стеша: бисеринку бы в щель не упустить. Тоже не без излишнего усердия и Енька-мать вышивала сыну красную жениховскую рубаху.

Геласий обложился красками в глиняных плошках. Писал свадебные иконы.

Самого бесстрастного Христа замыслил он для себя. Так и назывался образ по канону – «Спас мокрая борода». В церкви Важского городка рассмотрел Геласий этот лик.

Косицами свисают у Христа и волосы, и борода, и усы. Видать, только что из Иордана. Охолонувший. Взглядом не прожигает, а весь в себе: новизну какую-то в душе почуял – обдумывает.

Похож на богомаза, светлой памяти, дядю Прова.

Мальчишкой видал однажды Геласий, как наставник вот так же выходил из Суланды с мокрой бородой.

Волосик к волосику, будто только что расчесаны. Словно сохой по пашенке нахожено.

И теперь Геласий вторил эту бороду тонкими беличьими кисточкам по левкасу: полоска коричь – полоска чернь.

(Соответствующие пигменты наготовлены были у него из коры можжевельника и сажи.)

Летом бы Геласий развёл пингаму и в яичном желтке. Но среди зимы где найдёшь дикую кладку?

Клёст – один на сто вёрст.[80]

А для невесты Геласий решил на венчание изобразить Божью Матерь Нечаянную Радость. Высмотрел в той же церкви Важского городка. Там на иконе выписан был вид горницы, посреди которой мужик удивляется нечаянному видению образа Богородицы.

Тут надо добавить, что Геласия-то в Важском городке настигла ещё и своя, личная, нечаянная радость. Это когда он вслед за Мишкой – «не беру лишка» вошёл в его дом, разогнулся за порогом низкой двери и увидел Стешу.

Плат у девушки до бровей. А глаза словно насквозь солнцем сзади просвечены. И оттуда брызжет на мужика его единственным и неповторимым, отнюдь не каноническим, счастьем.

Именно такой, на Степаниду похожей, и выливалась теперь из-под его кисти на донышко осинового ковчежца Богородица Нечаянная Радость.

Началось с кузнечного плясового перезвона в избе жениха, а разнеслось по заснеженному Сулгару благовестом с переборами, красным звоном с храмовой колокольни.

Корячились на обледенелых балках звонницы дьякон Пекка-выкрест и старая девка Водла.

Простодушный дьякон лупил чугунным пестиком в било и дергал язык клепала. А снаружи по тевтонцу дзинькала обломком подковы блаженная Водла.

Радость обоих разлеталась в свадебном разгонном звоне. Веселой вестью проникала в избушки древнего поселения.

Нынче свадьба у Геласия Синцова!

И званы многие…

Вылетели от церкви с колокольцами.

В санях за кучера тётя Мария – невестина подружка.

На запятках женихов дружка – брат Иван.

Кажется, и у коня праздник.

Боком рысит, с вывертом.

Будто знает про обычай – на свадьбе первую рюмку коню на голову с присловьем:

В дедушку Ивана выдался тёзка-внук.

С рождения тешился ядрёным словцом. Теперь кричал в прибежку за санями:

А утром-то ещё этот охальник, войдя в дом Геласия огорошил всех вот как:

Званые собирались на пир.

Из Сулгара гурьбой брели по снегу дьякон Пекка, сын покойного шамана Ерегеба, дурковатый пятидесятилетний мужик в лаптях на босу ногу – крестился восторженно.

Его брат, нищий Гонта, в льняной рубахе на голом теле, подбитой мехом цеплялся к мягкому месту старой девки Водлы, выросшей на церковном прикорме и в приблудстве с отцом Петром.

В Кремлихе пристали к ним сын мытника Андрея Колыбы – Степан с женой Калистой. Оба в опашнях и пимах.

Староста Ошурок, из московских стрельцов, с серьгой в ухе, с двумя статными, драчливыми сыновьями и с непокорной, крикливой дочкой в цветастой кухлянке.

За ними порхал поршнями по снегу бледнолицый литвин Питолинский со своей угорской женой Илкой в долгополой малице.

Ближние соседи Геласия – окно в окно за рекой – Брат Ананий и дядя Габор в высоких грешневиках на головах выбирались из своих нор на звук свадебных криков и свистов. Присоединялись к толпищу.

Всё это воинство, восхищённое солнечным январским деньком, одетое в кожи и шкуры, в лён и веретьё, в мех и бересту, валило к застолью.

Навстречу им обратно в Сулгар за попом пролетел на обалделом от браги Серке дружка жениха брат Иван, орущий:

– Первую чарку погоняле. Вторую – коню! Пади ниц! Запор-рю!..

Конь скалил зубы и словно бы тоже хрипел:

– Загрыз-зу!

Невесту ввели за тесовую перегородку. Доски в ней были подструганы, подогнаны женихом так, что ни щёлочки от земляного пола и до потолочин. А дверь за перегородку вела – на кованых петлях, не сравнить с кожаными навесами. Ни скрипу в ней, ни шороху.

Никакого раздражения свекрови.

Принудили там за перегородкой невесту (рукой в перстнях) пробовать на мягкость ложе из льняного обмолота.

Тоже не скрипнуло.

Скалились в нечистых улыбках, любовались смятением молодой. И потом шумно рассаживались.

В красном углу на лавках за прочным столом – избранные.

В продление стола наскоро тёсаные плахи на козлах. На них – середняки, под задами у которых зыбкие жерди.

Остальные толклись вдоль стен, сидели на полу под порогом.

И блюда с кушаньями так же постепенно, починно были расставлены.

Изощрённые – в ярком свете под божницей.

Простые – в тенях припечья.

Скудные – в подпорожней тьме.

Тарель с перепечей (просо с лосиными потрохами) громоздилась перед женихом и невестой. На деревянной лодье лоснилась запечённая лосятина, жареным духом била в нос попу и старшим мужикам.

В ржаной коре остывала щука.

А подпорожному люду был выставлен сундучок. На нём теснились три каравая хлеба и полнёхонек чуманчик соли.

Для голи – до отвала соли – слаще заморского алкана в братине у первых людей.

Хотя они ещё и браги зачерпнут деревянными кружками из лохани.

Да и не раз.

Свеча перед молодыми, будто обрубок суковатой палки.

Сам жених не один день фитиль кунал в расплавленный воск и намораживал слой за слоем.

Теперь сияние огня от свечи продлевалось в лучах кики на голове невесты (в хворостинках наподобие веера, обтянутых белым шелком).

Огонь свечи бликовал в бородах, политых вином.

На алых губах баб.

Трещали кости выворачиваемых суставов в мясной туше.

На пол сплёвывались рыбьи хребтины.

Человечьи телеса размягчались в сытости, сливались в одно целое. Общим жаром стало распирать избу.

Словно бы под давлением этой силы распахнулась дверь в сени и оттуда хлынул морозный пар для охлаждения.

Созрела в этом парнике первая песня.

Заворожённо глядя на венчальную свечу, тетя Мария исторгла сипловатым горлом:

Потом тёте Марии кроме свежего воздуха ещё и свобода потребовалась.

Гору верхней одежды перекидала баба с полу на печь и пошла выбивать лаптями подпорожную:

Пока тётя Мария во весь размах выказывала новгородскую натуру, новоявленная угорская свекровка Енька-Енех молча столбиком вокруг неё топталась с прижатыми ручками.

Дождалась очереди и запела с носовым призвуком:

От звуков родного языка воспрянула языческая половина свадьбы. Выскочили плясать безбородые со своими фележками (женщинами). Брюхо вперёд, а к хребту будто колья привязаны. Руки угорцев болтались плетьми.

Вся пляска – в ногах. В сотрясении земли.

Прискочат да пуще прежнего задробят.

Понемногу дикость обуяла собравшихся.

Кричали, лезли в драку, валились под столы.

Брат Иван по старшинству и по древним порядкам возжелал поиметь невесту прежде младшего. Пытался сорвать с неё одежды. А когда Геласий укрыл Стешу за перегородкой, ломился в дверь.

Орал похабы.

Прежде чем его вытолкали вон из избы, успел-таки кинуть в сторону молодых драный лапоть.

Это уже по-старинному обычаю он им счастья желал.

Хозяйка порожнюю тарель об пол хрясь! Сигнал всем понятный. Свадьбе конец.

Званые с пиру отправились домой, кто хоть и неверным ходом, да своим. Кто ползком. А кто на загорбке соседа или у жены подмышкой.

Весь день был ясным, солнечным, а тут на ночь снегом посыпало сверху.

– Значит, быть богатыми молодым, – толковали бабы.

…За реку на гору ползли к своим избам брат Ананий и дядя Габор.

Батогом гнали впереди буйного Ивана.

В Сулгар брели дьякон Пекка и его брат, нищий Фекел. Теперь у него уже не хватало сил, чтобы щипать старую девку Водлу.

Заодно с ними до Кремлихи шатался от сугроба до сугроба сын мытника Андрея Колыбы – Степан с женой Калистой для подмоги.

Старосту Ошурка с серьгой в ухе волокли с обеих сторон сыновья.

Литвин Питолинский с женой Илкой шли в обнимку и вскрикивали.

Короче всех дорога оказалась у дьякона Петра.

Геласий с матерью в своей избе затолкали батюшку, словно куль, на полати.

И тихо стало в деревне тишиной снегопадной. Хотя снег бывает и сыпучий. Слышно, как шуршит по насту.

Изморось – та висит в воздухе и склеивает ресницы.

Бывает, так густо, плотно валит с неба, – дышать трудно.

Или с ветром снег умывает. Или завивает позёмкой.

Что там за погода стояла в те январские дни 1526 года на Пуе – никто никогда в точности теперь не скажет.

Подённых заметок о состоянии окружающей природы даже летописцы не вели. Лучше и не искать.

Про свадьбу Геласия Синцова, конечно, тоже можно только догадываться.

А чем же в эти январские деньки заняты были светочи-то наши исторические, каждый шаг-вздох которых обязаны были фиксировать платные писцы?

Продолжим параллели.

Геласий – Василий.

Мужик – Царь…

Геласий с утра после своей свадьбы разгребал снег за порогом – кремлёвский молодожён Василий почивал до обеда.

Геласий раздувал горн на дворе и ковал пробойник – Великий князь четыре дня гулял на свадьбе.

Геласий калил концы железных полос и склепывал их в кольцо – Великий князь неделю убил на соколиной охоте.

Геласий железные кольца разогревал и вкладывал в них деревянные колёса. Металл, охлаждаясь, сжимал ободья намертво – Великий князь писал указ, чтобы его рынды (охранники) носили за поясом серебряные топорики.

Геласий подать деньгами заплатил – Великий князь принял на кормление при дворе немецких лекарей Льва и Теофила.

Геласий первую на Пуе пилу вырубил из стальной полосы – Великий князь велел забить двести лебедей на пир в честь посланников из Дании.

Геласий расписал дверь в перегородке избы – Великий князь одарил поместьями верных бояр.

Геласий тараканов морозом морил, неделю жил у брата Анания – Великий князь отослал «поминки» крымскому хану, отступное, контрибуцию.

Геласий навоз на поля вывозил – Великий князь послал воевод в покорённую Карелу и Удмуртию.

Геласий сеял коноплю и чесал пеньковую куделю – Великий князь заключил в темницу рязанскую знать.

У Геласия родилась девка Матрёна – У Великого князя парень Иван…

Пыль на дороге клубилась, завивалась в нитку. Клубок вёл за собой черноглазую девочку в холстинной рубахе и с кузовком за спиной.

Впереди в просветах еловых лап показался скос сизой чашуйчатой деревенской крыши.

Девочка постучалась в первую избу. Никто не ответил. Она вошла. В струе солнечного света из волокового оконца вповалку лежали мёртвые тела баб и детей. Крохотные ступни торчали из гноища, будто грибы поганки.

Впору бы девочке кинуться назад, но она даже не испугалась. Концом платка прикрыла лицо, отступила через порог и пошла дальше.

В проулке валялся мёртвый мужик. Девочка долго смотрела на него, будто ждала: вот проснётся и откроет глаза.

Звякнула конская сбруя.

Она повернулась на этот звук и увидела лошадь на несжатом поле.

Лошадь таскала волокушу с покойниками.

Жадно пожирала колосья.

Ночью падёт от колик…

Кузовок опять, будто живой, стал вихляться за спиной, биться, подталкивать. Дорога тянулась по высокому берегу Пуи. С обрыва далеко было видать леса, забрызганные алым и бурым, как фартук мясника.

На таких открытых местах сентябрьское солнце пекло. А когда дорога спускалась в овраг, во мрак вековых елей, веяло на путницу могильным холодком.

Только к вечеру снова стали попадаться по краям дороги вырубки и расчистки, янтарные ржаные полянки.

Навстречу ехал мужик.

Телега у него была на дубовой оси с деревянными чеками.

Колёса прихрамывали.

– Ты куда, девка?

– В Долматово. Ночевать.

– Там навек заночуешь.

– Пошто так, дяденька?

– Язва там.

– Везде-то она, проклятущая!

– А ты откуда, чья будешь? Как звать?

– Матрёна.

– А кличут?

– Ласьковы мы.

– Куда идешь, Матрёна-дерома?

– Где смерти нет.

– Ну, значит, мы с тобой, девка, понюхаем табаку носового, помянем Макара плясового, трёх Матрён да Луку с Петром…

Мужик отпил браги из носка кожаного меха.

– Живой смерти не ищет!

Утёрся.

– Умереть когда-нибудь – это, девка, ничего. А сегодня – страшно. Садись. Поехали туда, где смерти нет.

– Не сяду, дяденька.

– Девка ты ярая. Личиком что пшеничная корочка. А глупая. Ведь смерть не мамка. Разговаривать не станет.

– Я пешим за вами.

– По колени ноги оттопаешь. Да и ночь скоро – потеряешься.

Уговорил.

Матрёна умостилась на задках спиной по ходу.

– Ну, душу твою довезу, за телеса не ручаюсь.

И хлопнул вожжами по лошадиным бокам.

Ноги девочки волочились по земле.

Лапти заборанивали следы копыт. Словно бы сами бежали ноги, просились в обратный путь.

Домой…

Звался возница Прозором.

Истинно имя было дано «от взора и естества» младенца при появлении на свет Божий.

Видать, пучеглазеньким и родился. Потом и вовсе зраки навыворот вышли, словно у коня.

Всю дорогу был Прозор говорлив, но чем дальше, тем более подозрительно для Матрёны – как-то и не рьяно, и не пьяно.

Для ночёвки сушняк собирал, ссекал искры в горсть, хлопотал с ужином, а голова всё на сторону.

Взглядом шарил вокруг – и каждый раз мимо Матрёны.

Или вдруг истаурится, будто что-то вспоминает.

Она уж заподумывала, не умом ли он тронутый от горя. Было отчего. Схоронил долматовский подьячий Прозор всю семью.

Похлебали болтушки.

Матрёна вызвалась посудину мыть в ручье.

Вернулась, а Прозор уже оглоблю на дугу поставил и укрыл веретьём.

Лица не видать в темноте. Слышно, как отхлебнул браги из меха. Кликнул Матрёну к себе под бок.

– Замёрзнешь!

– Тепло мне.

– К утру проймёт.

– Я тут у огня.

– Али меня опасаешься?

– Нет, ничего.

– Не бойся. В дороге и отец – товарищ.

– Спасибо, дяденька.

– Ну, лезь под опашень. А я под кожухом, отдельно.

– Меня и под приволокой не знобит…

Под утро, когда лес подрезало инеем, Матрёна не выдержала и юркнула в меховое укрытие.

Согрелась, уснула.

А проснулась от того, что на ней мужик лежал. Крепким дегтярным духом шибало в нос. Кислая борода лезла в рот. Щекам было щекотно, а тело разрывалось.

Прозор шептал горячей скороговоркой:

– Успевай, девка. Везде мор. Кто знает, живы ли будем завтра.

– Не надо бы мне, дяденька.

– Надо, надо! Не маленькая. Не я, так кто другой найдётся. А я тебя, слышь, живы будем – под венец поведу. Девка ты ягодка. Веком таких не видывал…

– Не надо бы, дяденька.

– Надо, надо. Смерти наперекор. Она людей морит, а мы с тобой обратным порядком…

Дальше Матрёна поехала, сидя на передке рядом с Прозором. Тут было повыше, и лапоточки девочки не цеплялись за колдобины, не пылили.

А всего месяц назад, на Илью-пророка, не на двуколке тряслась Матрёна, а покоилась в расписной долгуше с поворотной осью в передке.

И ось была кованая, и шкворень в её середине. И колёса-долгуши насчитывали по шестнадцать спиц каждое. Ободья на трубицах и сами шины – стальные. Хоть до Москвы езжай – не размочалятся.

И не в сторону этой самой Москвы лежал путь Матрёны, а в супротивную, в милый Важский городок.

На Ильинское торжище.

В «мамин домик».

И не пьяный мужик правил повозкой, а родной батюшка. Да двое младших братьев шалили на тканой попоне за спиной Матрёны. И матушка, Степанида, пыталась их угомонить.

Да ещё следом за нарядной долгушей старый Серко волок телегу с возом крашенины на продажу. Правил Гонта-закуп.

Матрёна сидела в возке нарядная, в лёгкой сорочке с костяными пуговками. На голове втугую – белый платок.

В подоле меж ног – куколки. Набитая зёрнами Крупеничка. Соломенная Кострома. А на ладони – Пеленашка.

Когда поезд спустился к перебору, к каменистой быстрине Пуи, Матрёна сгребла куколок в охапку и прижала к груди. Шептала, уговаривала не бояться.

Сначала гулко, подводно хрустел галечник под копытами Воронухи, молодой, усердной кобылки.

Затем грозно рычала река под жерновами стальных колёс. Облитые ободья сверкали на солнце серебром.

Возле избы дяди Анания остановились и высадились. Мать с отцом толкали сзади. Воронуха мордой едва землю не рыла. Одним махом вынесла на гору.

Отсюда хорошо было видно Матрёне родную деревню за рекой.

В пряной жаре августа, покрытые зыбью марева, стояли избы на правом берегу Пуи – старая, ставленная ещё топором первопришельца Ивана, прадеда Матрёны. Другая, крепкая, но уже потерявшая за тридцать лет смоляной, золотистый блеск изба её отца Геласия, срубленная ещё его отцом, Никифором.

И чуть в отдалении жёлтый, сочный квадрат нового пятистеннка батюшкиной затеи.

Не видать уже было в усадьбе Домны Петровны – глиняной бабы для плавки кричного железа. Теперь, знала Матрёна, весь металл (топоры, косы, оси, ободья) отец покупал на ярмарке у мужиков из Великого Устюга.

А на месте плавильни громоздился амбар-красильня.

Сейчас, летом, ворота были нараспах, и виднелись внутренности цеха: кирпичная печь и громадная бочка-смолёнка (пузо) в сто двадцать ведер.

Железная труба заклёпанным концом была замурована в печь, а открытым врезана в бочку.

Такой красильни не водилось и в Важском городке. Вся волость знала к ней дорогу. И отец давно уже не сеял лён, брал готовым полотном – один аршин за три крашеного.

Или пряжей, куделей.

И за полгода – к зимним и летним торжищам – набиралось у него до 200 локтей.[82]

В свои сорок семь лет, на самом подъёме жизни, «тятюшка» оставался так же чист лицом и статен, как и в начале многолетнего льняного упряга, когда по этой дороге бабка Евфимья увела его в люди, и потом он по этой дороге в ученье бегал к иконнику Прову.

Возжался отец с боку долгуши в белой рубахе до колен и в лаптях – сапоги пришивные с голенищем в рюмку лежали под боком у Матрёны готовые на выход в торговые ряды Важского городка.

С другой стороны повозки шла мама Стеша.

В сравнении с бледноватым тятей, наоборот, плясуха, как её кликали в Сулгаре, будто смородинным соком налилась за время супружества.

И лицом, и всем телом словно подкоптилась у печи.

И если на отце и детях оболока была небесная, ромашковая, васильковая, то в одежде матушки – в двух рубахах разной длины, в поневе, в шёлковом повое на скрученных косах, в сборчатых рукавах – всё было терпко и густо.

Шёлк на голове мамы Стеши цвета татарника – фиолетовый, нагрудник крашен живучкой – лиловый.

Одна рубаха сиреневая в тон болотной фиалки. Другая чёрная с золотой набивкой по подолу.

А на синем переднике пылали алые маки.

Все эти льняные, напитанные соками трав рубахи, порты, платки, вся сбруя лошадиная, плетённая из пеньки и резанная из кожи, все повозки, выструганные из дерева, шерсть на двух лошадях – чёрная и серая, – всё это двигалась среди тех же самых трав и деревьев, только стоячих, среди шерсти зарывшихся в норы лис и спящих кабанов.

Всё было в поезде цельно, едино, слитно, чувствовала Матрёна.

Только движением и отличалось от окружающего мира да ещё подвластностью отцу с матерью, души которых тоже, впрочем, были наполнены теплом и благом этого истомного августовского полдня.

Как бы теперь сказали: всё находилось в высочайшей гармонии с созданием Божьим.

А в те времена и так бы ещё сказали: Геласий шагал по земле, а Бог – по облакам.

И осмелились бы ещё подпустить:

– Ходил, ходил Бог по облакам да, старый, и оборвался!..

Ну, а что такое сорвавшийся со своих высот Бог?

Перевёртыш – сатана.

А сорвавшаяся Богородица – ведьма.

Тенью гармонии – хаосом накрывался мир после таких вселенских срывов.

За созиданием следовало разрушение.

Здоровье заканчивалось болезнью.

На самом пике счастья, блаженства вдруг обрушивалась дорога впереди.

Или плетью вселенской вздыбливался смерч перед человеком.

Или просто сосало сердце от предчувствия великого Хаоса.

Чумной хаос принял образ дядьки Черномора и тётки Куги.

Черномор.

Чёрно – Мор, с крыльями.

Летает над миром.

Куга – рысью ночной пластается. Чёрной кошкой скользит по земле.

…Началось сверху.

Матрёна почувствовала, как застоявшийся парной воздух колыхнулся от какого-то далёкого, едва уловимого удара, не громче копытного.

Солнце, гревшее спину, вдруг одновременно стало светить ей в глаза, отражаясь от плотной туманности в небе.

В этой высотной белёсой мути быстро распустилась горсть синьки и запахло льдом.

Обуял страх не только Матрёну.

Отец яростно нахлёстывал Воронуху концами вожжей. У Гонты кнут пошёл в ход.

Тягостной иноходью караван приближался к церкви на Погосте.

Спасенья чаяли под навесом храма, а оттуда в лоб ударило колокольным звоном.

Двенадцать раз перебором по зычному билу и сиплому тевтонцу.

Мёртвому на помин!

– Два счастья нам сразу на дорогу. И покойник, и дождичек, – бодрился отец.

Завели возы под навес.

Укрыли кожами.

Под первыми каплями гурьбой вломились в церковь.

В полутьме храма служил священник Парамон – Пекка из угорского рода Браго.

Матрёна всегда побаивалась его. Жесткие волосы дьякона ниспадали куполом, как очёсанный стожок. Брови были белесые, невидимые. А на лице проступали все кости.

Казалось, даже слышала Матрёна, как похрустывало и пощёлкивало в челюстях отца Парамона, когда он выговаривал многократно:

– Господи, помилуй!..

Оказалось, попало семейство на «воспоминания о сущих зде от язвы усопших», на Великую панихиду по царице Елене Глинской.

После службы, выйдя на паперть, недолго и неусердно погоревали. Повздыхали и стали разбирать вожжи. Сильнее бы тронула их весть о смерти какой-нибудь бабы из соседней деревни.

А царица что? Подати ей платил отец исправно. Она не чинила преград ему ни в работе, ни в торговле. Под ружьё не ставила.

Над душой не стояла.

Поехали дальше по склизкой дороге.

Приговаривали: кто намочил, тот и высушит.[83]

В жаркие дни грозы коротки.

Но в начале августа поднебесный холодок, бывает, и сутки придавливает.

А то вдруг дохнёт сверху осенью, да и вовсе не отпустит.

Так и случилось.

За мороком, после ливня, потянулись грязноватые облака, и закат выдался бурым.

Вброд переехали Паденьгу, ночевали в плотном ельнике, «где Матрёна была зачата».

А утром опять – дождь и ветер.

Лапти будто из глины вылеплены. Мокрые рогожи на плечах как рыбья чешуя.

Всё наперекор замыслу и поперёк пути.

Из последних сил глухой ночью переправились через Вагу, одолели береговую кручу.

Стали у запертых ворот Важского городка.

Батюшка Геласий Никифорович был человек в округе знатный, тороватый – стража не кобенилась.

Счастливо уснули в сухом домике, родном для матушки.

И с рассветом отец подался на торжище.

Обедать приходил домой, помнилось Матрёне, ещё собранный, сосредоточенный на делах, а к ужину явился разбитым.

Даже не похвалился купленным тарантасом с коробухой на кожаных ремнях, как люлька.

Спал разметавшись, в одних подштанниках.

Пылал жаром.

К рассвету принялся кашлять и сплёвывать гноистой слизью.

– Это нищий болезни ищет, а к богатому она сама идёт, – шептала матушка.

Торговать оставили Гонту.

В новенький тарантас уложили беспамятного отца.

На облучок уселась мать.

Матрёна следом, управляла долгушей с детьми.

Торопились – убегали.

Искали спасения в родных Синцовских пределах.

Не успели.

Помер, затих тятя в лесу на полпути.

И захоронили его в суете, проездом, на Погосте.

Наскоро отпели, не по чину.

Для долгих соборований у супруги не оставалось сил.

Сама едва стояла на ногах.

Померла на другой день.

Следом быстро отмучились младшие дети.

Копал скудельницу за деревней дядя Ананий.

Потом и его в эту яму сволокли.

Через месяц вымерла вся деревня.

Осталась одна Матрёна.

Дня не вынесла в одиночестве.

Кузовок за спину и скорым ходом – куда глаза глядят.

У Прозора мех с брагой былькал под боком. Только руку протяни – соска тут как тут.

Бахвалился он перед Матрёной всю дорогу, геройствовал. Но как только узрел впереди избы Игны, то не за хмельным потянулся, а за кувшином с дёгтем.

Щепку окунул и ну брызгать на Матрёну. Она закрывалась ладонями, а он говорил:

– От язвы это верное спасенье. Была бы бочка, так я бы тебя с головой кунул.

Перед самым въездом в деревню едкой смоляной вываркой Прозор и кобылку вокруг обмазал.

– Девка, а девка? Ты заговаривать умеешь? – спросил Матрёну.

– Не учила меня мама.

– Ну-ка, слезай тогда. Слышишь? Никак угорцы камлают. К шаманам под благословение пойдём. Это дело верное. Безбородые знают толк. Спокон века тут живут.

На горе завивался дым от двух обширных костров, мужского и женского. Жгли верес. Кидали в огонь пучки сухой крапивы и синего зверобоя – иссопа.

Стояли в очередь для окуривания.

Каждый разувался и по три раза заносил над огнём сначала правую ногу, потом левую.

Опускали голову в дым. Задирали подолы малиц, ровдуг, рубах и кружились в едких облаках.

– Я к мужикам. А ты, Матрёна, иди к бабам. Делай как они.

Для баб и шаманила баба. С изумлением и страхом глядела Матрёна на её квадратную шапочку с кистями, на личину из бересты с прорезями для глаз.

На шаманихе колыхалась широченная ягуша из рядна. В руках вместо бубна было по кукле – катье. Одна кукла – дочка Омоля из нижнего царства, набитая камушками. Другая из верхнего царства бога Ен с соломой внутри – лёгонькая.

Можжевеловый дым скоро одурманил Матрёну. Она отупела от пронзительного визга шаманки. Последнее, что увидела, – взлёт куколки Ен.

Идолка кувыркалась в белёсом осеннем небе с розовой натруской заката. Замедленно, в угасающем сознании Матрёны, будто палый лист, снижалась куколка на виду у дальних заречных лесов, песчаных островов Ваги.

А того, как шаманка кинула чёрную дочку Омоля в огонь, Матрёне видеть уже не довелось. Девочка повалилась бесчувственная.

Открыла глаза – ей в лицо тычут чем-то холодным. Тут бы Матрёне впору и опять в обморок унырнуть: собачьей мордой возили по её лицу, мёртвой отрубленной головой.

Она отбивалась, а угорские бабы добротворно наседали, гвалтили.

Поехали дальше, вон из чумной Игны, туда, «где смерти нет». Да недалеко уехали. В конце деревни поперёк хода лежала дюжина срубленых деревьев. Вал неодолимый.

И с крыльца ближайшей избы стрелец грозил бердышом.

Кричал служивый, мол, дальше путь закрыт.

А если ночевать негде, так из какой избы покойников перетаскаете в скудельницу, в той и живите.

Они поворотили.

– Ну, девка, выбирай хоромы!

Перед ними проплывали незатейливые избёнки и землянки.

Вожжи натянул Прозор у постоялого двора, судя по воротам с замком.

В избе дворника (хозяина постоялого двора) догнивало всё его семейство. Вонь спёртая – ни дохнуть, будто под воду нырнул.

Ближнего к порогу покойника Прозор забагрил за одёжу и поволок.

Матрёне тоже дело потребовалось.

– Давайте, что ли, лепёшек я вам напеку, дяденька.

– Лепёшки пеки, а меня дяденькой не смей кликать. Какой я тебе дяденька? Я хозяин твой. Мужик. Зови Прозор Петрович.

– Вы, Прозор Петрович, только огонёк мне разожгите.

И пока «дяденька» тягал в яму за деревней тела гиблых хозяев, Матрёна в очажке, на железной лопате, настряпала хрустящих колобков.

Прежде чем сесть во дворе за ужин, бывший подьячий затопил печь в опустошённой избе.

А дымник заткнул.

И дверь затворил.

Чтобы в жилье угаром нечисть заморить.

На жердь у коновязи с коваными кольцами Прозор накидал сукна и веретья. Под образовавшийся кров натолкал свежего сена – покойный хозяин заготовил корму в загад, на долгую зимовку, земля ему пухом! И было объявлено Матрёне, что тут, в шалаше, жить им до тех пор, пока в избе вся зараза не заколеет.

А в самом верху, в небе, малиново светил летний остаточный жар.

Ниже, в холодке, краски сгущались.

Цвета настаивались.

Осадок по горизонту разливался лимонно-жёлтый – к заморозку.

– Лепёхи знатные! – молвил Прозор и полез на сено.

В раскрыве полога увидел: Матрёна остаток своего хлебца подаёт кобыле.

Услышал:

– Как звать-то её, Прозор Петрович?

– Улита, – ответил он неожиданно осипшим голосом.

Он увидел, как в свете заката ощеренная морда кобылы потянулась к хлебному куску, мясистая губа схлопнула гостинец и лошадиная голова закачалась благодарно.

И эта тонкая девичья «рука кормящая» в тревожном свете костра, в сиротском одиночестве, в обвале чёрного мора вдруг странным образом смутила Прозора.

Опять его раздвоенные глаза беспокойно забегали по углам палатки. И стало потряхивать мужика, будто в ознобе.

И подумалось ему: «Хорошая баба может подняться».

…Хотя тем временем невидимая человеческому глазу возносилась из-за лесов рваным облаком дикая бабища Куга – самодива с распущенными волосами и с красной трепещущей холстиной в руке.

Над всеми бабами возносилась – хорошими и дурными, над всеми мужиками – дельными и шалопутными, над всеми их безгрешными детьми.

Ударит, сука, оземь козьим копытом, махнёт окровавленной холстиной в одну сторону – улица мёртвых лежит.

Махнёт в другую – переулочек…

– Сказки на ночь тебе бабка сказывала? – игриво спросил Прозор, когда Матрёна влезла к нему под опашень из волчьих шкур.

– Сказывала.

– Теперь я у тебя за бабку. Слушай… Возвращался, как есть, один мужик домой после долгой отлучки. Просился ночевать. Ответили ему: заходи, коли смерти не боишься.

Зашёл.

А в избе-то, девка, все навзрыд ревут.

Оказалось, в деревне этой смерть по ночам ходит. В какую избу ни заглянет – наутро, как есть, кладут всех жильцов в гробы да и везут на погост.

Нынче очередь этой семье.

Ну, легли хозяева спать. А мужик-то, слышь, глаз не сомкнул!

И вот видит: в самую полночь отворилось окно. Показалась ведьма. Вся, подлюка, в чёрном и плат ниже глаз.

Сунула руку в окошко и хотела уж было мёртвой водой кропить.

А мужик-то не будь плох, извернулся, махнул топором, отсёк ведьме мизинец и спрятал в загашник.

Поутру проснулись хозяева, смотрят – все до единого живы-здоровы. Радуются.

– А где же она, смерть?

– Пойдёмте, – говорит мужик, – я вам вашу смерть, как есть, покажу.

Идут по домам. Всех на улицу кличут. На обозрение.

У дьячковой избы что-то не так. Мужик спрашивает:

– Все ли у вас на виду?

– Нет, родимый! – отвечает дьячок. – Одна дочка больная, на печи лежит.

Мужик выволок девку с печи за волосья, показал людям её руку без пальца. А потом и отрубленный палец в доказательство… Ну, ведьму, как есть, утопили.

Мужика кормили и поили в этой деревне три дня…

Тихо стало под суконным навесом. Страшно.

А Прозор вдруг вскинулся дуриком над Матрёной да как зарычит:

– Показывай пальчики! Показывай мизинчики!..

Игрун на мужика напал.

Затормошил Прозор девчонку.

Защекотал.

Зацеловал.

Проснулись от стука в ворота и крика стражника:

– Ложись с курами – вставай с петухами! Живы ли?

– Жизнь на нитке, а думаем о прибытке, – отозвался Прозор из укрытия.

– Держи прибыток!

Над забором на пике поднялся кусок конины, рывком снялся и упал на землю во дворе.

– Слушай наказ, – кричал стражник. – От избы чтобы никуда ни ногой. Ослушника заколю.

– Вишь! Во все колокола ударил! И на задворки за вересом нельзя? Окуривать чем? Тоже через забор кидать стенешь?

– В лес ходи. А на улице увижу – зарублю!

– Воин! Сидит на печи да воет!

– Я тебе! Мало жала – так будет ещё и деревом.

Перепалка закончилась. Первым на карачках задом выполз из-под навеса Прозор. Обчистил конину от мусора. Отдал Матрёне.

– Тебе надолго хватит. А я уезжаю. Живи одна!

Матрёна обречённо поникла.

– Что в землю глядишь? Чему не рада? Вон у тебя какое богатство остаётся. Пятистенок. По углам поскребёшь – золотишко найдёшь. Хозяин не бедный был. Амбар полон зерна. Богатейкой станешь.

Во время этой речи Прозор испытующе глядел на Матрёну. Ждал, вот заревёт, на шею кинется.

Только и сказала Матрёна:

– Тогда прощайте, Прозор Петрович.

«Экая гордячка», – подумал мужик.

И опять переломилась прямизна взгляда у него, беспокойно забегали глаза, да всё мимо девки, тычками по сторонам. Язвительный прищур наполнился слезой. И он заговорил неровным голосом:

– Ты, это… дурёха, и вправду, что ли, поверила, будто я тебя навек одну оставляю?

– В вашей ведь воле, Прозор Петрович.

– Да ты бы пропала без меня!

– Судьба, знать, Прозор Петрович.

Он понял, не пронять эту девку ни смехом, ни страхом. И заговорил серьёзно.

– За приданым я наладился, во как! Сказывай, где что лежит в отцовом дому.

Она будто только того и ждала.

– Соль у тятеньки в тёплом месте, в запечье. Мука в клети. На полатях холстина. Медные ендовы в шомуше.

– А бражка-то, бражка где у него настаивалась?

– В подполе много и оцетьного вина, и осмерьного, и творёного. Какое в кубышках, какое в скляницах.

– Ну, выходит, пир у нас с тобой прогремит на весь мир. Гости бы только не перемерли до тех пор. Конец речам! Оставайся с Богом.

Каурую Улиту вывел Прозор в поводу задками и уехал охлюпкой.

Матрёна как стояла, так и не обернулась на прощание. Поважнее имелась нужда.

Пала на колени перед очажком. Дунула, подняла тучу пепла. Глаза запорошило. Кашель стал душить.

А всё-таки достигла звёздочек в глуби.

Вспыхнули на них берестяные кожурки. Сушняк принялся. Верес затрещал. Здоровым дымом окутало становище.

Трухлявая жердина концом на огне стала для Матрёны время отмерять. Увидит она из дальнего угла двора – тускнеет очаг, – прибежит и подтолкнёт жердь на аршин. Потом опять. И так будет до возвращения Прозора с огнивом.

Владения оказались обширны.

Не считая избы в два жила: для хозяев и для постояльцев – с длинным столом и полатями в два ряда; имелась ещё баня.

Колодец с журавлём без бадьи.

Туда для начала и направила свои стопы Матрёна. Глянула в жерло. Вместо собственного отражения увидела комок шкур. То ли собака утопла, то ли овца.

Ни помыться, ни попить.

Река – вон она, видна через щель в заборе. Но вдруг стрелец с секирой нагрянет?

А хотя бы даже если и свободен был путь – в чём воды принесёшь?

А вот в чём – в бурдюке!

Шибануло в нос Матрёны из соска меха винной, тошнотворной кислятиной. Противно, а лучше не найти.

По следу уехавшего Прозора она спустилась в овраг к ручью. Уж было окунула горлышко в воду, да не понравилось ей, – могильник близко.

Опять приникла к щели в заборе.

Река Вага тут текла в три русла, хоть и широкая, но островистая. С песка на песок можно перепрыгнуть, и так от берега до берега.

Не страшная река. Только вот уж очень низко текла. Должно, спуск крутенек.

Матрёна отворила ворота и выглянула.

Череда изб убегала за поворот. Даже засеки было не видать, тем более жилища, в котором стражник на постое.

Матрёна с мехом в руке кинулась через улицу и без раздумий спрыгнула с кручи под уклон.

Съехала в воду. Дно жидкое, ноги засосало. А вода едва сочилась через трубку. Долго ждать. Как бы совсем не увязнуть.

Во дворе конец жерди на костре истаивает и продвинуть некому. Промедлишь – огонь потух…

Тонкой струёй сочится вода в ёмкость. А впереди ещё подъём по крутой осыпи с тяжёлым бурдюком.

Захвачена была девка битвой. С полными лаптями глины отчаянной зверушкой вскарабкалась наверх и юркнула в ворота.

Успела к огню.

Попила. Умылась. Утёрлась подолом.

В телеге у Прозора нашла серп. Накромсала мяса и разложила на углях…

Теперь вознамерилась она обыск устроить по всему владению.

Побрызгала на себя дёгтем из кувшина.

И в клеть проникла решительно через назёмные ворота.

Вот так клеть! Словно светёлка. И потолок, и пол – тёсаные.

Слюда в оконце!

Матрёна вела рукой по кадкам, мешкам на подвесках, по коробам на полках и напевала:

На душе девичье, а в уме бабье. И глаз – востёр.

Отметила Матрёна первые надобности для жизни. Горшочек с заплесневелой сметаной. Это на закваску сгодится.

Дёжа, полная ячменного зерна, – вот тебе и посудина для замеса. И разные горшки.

К мясу да в горшке каши наварить!

А соли-то тятенькиной у неё в кузовке полон туес.

Родная деревня Матрёны стояла в яме, а эта Игна высоко на горе.

В Синцовской на небо смотрела она как со дна чаши. И ветер где-то высоко над головой. Здесь же давило изо всей шири окоёма, ветер бил в лицо.

Волнами валило последнее тепло с юга.

Бессонные ночи изнурили Матрёну. Обилие смертей оглушило, притупило страх.

Наевшись каши, уснула девка у костра под попоной.

И приснилась ей ярмарка. Будто папенька в белой рубахе и с длинной седой бородой подвёл её к лавке персиянина. Разные колечки, ожерелья, бусы сияли там, как звёзды в небе.

Выбрал батюшка для дочки золотое колечко из Лиможа с голубой эмалью в выемке.

Стал примерять.

На какой пальчик ни наденет – всё мало. Подошел черёд мизинчику. А его-то, мизинчика, и нету!

Поудивлялся тятенька и, делать нечего, купил Матрёне кольцо височное о семи лучей…

Матрёна проснулась в ужасе. Глянула на мизинчик… Слава Богу, целёхонек!

Из-за забора доносились колёсные скрипы.

Вот бы это Прозор Петрович вернулся!

Матрёна вскочила на ноги, прильнула к щели.

Две бабы тащили телегу с мертвецами.

Свешивались на задках голые покойницкие ноги в гноищах, словно обмазанные грязью.

Только скрылась из виду погребальная колесница, как с другой стороны послышались удары бича и человеческие вопли.

Парами потянулись мимо Матрёниного укрытия мужики в одних портках. А шедший сбоку, словно пастух, охаживал стадо плетью.

На костлявых телах оставались синие рубцы и кровавые зарубки.

Лысый пастырь с обожжённой, клочковатой бородой воздел кнутовище над головой. Шествующие как по команде распластались на лужайке у речного обрыва и раскинули руки крестом.

Хлестался теперь каждый лежачий персонально. Прицельно. И видимо, действо подходило к финалу. Кто получал свой удар, – поднимался на ноги и шёл дальше.

Бабы, возвращаясь от скудельницы с порожней телегой, бежали вдогонку за бичующимися, промокали тряпицами кровь на их телах.

Тряпицы прикладывали к губам, словно причащались живой кровью Христа[84].

Матрёну стошнило в отаву.

Обессиленная, разживила она огонь в очаге. Забралась под волчью полость.

Чуяла – смерть мимо прошла, и накал сопротивления ослабевал. Дрожью пронизывало.

Защитные удары сердца делались всё слабее, реже.

Заснула в упадке.

…В сентябре сплющивается на закате радужный разлив, выдавливаются тёплые тона.

Сжимается лето до ядовитой зелени и бирюзы.

Как зеленью и бирюзой в мае начинается, так в сентябре и заканчивается.

Зелень – и сочность, и мертвенность.

Звёздная чернь проистекает из ядовитой зелени…

Перебор копытный по холодной земле слышится в такие ночи за версту.

Вот из оврага донеслось:

– Матрёна! Отгадай! Из ушей дым, от земли пыль, из ноздрей пар.

Во мраке толкалось что-то неясное, слышалось хриплое животное дыхание. Измученная Улита с Прозором на хребте подковыляла к огню.

Прозор спрыгнул на землю в доспехах из братин и кубков. В единой связке сверкали в свете костра и хорошо знакомые, родные Матрёне латунные тазики, миски, ступки с пестиками.

Пук железных иголок упал на её ладонь. И радость-то какая! Зеркальце в свинцовой оправе.

Махом сбросил Прозор с плеча весь этот груз. А перемёты с вином снял с кобылы весьма осторожно.

У забора в малиннике выкопал яму, на ощупь спрятал всё привезённое под землю.

Вслепую из лесного уёмища перетаскали они добро с воза. Тарантас закидали ветками. Вытащили чеки из осей. Перекатили колёса в дом. Торопились, как бы с рассветом стражник с Указом не застал.

Спали без задних ног.

Едва докричался до них стрелец на рассвете.

– Обжо! Обжо! – орал он на этот раз. – Часовню рубить! На оборону супротив язвы!

Прозор долго не отвечал.

– Живы? Нет? – взвопил стражник.

– Мёртвого разбудишь! – тихо ответствовал Прозор.

– Обжо! Часовню рубить!

– А что, пищальник, не Сам ли Господь тебе на ухо шепнул – мору конец? Вчера только пикой грозился – на улицу ни шагу?

– Часовню рубить! Грехи замаливать!

Прозор проворчал только для Матрёны:

– Я наперёд отмолился на всю жизнь. Лоб расшиб в Долматове, чтобы Господь свою суку Кугу унял. Да знать, она, блудня, не в его власти.

Ворчал, а на обжо пошёл.

– Мы, девка, попу окладной венец, а он нам – венчальный.

Собраны были на угорском капище оставшиеся в живых мужики Игны. Да с ними – пришлый Прозор.

Человек десять.

Сидели на брёвнах.

Перед мужиками держал речь босоногий поп Иоанн в подряснике, скуластый, как монгол.

Норовистый был поп, непредсказуемый.

Вот только что говорил про неимоверные людские горести и плакал. А тут вдруг вместо слёз брызнула из него слюна – это отец Иоанн уже гневался на неотзывчивых.

Только что стоял понурый – и вдруг петухом начал наскакивать на паству, потрясая посохом над головой.

– Во смраде и скверне пребывать не позволю! Прокляну – и батогом вдобавок. Сатанинское отродье!..

Уронил плешивую голову на грудь.

Сопит. И снова тихим голосом:

– Правило веры и образ кротости, воздержания учителя яви тя стаду твоему яже вещей истина…

Пропел чин тропаря Ильи на закладку храма. Посохом процарапал на земле крест, где должен быть престол, и убрёл, горестный, восвояси заждавшихся покойников убирать.

Принялись судить мужики, на какое строение хватит лесу. Сошлись на том, что выходит им рубить клецкий храм в две половинки – алтарную и моленную.

А кровля будет двускатная. И на первое время – без главки.

Моленную уговорились рубить в обло, алтарную – в лапу.

Достали «черту» – металлическую вилку для раскроя пазов. Шнурок саженный, в аршин, и вершковый.

Отвес – с камушком на конце.

И в первый же день уместили три венца.

К Покрову полон двор добра навозил Прозор в Игну из зачумлённой Синцовской.

По первопутку на санях доставил Матрёне корыто.

Жили они уже в предбаннике. Каменка калилась загодя, и с мороза в кипятке лопнуло привезённое «мамино» корыто.

Матрёна разревелась. Первую стирку затеяла. Что-то религиозное, обрядовое, древнее поднималось в молодой бабьей душе и вдруг оборвалось. А уж бельё в ручьевине два дня как замочено. Нельзя дальше откладывать, иначе остановится движение домашней жизни.

– Вы бы мне, Прозор Петрович, выкопали канавку в глине, – дрожащим голосом вымолвила Матрёна. – Я бы тогда и без корыта управилась.

Не надо было мужику в те времена долго объяснять, зачем бабе понадобилась канава.

Заступ пошёл в ход. Дернину по краям выложил Прозор для водоотбоя, ещё глины сверху, чтобы выше было. И бельё, сорочки, порты, рубахи – Матрёна смаху да в эту грязь.

И пошла наша Матрёна на белье танец танцевать, вытаптывать из холстины сало, копоть, вшей и блох…

Той порой Прозор на Воронухе в постромках приволок из лесу осиновый комель. И теслом принялся выбирать середину.

Матрёна плясала в канаве.

Прозор постукивал железом по дереву.

– В новом корыте на Масленицу мы с тобой, девка, с горы покатимся!

– Да уж, Прозор Петрович, мне с брюхом как раз в пору по сугробам кувыркаться.

– Не век сосун. Через год стригун. А там и в хомут пора.

– Вы, Прозор Петрович, так говорите, будто я жеребчика под сердцем ношу.

– У ребят, что у жеребят, по два зуба. Много их у меня было. Все на небо ускакали. Без них горе. А с ними, Матрёна, вдвое.

– У нас с вами, Прозор Петрович, хорошие детки будут.

– Дай Бог деток. Дай Бог путных…

Полоскала Матрёна в сизой воде Ваги, на коленях с заберега, с узкой ледяной полочки.

Во всю ширь – бело. Ивняк на другом берегу закуржевел. Только и цветного вокруг, что на голове у Матрёны красный плат, да руки алые. Ломит до локтей, а пальцы и вовсе словно не свои.

Пока тряпицу козонками не перетрёшь, глина из неё не выйдет.

Возила Матрёна холстину под водой – там как будто теплее. А стала выжимать, тут морозцем и охватило.

Скорее опять в ледяную воду на обогрев.

Большими рыбинами ходили в глубине полотнища. Словно вцеплялись в руку Матрёны и норовили на дно уволочь. Однако всё-таки одна за другой оказывались эти рыбины в корзине…

Черепашкой вползла тринадцатилетняя молодка на высокий берег. За верёвку втянула корзину с постирушками.

Теперь белое – по снегу раскидать. Тёмное – по жердям.

Застынет холст на морозе, станет гулким, как барабан.

Оттает и досохнет в бане.

Вальком разгладится на лавке.

Отлежится в сундуке…

В даровой избе Матрёна с Прозором ещё не жили (ждали отца Иоанна для освящения), хотя Прозор внутрь заходил, что-то подтёсывал там, подколачивал.

Печь топил.

Прибрёл, наконец, священник, в лаптях, в рясе поверх полушубка, толстый, мордатый.

Потребовал углей в кадило.

Оловянный шар на грубой пеньковой верёвке превратился у него из кадила в жаровню, ибо вместо заморского ладана отец Иоанн натрусил на угли сосновой смолы – живицы.

«Воньё благоуханно» невидимыми лучами пронизало воздух в избе.

Звякнули бубенчики на кадиле.

Мрачным, недобрым голосом прочитал поп на пороге чин о храмине, спасаемой от злых духов.

Сотворил молитву «над пещию».

Грозно прикрикнул на Прозора:

– Воду неси. Кропить буду.

Пока Прозор бегал с горшком к ручью, отец Иоанн всплакнул над Матрёной, погоревал:

– Одна слеза катилась, другая воротилась. Волос у тебя кучерявый, как у блудниц на святых образах. Но коли ты, жёнка, натерпелась горя в младые лета, так, видно, узнала, как по правде жить. Беда вымучит, беда и выучит… А где это твой мужик запропастился? Ехал Прозор за попом, да убился о пень лбом!..

Напевно, жалостливо сказывал, а увидав Прозора, заорал ему в лицо:

– Да воскреснет Бог и расточатся врата Его!

Не иначе, казалось, по уму попа, лукавый в самом Прозоре обитал и из него должен быть изгнан.

Пучком смоченных веток хлестнул отец Иоанн перед лицом Прозора будто розгами, с просвистом.

И вдруг опять мешком пал на лавку, тяжко задумался.

Бормочет:

– Страху много, а плакаться не о чем…

Матрёна кинулась вон, вернулась из бани с горшком сочива. А Прозор выставил перед попом вино в склянице.

И – чудо чудное для Игны – серебряный печенежский кубок с косым срезом.

– Вишь, разбойник! Нагрёб добра. Разживаешься на чужом-то несчастье, – опять взвился отец Иоанн.

Учтиво, без трепета, прямо глядя на попа своими бокастыми глазами, Прозор пояснил, что имущество это – из приданого. Законным обладателем коего является отец жены, то есть покойный тесть, достославный Геласий Никифорович Синцов!

И главное, выразил попу Прозор, никакое счастье не делается на чужом несчастье. А только на своём собственном.

– Речистый шиш! – воскликнул отец Иоанн и вскочил на ноги. – Много знай, да мало бай!

Покинул жилище с громом посоха и бубенцовым бряком кадила.

Кибитка мчалась вдоль пологого берега Ваги, в стороне от промоин крутояра.

Из-под кованых копыт в мягком мартовском снегу стреляло кубиками.

Гонец Ямского приказа сидел на облучке боком. Крылом поднятого воротника укрывался от встречного ветра и комьев снега[85].

Вторую неделю как из Москвы.

Вельё, Судрома, Игна… Мутным взглядом гонец обшаривал дали.

Вешки побежали круто в бок, вывели со льда по склону оврага в сосновый бор на высоком берегу.

Конь тяжело дышал. Шагом миновал раздёрганную засеку карантина на въезде в деревню.

Баба с бадейками на коромысле уступила дорогу.

– Есть тут у вас трёхлошадные? – спросил гонец.

– Разве что Прозор этот, пришлый. Как будто не сдох у него ещё мезенец. Вчера по дрова на нём ездил. Да и кобылы ходят.

Кибитка остановилась у ворот с железным замком.

Гонец достал из дальнего угла возка кошель – звенели в нём монеты и весы с гирьками (после мора пошли в обращение кольца, камушки).

Сгрёб в охапку пищаль с бердышом.

Пинком распахнул приворотье.

Видит, во дворе мужик верхом на колоде сидит и бьёт теслом меж ног.

Конечно, слышал этот мужик и скрип полозьев, и конские фырки, и властительные шаги, но занятия не оставил. Только дело переменил – инструмент обтёр полой зипуна и повёл точилом по лезвию.

– Ты Прозор?

– Как есть.

– Царёва гонца встречай!

– Милости просим.

– Ночлег! Стол! Перемена!

Гонец для острастки грохнул прикладом пищали.

Подействовало.

– В избу пожалуйте.

Матрёна видела гостя через слюду в окошке. Собралась со всеми силами и понятиями так, что даже ноготки в ладони вонзились. Мыслью окинула владения, оценила возможности. Перина… Солёная щука… Полба пареная… Полкаравая ржаного…

В подполе – квас, склянь с вином…

Есть чем бабоньке оборону держать!

Наелся служивый и полез на лежанку. Оттуда разомлело начал выставлять требования.

– Моего каурого себе ты, Прозор, на откорм поставишь. Свою вороную утром мне запряжёшь. В Ровде переменю. На обратном пути её тебе опять пригоню. На кауром уеду в Судрому…

– Выходит, ты меня в ямского подряжаешь?

– Так, так…

– Это чтобы ваш брат гонец по морде хлестал? Лучше я в извоз пойду. На торги в Важский городок и в Вельё… Тут что в одну, что в другую сторону – два перегона, одинаково. И без мордобоя.

– Ну, те времена прошли, чтобы мы вам в зубы. Теперь запрещено. Теперь обхождение. А баба твоя пускай кашеварит. Гоньба должна быть сыта.

– Объедите вы нас до нитки.

– Сказано – другое время!

– Что же, или на казённый кошт ставите?

– Удумал! Казна одна, а вас таких много. Вот тебе бумага с государевой печатью. Грамотен?

– Подьячим служил у Василия Долматова, Царствие Небесное.

– Ну, тогда у тебя обратного ходу совсем нет! Читай, на ус мотай!

Прозор развернул пергамент.

«…Куда были преж сего дороги, и ныне бы те дороги были чисты, и через реки перевозы по государевым, а через ручьи мосты вново добрые. А по лесам дорогу чистить поперек полторы сажени, и выскиди (бурелом) и поперечный лес высекати. А на ручьях мосты мостити поперек полторы сажени. А где на проезжей дороге косогоры, тут бы были выемки… По тракту ставить вехи… Если на худом мосту седок изувечится или лошадь ногу изломит, то весь убыток взять с местника…»

Гонец достал из кошеля гудок из бычьего рога с клеймом Ямского приказа в виде короны и кинул Прозору.

– Вот держи царёв дар! Дуй!

Сиплый нехороший звук вырвался из раструба.

– Зубами возьмись и пуще! Пуще!

Боркнуло из рожка так, что Прозор испугался.

Неслыханно сильно загудело.

А Матрёна от такого звука улыбнулась и на носки приподнялась, воспарила на миг – для неё показалось напевно.

– Во брат! Как глухарь на токовище! – хохотал гонец.

Оглядывая чудо-рог, Прозор не забывал и о деле.

– Воронуха-то у меня не кована…

– Снимай с моего каурого подковы, ставь на свою кобылу! – приказал гонец и затих.

Сморило его[86].

И обрушилась на Матрёну самистая трудовая жизнь. Поспать бы беременной бабо-девке, ублажить себя на утреннем, полётном, сладком часу… Нет! До свету встала, коль хозяин уже на ногах, кресалом сыпал искры на припечек.

Вспышки в сплошном мраке высвечивали его бородатое лицо, ленточку бересты, вьющуюся на огоньке, как червяк на острие крючка.

Тёплыми онучами, выдернутыми из-под себя, обернула Матрёна ноги, сунула в ледяные лапти.

Поверх рубахи накрутила на выпяченный живот понёву распашную да ещё влезла в понёву глухую.

Меховой шугай застегнула на груди. И наконец, повойник по-замужнему нахлобучила на голову.

Прозор ушёл коней поить – Матрёна встала на перехват к огню в печи.

Хлынула гарь змеёй из топки к потолку и через дымник на мороз. Глаза не побережёшь – укусит, слезами умоешься.

У батюшки-то Матрёна этот дым только в чёрной бане нюхивала. В избе жили с трубой, по-белому. А здесь чернолапотницей стала: выйдет из дому на снег – чёрные следы за ней.

Пока печь набирала жару, самое время было корову обрядить. Приблудная пеструха впору пришлась. Назвали Чумкой.

И первый горшок тёплой воды с помоями – ей.

Подоила, сама парного молока попила с черствой краюхой. И за корчагу. Ибо квасной день нынче у Матрёны!

Этих самых «кислых щей» в кадке осталось на дне. Постояльцы нагрянут – чем потчевать? Коли нынче никто не ночевал, так, значит, слава Богу, до вечера время есть. До темна не жди гостей – они только ещё где-то в Судроме или в Ровдине запрягали, и волок у них впереди был в тридцать верст.

Но день короток, с воробьиный скок. Давай шевелись!

Уж схвачена была Матрёна общим замыслом.

Что ни шаг её в доме – то шаг коня по тракту к ней с мужиками на постой, на горячий ужин и мягкую лежанку.

Держала ритм.

Ступистые лошадки задавали хозяйке счёт времени. Неумолимо приближались едоки.

И она едва ли не бегом впереди них…

Два ведёрных горшка с водой влезали в печь. Их глиняные стенки такой толщины, что по ним тепло не разбегалось вокруг, один бок горячий, другой холодный. Требовалось постоянно поворачивать. Долго грелись. А в кадку на закваску нужно шесть таких горшков. Хоть до вечера в печи кали – не успеешь: одни кипят, другие стынут.

Вот тут-то Матрёна на подмогу и выкатила трёхведёрную корчагу из шомуши. С ней на брюхе сделалась она вдвойне беременной, и такой чудовищной бабой прошествовала по двору к каменному очагу в снегах.

Сначала сыпанула углей, накидала головней из печи. Потом – поленьев. И как наседку в серёдку – корчагу с водой. Пустила машину в ход. Теперь только смогла Матрёна разогнуться, на небо посмотреть – что там творится, во вселенской-то кухне?…

Мартовское утро к тому времени высветлилось. Туман проредился. Весна внутриутробно шевелилась в снегах. Была подругой Матрёны по несчастью. Тоже творилось что-то в этих туманах -

повсе-дневно,

повсе – часно,

по-минутно,

пошагово,

по-сердца-ударно…

Первой поспела в печи каша молодильная – из пшеничного помола молочной спелости.

Для самых взыскательных.

А гороховая каша осталась допревать в печи у Матрёны до вечера. Это блюдо без затей – для обозных.

В третьем горшке – каша из заплесневелого зерна, проросшего. С кислинкой. Самая дешёвая.

Закупам по карману.

…Каждой каше – своя цена.

Матрёна счёту была научена ещё при живом тятюшке.

Да уже и через Прозора, через застольные разговоры гостей ей много чего на ум пало.

На днях привезли обозные важную весть: цены на зерно не поднялись в мор!

Да, меньше сеялось.

Ну, так и едоков тоже убывало.

Значит, за блюдо молодильной каши выходило положить Матрёне ездокам не более двух копеек.

А если кому-то востребуется в эту кашу ложка льняного масла из папенькиных запасов – с того в добавок до алтына (З копейки).

В такой же деревянной посудине гороховую кашу отпускала Матрёна по одной копейке.

С маслом, опять же, по две.

А пророщенная стоила у неё полушку.

Ели её люди без достатка, не сдабривали.

Щей (овоЩей) Матрёна не варила. Не нашлось в новых владеньях ни корешка капустного, морковного, редечного. Должно, вся посадка сгнила в мор не убранная.

Уху бы затеять, так до ловли рыбы Прозор не охоч.

Надо сказать, его и со стрелой в лес не манило. И тенёта силков раскидывать меж деревьев ему было в тягость.

Расслабила мужика писарская служба, пригасила в нём добычливое начало.

Из писарской да в ямскую – вот это у него гладко вышло!

Уже и лошадей у Прозора было полдюжины. На перемену гонцам всегда пожалуй – ста.

И сам он, когда запрягал в тарантасную коробуху на санях, да кушаком тестиным (Геласьевым) подпоясывался, да в казённый рожок задувал, то доставлял тороватого человека на забористой Воронухе – в Судрому – одним махом.

«Но!» – в Игне.

«Тпрру!» – через тридцать вёрст – уже в Судроме.

Чудесным образом и в Матрёне вдруг тоже открылась эта удаль скоростная. Маменькино, что ли, огневое начало выплеснулось?

По двору от крыльца к корчаге пробегала она с прискоком. Обратно – с песенкой.

Зима и горе девичье остались позади.

Приёмная деревня Игна утопла в солнечной мге. Вдоль стен дома Матрёны зелёные проталины легли лентами. Бедоносица (мать-и-мачеха) проклюнулась. Как тут в пляс не пойти?

В горнице действовала Матрёна как на поле боя – с кочергой в руках, с ухватом.

Ежели одна хозяйничала в хоромах – было где ей, маховитой, безоглядно размахнуться, разлететься, душу отвести.

Стол секачом скоблила. Пестиком в ступе перебивала на толокно жареный овёс. Скрежетала, стучала. Просторная изба – это по ней!

Но и при людях часто забывалась, прытью своей обуреваемая.

Только успевали уворачиваться от неё.

Опасливо косились постояльцы:

– Эй, рукоятью в лоб заедешь – уймись…

– Кипятком окатишь – не так бы скоро, девка!

(Всё никак, даже с пузом, бабу в ней не видели.)

– Ты, Прозор Петрович, взнуздай её да в трензеля, иначе зашибёт.

А она на краснобая да с рогачом наперевес – воительница!

– А вот я вас сейчас навилю! Заколю!..

– Чумовая ты у меня, Матрёна! – томным, не своим голосом гундосил потом косоглазый наедине с жёнкой.

Сморкался в тёмном углу, чтобы слабости не обнаружить…

Лихостью своей и прозвище она себе накликала. Мол, да уж! Веретено! Потому и от чумы-болезни увильнула.

По весям разнеслось – Мотря Чумовая…

…Жалко ей дня!

Тепло вместе со светом утягивалось за леса.

Снега обдавали холодом.

Вызревали в небе искорки морозные…

В сумерках порожнюю корчагу со двора, из костра, уволокла Матрёна в шомушу.

Две горсти квасных одонков вместе с солодом брошены были в корчагу. Ещё, для брожения, сухарей.

Затем, и главное, – пробка ударом девичьего кулачка вбита была в крышку…

Теперь, человече жаждущий, жди, пока эту пробку оттуда кислым духом не вышибет…

Матрёна с лучиной сидела в полудрёме за прялкой, когда на дворе послышался скрип полозьев, конское фырканье и гомон мужиков.

– Поклон Матрёне Геласьевне! – донёсся от порога звонкий голос дьяка Большого прихода, статного молодца с медным килтом на груди. Опять руки станет распускать, коли Прозор нынче в Важском городке. Носит этого дьяка, окаянного.

Вслед за налоговым дьяком стали выныривать из-под низкой колоды один за другим: – посланец боярина Бельского – подьячий в медвежьем тулупе в пол-избы, ехавший в северные владения с вестью о созыве земского собора; затем из насильного поклона при пороге вознёсся во весь рост дьяк Удельного приказа, землемер. Подавай молодому царю арифметику владений! Тоже гость необъятный – в трёх суконных и меховых оболочках; потом повалили в избу обозные с Вычегодских солеварниц. Эти в обтёрханных кафтанах, драных заячьих шубейках – люди лёгкие, необременительные.

Последними явились на постой ямщики приказных – забитые ножнами и пинками невзрачные мужичонки в зипунах и шерстяных платках, перекрещенных на груди.

Шубы, кафтаны, зипуны покидали мужики в угол у печи.

Расселись по чину.

Дьяки с подьячими – в светлом углу у кованого светца. Промышляющие солью – в серёдке. У самых дверей в слабых бликах горящей лучины – ямской люд.

Всем будет горячее. Хотя хозяйка так молода, что по первой ходке гостям не верилось в её умение и расторопность. Брюхатая. Смешная. Бегает – утицей переваливается. Но оказалась поворотливой. Бойкой на язык и скорой на расправу. Этому, с медным-то килтом на груди, как даст локтем по шее, так он, охальник, долго потом шею трёт под общий хохот.

…Теснились на лавках вплотную единой мужской многортовой громадой. Ублажали утробы горячим хлёбовом, согревали живительной пищей прозябшие телеса. Каша из печи да в брюхо – ох и томительно!

Разговор был общим, без различия чинов.

В верхнем конце стола речь пошла о пахотной новинке – о трёхзубой сохе. И уши навострил самый последний ямщичёнко у порога. Подал слово:

– Так ведь и конь тогда нужен трёхжильный!

В общем суждении сошлись на том, что и пара утянет.

А когда Матрёна поднесла состоятельным по стакану мёду, то, пригубляя из оловянной посудины, они разговор на мёд перевели. Невиданное дело, стали обсказывать бывалые, мол, бортничество повсюду глохнет. А поднимается пасечный сбор. Приручают пчёлок. Избушки им строят. Не надо теперь за гнёздами по лесу бегать. Только руку протяни – тут тебе и сладкое.

– Ну, муху залучить – это уразуметь просто, – сомневались мужики. – Муха сама в избу летит. А пчелу как?

Тоже – на приманку, на мёд.

Смеялись как над шутником. Потом внимательно слушали рассказ этого умелого. Выходило, что когда найдёшь дикую соту, то надо брать её двумя лучинами.

Но главное, матку поймать! Из рядна мешок сшить, и соту с маткой в этот мешок, да завязать как можно быстрее. Потом эту соту в улей сунешь, так уж матка никуда оттуда не денется. Обдомашнеет. На зиму заснёт.

И этот человеческий улей в путевой избе Матрёны понемногу затихал. Валились на нары, по углам.

Только и места Матрёне оставалось, что возле печи.

Здесь в лохани перебывали все её горшки и чаши, ставцы и ставчики, черпаки и ложки. Мутилась водичка добрым питьём для коровы… От жары и духоты у Матрёны перед глазами совсем померкло.

Очухиваться вышла на поветь, взялась за вилы – просветлело в голове.

Раз мужа нет, надо коням приезжих сена задать. Три навильника – полушка.

Чужим рукам в этом деле нет у Матрёны доверия. Чужой, без присмотра, и все четыре навильника бросит своему коню…

Доспала она урывками среди мужичья. А утром не то для неё стало главное, чтобы опять кашу из печи достать да раскидать посуду по столу, – это пустое, – а то главное, чтобы плату с постояльцев получить сполна. Есть такие, что ни гроша за душой. Хотя уж на копейку наели. Что с ними делать?

Не могла Матрёна, как Прозор: ворота на замок – и не выехать неплательщику (тюрьма). Шапку или рукавицы оставляй в залог.

А у молодой хозяйки слабинка имеется.

Матрёна Геласьевна в долг кормит!

А мы для неё за то огнива не пожалеем. Затеплим поутру огонёк в печи.

Несподручно бабоньке кресалом-то по кремню выщёлкивать…

Возки, кибитки, сани вереницей утекали в сторону Вологды.

И всякий из отъезжающих, кроме разве что самого зашнюканного, болезненного погонялы, оглядывался на хозяйку у гостевых ворот. Бросал в память о ней, может быть, и непристойности. Но даже у грубиянов в глазах мерцало светло.

С большим животом под двумя понёвами, в шали, накинутой на повойник, колобком, катышиком выглядела Матрёна издали, с седалищ и лежбищ отъезжающих постояльцев.

И хорошо им, бродням, было знать, что есть такой двор на тысячевёрстом пути, на бескрайних просторах, где малолетняя бабёнка властвует над их оглоязычной мужицкой ватагой, блюдёт их и правит ими.

Думой дороги, песней нескончаемого пути были наполнены души сытых, здоровых мужиков на тракте после ночлега в Игне у Матрёны в этот мартовский день 1540 года.

Скрип завёрток, визг полозьев удалялся.

Концевая горка товара, покрытого дерюгой, внедрилась в снежную даль, и всё замерло.

На столе стояла угловатая корзина – лотошница с двумя крышками, сплетённая из прутьев, отбелённых в зольном щёлоке, будто из кости вырезанная.

В корзине лежали разноцветные шерстяные яблоки – клубки крашеной пряжи, намотанные на пучках пижмы (от моли).

Матрёна выкладывала клубки на выскобленную столешницу. Соединяла в соцветия, загадывала узор для варежек Прозору Петровичу, для чулочков будущему младенчику, для себя – на поясок.

По столу перекатывала клубки, будто на Крещенье гадала.

К лазурному кафтану хозяина рукавицы представлялись ей амарантовые, а узор по ним – буланый.

А чтобы в масть пришлось и мальчику, и девочке (Бог знает, кто родится), чулочки бы она связала для них наполовину фрязовые (малиновые) и зекерные (тёмно-синие).

И по будущему пояску было где разыграться воображению Матрёны – переливались цвета в волшебной корзине от вороньего глаза (чёрный) и до иудина дерева (ярко-розовый).

Каждая ниточка перебывала в руках покойного тяти. Протянута батюшкой в красильном чане и высушена на вешалах.

Касаясь шерстяных клубков, Матрёна будто по бороде батюшку гладила. Спасибо за труды земные, унаследованные Матрёной.

«Оно, конечно, в гробу карманов нет, как внушал поп Иоанн, мол, с собой добро не унесёшь. Но разве для того богатство копится, чтобы с собой в гроб уносить? – думала Матрёна. – А детки-то на что? Деткам всё остаётся. И через это тоже человек бессмертен становится».

Земля подо льдом, ни одно зёрнышко ещё не проткнулось, а в тепле бабьих рук вьюнок ожил.

По спице из тальника змеилась петелька за петелькой.

Матрёна улыбалась.

Представилось ей, будто в одно и то же время как бы и коза траву ест, и шерстинки на ней растут, и над козой тата склонился с ножницами, кованными еще прадедушкой Иваном.

А коза-то всё травку щиплет!

И кажется, из самой матушки земли тянется через козу нить, дальше через веретено в клубок и – юрк! – под остриё вязального прутика Матрёны.

Уже манжета у рукавички была готова. И теперь второй земной росточек (этот буланого цвета) лез в сплетения нитей: то прятался под основу, то игриво выныривал.

И получался – Узор!..

…Прошло тридцать лет.

В жаркое утро травеня 1570 года, на Лукерью-комарницу, со скрипом раскрылись ворота глухого забора постоялого двора в Игне.

Конюх отступил в сторону от ворот и крикнул:

– Покупай, Геласьевна, не скупись! Поезжай – веселись!

Пара лошадей рванула повозку. Копыта разом взбили влажный песок.

Смазанные колёса не скрипнули, тяжёлые дроги стали мягко вдавливаться в улицу Игны, выгороженную пряслами с обеих сторон.

Дроги были доверху нагружены одёжными тюками и коробами с посудой. А сзади, тоже будто поклажа, мостился ветхий старик в войлочном кафтане и тёплом колпаке.

Тощие ноги седока в больших лаптях болтались между задних колёс как неживые.

– Хозяин! Никола тебе в путь! – крикнул ему вдогонку конюх.

Старик в ответ только прослезился.

За околицей отсчёт путешествию повели верстовые столбы – островерхие брусья в два человеческих роста с цифирью на вытесях.

В гору бабе пришлось толкать дроги сзади в помощь тяглу. Выходило, что и старика, словно дитя в люльке, толкала.

– Как вам, Прозор Петрович, не твёрдо ли? Может, сена подложить?

Старик глуховат был. Глядел на её губы. И вместо ответа опять заслезились у него мутные, на стороны вывернутые глаза. Изъездился по земле человек, устал и усох. А давно ли на этой дороге девчонку захватил он лихим, молодецким увозом, самовольно обженил под собой ночью, сонную… Матрёна для тепла подоткнула ему полы кафтана и забралась на передок.

Матрёна стала поворачивать, а кони заупрямились, словно просили возницу ещё раз подумать, туда ли правит.

Кнутом получили умники. Ринулись по заброшенной дороге. Крушили копытами сушняк. Молодняк обламывали вальком.

Вот впереди молодая майская листва осветилась ягелем.

Последний рывок – и запалённая пара вылетела на просторы соснового бора.

Матрёна ослабила черезседельник, кинула под морды лошадей по клоку сена. Успокоила Прозора Петровича:

– Комариков тут вовсе нет. Благодать. Отдохни. Я недолго.

И пошла с гребком в руке между соснами в ту сторону, где на подъёме, казалось, лес вовсе кончался.

Вдруг словно на невидимое препятствие наткнулась – отшатнуло её от могучей сосны с затесью в гроздьях смолы.

Она пала перед ней на колени:

– Мама, благослови!

С одного маху гребок легко вошел в мох.

Со второго вонзился в песок.

Углубилась по пах.

Присела в яме, скрылась с головой и опять гребком из-под ствола стала выпархивать влажный песок.

И тут обрушился свод её пещеры и сверху вывалился фамильный ставец – прямо в руки Матрёны, будто сам батюшка Геласий Никифорович подал с небес.

Ставец был как новенький, даже просмолённые веревочки на крышке, крест-накрест, не сгнили.

Лезвием гребка Матрёна перепилила завязку и подняла крышку.

И вдруг стало светло на дне ямы – опять незабываемым сном обволокло Матрёну: будто её, девочку, тятенька на торжище в Важском городке подвёл к лавке персиянина. Звёздами блистали там украшения.

И тятенька предлагал выбрать колечко по душе…

Здесь же, в ставце, всклень было и колечек с камушками, и браслетов из витой золотой проволоки.

Сверкали хрустальные бусы и височные кольца из бронзы. Дорогим яйцом жар-птицы сиял золотой колт с расплавленной эмалью в перегородках.

А запусти руку поглубже, и вычерпнешь горсть монет.

Тут и гривны слитками, будто крохотные веретёнца, и серебреники со златниками ценой в куну (сорок шкурок куниц). И чеканные грошики.

Тридцать лет Матрёна в памяти держала маменькины слова про зарубку на этой сосне в бору на Заболотье.

Не растратчицей жила, – работницей.

Помнила про чёрный день.

Вот он и настал.

День дождливый к вечеру, ветреный.

Всю дорогу тянулась, гналась за Матрёной сизая туча, а когда здесь настигла, то будто и силу свою потеряла, и желание увязить повозку в хлябях лесных.

Встал морок, постоял и повалил в сторону.

Засветилось всё кругом.

Словно искры от каменьев из ставца в яме разбежались по миру Божьему.

И будто от этого запала вспыхнуло солнце, взрывно разнесло жаркий свет по неоглядным далям, рассыпало по мокрым листьям и травам, по речным перекатам.

На возу Матрёна уложила ставец в корзину с бельём.

Прикрутила верёвкой к козлам.

И опять сена под бока мужа наподтыкала.

– Сейчас Ржавое болото будет, Прозор Петрович, потом перелесок. А там и деревенька моя родная. Оттуда уж нас с тобой никто не выгонит…

Прозрачный, слюдяной бог Фес из последних сил упирался в берега ногами и руками, терял всеподавляющую власть над рекой – под брюхом его взбухали талые потоки, ослабевали связи с земной твердью, рвались жилы, трещали кости; наконец раздался глубинный выдох-стон, и дух Льда вознёсся над Пуей, разлился причудливой дымкой по небу.

Побежали по стылому покрову трещины. Гулко переломился становой хребет реки. Плиты мёрзлой воды начали наползать друг на друга в толчее, словно рыбы на нересте.

Змеище с грозным шорохом тронулось в путь.

Следом двинулись люди на берегу. Шагали по проталинам, хлюпали в лужах, перепрыгивали ручьи.

Старая нижнебойка со снятым колесом стояла крепко. Сруб был наполовину вкопан в берег, выступал один угол.

Льдины разламывались на ледорезах. Теряли разгон и вес. А когда, увёртливые, всё-таки доставали мельничный амбар, то сооружение отзывалось утробно, как пустая бочка. Гул затухал ступенями, уносясь в тусклую голубизну небес будто воззвание к Фесу, мольба о пощаде.

Удары учащались, и Василию Браго – высокому рыжему мужику в армяке нараспашку, в сдвинутой на затылок шапке-четырёхклинке – пришло на ум вымолвить:

– В барабан бьёт! Свадьба нынче у Водяного. Охомутал, знать, Шишигу.

И будто в подтверждение его слов две льдины кряду долбанули по срубу.

Откликнулся малый в зипуне и валяном колпаке – тоже рослый и рыжий, как Василий, его сын Тит, законнорождённый.

– Не то баешь, батька! Это Чужие с верховьев к Нему приплавились. Вот Он с ними на кулачках и лупцуется.

Другой сын Василия, двадцатилетний Авдей, «рождённый во блуде безбатешник», с чёрными кудрями под маленькой круглой тафьёй, в накинутой на плечи епанче, истолковал опасность по-своему:

– Нищих летось из Ровды мы, человеколюбцы, чем одарили? Хлебных корок насовали – и буде. А хотя бы полбы отсыпать. Досадили им, вот они, видать, и кинули за плотину чушку либо мосолыжку[87].

– Знамо, голь на пакости хитра.

Невдалеке от мужиков, у самой «молочной реки» начинал молебен «о щите пред стихий» отец Мирон, молодой поп с горящим взором и золочёным орарем через плечо – из четвёртого поколения сулгарских пастырей, – выученный в Юрьевом монастыре и назначенный самим Новгородским архиереем.

В отличие от здешних зачинателей Православия – героического миссионера отца Паисия, дьякона Петра и перенявшего у них сан простодушного угорского выкреста отца Парамона (Пекки), отец Мирон «бысть вельми честолюб и оглашен».

Кланялся, словно дрова рубил.

Едва не подпрыгивал, воздевая руки к небу.

– …Приди ко мне, чтобы обрёл я спасение. Пусть минуют мя молоньи, ураганы, грады и засухи. Да не будет погибелью ни вода, ни ветер, ни огонь…

Матрёна держала перед ним образ преподобного Арефы Печерского (старца по пояс в бурлящих водах).

Баба вздрагивала от ударов льдин. Её знобило от шороха на реке. Отвлекали неожиданные всплески.

Икона в её руках постепенно клонилась долу.

Разгорячённый молитвой дьякон, в напоминание Матрёне о долге, топнул ногой и взвопил:

– Господи, помилуй! Всё Твоё. Не жалею о сём. Господь дал. Господь взял. Аминь!

С досады добавил:

– А более того скажу тебе, раба Божья, напасть эта за непотребства ваши с Василием! Прелюбы творить – нечистому служить! «Не преступай клятвы!» – не для тебя ли писано, Василий?!

Словно дети-проказники потупились седовласые Василий с Матрёной. И Авдея с Титом зацепило.

Тит лаптем ковырял землю. Авдей – задрал голову, будто бы для наблюдения за тем, как в разбавленном молоке апрельской выси колыхалась паутина журавлиной стаи, стремительно пролетали кулики и на голых ветках шмыгала, пищала всякая птичья мелочь…

Священник выхватил у Матрёны икону и затолкал в котомку.

– Не прогневайся, батюшка. Отобедать изволь! – потерянно просила Матрёна.

Поп сопел, словно его лично обидели.

Душевное зависание защитительного молебна прервал дикий, оглушительный скрежет-визг.

Повалился ледорез, и набравшийся было перед ним ропак (гора льда) обрушился на стену мельницы, сплющил сруб.

От сжатия выстрелили стропила, вонзились в ледяную кашу будто стрелы униженного Феса.

Туча дранки и мучной пыли окутала то, что было мельницей.

Из угловых связей сруба начали выворачиваться брёвна. Разверзлись внутренности. Туда хищно ринулись льдины. Глодали чрево – только клочки летели.

Выкинуто было в проём стены лобовое колесо с множеством деревянных пальцев по окружности. Ледоход сожрал его.

Выкатилась на лёд цевочная шестерня.

И тоже вскоре поглотилась крошевом.

И кружилово, и бегун, и порхлица – весь этот бесценный механизм мельницы высыпался наружу.

Заглотнулся ненасытным чудищем.

Последней была вырвана кишка полотняного мучного рукава.

После чего выпотрошенная нижнебойка съехала набок и грудой брёвен уплыла на горбу ледополья в небыль.

Долго молча стояли поражённые сказочным исчезновением строения. Будто с погребения брели к дому Матрёны.

Рассаживались за столом как на поминках.

Первым подал голос отец Мирон.

– Блуд есть исполнение похоти, содеянное с кем-либо без обиды другому. Это бы ничего! – объясняя крах дурным поведением хозяев, толковал он. – А вот прелюбодеяние ваше было – суть навет и обида чужому союзу. И это тяжкий грех! Покайтесь. И ты, Василий, вернись к Лизавете. Снова будешь мною воцерковлён. Откроются тебе врата Царствия Небесного. Иначе несчастья и впредь не минут тебя.

За столом молчали.

Старшие, Василий и Матрёна, с покаяньем на лицах.

Тит – с открытой душой, почтительно.

Авдей – насторожённо. Обуреваемый сомнением, он вдруг кинулся грудью на стол в направлении отца Мирона и выпалил:

– Старики угорские сказывали, что и по пять жён имели. Не люба – прощай! Ты мне не жена!

Удар ложки отца Мирона по столешнице был такой силы, что остатки щей с неё брызнули на Авдея.

Пока он утирался, дьякон кричал:

– Зри в Книгу Царствий, дерзкий! Сказано там про твоих разлюбезных угорцев – «хромающие на оба колена», «ни холодные, ни горячие». Что ждать от детей шатких родителей! Сказано: «Дети, храните себя от идолов!»

Так развоевался отец Мирон, что у него еда встала поперёк горла.

Схватил котомку – и вон из дома.

Матрёна, чуть не плача, следом за ним.

Вприбежку поспевала за резвым ходоком.

Взошли на «гору прощальную».

– Не прогневайтесь, батюшка! Молод Авдей. Неразумен, – просила Матрёна.

У отца Мирона не хватило выдержки.

В полоборота бросил:

– Эх! Бабьему хвосту не бывает посту!

И пошагал меж двух колей, взмётывая задниками лаптей подол подрясника.

Осталась Матрёна стоять на угоре дважды убитая – сначала ледоходной разрухой, потом духовной молнией с языка отца Мирона. В навершнике (той же запоне, только зашитой по бокам), в повойнике с проволочкой, на которой нанизаны были тонкие серебряные колечки – по числу прожитых лет.

Теперь этих колечек позванивало на лбу у неё шесть десятков.

Бренчал венчик над лицом погасшей красоты, остывающей жизни.

Только брови у Матрёны Геласьевны были чёрные да пушок на верхней губе.

Кудри же из-под края повойника пружинили инеевые.

В облике горесть, но в душе отнюдь не покаяние, но глубокое сомнение в справедливости укоров раздосадованного отца Мирона. «Каким же это потрясением высших сфер должно было угрожать любодеяние с Василием, обоюдное желание жить вместе, – думала она, – коли проклятье – донос отца Мирона – был услышан самим Вседержителем, принят в расчёт и тотчас отмщён точечным ударом по основе жизни „исчадий ада“! Неужто у Господа других забот мало? Не Он ли Сам и завещал: плодитесь!»

Потому и в любви к Василию, в рождении Авдея никак не чувствовала Матрёна себя виноватой. Теплей и светлей было Василию с нею, нежели с Лизаветой.

Так ведь и рыба ищет, где глубже. И добро на худо не меняют. Оттого и Василий прибился к ней. За счастьем пришёл. Видать, с Лизаветой того не имел, что у Матрёны обрёл. Баба в любви не вольна. У которой любовь сильнее, та и права.

Сухая лесина не в укор цветущей.

Хотя, конечно, если у моря горе, то у любови – вдвое…

И ещё одно сомнение донимало Матрёну.

«Между кем посредничает отец Мирон? – думала она, глядя с горы на то место, где ещё утром стояла мельница и где теперь вольно плыл волглый лёд. – Между мною, рабой Божьей Матрёной, и единым Отцом Небесным посредничает? Или между нею, бабой человеческой, и речною силою языческой? И рясной Водяной, и Фес ледяной, и Единый праведный сущий на небесах, надо же! – все на посылках у отца Мирона! Да не сам ли отец Мирон „хромает на обе ноги“, не он ли тоже „ни холоден, ни горяч“? Тут на Пуе идолов стихий увещевает, а у себя в храме призывает к их свержению…»

Смотрела Матрёна вслед отцу Мирону, пока он в овраг не спустился.

Смотрела на котомочку его, прилепленную к спине, на косицы жидких волосиков из-под бархатного наплешника… И казалось ей, будто это сам Христос от неё, блудливой, удалялся…

После бунта попа мужики доедали молебственный обед и не долго оставались смущёнными.

– Авдюха! За идолов честной отец тебе чуть не ложкой по лбу! – всхохотал глава семейства и тряхнул головой – рыжей, седой, как песок с солью.

– Тягался с попами, да распрощался с бобами, – буркнул Тит.

– С мельницей распрощались! Нет в его словах силы! – опять вскинулся Авдей.

– Ты это брось. Поп хоть и лыком шит, а все же начальство! А ты с ним всегда на кулачках. Епитимьи захотел?

– Правая рука по правде живёт! – гнул своё Авдей.

– Нет, братец. Что налито, то и пей.

Батьке надоели пререкания сынов.

– Буде вам! Ишь нападчики! Пустое это – старое судить. Что пропало – того нет. Колесо сберегли, и ладно. Жернова, должно, недалеко унырнули. Вода спадёт, жердью ущупаем. Добудем. Ничего.

– Куда с жерновами-то. Вручную не провернёшь.

– Новую мельницу сладим. В два постава. Вот как! Авдейку в увал снарядим камень точить. И не чета старой мельнице срубим – верхобойку! Плотиной реку загородим. Воду подымем. Лесу зимой наготовили для гуменника. Подождёт гуменник! Новый сруб для мельницы зачнём.

– Два постава… Плотина… Это же сколько грошей надо! – усомнился Тит.

– Ничего. Старая мельница не даром скрипела. И Матрёна Геласьевна, знамо, все эти годы рубли на пятаки не переводила, – рассуждал Василий. – Выстроили мы нижнебойку, дай Бог памяти, когда ты, Авдюха, из люльки уж выполз. На коня сажен был. Так за эти лета кое-какую деньгу она нам разве не намолотила? А Матрёна Геласьевна вся на виду. У неё любая тряпица сгодится. Хозяйка! Скопили мы с ней, небось, кое-что. Тряхнём мошной! Да и у батюшки её, Геласия-то Никифоровича, думаю, не одна ведь кубышка тут была закопана…[88]

С кожаном под мышкой шагал впереди Тит, сумка-калита болталась на ремне. За ним поспевал Авдей в распахнутой епанче с торбой на плече. У обоих за поясом было по топору.

Половодье – гиблое время для лесного путника. В холодке ельника то и дело ледяная хребтина тропы ускользала из-под лаптей мужиков. На согретых склонах ноги расползались в глинистой жиже.

Шагали неутомимо, как молодые лоси. Пыхтели на подъёмах, честили черта на осклизлостях, обмахивали пот с лица.

– Видали мы сидней. Поглядим на лежня! – орал спереди Тит.

Ему ответствовал Авдей:

– Дурак праздник знает, да будней не помнит!

Мерились силами до тех пор, пока посох первым не вырубил Авдей. Сдался малой.

Этим самым как бы и о поражении, и о привале заявил. После чего без ущерба для гордыни палкой обзавёлся и Тит.

Дальше пошли ещё резвей.

Пнями обозначилась впереди делянка. Все деревья, что росли на ней ещё зимой, теперь покоились в катище у реки. Высокая вода Пуи подтопила нижний слой, верхние давили – не всплыть. Но лишь выбей клин – и не остановить, вывалится катище на воду.

В затейливом танце с топорами, в прыжках и увёртках братья натаскали из штабеля штук десять самых подъёмистых брёвен для плота.

Тит принялся выбирать в них пазы, чтобы сшить ронжиной.

Авдей по берегу ссекал молодой ивняк для скрепы.

…Делянка – это когда много чистого места в глухом лесу. Как в чашу сюда льётся свежий солнечный свет, или вдруг чаша эта до краёв наполняется снежной сыпью, а потом холодный ветер с просторов половодья устраивает в ней крутой замес.

Или тихим дождиком кропит…

Спустили плот на воду.

Тит буркнул напутственную молитву и ударил обухом по «ключу» бревенчатой горы.

Стволы покатились, колотя друг по дружке. Ознобистый гул пробегал по делянке и в воде не тотчас угасал.

Трелями заходились брёвна, скользя по слегам.

Кувырком разлетались по плаваню.

Шипя ныряли в глубину.

Течение Пуи захватывало этот бревеноход, медленно волокло в низовья, к деревне, в ловушку.

Братья вскочили на плот и ринулись вдогонку вольному спуску.

Ночь стояла белая. Весь мир пронизан был отражённым светом небес, – неоткуда взяться теням. Кругом пелена испарины, будто что-то с глазами не так, и в тусклом небе звёзды – как молью изъедено…

Плыли мужики за бревенчатым стадом в тишине молча. Баграми орудовали словно чабаны герлыгами. Кованые жала впивались в бока непонятливых сосновых тельцов. Да не всякого достанешь. Передние уже наваливали на мель. Выстраивали затор.

Паршивая овца всё стадо портит. Норовистая лесина в молевом сплаве может завязать столь тугой узел, что насытит реку брёвнами по горло. До дна пронизает. Сутки будут сплавщики растаскивать, пока не доберутся до «замка».

Острый глаз Авдея первым усмотрел зачаток бревенчатого свитка.

Не долго думая, он прыгнул с плота и побежал по брёвнам, будто по трясине.

Даже лаптей не замочил.

Выволок упорную, «сволочную», лесину. Затору словно нож в бок всадил. Туша расслабилась, померла, отдалась течению.

Чтобы не оказаться на берегу брошенным, Авдей поспешил обратно. И на пути к караванке то ли в плавне образовалась слабинка, то ли он оскользнулся, – провалился!

В один миг, не достав дна, ушёл под брёвна с головой.

Если бы он не выпустил из рук багра, то невелика беда. Всё-равно что под лёд с шестом съёрзнуть. Удержит поперечина. Подтянись, и не уволокёт течением под панцирь. Но если ледяное-то крошево над головой можно и рукой разгрести, то попробуйте-ка, не имея зацепы сверху, опоры ногам и воздуха в груди, раздвинуть брёвна над головой.

В одиночку бы Авдею на том свете пребывать. Спасибо, Тит уже полз к нему на брюхе по деревянной слани.

Ухватил пальцы Авдея, предсмертно скребущие склизкую боковину, багром раздвинул сплотку и рывком, сразу по грудь, вытянул братца.

Оба рассмеялись.

– Каково на том свете? – спросил Тит.

– Мутно, – ответил Авдей.

Ползком перебрались на плот.

Полушубок Авдея в пылу работы оставался лежать на плоту за ненадобностью. Тёплый. Сухой.

Было в чём согреться ныряльщику.

Шёпотом тёк караван в светлой ночи мая.

Впереди открывалось тихое плёсо.

Можно было отдохнуть до поворота.

Парни стояли на плоту, опершись на багры.

– Перекреститься-то забыл, вот Господь тебя и поучил маленько, – вымолвил Тит.

– Надо было на комель прыгать. Моя оплошка.

– А не за ереси ли твои кунули тебя?

– Ересь наша главная, Тит, по мне, в чём состоит? А в том, что отягчили мы, брат, душу свою Церковью Христовой! Мы же угорского корня люди! Отступили от веры отцов – вот это, я понимаю, ересь. Вот за это Войпель[89] меня и наказал. Се правда.

– Непотребно ты Церковь укоряешь. Или в ней не высшее разумение? Вот скажи, к примеру, что твой разлюбезный шаман про душу знает? Лелек. Гондал.[90] Вот и всё. А в Церкви – Троица! Не всякий умом дойдёт. Наша вера Христова. К старому, брат, повороту нет.

– Христова вера тоже по-разному толкуется, – возразил Авдей.

– И, знать, отца Мирона толкование тебе не любо?

– Многого душа не принимает. Вот утонул бы я сегодня – что бы он изрёк? Это, мол, за грехи мои кара?

– Ох, глядите, люди! Никак передо мной Ангел безгрешный!

– Сколоток я! Да! Озорник. Вот я кто у отца Мирона – безбатешник! И матушка моя, Матрёна, у него блудница! Меня ведь, ты знаешь, и крестили-то за выкуп! Сбоку припёку я у Церкви Христовой. Отец Мирон нос воротит от меня и от матери. Хочется ли мне после этого припадать к его стопам?

– А и припал – пинка бы не дали. Сказано: не ответственно дитя за грехи родительницы.

– Ага! Мать моя для тебя всё-таки грешница!

– По закону так выходит.

– А по душе?

– Душа – не закон, – как отрезал Тит. – Душа у каждого разная. У кого белая, у кого чёрная.

– Брат! А не сказано ли: «и вдохнул Бог душу в человека». Бог един, значит, и душа у всех одна и та же.

– Ну, положим, все младенцы с одинаковой непорочной душой являются на свет Божий. Да дьявол-то потом не дремлет. Правда не в душе, а в законе.

– Да закон-то человеком писан! – воскликнул Авдей. – Человеческими устами закон говорён. Где тут Бог-то? Где его длань охранительная? Послушать отца Мирона, так мать под дьяволом ходит. Первородный грех на ней. И все бабы угорские – нечистые. Всем носы отрезать надо. А мужикам – уды.

– Вестимо. Язычницы что матки лесные. Медведица родит, и идолица родит.

– А у медведицы разве нет божеской души, Тит? В райских кущах мы с медведями разве не под одним деревом почивали?

– У зверя душа, конечно, тоже есть. Но после смерти она у него в землю уходит. А у человека – на небо, в рай.

– Всё во мне противится от твоих слов, Тит. Такую тоску наводит! Жить неохота.

– Уныние, брат, смертный грех.

– Обложили грехами – свету белому не порадоваться…

Неслышно друг о дружку тёрлись брёвна на плаву, нежились в невесомости на сонном течении. Не ведали, что впереди их опять ждала свалка, тычки копьями.

Пастыри уже встали наизготовку. Замирились временно в пререканиях, глядя вперёд, на речной бурливый излом.

Решили упредить навал. Протолкались, прогреблись на плоту сквозь древесную моль и на береговом упоре в штыки встретили первые брёвна. Стали проводить их вдоль крутояра на вытяжное течение.

Лодку на привязи посередь Пуи водило из стороны в сторону. Якорь был как гвоздь (жернов с острым колом в горловине), вонзённый в донный песок по самую шляпку.

Ухом к борту спал Василий в лодке. Сквозь дрёму умилялся цыплячьим писком воды за скорлупой осиновки.

От якоря к берегу перемётнута была от лодки вервяная сеть в три ряда.

В ожидании бревенчатого улова сеть всю ночь втуне просеивала мутную весеннюю водицу.

На рассвете Матрёна вышла из избы с веником, крыльцо подмести, и увидела, как в эту хитроумную запань плывут передовые брёвна сплава.

Всей силой бабьей глотки, диковинной гнездовой птицей воззвала к мужу.

Над долблёнкой тотчас парусом вскинулся и опал укрывный опашень.

Василий с испуга вскочил на ноги столь нерасчётливо рьяно, что чёлн едва не вывернулся из-под него. Махами багра мужик приобрёл устойчивость. Навострился.

А Матрёна той порой во всю свою шестидесятилетнюю прыть мчалась под гору к реке с кованой «кошкой» в руке на мотке верёвки.

Так они и стали принимать брёвна – которое Василий багром не достанет, проворонит, то Матрёна зачалит железными когтями, вытянет, хрястнет мордой об берег, будто налима с глазами-сучками.

А самых пронырливых, проворных взнуздывала сеть.

Восход над деревней сначала разлился вполнеба, будто что-то намного большее, чем Солнце, подлетело к Земле. Потом в центре зарево сгустилось до алого и вылупилось из него привычное светило.

Рассвет как рассвет, но какая-то чёрная тень червяком дёргалась в его расплаве. Трудно было разглядеть. Ослепляло.

Василий, стоя в лодке, прикрыл глаза ладонью.

– Гляди-ка, Матрёна, опять не спится нашей ворожее! – крикнул он.

Матрёна остановила «кошку» в раскачке, обернулась.

В пучине восхода колебалась обугленной нитью законная супруга Василия – Лизавета.

Василий сбежал от неё к Матрёне в одной рубахе и портах. За ним в Синцовскую прибился его сын Тит. Осталась Лизавета тогда в Сулгаре с двумя девками, а теперь уже и с примаками, и с внуками – сыта, обута, одета.

А всё обида бабу жгла. Что ни полнолуние, то начинало крутить. И день, и два отплясывала она свои безумия на утоптанном взлобке, на самом обзорном месте Синцовской в укор разлучнице и беглому мужу.

Выщипанными крыльями раскидывала по сторонам чёрные от работы, жилистые руки, шевелила пальцами, будто змейками. Ходила бочком, бочком, босые ноги – вперекрёст. Игриво подмигивала какому-то воображаемому мужичку, щёлкала пальцами и бедром этого воображаемого мужичка слегка подталкивала. Ревность вызывала у Василия, чтобы кинулся он, единственный и ненаглядный, скрипя зубами, на бой с соперником.

С каждым проходом концами платка туже и туже стягивала Лизавета горло, так, что лицо её, наконец, наливалось дурнотой.

В беспамятстве кидалась она высохшей грудью на землю, выла, рвала траву зубами…

Ну, что тут сказать… Любой ранний летний восход и без того полон безумия (казнь Христа вспомним, начало «великих» битв – от македонских до гитлеровских). А ежели восход этот, терпкий, беспощадно сияющий, встречает человек не в своём уме, то, само собой, дух взвихряется в нём до потери опоры под ногами…

Спустя месяц следующее явление Лизаветы пришлось не на утро, а на вечернюю зарю, когда чаша пуйской низины в деревне была уже до краев залита тенью, только плешь прощального холма сияла над деревней. И там, напоказ, солнце освещало Лизавету.

Вот опять раскинула она руки и пошла бочком-бочком да с ужимками. И как только заметили её плотники от сруба новой мельницы, так враз остановились.

С досадой плюнул беглый муж Василий, сидевший враскоряку на подоконном венце.

У Тита по матушке сердце, видать, заныло – он убрёл за угол и сел там на щепу, чтобы не видеть.

Авдея, как всегда, озадачило появление Лизаветы. Он пальцем стал пробовать лезвие тесла и в голове складывать тяжёлые мысли.

Матрёна дольше всех не видела представления, тужилась, поднимала конец бревна на сруб Василию. И вдруг у неё ни с того ни с сего опустились руки. Она чуть ногу бревном не зашибла. Оглянулась – а там Лизавета колдует.

Махи рук Лизаветы, её ворожба на плавучем солнечном островке сковали людей в затенённой низине. Молча, искоса внимали они представлению. Не танец это был вовсе, а смерч.

Тёмные силы из небес всасывались больной душой, пылью размётывались вокруг – откровениями кликуши.

Во всё горло на горе вопило дикое одиночество вагины.

Лизавета толкла землю босыми пятками, выколачивала, вызывала из недр змейку-струмилицу, чтобы заказать ей месть для Василия – чтобы ночью струмилица залезла к мужику в постель, туго-натуго обвила его уды до полного усыхания.

Водила Лизавета пятернёй по ольховым веткам, сгребала паутину. Горячо дышала в горсть, звала из зарослей желю-паучиху, просила заткать причинное место разлучницы.

– Будь у него как нитка, а у ней как тенёто!

С этими словами Лизавета кинулась на землю и принялась с наслаждением втирать в тропинку паутину с ладони: перешагнёт это место Василий – и хватит его невстаниха.

Вприпрыжку и вприсядку колдовала она на холме. Выжигала покой деревни. Испепеляла силы работников.

Скоро разбрелись они по домам.

А Лизавету на холме долго ещё изворачивало.[91]

…Июньская ночь была словно неугасимая лампада.

Сквозь слюду косящатого оконца лился и лился на Авдея студенистый свет.

На подоконнике лежали берестяные листы, исцарапанные выдержками из Библии.

Рукой Авдея списаны были на них с пергаментов отца Парамона (Пекки) три псалма Давида, Песнь песней царя Соломона и отрывок из Книги пророка Осии…

Ступенькой ниже от подоконника, на столе, разложены были осиновые дощечки, с углублениями словно у видавшей виды кухонной разделочной доски, зеркально залитой воском диких пчельников. Это цары. Царапай, значит, на воске письмена и складывай в укромном месте.

Выводил Авдей стальным писалом на вощаном поле – из Осии:

«…и сказал Господь Осии: иди, возьми себе жену блудницу и детей блуда… И пошёл он и взял Гомеру… и лобзала она его лобзанием уст своих и были ласки её слаще вина…»

У Авдея борода вилась струистая, молодая, прозрачная – сквозь волосики просвечивала белая шея.

Черные пряди на голове стрижены под горшок зимой на ярмарке в Важском городке у тупейщика-немца. Теперь, к лету, Авдей оброс. Кудри спадали до глаз…

«…и она зачала и родила ему сына…»

На царах писать – не бересту прорезать. Как по маслу. И если дрогнет рука или глаз невзначай моргнёт, то любой неверный завиток можно оборотной стороной писала (скреблом) загладить и вывести правильно.

Тёмный воск в царе добыл Авдей из бортни – сам дупла вырубал в матёрых осинах на высоте в два человеческих роста. Закладывал в них щепу крест-накрест.

Потом из этих пчельников доставал мёд и, главное, воск.

Соты в кипяток – воск комками всплывёт. Соберёшь, растопишь в блюде – лей в цару. Застынет – садись мудрствовать.[92]

В бабки играешь, кинешь битку, так одна по второй да по третьей, будто плоский камушек блинчиками по воде… Так и Авдея отскоком ударило – талантом деда Геласия – через сулгарского священника отца Парамона (Пекку).

Грамоте Авдей учился в том же приделе старой сулгарской церкви, где его дед, будучи отроком Ласькой, когда-то краски растирал для богомаза, а отец Парамон (Пекка) мальчиком тогда состоял в служках.

Дед Геласий помер в чумные времена. А Пекка выжил. И уже – отскок за отскоком – столетним старцем распрояснял «Азбуковник» Авдейке.

Страшен был на взгляд Авдейки безбородый угорский поп в последние свои годы. Кожа да кости.

Кости-то, видать, ещё костьми и оставались, коли держалось всё это сооружение, называемое телом отца Парамона, цельно от пяток и до затылка. А вот то, что покрывало кости, кожей назвать было трудно. Тряпьё, вехоть, а вовсе и не кожа накинуты были на череп. Сосули какие-то оттягивали глаза, кошельки свешивались со щёк, а с шеи – гребень. И ужасно велики были уши. И зрачки совсем белые, словно бельма.

Чудь белоглазая выступила на старости лет в отце Парамоне во всей красе.

Таким в годы учения Авдейки отец Пекка ещё и службу выстаивал, и не самую краткую. Тонким, сиплым голосом выдыхал: «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя…».

Зато уж молодой и ярый дьякон Мирон нетерпеливо, чуть ли не с притопом и с убийственной для отца Пекки мощью, отхватывал:

– Тело Христово прими-и-те!..

Под присмотром ветхого старца «безбатешник» Авдейка буквы выучил до Рождества.

К Троице ловко складывал слоги.

А к «петровкам» уже читал в том же «Азбуковнике» поучительные стихи:

…Авдея прельстила грамотность. Книжности он взалкал. Всё, что было интересного на пергамах у отца Парамона, списал на бересту в собственность.

На том устроился его ум.

Основалась мысль.

А надо сказать, засеян разум младого книгочея оказался семенами отборными, урожая 1503 года, когда его дряхлый учитель, совсем ещё молодой в тот давний 1503 год отец Парамон (Пекка), сподобился проделать пеший путь от Сулгара до Новгорода для благословления на чин – за три рубля.

И в монастырском хранилище жадно списывал он тогда из Библии на потребу своей должности и из любопытства.

Оттуда перенёс в сулгарский храм и дух веры со всеми его особенностями тех лет на Руси, уклонами и нестыковками.

На исходе своей жизни осенил отец Парамон (Пекка) таковым духом и мудролюбого Авдейку.

Отец Парамон (Пекка), как носитель духа зачинателей раскола на Руси великих строптивцев конца XV века, в молодости, в дни своего пребывания на Волхове, заметным был обитателем монастырских келий. Молодой, хрупкий, лицом и тонким волосом сливался он с рассветным туманом, аки бесплотный, стремительно пересекал Торг…

Острыми коленками взбивал подол рясы – по льду Волхова торопился в Детинец…

На паперти Софийского собора ширил прозрачные глаза свои, изумлённо хлопал ресницами белыми, как крылышки моли, увидав однажды епископа Рязанского Кассиана-нестяжателя.

Загорелось сулгарскому парню перекинуться словом со знаменитостью.

Извинительно крестясь и кланяясь, Пекка заступил в тот день дорогу кривоногому, развалистому Кассиану.

Спросил, правда ли, что в Божественных Писаниях баснословия множество и Евангелие не истинно излагает?

Ради худенького трепетного попика у матёрого еретика не токмо ответное слово с языка соскочило, но удостоен был младший брат подробного изложения нестяжательских воззрений. Мол, что там баснословия в Писаниях и ложь в списках евангельских!

В этом ли проруха веры!

И стал Кассиан толстые пальцы загибать – на одной руке не хватило.

Так, вместе с сыпучим снежком декабря 1503 года посередь славного Новгорода Великого снизошли на будущего сулгарского священника дерзостные истины.

Сказано было ему борящимся Кассианом:

– Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа следует проповедовать неравно Отцу Его; честное и святое тело Христа и честная и святая кровь не есть вино и хлеб; верных Христу собор – сие есть отнюдь не кирпичные чертоги; иконы – суть идолы; платы за священнический чин не брать; пред священником не исповедоваться. А как перестанет человек грех творити, так и несть греха…

С необычайным жаром было сказано.

Будто молнией ствол распороло.

Навек запеклось в душе отца Парамона (Пекки).

Спустя несколько дней в том же самом Новгороде ещё одним огнём опалил яростный Кассиан душу молоденького попика из Сулгара – жаром костра инквизиции, пожравшим плоть своенравного епископа.

В ночь на 25 декабря 1503 года на Детинце возведён был сруб-складень, брёвна в нём лежали, как заметил Пекка, без пазов, а только с затесями на концах.

Щелявый получился сруб.

Для лучшего поддува.

Внутрь навалили воз бересты, сверху сухих смоляных поленьев. И плахами прикрыли.

Народу набралось на площади вприжим, в улицах не протолкнуться.

Ещё мученика не привезли, а уж возле жжелища разведён был костерок – поджёгный.

В кадке дёготь мерцал. И в нём четыре факела мокли, напитывались горючестью.

Пекка выбился в первые ряды, близко увидел угрюмую морду стрельца с секирой – орал воин на любопытных, стращал, пояснял, мол, сейчас так полыхнёт, что и царь не уймёт.

Не впервой, видать, церковную казнь сторожил.

Пробилась наконец через толпу санная упряжка – Кассиан на цепи сидел в розвальнях на голых досках.

Не узнать было вдохновенного поборника истины.

Казалось, даже и борода отряслась с того дня, когда он в голову Пекки вкладывал свои супротивности. Весь он будто изболелся и усох.

В долгополом рубище, босой, на четвереньках взобрался на адское печище и безропотно позволил связать руки за столбом.

Дьяк соборного приказа читал по свитку.

Над толпой разносилось:

– …А то же и воля Великого князя – чтобы еретиков казнить, жечь и вешать, пытать их накрепко, дабы дознаться, кого они прельстили, дабы и отрасли их не оставить!..

Приказной возопил анафему.

Поджигальщики пали на колени и разом сунули огонь в щели сруба, в самый низ.

«Вот ведь как устроено!» – изумился отец Парамон (Пекка) мгновенной огневой отдаче, жаровому толчку в лицо.

Береста взялась, будто порох. Сразу через край хлынуло. Уже между плах под ногами Кассиана огненные змейки играли, щекотали голые пятки.

Кассиан успевал – торопился:

– …Чудо, чудо! – вопил он. – Как в познание не желаете прийти: огнём, да кнутом, да виселицею хотите веру утвердить! Это же какие апостолы научили вас так? Не знаю. Мой же Христос не приказывал так учить, еже бы огнём, да кнутом, да виселицею в веру приводить!..

Тут ещё один выброс пламени случился из бревенчатого жерла – шибануло в небо от смоляных чурок, и сразу остался Кассиан в чём мать родила, рубище его разнеслось по площади хлопьями сажи.

Тело вспузырилось и оплыло.

Мученик утоп в огненной струе.

Вечером и косточки его копчёной не смог рассмотреть отец Парамон (Пекка) в груде головней.

«Се Христос, – думал он, в потрясении стоя над пепелищем… А митрополит?… А митрополит, выходит, – Пилат…»

Господи, а каким же победителем похаживал сожжённый епископ Кассиан по новгородскому Торгу ещё совсем недавно. И стая однодумцев вилась за ним предлинная. И посох его стучал повелительно. Грозно – в сторону Московского митрополита. Мол, наша взяла! Не мы ли говорили тебе, владыко: ложно ждать конца света в 7000 году (1492 от Р. Х.). Цифры суть идолы и не могут ничего знаменовать. А ты, Зосима Брадатый, всё-таки объявил 1 сентября концом. И не велел людям сеять хлеба. Вывел на площади вопящих баб и оглашенных нищих.

А вот – не случилось!

И Русь потом три года голодала. Деревнями вымирали поверившие тебе. Так кто же из нас ближе к Богу? С такой ли правдой вам, любостяжателям*, паствой заведовать!

Бунтовал Кассиан. К Всевышнему взывал. Повелевал небесным войском. Забыл, духовный победитель, про кесаря – Великого князя – и его войско земное. В отличие от митрополита.

А униженному Зосиме Брадатому ничего и не оставалось, как припасть к стопам государя.

Вымолил митрополит у государя «указ».

Вот и полыхнуло инквизицией от Волги и до Волхова.

Пеплом рассеялась плоть нестяжательская по лугам и лесам.

Немногие уцелевшие, как Нил Сорский, забились в скиты.

Мысли их остались в берестяных и пергаментных списках, на царах. Память о них затаилась в глубинах душ, ими очарованных, таких, как отец Парамон (Пекка) да потом Авдей-грамотей.

Никаким огнём не выжечь.

…Становилось прозрачнее за окном, будто в овсяный кисель подливали воду. И ягодного соку по капле.

Исклёванные писалом восковые дощечки Авдей сложил в клети.

На крыльцо вышел с федулой в одной руке и со смычком в другой.

Комары ещё в росе утопали, не досаждали. В утренней влажности струны увяли.

Авдей на ходу водил по федуле смычком из конского волоса, скрипел колками, настраивал.

При подъёме на гору остатки псалмов Давида выкипели у него в душе. По пути в Сулгар начали слетать с губ купальские попевки.

Подтягивала федула – одной струной на восклик, двумя на подвыв. Авдей пробно прокричал:

Он шёл босой, в синей рубахе, небрежно-низко подпоясанной.

С уткнутой в живот федулой. И смыкал поперёк хода.

Пятое колено первопроходца Синца.

Холостой малый конца XVI века.

Такой музыки ещё не слыхала иссечённая ручьями старая сулгарская дорога.

От Синца только похабам довелось ей внимать.

Шаркунками да бубнами довольствовался его сын Никифор.

Деятельному внуку Синцову – Геласию – хватало колокольчика под дугой.

Его дочка Матрёна, ходя на свидание к Василию, бывало, затягивала на этой дороге разве что бабьи слезливые песенки.

А вот у её сына Авдея в обиход пошла уже невиданная доселе в этих местах федула! Имелась также у парня пропасть разных рожков, сопелок.

Подтянув струны, Авдей закинул федулу за спину. А из-за пояса наощупь вытащил жалейку в три дырочки.

И закрякала берестяная трубочка в густой, влажной ночи 1590 года на Ивана Купалу!..

На поляне за церковью сулгарские девки волочили по траве холстину. Выжимали из неё росяную влагу в горшень, чтобы лица мыть для прельщения. И в избах кропить углы.

На святую воду надейся, а купальскую росу собирай!

Издалека услыхали: Синцовская идёт!

Воспрянули духом – ответствовали хохотом, визгом, мол, здесь мы. Теперь собственное горло настроил Авдей для сердечного отклика.

Прошёлся ладонями по груди, по коленям – и во всю мочь:

Много полуночников выползло на продувную храмовую высоту из-под горы, с Суландского заречья.

Тут на взъёме, скорее всего, солнце примешь на лицо и с этим благословением как с поцелуем Сварога – бога неба, кубарем скатишься в ил старицы, в лоно его жены Макоши, земляной матери. Обваляешься в грязи и сразу в воду с головой! Выскочишь на берег чистым и сильным, как их сын Купала.

В деревню понесёшь купальскую грязь в корзинах, в мокрушах, да и вовсе в горстях. Лишь бы плеснуть ею на соседа…

В кутерьме, в заверти многочисленной располовиненной молодой плоти у костра Купалы непременно начиналось брожение крови, отуманивание голов. Током по телам пробегали позывы к единению. Были тут, конечно, и робкие, и незрелые. Были и убеждённые праведницы. И хладнокровные увальни.

Авдей, однако, от роду склонялся озоровать.

Белотелый, жилистый, с упругим корнем в волосиках паха, он гнал по берегу всё дальше и дальше от костра угорскую девку Илку. Её со спины тоже только расплетённая коса прикрывала. А две ягодины пониже поясницы – глаз не оторвать – подбивались при беге маленькими ножками, играли, устремляли гонца к щипку и захвату.

Авдей до гривы дотянулся – тпррру!

Они повалились в прибрежный ил, перекувырнулись в нём несколько раз и словно бы живая первородная плоть в руках Создателя, стали мяться и свиваться, слепливаться…

Толчки и биения внутри глиняного кома умерились. Опять располовинилась плоть. Поднялась отдельными человечинами и рухнула в реку.

Течением сволокло с них глиняные рубашки. Белыми, уёмными, непорочными побрели они по мелководью обогреваться у костра.

– Кажись, Авдейко, ты с Анькой Кошутиной на Пасху-то шутковал. Что же нынче не в ту сторону поглядел? – спросила Илка.

– Не указ мне. И не ты ли с Титом в прошлый год купавилась?

– Все наши девьи гульбы в бане смоются. А вы, синцовские, до сладкого больно охочие. Нет чтобы посвататься.

– Посвататься – как горшок попросить. Дело нехитрое.

– Хитро не хитро, а без него жизни нету.

– Жизни много вокруг. Вот нынче поеду на Лимский увал в каменоломни за жерновами. Поглядим жизнь. Не до сватовства.

– Хотя бы ленту мне привези.

– Не купечествовать еду. Кайлом махать. Не до побрякушек.

У края кустов они напялили одёжки и вышли к игрищу у костра степенным, ровным шагом.

Дни лета отчёркивались на песчаном берегу Пуи бороздками опадающей воды, подобно годовым кольцам.

От воды вверх, венец за венцом, поднимался сруб мельничного амбара. Стена отражалась в реке плавучей переправой. Казалось, можно перебежать по брёвнам, нарвать на заречном лугу ромашек и васильков.

Нынче матицу поднимали, и отец Мирон опять был приглашён для молебна. Угольки раздувал в кадиле, крошил сухую смолу в жаровенку.

Жидкую косицу закинул за плечо. Поглубже осадил на голове бархатный наплешник, чтобы не слетел от резкого движения. (Поп имел свойство самого себя взъяривать на молитве, в одной руке держа тяжёлый крест, будто боевой топорик, в другой – кистень кадила.)

Бойся!

Высоко на башне сруба сидели Василий с Титом. Подтаскивали матицу к пазам. Концы балки были вырублены в ласточкин хвост. Попадут в выемки и как кулак не вытащить из горлышка кувшина, так и они сольются с поперечным бревном в одно целое, матица накрепко свяжет стены.

Матрёна, задрав голову, стояла в пропасти сруба. Под ногами у неё были рассыпаны пух и перья куропатки. Таков обычай «под матицу»! На ночь птицу, загодя словленную в силок, заперли в срубе. Нынче утром пришли – не улетела. Значит, затее быть прибыльной.

Отсекли куропатке голову и кровью обрызгали углы.

…Прошла пора тесать да гладить, теперь бы готовое владить: всё внимание работников было захвачено скольжением на высоте балки по рёбрам сруба. Бревно в обхват. Весом в полуласт (пятьсот килограммов). Чуть пойдёт на перекос – и рухнет. Опять уповод на подъём теряй. А отец Мирон уж «копытом бьёт», торопит. Ему что – не с лесиной возжаться. А мужикам уж вовсе невмочь.

– Погоди, Тит. Плечи кряхтят! – выдохнул Василий.

Разогнулся для отдыха и – о, чёрт! – взглядом наткнулся на Лизавету. Она тоже на высоте, на прощальной горе, опять и она свою работу делает!

Под руку ворожит, постылая.

«Танец у неё нынче совсем уж какой-то дикий», – подумал Василий. Присмотрелся – будто бы баба из торбы семя рассеивала. Что ни шаг, то широкий размах руки. Да это она никак землей с кладбища дорогу посыпает! Куклу-то восковую, проколотую иголкой, Василий с Матрёной нынче утром на пороге нашли. Отчаялась, видать, баба от живой Матрёны мужа обратно заполучить.

На смерть теперь её заколдовывала.

Раздосадованному Василию отдых стал не в радость. Злой силой налились плечи.

– Эх! Послал Бог работку, да отнял чёрт охотку! Толкай, Тит!

И отец Мирон внизу тоже одной рукой замахал кадилом, будто бы вторя Лизавете, а другой – сплеча стал рубить воздух веником со святой водой.

– Окроплением священныя, в бегство да претворятся все лукавые бесовские действа!..

Так они на пару (ворожея на горе, а священник в низине) и взывали каждый к своей силе, чья возьмёт.

И видать что-то там, в духе, расшевелили.

Вдруг большая щука плеснулась в омуте.

Ветерком потянуло из леса. Быстро потемнело.

Тучка прикрыла солнце нестрашная, но непонятно было, откуда взялась, коли только что над головами мерцала бескрайняя голубель?

Бревно с «ласточкиным хвостом» на стороне Василия втиснулось в паз, будто влитое.

– Эх! Моим добром да меня в рыло! – огорчённо воскликнул Василий. – Гривну-то забыл под матицу положить!

У него от досады чуть слёзы не брызнули.

– Матрёна, ну-ка, давай жердиной подопри снизу. Совсем чуток надо. Только чтобы гривну подсунуть.

Из полумрака колодца поднялась жердина, уткнулась в брюхо матицы, а Василий топором подковырнул, и конец балки выскочил из гнезда неожиданно быстро и высоко – силёнок у Матрёны ещё хватало: невеличка, да замешана на яичке.

Пока Василий из-за щеки доставал монету, балку повело от него.

Если бы Тит успел замкнуть противоположный конец, тогда бы матица как по команде замерла на весу, а теперь она уплывала от Василия. Он выплюнул монету, поскакал на заднице вдогонку, попытался зацепить топором…

Его сковало смертельным ужасом. Сердце стало останавливаться. Время замедлилось как шаг в болотной трясине.

Качался перед глазами Василия конец жердины, с которой соскочила матица. Жёлтая сочная туша балки стала погружаться в полумрак колодца. Бревно скользило по торчащей жердине. Оно уже скрылось от лучей солнца и не блестело. Становилось всё тоньше и тоньше. Наконец гулко с чавканьем и хрустом ударило глубоко внизу по твёрдому.

Он глянул туда безо всякого любопытства.

Так и есть!

Матица лежала поперек груди Матрёны, и лицо её было чёрным.

И теперь, подобно тому, как длительное усилие, напряжение, с которым нога человека вытаскивается из трясины, после освобождения завершается рывком, так и Василия в распахнутом армяке сорвало с верхотуры. Он пролетел над головой отца Мирона будто Змей Горыныч. Рыжие волосы на голове пламенем порхнули на ветру. Молнией сверкнула узкая полоска лезвия.

Упав, подвернул ногу.

Хромая, опираясь на топор, как на костыль, поковылял по дороге, начал взбираться на гору, где Лизавета творила свои ворожбы.

Баба блаженно улыбалась ему навстречу, рассеивая кладбищенскую землю перед собой. Позади на свежей посыпи оставались следы её босых ног. Махи её руки становились всё шире и решительнее. Она словно бы даже желанно подставила голову под топор…

Лежала умиротворённая, без тени сумасшествия на лице.

Теперь Василий стоял над ней обезумевший, глаза налились кровью.

Дух Лизаветы вселился в него.

Мужик держал топор над головой и оглядывался, на кого бы ещё обрушить.

Нашёл взглядом отца Мирона, убегавшего от мельничного сруба в лес, чтобы окольным путём, тайной тропой, убраться к себе в храм да запереться там на засов.

Василий бросился вдогонку.

Ковылял на ушибленной ноге быстрее здорового.

Он бы и священника зарубил, если бы Тит с Авдеем не перехватили у него топор и не повалили бунтаря на землю.

– Догорела свечка до полочки! – хрипел Василий, вывернув голову. – Ха – ха-ха! Удалой долго не думает! Ребята! Как Бог на сердце положил!

– Бес тебя, батька, попутал! – рыдая, вымолвил Тит. – Ты же мою мать зарубил!

– Теперь дорожка мне, ребята, известная – камень на шею да в омут…

Суландский губной стан располагался в бывшей кумирне угорцев. Волоковое оконце в приказной избе словно бы раскалилось по краям от яркого солнца за стенами.

На земляном полу стоял стол в одну широкую плаху на козлах. И разлапый чурбан перед ним – остатки бывшего угорского кумира – богини воды Хатал Эква.

Чурбан, а вместе с ним и всё местное язычество, попирал своим тяжёлым задом волостной староста Шумилка – в полукафтанье и с суконным колпаком на голове.

Целовальник Шестак на коленях у припечья раскладывал на голбце пергамент, чернильницу с песочницей и гусиные перья.

Посреди избы стоял убивец Василий – бледный, осунувшийся за несколько ночей в подполье.

Он мял шапку в руках, тяжело вздыхал. Его то ли от холода потряхивало, то ли знобило от переживаний.

Мужику было трудно молчать.

– Ты, Шумилка, пошто на облихование меня к воеводе в Важский городок не повёз? Свою расправу желаешь чинить? Ладно ли это? – тихо спросил он.

Староста протянул руку к полке под иконой и достал свиток.

– Вот тебе губная грамота. Царёв устав. Список верный. Снято слово в слово. Раньше – да, по памяти судили, «по обычаю». Теперь по писаному. Слушай.

И староста принялся читать со значением:

– …Скажут в обыску про них, что они лихие люди, старостам тогда тех людей по обыску пытати; не скажут на себя в разбое… – и старостам тогда тех людей по обыску пытать на смерть.

– Ты, стало быть, и тиун теперь? Ну-ну.

– Разбойные, убийственные и татинные дела – все нынче в волость переданы.

– Ага! Вот оно как, стало быть.

– Облихование в твоём деле будет простое. Ежели, конечно, запираться не станешь. Лизавету зарубил? Говори по нашему крестному целованью правду без хитрости. Так оно было?

– Так, так и было. Нечистый попутал.

Долгое время после этого в избе стояла тишина. Только скрипело перо в руке целовальника, стоявшего на корточках у припечья.

Он писал: «…розбойник Василий Браго, ведомый, пойман и обыскан, учинено облихование губным старостой Игнатом Шумилкой, и сознавшись, что зарубил он свою жёнку Лизавету во безумии…»

Терпеливо ждали, когда откинется от письма целовальник.

Староста сдвинул шапку на затылок, чтобы облегчить мысли во лбу.

Подумать было о чём.

В «росписи правёжной» за умысел в убийстве полагалось отсечение головы. А Василий загубил Лизавету сгоряча. Потому – без умысла. Но даже если бы и было у него на уме лишение жизни, то, во-первых, самая малость, а во-вторых, если приговаривать мужика к смерти, то где взять палача? Такого лиходея, чтобы голову снёс одним махом, и на Москве-то поискать, не то чтобы в Сулгаре. Значит, Шумилка, тем рогом чешись, которым достанешь. Кнутом лиходея распотрошить?

Но для кнута Васька этот должен был из корысти разбой на дороге учинить либо в лесу. А ведь никакой корысти у мужика не было. Как-то и для кнута не складывается.

Вот, скорее, что самое подходящее! Сказано же в уложении – случайное убийство прощается! Вот бы и дело с концом. Так ведь и не по оплошке он её зарубил. Ведь бежал вдогонку. Целил в голову. Значит, выбирать надо между кнутом и прощением. Батогов десятка три изведать мужику, вот и ладно. Фильке Михееву посулить недоимок скостить за палачество – согласится…

Целовальник ножичком затачивал перо для приговора.

Грохнул обоими кулаками по столешнице староста Шумилко, объявляя решение. И вырисовано было на пергаменте чернилами из сажи с добавлением мёду (для закрепы): «… розбойнику Василию Браге по облиховании на правеже июня 27, года 1590 от Р. Х. в сулгарском губном стане старшиною Шумилкой Игнатием три на десять батогов имати…»

Что ни шаг, то оглядка, и поверху, и назад – так, дёрганно, совсем по-птичьи, передвигался в кустах ивняка Филька Михеев по кличке Полоротый.

Нарубил свежих стволов в палец толщиной. Выволок охапку на берег и принялся нарезать батоги длиной в два аршина, как раз по своему росту.

Окорённые ивины блестели словно костяные. Оставалось в расщепы на концах зарядить гибкие вички и обмотать, чтобы палки не тотчас размочалились при ударах.

Мальчишки прибежали, подняли воробьиный гвалт:

– Филя! Староста кличет! Скорее! Не то, говорит, самого тебя бить будет.

И подзатыльники, и зуботычины Полоротому не впервой было получать по его страхам и покладистости. Единственный во всём Сулгаре ютился он с нищим семейством в землянке, словно дикий язычник.

Голодал.

Слабым считался.

Стол на козлах вынесен был из губной избы и превращён на берегу Суланды в позорную плаху.

Преступник Василий стоял перед столом с низко опущенной головой и бормотал себе под нос:

– Умей лихо творить, Васька, умей и каяться… От вины, что от долгов, не отрекаюсь. Нет!.. Вина голову клонит…

Бабы позади него затеяли шум и гам, свой суд. Самые разгорячённые нет-нет да и охаживали его кулаками по спине.

– Укоротить бы тебе голову на полторы четверти! Ни за что ни про что бабу сгубил!

– И татарину закажу руку на человека подымать! – отвечал им Василий с надрывом.

– Старый хрыч! Пора, пора тебе спину стричь!

За верёвочную петлю на шее староста подвёл Василия к плахе и принудил лечь ничком. Так был подавлен Василий случившейся бедой, что подчинился бы и тщедушному Филе. А тот уж батог к руке примерял, рассекал воздух.

Фуркнуло над Василием и затихло глубоко в его теле.

Словно цеп на току, прошёлся батог от плеч до пяток. На последнем ударе кольцо на конце расплелось и удар получился семихвостый, кровяной.

Палач отбросил негодное орудие и свежим батогом опять отмерил по вершку, будто тушу готовил для разделки, в обратном порядке – от пяток до лопаток.

Василий на плахе рыдал, трясся. Выходила из него боль душевная, заменялась телесной – легче становилось.

– Высок замах, да низко битьё! – укорял палача староста.

Филя отдышался и ответил:

– Это заделье, Игнат Кузьмич. Дело – впереди.

Переменил батог на новый, самый толстый, и влупил так, что хрустнуло в нутре Василия.

В народе послышалось:

– Ничего! Батожьё – дерево божьё.

– Побьют – не воз навьют.

– Палка бела – бьёт за дело.

Получив своё, встал Василий на ноги и, потрясённый, не мог сообразить, как быть дальше, в какую сторону идти.

Самая злобная баба напоследок поддала ему кулаком.

Её окоротили:

– Была вина, да прощена. И Бог дважды не карает.

Василий, волоча ноги, добрёл до реки и повалился в воду охолонуть.

Кое-как на четвереньках, ползком по каменистому перекату перебрался на другой берег.

Уволокся в Синцовскую.

А за спиной его долго ещё празднично шумел сход и весело скакала река на разноцветных голышах…

Достиг Василий деревни своим ходом, но едва не ползком.

Тит с Авдеем стучали топорами на мельничном срубе. Замерли, увидав отца.

Василий сипло исторгнул:

– Я, ребята, несколько дён пока у печки постою. Мне теперь ни присесть, ни согнуться. За кашевара, выходит…

Добавил:

– Тит! А тебе, знать, жениться надо. Просто край! Без бабы оголодаем и завшивеем…

Гряда Лимского увала у Мшенских озёр вставала на полпути от Сулгара к Каргополю, усеянная корявым сосняком. Гранит выступал только в Пешском ущелье, у самой воды.

Рассветало. Туман в ущелье понемногу проседал, и сначала всплыли задранные оглобли телег, морды чахлых лошадок, пасущихся на склоне. Потом показались крыши землянок стана добытчиков жернового камня – черемисника…

Из шалаша на пригрев выполз Авдей. Напялил епанчу, ломкую, пропитанную пылью каменоломни.

На звук его кресала стали выбираться из хлипких жилищ другие мужики.

Приговаривали:

– Уж как веет ветерок из шинка да в погребок!..

– Зарекаюсь! До праздника не понюхаю!..

– Зарекался тут один от Вознесенья до поднесенья…

В щербатом горшке Авдей сварил полбы, поел и уполз в пещеру по слизким камням мимо ледяных сосуль.

В солнечный день долбить здесь приходилось в полумраке, в пасмурный – на ощупь.

Каменная плита в четверть толщиной нависала над Авдеем. Деревянная подпора удерживала заготовку от обрушения.

Зубилом и киянкой он уже который день выкраивал из пласта круг в размер будущего жернова.

Прорезь в пласте была глубокая, наблюдения не требовала. Ползай на коленках по кругу и бей по зубилу над головой.

Недалеко от Авдея долбил ещё один мужик, Фёдор Косой, закупом работавший здесь на каргопольского купца. У него и в самом деле был покалечен один глаз. Бельмо, будто пришитое, вместе с веком дёргалось вверх-вниз, а в стороны не отводилось. И колтун волосяной как-то косо был свалян на голове. И ходил мужик плечом вперёд, прихрамывая. Но, силой духа питаемый, ломил в пещере за здорового.

За убеждения веры, за знание угорского наречия Косой стал звать Авдея – чудинком. Сочувственно потрафлял своими познаниями об идолопоклонниках.

Долбил кайлом и в перерывах выкрикивал высоким, резким голоском:

– Шаманы твои угорские разлюбезные, жрецы, волхвы, то есть праотцы наши – они ведь к человеку без лукавства шли. Не постраху владели душами. И князь Владимир, пока язычником был, тоже исконную терпимость в душе берёг. И когда Господь с высоты небес надоумил его сердцем ко Христу припасть, то князь ухватился за самое главное в новой вере. «Не убий!» И отменил смертную казнь на Руси! Господи, чудинко, какая же стихия добра и любви пронеслась в те дни по земле! Но вот беда! Кому-то на сердце Христос ложится, а кому на голову. Лукавый-то не дремал. Ко святому князю приступили книжники – священники: пошто не казнишь разбойников? «Греха боюсь», – отвечал князь. Святые отцы не смутились. Суют князю под нос Евангелие, писаное-то, заметь, чудинко, не Христом, а Павлом, единым грешным из нас. И читают князю: начальник в миру, мол, есть Божий слуга. Он-де, начальник, не напрасно носит меч, ибо он – Божий мститель. И князь-де для того и поставлен Богом, чтобы крови не чураться, зло мечом карать… Владимир поверил лукавым книжникам и приказал впредь опять казнить… Да, волхвы твои разлюбезные, шаманы, чудинко, конечно, проповедовали око за око…

Косой сделал несколько ударов кайлом и остановился.

Подумал и добавил:

– Но зато ведь они и не лукавили!..

В это время зубило Авдея вдруг по шляпку влетело в глубь породы, как в пустоту, – значит, пласт пройден. Ещё удар, и каменный круг отвалился. Подпорка приняла на себя всю тяжесть. Самое время было ладить слань, чтобы спустить будущий жернов с высоты свода на дно забоя.

Требовался напарник.

Авдей позвал:

– Фёдор, подсоби!

По слегам они вытащили заготовку бегунца из пещеры на свет Божий высветляться солнцем, напитываться теплом, которого не знал камень тьму лет со времён затвердения из лавы.

Вылёживался, млея, будто каравай из печи.

Авдей накидал в кузовок затупившихся резцов, кайл и наладился в ближайшую кузницу – оттягивать и вострить инструмент для отделки жернова.

Косой и тут готовно составил Авдею компанию.

Поднялись на гору, остановились передохнуть.

Мир открылся широко.

На другом берегу озера на холмах виднелись деревеньки в три-четыре избы. Среди них церковь серебрилась осиновым лемехом.

По берегу озера вилась жёлтая лента дороги. В одну сторону тащился обоз с тюками какого-то товара. Навстречу скакали верховые. Лошадей жгли-палили.

Гонцы, никак, – решили камнетёсы.

Ну а вверху, на небе, облака с запада разносило перистым веером, словно жар-птица расправляла хвост, садясь на раскалённое яйцо в гнезде далёких лесов…

Какими словами должны были перекинуться в такую красочную летнюю минуту конца XVI века два молодых русских мужика, стоя на высоком месте где-то между онежскими землями и важскими? Мужики смелые, деятельные. С головой на плечах. Не какие-нибудь тараканы запечные. Лёгкие на подъём. Никому ни в чём не обязанные. Склонные к мудрствованию.

Какие вообще вечные темы для беседы у мужской части человеческого рода? Дела? Женщины? Политика? Смысл жизни? Тайна её возникновения, то есть Бог? Истина и правда?…

Ну, после долгой подземной долбёжки, ползанья в сырой пещере на корточках по острым камням вряд ли возникло бы у них желание судить-рядить о свойствах скалистой породы. Об этом – в часы бражничества у костра.

Насчёт баб?… Конечно, можно было и о любострастии помыслить, стоя в пряных овеваниях июля (червеня-грозовика), вздохнуть об оставленной дома милушке или о какой-нибудь местной красотке, встреченной возле кузницы у колодца. Но чтобы всю душу отдать такому разговору – это вряд ли. Мужики-то стояли на холме северные, не какие-нибудь галльские петухи.

Очень даже вероятно, что могли они заговорить про политику. Только что отшумела опричнина, продолжался передел земель в пользу бояр, объявлялись заповедные годы. Тысячи кабальных холопов переходили в крепость за долги…

Но опять же, если бы эти мужики стояли на холмах тульских или курских, тогда, безусловно, не могли бы их не уязвлять занозы царских прихотей. Иван Болотников ведь уже родился на Дону. Да и до появления на свет Разина недолго оставалось.

Вообще, «бунташный» семнадцатый век наступал через десять годков… Но, повторюсь, мужики-то наши, Авдей с Федькой Косым, обозревали земли черносошные. Загребущие руки ярых крепостников не дотягивались досюда. У Авдея по старым законам подать уплачена. Косой – в бегах…

Нет, не особо и политика травила им душу.

Значит, остаётся, что перемолвиться на коротком отдыхе в пути к кузнецу могли они только по поводу божественного. Тем более, если принять во внимание, что в эти годы Европа уже кровью откипела в религиозных войнах, а Русь кострами инквизиции только ещё разогревалась перед Расколом.

Да и сам Фёдор-то Косой заряжен был единственно боговедением, напичкан всевозможными историями веры. Как певчая птица часами мог рассказывать о всяческих приключениях пылких любителей высокой духовности.

Поспели к горячему горну. Выправили зубилья. Кузнецу за работу чарку хлебного вина поднесли в шинке и пошагали вокруг озера обратным ходом.

Дольше всех одиноко горящее на небе алое око-облако теперь остыло, сжалось до капли первой звезды – задремал Господь.

Даже птицы умолкли.

Авдей внимал покою. Вслушивался в хруст камней под лаптями. А Косой не унимался.

Задиристым кочетом выскакивал поперёд молодого товарища, чтобы в глаза ему попасть своим покалеченным зраком. И далее в самую глубь – в сердце.

– …Волхвы твои разлюбезные, чудинко, простоваты были. Не изворотливы в помыслах. Древнюю правду в умах несли. Передавали из уст в уста. Это добре. Сесвете. Ибо пока и Христова правда передавалась с языка на язык, до тех пор и она была несомненна. А потом Евангелие, смотри, уже не одно, а сразу несколько по миру пошло гулять. Оттого и поперечье одолело. И люди стали отшатываться обратно к старине.

На подъёме в гору Косой запыхался и примолк.

Отдышавшись и смачно сплюнув, продолжил:

– Слушай, чудинко, то же при князе Владимире было, только не в Киеве, а в Новгороде. Волхв, или по-вашему, по-угорскому, шаман, с хулой на епископа поднялся посередь Торговой площади. Вздумал перевёртышей-христиан гнать с языческой земли. Народу собралось как на вече. С одной стороны встал гнязь Глеб. С другой – этот ваш отчаянный волхв. А впереди – епископ Новгородский. И говорит епископ народу: кто верит волхву – вставайте под его руку. Кто верит Христу – под князеву. Кого будет больше, за теми и правда. Ко князю Глебу прибились только его дружинники. А простые люди – все до одного! слышишь ты, чудинко! – все до одного новгородца встали под волхва. Бунт, я тебе скажу. Истинно бунт! А когда народ от князя отворачивается, что князю остаётся делать? Неужто, как выходило, в язычники записаться вместе с народом? Но тогда из Киева от великого князя, от его начальника, ему смерть придёт за отступ. Значит, надо свою жизнь спасать. Топорик-то серебряный у Глеба всегда был под корзно (под плащом). Волхв прост. А князь хитёр. Волхв на посох опирается. Князь руку на топорище держит. В таком виде подходит он к волхву будто бы для богословского диспута: «А скажи-ка мне, Божий провидец, что будет с тобою сегодня?» Волхв задумался, а потом и отвечает: «Чудо великое сотворю!» Тут князь топорик-то выхватил и одним махом волхву голову надвое раскроил. Вот какое чудо! И пал волхв мертвым. И люди разошлись. Что у них на душу легло после этого, с чем они жить стали и по сейчас живут, ты, чудинко, сам думай. А я тебе так доложу. Им, священникам, теперь и слова не скажи поперёк. Свой ум не смей применить, мигом голова с плеч покатится…

Некоторое время Косой переводил дух после горячечной речи. Метал взгляды на Авдея. Слышит – не слышит. Понял – нет.

Авдея задело.

Просветитель продолжил:

– Со мной как вышло? Семь лет назад перед Пасхой явился я было к попу Благовещенского собора в Москве, к отцу Симеону, на исповедь. Любили мы с ним поговорить. И тут тоже захватило. Сшиблись в споре о поприще дьявольской обители. Поп стоял на том, будто дьявол в земле, в Аиде. А я ему, мол, там одни только чертенята, мелкие бесы, ну, всё рано что кроты. А ведь дьявол – дух тьмы! Попеременке с Господом на небе хозяйничает… Схватились – водой не разлить. Кольями не растыкать. Уж храм под замком, а мы и на паперти спорим. У отца Симеона на подворье – дотемна!

Начали-то с дьявольской обители, а дошли до закона Христова.

Я опять на своём стою: весь закон Христов есть любовь, а пастырь должен только пастве наказы любовные давать.

Храмы, иконы, посты – всё лишнее, чудинко…

Наутро, видать, на трезвую-то голову, Симеон в нашем крике беду почуял. Ведь наушники кругом, слышали мои хулы, донесут и укажут на него как на сообщника.

Опередить решил.

Сам первый доложил владыке Сильвестру. А тот уж и царю нашептал.

Схватили меня ночью. Допрашивали сначала два старца Иосифо-Волоколамского монастыря, и хоть я не запирался, но дыбы не избегнул. Заплечных дел мастера шею свернули, голову расшибли. Становую жилу порвали…

Господь сподобил убежать.

Вышло так.

Лохань стражник спускал ко мне в яму. А я возьми да за верёвку-то и дёрни что есть сил. Он кувырк вниз. Я по той верёвке и вылез…

– Это что же, ты стражника убил?

– Потоптал маленько. Не до смерти…

…Один против другого – два огня мерцали в ночи: костёр у шалаша Авдея и зеница дьявола на небе – красная луна.

На вертеле мужики жарили кусок убоины, купленный в шинке.

– Сколь ярый у него глаз-то, чудинко! – кивнул на небо Косой. – До пяток прожигает. Руки мохнатые загребущие, ледяные, чуешь, тянутся с неба к нашему огоньку погреться.

И Косой плюнул вверх, в красную луну, тряхнув гребнем колтуна:

– Крестного знаменья на тебя жалко!

Твёрд как камень – притча во языцех, а если подумать? Много разных камней на земле. И твёрдость одного сокрушима другим.

Так примерно могли бы рассуждать Авдей с Фёдором Косым, сидя посередь лужайки на солнцепёке и зажав между ног по диску скалистой породы.

Стальные зубила лежали в стороне, приберегались для тонкой сечи. В руках у мужиков были куски кремня, совсем даже не похожие на рубила, но при ударах с оттяжкой легко скалывающие неровности более мягкого черемисника (кварцита).

Мерно, без остановок ровнял лежень Авдей.

Фёдор Косой надолго откладывал боёк, чтобы поговорить. Затем стремительно настигал упущенное.

Долбил по своему бегунцу часто, взахлёб. И – опять кремень в сторону.

– …Литва меня, чудинко, от смерти спасла, – говорил он. – . Веришь – нет, из ямы-то выбрался я совсем без сил, но как-то хватило натуры на дерево влезть. Сук обломился – я на князёк монастырской стены хребтиной хрясь!.. Как по ту сторону стены на землю рухнул, не помню. Очухался – ползком до Москвы-реки. Ночь. Туман. И плоты тянутся недалеко от берега. Господи, помоги! Брёл, пока зенки не залило. Поплыл. А караван уже хвост кажет. Последние брёвна мимо меня утекают. Вижу, спят в шалашах гонщики, только двое байбаками ворочают. Могли бы и по башке кормилом дать. Нет, вытащили. Положили возле кострища обсыхать. Вот как я из Москвы утёк помимо алебард на смоленских воротах…

Теперь в руках Авдея с Фёдором блестели на солнце шляпки зубил, отполированные деревянными киянками. Трелями, будто дятел, и с остановкой на разговор колотил Фёдор.

С мерностью капели проходил насечку Авдей.

– …А дале, чудинко, уж под Можаем причалили плоты, – повествовал Косой. – И сподобил меня Господь пешим пристать к артели каменщиков – оттуда, знамо, это ремесло. Каменщики в Смоленск шли крепость ставить. Угол-то Малаховской башни я клал. Ты не бывал в Смоленске? Будешь, так посмотри на угол Малаховки и на свод до середины, слева. Это всё моя работа. И на воротной Копытенской башне моих кирпичей немало заложено. Всю зиму клал стены, а с первым теплом, как Федул подул, тоже опять на плот – и по Днепру да в Дубровичи. Ступил на берег. Господи, Литва!..

– Блаженны алчущие правды! – говорил Фёдор Косой. – Эй, чудинко! Побегли вместе в Литву! За два жернова возьмём с купца по ефимке[94]. До Литвы на прокорм хватит…

Бегунец сверлили вдвоём.

Фёдор Косой грудью давил сверху на деревянный подшипник.

Авдей крутил вороток.

Деревянным было и само сверло, только на острие в паз вставлялись кремнёвые пластинки.

– Но заранее хочу упредить тебя, чудинко, – сделавшись строгим, продолжил бывалый пилигрим. – Там у них, в Литве, теперь тоже, конечно, и Кальвина, и Лютера не жалуют. Но всё-таки много свободнее для пытливых. Ежели не к духовному, то в академию можешь. Или научишься у них каменные дома строить. Ты ведь дальше этих Мшенских озёр нигде не бывал? А там дома выше московских – под облака! Кареты на рессорах, как лодка по воде, – не шелохнутся. Панны на шеях носят жатые батистовые воротники – называются «мельничный жернов» или по-ихнему – «фрез»! По твоей бы голове, чудинко, так точно в ихнюю академию. Ну, а мне – прямой дорогой в город Голтин. Там моя душа. В Голтине монастырь называется «Братья божественной любви». Чуешь? Оно по моей вере в самый раз. Орден, значит. Особое толкование. Монахи. Ну, пойдёшь со мной в Литву?

– Нет. Меня дома тятя с жерновами ждёт.

Путь – это когда по реке. Течение…

По застывшему руслу – тоже путь.

От реки до реки – уже волок.

От волока до волока через лес – дёр, дор, дорога-дороженька!..

К концу XVI века продрана была от Онеги до Ваги извилистая полоса – по склонам кремнистых скал, через болотину, по белым мхам сосновых боров.

В низинах мелких рек Конакши и Суланды зыбь земная, водянистая, просочная тянулась вёрст на тридцать.

Лошади по брюхо. Долблёнку бы ей тащить, а не телегу с двумя жерновами – колёса тут без надобности.

Смрадное, пызырящееся варево утюжилось брюхом лошадиным, днищем тележным. Возница – «яко лешак», – весь облепленный кореньями и моровыми травами, толкал сзади.

Попадались гати – жердяные плотбища. Но как они расплылись на весенних водах, так и не дождались сплотчиков. Получился ноголом, а не гати.

И ладно бы один Авдей по этой дороге пястался со своими жерновами. Много разного люда шло – маялось.

Первыми настигли Авдея беглые рязанцы.

Помогли вытолкнуть воз на сухое и пока кряхтели – упирались, поведали о своей заботе: нынче заповедный год наступил, нагрянули московские дьяки, и по-ихнему так выходило, что кто из мужиков попадает в писцовую книгу, того заточают в пределах боярского владения в вечную крепь.

Подсеки палить, чищанины закладывать на черносошных землях чуди заволоцкой – одно рязанцам оставалось, чтобы вольно жить.

Говорили, мол, власти просят покорно… наступя на горло.

А сила, известно, уму могила.

Быстрым сноровистым шагом удалились искатели воли.

Вскоре навстречу Авдею вывалила гурьба горластых мужиков. Эти изъяснялись намёками, скалились недобро и задирались.

На вопрос Авдея, кто они, отвечали, портняжат, мол, по большим дорогам дубовой иглой…

Любят проезжих гостей, из-под моста встречают…

И топорик у него из-за пояса хвать да под микитки. Телегу развернули, уселись, сколько влезло, и заохаживали коня с воплями и свистом.

На счастье Авдея, недолго повозка скакала по кореньям. С жерновами грузу на ней оказалось чуть не сто пудов. Ось не выдержала. Переломилась. Оглобли вырвало из гужей, и конь в испуге убежал в лес. Пожива ушкуйников была невелика – топор. А пригляделись бы, ушлые, так могли бы взять ещё и зубилья, воткнулые Авдеем в ось вместо чек. Тоже денег стоили.

Жернова на себе на продажу не потащишь.

А сколько ни пытались словить коня, не дался вороной.

Шумной ватагой убрели в сторону Каргополя…

Зубилом Авдей вырубил новую ось, запряг и двинулся дальше.

Опять нагнали – пищальники в красных кафтанах. Войско. Перекинулись словцом с Авдеем. Оказалось, за Камень идут, казаковать в кучумовских пределах, а сперва на Соли Вычегодские, за справой и жалованьем к боярину Строганову.

Авдея не тронули. Свой. А попадётся там, за Камнем, чужой – разделаются с ним кроваво.

Вечером вынесла дорога навстречу Авдея «посоху» – новобранцев в царёво войско для войны с Литвой.

Рвань шагала и нищета в надежде на казённый кошт.

Окликнул Авдея из толпы сулгарский мужик Павел Князев:

– Никак земляк?

И на ходу сообщил, что отец с братом живы-здоровы.

Тит женился на Маньке Шестаковой.

Плотину для новой мельницы забирают.

Избы срубить – не много ума надо. Тысяча лет избяному строительству. Самый криворукий за лето осилит и перезимует в тепле.

Овин, баня, амбар – из той же науки.

Даже для возведения храма Божьего шестигранного, шатрового – во всякой волости найдутся мастера.

Но мельница… Это по меркам плотницкого изыска тех времён – тот же самолёт наших дней в сравнении с паровозом…

Вы думаете в мельнице главное – колесо и жернов? Главное в мельнице – запруда. Плечо супротив давления водных сил.

Спина. Ноги в упоре.

Начал Василий, получивший после убийства Лизаветы кличку Васька-Сеча, с того, что устремился приблизить противоположный берег, сузить русло до трёх саженей. Этого достаточно для переброски брёвен с берега на берег, вбивания свай с настила, опускания щитов супротив речного вольного стремени.

Река словно боялась не успеть. Чем становилось уже, тем стремительнее проносились свинченные струи Пуи, взахлёб, с утробным клёкотом выворачивались со дна.

Под этот гневный говор вод правый, дальний берег набивали камнями вперемешку с дёрном.

Так и сновали телеги – от переката, полные галечником, и от лесной опушки, – гружённые шкурой земной.

Дернину резали по закраинам и между деревьев, чтобы не лишаться угодий, посевных и сенокосных.

Не без урону для урожая возводилась плотина. Но и не в прорву ведь ссыпались камни и связывались дёрном (чистый песок и глина вымывались бы, запруду проточило бы и разрушило).

Нет. Убудет на земле сенокоса и пашни, но чистым зерном прибудет.

(Фунт муки с пуда помола пойдёт в хозяйский засек. А там и раны земли затянет живительной коростой…)

Народу немало колготилось вокруг плотины. И всё – закупы.

Выгодна была «помочь».

Три года будут бесплатно молоть зерно те, кто сейчас возводил предприятие.

До того душевной была затея, что взялись мужики по собственному почину ещё и избушку из брёвен сложить на берегу – от дождя прятаться, ночевать, бражничать, в «зернь» играть…

До осенней распутицы, по малой воде забрали плотину. Подняли воду до жёлоба. Оставалось шандору приподнять долгим рычагом и запрячь Пую в работу – лить воду на лопатки мельничного колеса.

Немало мужиков и баб пришли из Сулгара поглядеть на «движимо» в Синцовской. Стружка, щепа хрустели под ногами. Мальчишки стайкой расселись у рукотворного омута. Кто-то закинул волосяную удочку-заглотницу. Удалые перебегали по плотине с берега на берег. Их окликали, пугали русалкой – гляди, за ногу схватит!

Отец Мирон прикрикнул – угомонились.

Звякнуло кадило на цепочке. Сверкнул на солнце медный крест. Дьякон возопил:

– Святый верховный апостоле Павле. Тя молю и к тебе вопию: исторгни мя творити волю Божию…

По одну сторону плотины в водопаде клубилась грязная пена, будто дождевые облака в небе. На входе громоздилась вода непроглядной чёрной глубины.

Шишига с Водяным тужились свалить преграду с одной стороны, а с другой, низовой, – бесенята им помогали, распархивали донный песок для проточины.

В толпе какая-то родительница шептала на ухо своей горбатой девочке:

– Вон они, черти, хвостами-то плещут. А на столбе гляди – это караконжа костлявая. А ласка, кошка-то водяная, – на охлупне…

Отец Мирон махнул кадилом в сторону язычницы, припугнул. Воскликнул пронзительно:

– Вся бо можеши данною ти властию от Христа Бога. Аминь!

Толпа отозвалась повтором, и множество рук вскинулось в крестном знамении.

Отец Мирон стрельнул острым глазом в сторону Авдея – нет, не сподобился упрямец согласный крест на лоб наложить.

Ещё громче возопил тогда поп:

– Ему же подобает всякая слава, честь и поклонение. Аминь!

И опять, теперь уже угрозливо, отец Мирон сверкнул глазом в сторону Авдея.

Не проняло парня.

Крик отчаяния раздался:

– Со безначальным Отцем нашим, со Пресвятым Его Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь!

Полоснул ненавидящий взгляд священника по над толпой, словно голову Авдею желая отсечь.

А парень не только ухмыльнулся, но и в голос ответил:

– Бог только путь человеку указует, разум вкладывает. А спасение наше – не его забота, а каждого на земле. Разум духовный – се истина. Словеса книжников – суть ложь. Твой Бог мёртвых, мой Бог – живых…

Воздев к небесам руки с кадилом и крестом, кинулся дьякон на Авдея.

– Еретик! Прокляну! Нехристь угорская! Синцово отродье! Синец бо дьявол сиречь. Проклятье на тебе родовое! Фамильное!

И долго ещё ярился служивый в расступившейся толпе, в кругу изумлённой паствы. Кипятился. Горел. Так что казалось, дымок-то шёл от него самого, а не от кадила.

Хозяйственный Тит встрял вежливо:

– Как же теперь, отец Мирон? Можно воду пускать?

С досадой благословил духовидец начинание – веничком плеснул, святой водой окропил воду природную.

Колесо на сальной смазке тронулось бесшумно. Чем сильнее раскручивалось, тем больше стуков и скрежетов разносилось из нутра: шестерня об шестерню, ось об упор, порхлица об паз бегунца…

– Трах-тара-рах, – стоит дом на водах, – кричали в толпе.

Без зерновой подсыпки, насухо жёрнов раскрутился визгливо – хоть уши затыкай.

– Бешеная собака завыла!

Вой понизился до урчания – это зерно пошло в притир.

Пока ждали выноса первой горсти муки, одна баба выплеснула в жёлоб воду из туеса (мать-старуха обмыта была той водой, и теперь должно родимой полегчать).

Другая родительница со своей девочки-уродки сдёрнула поясок и его туда же – в жёлоб да под мельничное колесо – сухотку оттянуть…

В сиянии рыжей бороды Тит торжественно вышел из амбара с пригоршней муки, дунул в горсть, забелил лица сулгарцев съедобным вихрем…

Облизывались, смеялись, тыкали пальцами в хари друг друга…

Угорянка Илка протиснулась, дёрнула Авдея за рукав епанчи и заворковала:

– Авдей да Авдотья – калина с малиной. Горькое со сладким. Два в одном! Одно сердце не знает, другое страдает…

Авдей повернулся к девке и сдвинул тафью на затылок.

– Не бывать калине малиною!

– Ой, Авдейка. Она, малина, ведь и под крапивой сладка!

Иносказаниями изъяснялись. А глядели друг на друга без околичностей. Будто только что нагие выбежали из реки в ночь на Ивана Купалу. Илка взяла Авдея за руку и приложила ладонь к своему животу.

– В Авдотьин день чёрная малина – инза – превращается в вино. Лошади говорят человеческим языком!..

– Ну-ну! Ври да не завирайся!

– Ребёночек у нас будет.

– Ага! Вот так вот здесь сразу, да?

– Не шутковать я пришла сюда. Прямой спрос тебе. Элитаз? Эртель?[95] Не лукавь!

– Сроду не лукавил.

– Авдейка, я сейчас тебя укушу!

– Да за что же это?

– Не молчи. Иген-иген? Нем-нем?[96]

Авдей подумал и сказал:

– Живи пока с матерью. Избу слажу, ко мне придёшь с брюхом-то своим.

– Под венец бы надо, Авдей Васильевич.

– Слыхала ты, блаженная, как отец Мирон меня честил-костерил! Пять лет на епитимье мне бытовать, а то и боле. Он меня близко к храму не пустит. Захотела ещё – со сколотышем в утробе. Сам я тоже безбатешник, а ты – блудница. Не видать нам венца.

– Меня бабы поедом съедят!

– У тебя, чай, тоже зубы есть.

Илка хакнула, выдохнув:

– Как сладку ягоду – так бы и ты меня любил!

Совсем недавно в колеях деревни Синцовской култыхались на разбытых колёсах лишь телеги несчастного Васьки-Сечи да Тита, но стоило вдвое мощнее, нежели в прошлом, завизжать жерновам над Пуей, как зачастили и дальние – ровдинские, верхосуландские, долматовские. И конные с зерном, и пешие – праздные шатуны.

Не одна мукомольная нужда гнала их в Синцовскую. Гул колеса верхнебойки, шум водопада, возникшего на Пуе, словно бы от разлома земли, как бы неожиданно, манили сильнее, чем карусели на ярмарке в Важском городке.

Ось мельничного колеса стала осью жизни целой округи.

Двое с Паденьги решили даже осесть в Синцовской. Закладывали избы со словами, мол, от худа пяться, а к добру мостись.

Радовала, обнадёживала новая двухпоставная мельница. И ночью проснёшься – барабанит, родимая. А прискучит домашнее бытование, досадят бабьи укоры, опять же есть где укрыться – гостевая избушку у плотины всегда была полна мужиков.

Теснились вокруг стола, играли в «зернь»: по очереди двое кидали кости – подлодыжки бараньи, козьи, телячьи. Семь раз по четыре. Слышались восклицания:

– Три быка. Два рака. Остатки – горь.

Авдей на царе записывал.

Дробно рассыпались по доскам кости после броска.

– Масло, масло. Полбыка!

Писало Авдея выводило на тёмном воске цифры и буквы.

И снова рокотали кости по столешнице.

За четыре быка полагалась копейка серебром.

Нет денег – ставь за копейку три гарнца муки.

Тит управлял на мельнице всеми винтами и рычагами.

Только ломовая работа – вздымать на засып мешки с зерном – доверялась теперь родителю.

Совсем блаженным стал Василий после убийства ненавистной жены и гибели любезной Матрёны.

Вдруг расплывётся в детской улыбке, умилится какому-то видению, воспоминанию – и ни тычки, ни колотушки на него тогда не действуют.

А увидит мешок – и будто сразу прозреет. Схватит в охапку и одним махом по лестнице под крышу амбара.

И потом опять день деньской сидит на корточках в избушке на той половине, где Тит ночует и останавливаются знатные помельщики – староста Шумилка, подьячий Шестак и, конечно, гроза всех суландских грешников – отец Мирон.

Свободный народ: помельщики из других приходов, не подпадающие под власть свирепого здешнего попа; оба пришлых рисковых мужика-новосёла, ещё не успевшие набраться страхов перед его посулами адовой расправы; молодежь, парни – гонимые Христовым пастырем заводилы Масленицы, – кучковались на половине Авдея, где он управлялся с громоздким безменом, вёл расчёты и записи. Кидал кости. Играл на федуле и пел песни отнюдь не голубиные.

Здесь же вертелся Филька Полоротый, наушник и доносчик ярого сулгарского священника.

Его гоняли, тузили, давали затрещины, грозили основательным битьём, но мужичонка не отступал.

Одна была от него польза – как вестника надвигающейся грозы.

Филька пришёл, значит, скоро жди попа, прячь кости, держи язык за зубами, говори, да оглядывайся.

Страх – дрожжи негодования.

Сначала утробно – ухмылками, глухим ропотом – отзывались мужики со своей чёрной половины на давление отца Мирона.

Потом откликом на его запретительный стук в стену из белой половины гостевой избушки (уймитесь, мол, христопродавцы!) ответно грохотали в десять кулачьёв.

Накалилось до того, что вспыхнуло.

Авдей взял балалайку:

В чьи уши было спето, тот и прискочил.

Смешным явился боголюбец – в долгополой рубахе вместо рясы и безоружный – ни креста, ни кадила в руках. Мужик мужиком. Только речь семинарская.

– Язычник! – выпалил отец Мирон. – Скверной словесной демонов своих призываешь на христианскую землю! Адские муки примешь понеже ересь несёшь. Поносники не наследуют Царства Божия. Уд ы нечистые не должны имени иметь!

– А ежели после бани? – с дерзкой усмешкой выговорил Авдей.

Все притихли. Ждали, когда захлебнувшийся ненавистью поп снова заговорит.

И было произнесено с дрожью в голосе, с расстановкой:

– В аду будешь трупы жрать.

– Пошто же Господь уды-то создал? – продолжал уязвлять Авдей. – Али их дьявол пришить ухитрился?

У отца Мирона в глазах потемнело. Он схватился за косяк и, шаря по стене, будто незрячий убрёл в половину Тита.

Крича вдогонку, Авдей продолжил спор на потребу товарищам:

– У баб что, тоже причинное место без названия? И все мы, выходит, непорочного зачатия?…

Отдышался отец Мирон, успокоил ретивое и вернулся благорастворённым во всепрощении.

Слабым голосом молил:

– Каждое матерное слово, ребятушки, оскорбляет любовь Господа нашего Христа. Не было ея, любви, в мире, Христос принёс ея нам, вселил в наши сердца через свою жертву на святом кресте. Свет над миром разлился небывалый. Мы купаемся в этой любви. Не замути! – скажу я тебе, Авдей, – источника!

– А разве деды-прадеды наши до Христа безлюбовно жили? Разве бабы тогда не любили своих деток? Да и мужиков тоже? От баб, от Евы вся любовь на земле зачалась! – перечил Авдей.

– Похоть это! Такой-то любовью и медведица своих детёнышей любит. Через такую-то, Господи прости, любовь и медведя к себе подпускает. Скотское зачатье это – больше ничего. Плотская, бесовская утеха!

– Христа матушка любила. Он эту любовь учуял и передал людям, – отговаривался Авдей. – Откуда же она иначе взялась бы у него без матушки? Бог-то, Отец-то наш Небесный, не больно к нам жалостлив. А баба – она завсегда ласкова и добра. В ней весь исток заповеди к ближнему своему.

– Поглядите, люди добрые! И любовь-то у него не от Христа! – смертно побледнев, изумился отец Мирон.

– А коли по-твоему любовь от Христа, так скажи мне, поп, зачем ты венчание творишь с людьми? Христос всех благословил на любовь во веки вечные! А ты решаешь, достойны люди его милости или нет. Ведь как у тебя заведено – кого минует твоё благословение под венцом – тот, вопреки Христу, во врагах у тебя ходит, в проклятии.

– О-о-о! Так это ты мне отмщение творишь никак за матушку свою – попевки-то злобные кричишь, да на бесовских дудках играешь мне назло по обиде на неё. Вот оно что! Нет, не мстить бы тебе надо, чадушко, не перечить дерзновенно, а мою науку себе на ус мотать, да её, матушкину, безбожную жизнь отринуть из памяти. Убояться наказания Господня! А не то сам знаешь, как у неё всё кончилось. Каков бывает гнев-то Божий – хрясть бревном поперёк тулова – и без покаяния!

– Не тебе, поп, ведать про её судьбину. И про мою жизнь не тебе печалиться. Ты промысленник земной. Иосифлянин! Десятину сбираешь. Золотом одёжи свои выцвечиваешь. Иконам – доскам деревянным – молишься. Старух пугаешь замогильным пламенем, чтобы подношеньице по праздникам несли, а иначе, мол, вечные вам мучения…

Тут уж отца Мирона понесло безудержно:

– Гнида нестяжательская! Пёс! Быть тебе пронзённым удой Божьего гнева. Гнусное сердце твоё – вместилище семи лукавых духов, прибежище великой ереси! В тяжких мучениях испустишь смрад. Окаянный поборник сатаны – заболеешь. Иметь тебе поражение от меча Божьего. Начнёшь бесчинно кричать голосами зверей, скотов, птиц и гадов, прежде нежели глаза навек закроешь. Поглядите! Смеет хулить самого преподобного Иосифа! Латинянник! Папский ублюдок. Лютеранин поганый! Ужо нашлётся на тебя жезл наказания, тако же и не могий станешь языком глаголати!..

Переменился постав мельницы на грубый помол – грохот усилился. Словно богатырь вступил в спор на стороне Авдея. Заглушил отца Мирона.

Когда священник убрался на половину Тита, кто-то из мужиков вымолвил:

– Остатки собака долает.

Простил бы отец Мирон и «не Христову любовь», и «венчание на земле», и «десятины неправедные», но хулу на воителя Иосифа, пожёгшего ересь на Руси, стерпеть не мог.

Эдакой брани спуск дать в то время, когда уж составлено прошение Новгородскому архиепископу Пимену на строительство нового храма в его, Мироновом, Суландском приходе? Когда мирские посыльщики из Сулгара со дня на день должны отправиться в Новгород за храмозданной грамотой?

Уж и лес высмотрели подходящий для сруба.

И церковных мастеров кликнули. А придут посыльщики к Пимену, спросит он о причте, мол, скромны ли, покорны рабы Божии заветам Православия? А тут – крамола змеиная! Иосифлян обличают! И шиш тебе, а не благословение…

Одно оставалось отцу Мирону – войну объявить, искоренить сорняк! Тогда безо всякого лукавства посыльщики отчитаются перед владыкой: мол, овеяны сердца прихожан кротостью Христовой, лаской патриаршей…

Вот тебе, отец Мирон, и новый храм пятиглавый на удивление всей Важской земле и на личное твоё благополучие!

Возжёгся отец Мирон огнём решительной борьбы со смутой. Подручных у него для этого дела имелось достаточно.

Все три сына старосты Шумилки, несколько оглашенных новокрещёнов и самый верный – Филька Полоротый.

Подговорил отец Мирон своих прихвостней бить Авдея усердно, однако не до смерти.

Ежели уймётся смутьян, – того и достаточно. Не подействует палочная наука – тогда кистенём.

Тит ходил в приближённых у отца Мирона. Донёсся расправный слух и до него.

– Я отнюдь не на твоей стороне, братец, – сказал он Авдею. – Моё дело тебя упредить. А там – как знаешь.

К тому времени новая избушка у Авдея стояла под крышей.

Он привёл в дом Илку, дал ей денег, чтобы наняла печников да оконников. И сообщил об отлучке.

– Что же, за проезжей-то грамотой к отцу Мирону зайдёшь? – спросила проницательная Илка. – Али беспаспортным тронешься?

– Он мне такую грамоту выпишет, с которой на тот свет отправляют, – сказал Авдей.

Без бумаги – значит, не в даль и не надолго, – подумала Илка и с лёгкой душой принялась вить гнездо в новом жилище – первенец-то уж ножками в брюхе бучил.

Заканчивался октябрь – листопад, грязевик, свадебник.

Дорога втолстую была устлана жирным листом.

Туман клоками низался на голых ветках.

Авдей оглянулся напоследок с прощальной горы.

Три избы стояли в ряд – чёрная, аспидная – отцовская, сизая – братнина. И, радость глазу, – жемчужная – его, Авдея.

Дюжиной окошек глядели избы на мельницу, на дегтярно-чёрную густую воду Пуи с пеной под вертящимся колесом…

И скрылся Авдей в тумане.

На чёрных кудрях – круглая тафья.

На плечах – зипун.

Медвежий опашень в скатке через плечо (под этой накидкой и в мороз заночуешь).

И топор за поясом…

Едва человек коснулся земли в познании её для прокормления, так и повела его земля за собой – не оторваться.

Ткнул мотыгой – поманило колосом.

Сложил два камня вперетир – мукой захватило.

Озадачился избытком зерна – построил мельницу.

А мельница приказывает мост наводить через реку, чтобы на переправе не мокла рожь из заречных деревень.

Просто смерть как понадобился в Синцовской проезжий мост в 1642 году! Берега, одинаково крутые, подходящие для мостилища, имелись прямо посреди деревни.

Водянистые отлогости завалили каменьями, и принялись прошивать реку поперёк жердями.

Волокли хлысты, припевая:

Сваливали в реку – переиначивали:

С плота вбивали стояки острым концом в песчаное дно отнюдь не бабой – никакой копёр не дотянется до вершины. Обухом ударяли по боковине.

Частили.

Жердь дрожала и под своей тяжестью впивалась в грунт.

– Эх, жги, го-во-ри, догова-ри-вай!

Одна за другой вставали крестовины поперёк Пуи. Совсем как для перелаза. Только на этот раз будто на два хода. Бабы с горы недоумевали:

– На что нам два-то?

Мимо проходил горбун. Нёс из леса охапку завёрток.

– Нынче решено на сходе, – сказал он подсмеиваясь и подсмаркиваясь, – чтобы бабам по одному лазу на правую сторону реки ходить, а по другому обратно. Уж больно вы стали сварливые. Разругаетесь посередке да и ну толкать друг дружку. Ползи потом за вами в воду, вытаскивай. Теперь, небось, не сшибётесь.

Бабы поверили. Но как только увидали, что строители на эти два прошива принялись класть поперечины до подтёсывать – мостить, – так шутнику высказали с обидой:

– Ври да помни, Пётр Авдеич! И получше переври!

На что горбун ответил:

– Умное враньё сильней глупой правды!

Пётр Авдеич этот был – шестое колено Синцово, весьма неказистое. Ходил гусём. Глазами пускал жгучие лучики откуда-то снизу, из вечной нагнутости сквозь кисею пегих волосиков.

Одного до слёз защекочет этими лучиками. А другого исподлобья так ужалит острым словцом с просверком зраковым, что человек за кол схватится для отместки. Одни приятельствовали с горбуном, особенно бабы, уважая за целительство и ведовство (приложение к таланту мельника-колдуна). Другие сторонились.

Бабы обращались к нему с поклоном: Пётр Авдеич.

Другие: Петрунька, Петрак-дурак, Петко-лупетко, Смехач-сморкач, Горбун-дристун… Младенцем выпал он из люльки и нажил горб – невеликий, с кулак, но хребтину словно узлом завязало и кверху вздёрнуло: будто крюком между лопатками подвешенный ходил.

И голос у него тоже был какой-то пережатый, с просвистом.

И волос на голове жидкий, рассыпной.

И носовой всхлип – мокрети вподхват…

Унаследовал он верхнебойку. Заправлял на мельнице, жил с помола не бедно, а одевался будто юродивый – обрясина до пят, босой до снега.

И в морозы – без шапки.

Стлали гать на козлы – сухая работа, неспешная.

Ребятишки под мостилищем удили ёршиков. Ростом с паренька – не сразу и признаешь в нём дядьку – горбун сидел среди них.

С ребятнёй ему нравилось. Своих нет и в тридцать лет. А тут кипит молодая жизнь, раззадаривает на побасенки.

Он поднял за хвост только что выловленную рыбку и заманушливо спросил, не хотят ли ребятки послушать про этого Ерша Ершовича Щетинникова. Индо он самый, как есть, в Старом озере всю рыбу пересморкал.

Всеобщим детским воплем было объявлено о согласии.

– Ну, пересморкал, так ответ держи, – сипловатым задышливым голосом повёл вещание горбун. – Съехались судить Ерша со всех деревень Белуга Ровдинская, Сёмга Демидовская, воевода Осётр Важский… Истцы – Голавль с Лещом – кланялись судьям: «Бьём челом и плачемся на Ерша Ершовича. Ябедник этот, обманщик, раковы глаза, – на лихо пришёл к нам из вотчины своей, из Мшанского озера. Приволокся на ивовых санишках – еле душа в теле. Попросился ночевать да обжился. Дочь свою выдал за Щукина сына. И всей своей роднёй желают они теперь уморить нас голодной смертью…»

Сверху, с настила начали вывешиваться ноги мужиков, босые и облапошенные. По случаю сказки решили пошабашить.

Повесть продолжилась…[97]

Во дворе Петра Авдеича скотиной не пахло с тех пор, как матушка Илка померла.

Жил он бобылём, но не в запуске. Веник стоял у порога, и видно было, по углам тоже хаживал.

Лавка у окна завалена была всякими рубищами.

Можно было извлечь из кучи кожаную личину (маску): во лбу тиснут шестиконечный крест – громовой языческий знак.

Потяни за палку – и вытащишь из завала козлиную голову с рогами. Звякнет что-то под тряпьём – это колпак с бубенцами.

Найдётся тут и кнут совсем как настоящий, только дырочки на древке затянуты кишкой. Незаметно сдвинь покрытие – получится дудка. Там же и нож – совсем тупой. Но проведёшь по руке – брызнет кровь. Ахнут соглядатаи при виде руды. А тряпочку приложишь к «ране» – зажило!

В простенке висит одно булатное зеркало. В щель воткнуто другое. Девку меж ними усади – увидит суженого…

С детства от дяди Тита – мельника наслушался горбатенький Петруха побасенок.

Перенял говорю. Сам стал придумывать. А как однажды проходили по деревне скоморохи – попал под чары. Пристал к ватаге. Только через год пропащий вернулся в Синцовскую. С намерением по осени в саму Москву идти с потешниками.

Но вдруг помер дядя Тит.

Пришлось на мельнице кудесничать. Глумы-позоры разыгрывать перед помельщиками.

… Шло время, затягивало ряской год за годом. А горбач, хвативший воли и славы в скоморошьем походе, всё не прикипал к родовому деревенскому ремеслу.

Просто никакого удержу не стало.

Нынче по весне нанял он мельника исполу и ждал только случая, чтобы подняться на крыло, улететь опять в странствие – хотя бы на годок.

В ожидании честной компании (каждую весну, словно цыгане, прокатывались скоморохи через Синцовскую) замыслил горбун смастерить падугу и кукол на нитках.

Запало в душу, как немцы в Архангельске управлялись с марионетками. Думалось: собственный выход будет. В его шапку деньга посыплется без дележа.

Растопил горбун печь и стал в жар кунать отцовские цары с письменами из Ветхого Завета. Воск тёк с дощечек в глиняные матрицы. Богоборческие письмена канувшего в небыль батюшки Авдея перетапливались в головы потешных кукол.

От удара секача глиняная опока раскололась. Из яйца вылупилась восковая голова глуповатого человечка с носом уточкой.

Из другого яйца выкатился на стол злюка с крючковатым носом.

Младенческую макушку воскового дурачка облепил мастер мелкими овечьими кудёрышками.

Голову страшилы унизал щетиной вепря.

Кукольные рубахи загодя были сшиты и распяты на палочках. Оставалось только насадить головы чучелок на щепяные шеи.

И вот они лежат перед увечным «тятей», два болвана: один в красной рубахе, другой в голубой.

Давай нянчись, батька.

Горбун в ладоши ударил и, совсем в клубок сжавшись, прошёлся по избе с прихлопом-притопом.

Обратным ходом выволок из-за печи ящик на ножках, какие навешивают на себя носячие по ярмаркам.

Только и разницы, что у него на доске-падуге перед брюхом не товары будут разложены, а приколочено соломенное солнце и приклеены облака-коровы вверх ногами, вырезанные из белёного полотна.

А на приступке запляшут новоиспечённые Фома с Ерёмой.

Резво будут скакать по велению пальцев глядящего на детищ сверху горбуна-насмешника…

На следующий день вышел он с этой кукольной потехой на новый пуйский мост.

Тут у мельницы, как всегда, толклось полно народу.

Побросали и кости, и карты в гостевой избушке. Проснулись уморившиеся за ночь во бдениях у жерновов.

Конечно, ребятней густо замесилось.

Горбун откинул покрывало с райка и набросил себе на голову – болваны на приступке вертепа ожили.

Заговорили на разные голоса:

…Одолевали дорогу ныром. На солнечных полянках как бы набирали побольше воздуха и опять устремлялись в мрачный лаз бело-зелёного леса до следующей чищанины, желтокудрой, просяной. А впереди – снова пещера лесная.

У кого гусли на ремешке через плечо.

У кого балалайка под мышкой.

Двое толкали тележку с пожитками. Позади мужик волок цепного медведя. Мальчик тянул козу с бубенцами на шее.

Угрюмые, ворчливые, и не подумаешь, что смехари.

После долгого спуска под гору вышли на свет.

Перед ними простёрся луг, подрезанный рекой.

На другом берегу – деревня. И невиданный здесь доселе мост щетинился крестовинами.

Уставшие путники преобразились. Проклюнулось скоморошество сначала как бы для прочистки горла и настроя. Таинственные, тревожные выкрики понеслись к деревне:

– Свинья – хрю, поросята – гиги, кони – гого!

– Вставай, затопляй, перекисла, мешай!

– Чья будет кручина – нещипана лучина!

Стукнули оземь оглобли тележки, и один из передовых возопил на манер церковной службы, вознёсся пронзительным голосом дьячка:

– Ну-ка, братья, с молитвою покло-о-о-нимся! Ныне отпущаеши-и! С печи меня отпущаеши-и, раба твоего! Ещё отпущаеши на кабак, на вино и на мёд-пи-и-и-и-во! По глаголу нашему с ми-и-и-и-ром! Яко видят очи мои тамо много пьющих и пья-а-а-а-ных. Спасайте их и не опивайте их! Светло там окна открывайте и двери широко растворяйте всем приходя-а-а-щи-им!..

Вдохновлённые близким отдыхом и собственным злонравным песнопением скоморохи ринулись к мосту. Остановились на серёдке подпёртые встречным праздным людом Синцовской, помельщиками из дальних деревень.

Грудью вперёд нахрапом выступил артельный Обух Плетнёв в кафтане, одетом задом наперёд. С поклоном выкликнул здравицу (для каждой попутной деревни у Обуха имелся свой приговор):

– Во деревне во Синцовской как на улице Московской. Все окошки не брюшинны и крестьяне не кручинны. Все оконцы тут стеклянны, бабы добры и ветляны.

Увидел в толпе знакомое сияющее лицо и воскликнул:

И, оголодавшие, повалили следом за горбуном к нему на постой варить кашу, чинить обувку.

Отбился от шайки только поводчик с медведем. Устремил косолапого по деревне – на прокорм зарабатывать.

Медведь был старый – холка торчком, спина седлом. От лап на песке оставались человечьи следы. При ходьбе брюхо качалось из стороны в сторону и шерстью следы заметало.

Дети бежали поодаль, готовые броситься врассыпную.

У крайней избы поводчик вздыбил зверя.

Медведь махал передними лапами с обрубленными когтями, пританцовывал.

Поводчик вертел над головой шапкой, на манер базарного торговца-зазывалы нахваливал «товар» – мишкины чудесные способности:

– Которую бабу медведь помнёт, та сразу понесёт. У кого на крыльце мишка в пляс пойдёт, того никакой пожар не возьмёт. Спать не даёт дитя – погладь по голове медведя. Тянет, нудит в переду – подержись медведу за муду…

Чудеса мишкиного гостевания обещались быть выражены ещё и во вставании на дыбы и в поклонах до тех пор, пока ему не приказано будет лечь… В показывании, как хмель вьётся… В езде на палке, словно малые ребята на коне… В приголубливании жены милого мужа… В осторожном вынимании табака у хозяина из-за губы… В допускании каждого на себя садиться и ездить без малейшего недовольства…

А кто поднесёт медведю пиво, то он с учтивостью примет и, выпивши, посуду назад отдавая, будет кланяться…

Все шесть изб обошёл поводчик со зверем.

За ворожбу, привороты и лечение было подано на ужин косолапому: от Федота Ласькова – репа, от Акулины Княжевой – корка хлеба, от Семёна Шестакова – лохань солёных грибов, от Харитона Колыбина – пригоршня зёрен, от Гонты Кошутина – две лягушки…

Заперли зверя в овине. А молодца-поводчика вдова дяди Тита – Манька Брагина – удостоила чести ночевать в своей горнице.[98]

В избе у Петра Авдеича записные штукари и потешники угрюмо бранились.

Яро нападал на присных затейщик Обух Плетнёв. Кто мозоль натёр – тому давал тумака. Изболевшийся получал уховёртку. Бесталанный – зуботычину.

– Права ножка – лева ножка, – подымайся понемножку.

– Лентяй да шалопай – два родных брата!

– И козлу недосуг! Надо козлу на водопой лошадей провожать…

Козла он тут неслучайно приплёл. Пускай не козёл, – коза топталась у порога, запускала морду в навильник свежей травы. Выхватывала кус – жевала в задумчивости.

Доил козу мальчик в рваной рубашонке, сидя на пятках, натоптанных до деревянной твёрдости.

Обух язвил:

– За титьки невесту подёргаешь, Тимоха, так потом положено пряником угощать.

Подхватывали охальники из-за стола:

– На ночь привяжи, чтобы к волку не убежала.

– Женим мы тебя на козе в Важском городке…

Это уж про то речь шла, что при обнаружении чучела козла в припасах Петра Авдеича задумана была «штука» для Тимохи. Жребий мальчишке такой выпал, чтобы на ярмарке укрылся он куполом с козлиной головой, сыграл похотливого.

А приговаривать назначили Петроча-горбача, дабы он «обчеству» послужил, а не только со своими Фомой да Ерёмой свободным «ахтёром» деньгу зашибал в обоянь.

Мимоходом складывали речи для козлиной потешки. Каждому давалось своё внести, словами растолкать известную побасенку, мол, любовь зла – полюбишь и козла.

И общей выдумкой, одним духом, прежде чем успел горбатый избач кашу на парном козьем молоке сварить, заготовлена была песня для ярмарочного действа.

А фокусы-то с козой давно были опробованы. В них главное – секретные ленты на рогатой скотинке. Как бы для украшения. Но главное, для управления.

Незаметно дёрнет Тимоха одну ленту – повалится коза на бок. За другую – падёт на передок…

Сказка для этого фокуса тоже сложена была всем миром.

Так что Петру Авдеичу, горбатящемуся у печи, оставалось только ухо вострить, на ус мотать, чтобы потом на публике выразить.

Так у них с Тимохой сложилась пара.

Задружился урод с оборвышем.

Утром упиралась коза.

Медведь бряцал железом ошейника, бодался.

Да и смехачи передвигались нога за ногу – хоть самих на цепи тащи да огревай палкой по мягкому месту.

Спросонья пили из ковша колодезную воду. Кашлем разламывались, харком, ядрёным словцом.

– Веселей гляди! Чай, не бурлачить идём, – покрикивал двужильный Обух. – Мелким бесом, болотцами да лесом. Послезавтра в Важском городке будем по локоть в красном золоте, по колено в чистом серебре.

Под напутствия баб с подойниками ватага вышла из Синцовской.

Шуршали поршни по сухой дороге.

У кого-то новые лапти поскрипывали.

Рогатая скотинка частила копытцами по спёкшейся глине.

Долго бы волочились с тоскою, кабы на подходе к Погосту вдруг не прошибло всех разом ударом колокольного тока, растолкало звонами, прочистило зраки.

Навстречу шутам вывалили из церкви утомлённые литургией молящиеся, и на паперти произошло смешение глума с молебном. Ибо всё в этой жизни плотно: в церкви благодать Божья, Царствие Небесное, а выйди за порог – тут тебе и мирское во всём блеске и треске.

Попов Бог на землю послал, а скоморохов – чёрт!

Любо человеку и Боженькой умилиться, и глумотворцам польстить.

…Колокол бил мерно, а бубен вроссыпь.

«Дух-х! Бох-х! Грех-х!» – талдычил «сысой» с небес.

«Эх раз, по два раз! Расподмахивать горазд, – крякал из-под звонницы бродяжий рожок. – Кабы чарочку винца, два чуманчика пивца. На закуску пирожка. Для потешки девушка!»

Перемешивались молящиеся с гулящими. И что за изворот бесовской! Неужто от хмельного причастия, от ложки церковного вина повело бабу на пляску? На паперти скачет. Юбку задирает выше колен. А ноги-то – батюшки святы – волосатые!

Нет, слава Богу, видать, ещё в Сулгаре не народилось такой кощуницы. Это сарафан успел напялить на себя Обух Плетнёв. И морду натёр малиновым соком с придорожного ягодника.

Лаптем оземь ударял ряженый сопец и шёл вприскок:

Немилосердным наветом облыгал Обух Плетнёв непорочное зачатие, саму изначальность церковную.

Вызов бросал охранителю истины православной – попу вседержителю сулгарского прихода.

Престарелый отец Мирон с голыми жирными плечами, с брюхом, перемотанным крест-накрест полотнами, вымоченными в багульнике от кименя (ревматизма), – вырвался из церковных врат с кадилом в руке.

– Дьявол! Нечисть! Изыди!

Принялся дубасить оловянным шаром по спине охальника Обуха. Искры из кадила фейерверком разлетались вокруг скомороха.

Неистовым битьём на колени поверг бесчинника, но и под жаром скоморох на четвереньках всё ближе и ближе подползал к храмовым вратам.

Орал в народ:

– Давненько я у Тятюшки не бывал. Почитай с Сотворения мира в разлуке, в изгнании, в лишении прав. Ох, Тятюшка люб мне! В объятия прими сына дерзкого…

Изображал падшего ангела.

…Может, и до смертоубийства дошло бы, кабы горбун не развернул свой вертеп, не оживил Фому с Ерёмой.

Оттянули куклы на себя внимание воинственного попа. Изумили кумиры на нитках. Доносившийся из-под накидки сиплый голос вожатого озадачил:

– Монастыря подворье – о чём непокорье? – спрашивал тряпишный Фома нараспев молитвы.

Ерёма отвечал:

Остолбенел христов воин отец Мирон! А когда очнулся, то во всей античной красе – во врачующей тунике – ринулся на горбуна, намереваясь святым кистенём в щепу истолочь теперь ещё и похабный раёк.

Водителю кукол для спасения восковых чад ничего не оставалось, кроме как повернуться к нападающему спиной и принять на горб выпрямительную!

По всем законам битвы из засады, из кустов последней решающей силой выпер медведь.

На зверя и натурального огня в кадиле не хватило у отца Мирона, и запала душевного.

Старческой трусцой отступил он от клыков под крепость храмовой стены, и слышно было, как заложил кляп изнутри.

Оставил паству во власти шутов.

…Здесь, в Сулгаре, для притирки испробовали скоморохи на публике «штуку» с козой и козлом.

Накричали похабов под гуделки и бубны.

Фома с Ерёмой договорили своё в продолжение начатого у церкви. Теперь до самого Важского городка – ни единой деревни. Ни крошки подношения.

Однако и в торбах у смехачей теперь тоже мышь-то не повесится. Набрано хлебов за труды предостаточно.

Утянулись в лес, уволокли за собой веселье.

Падуга била по коленям. На загорбке моталась котомка с едой. Из-под этой поклажи Петрун-горбун снизу, левым зраком, взглядывал на статного Обуха. Швыркал носом, бубнил что-то в лад начальнику, который хотя и выделил его за талант, удостоил приближением и беседой, но разбирать бурчание не удосуживался.

Всё в том же коротком бабьем сарафане, белотел и бесстыден, широко шагал Обух, выпятив грудь и гордо откинув голову.

Осанка выдавала родовитого.

Это среди скоморошьего племени слыл он за Обуха, а по церковной-то метрике значился как Ушатый Замятий Иванович, сын псковского боярина.

Привёл Господь избежать его батюшке последних ударов секиры издыхающего тирана. Лишь сослали семейство опричь на Вагу.

Захирели псковские свободолюбцы в необжитом краю. За сохой пришлось самим ходить боярам. Перебиваться с хлеба на воду. Братья смирились, а младший, Замятка этот, дерзнул вырваться из нищеты и низости.

Атаманская натура, бойкий язык притягивали к нему отчаянных. Мог бы он по своему замаху и на Большую дорогу людей вывести, да смешливость нрава удержала, плясовитость и дурашливость. Тоже шайка вокруг него образовалась, но, слава Богу, не татинная, а лишь глумливая.

Парнем начинал он в родной Судроме со Святочных игрищ. Изумлял сельчан, обрядившись щукой – рогожный куль обливал водой на морозе, – такой осклизлый, блестящий и вваливался в избы. Песни отпевом (вопрос-ответ) девки у него играли, сидя в два ряда – на скамье и на доске под потолком. Первым во всей округе он и кафтан обрезал выше колен (до сраму).

И званье «коренного парня» получил за то, что, которая девка от него рожала, та, как по мановению уды Господней, всегда счастливо выходила замуж под приговор: чей бы бык не топтал, а телёночек наш.[99]

Уже на первом проходе по Важской земле с ватагой бесчинников отважно выдвинулся Замятка в заводилы – молодостью своей, умом и неуёмностью. Если уставшие за день потешники из его ватаги шли в шинок, или клопа давили на постоялом дворе, то Обух тёрся среди торгового люда, захаживал к властям в съезжую и для уплаты гудошного тягла, и для упреждения бесчестия (гонений и побоев).

Но более всего – непомерного любопытства ради.

Таким образом проник Обух в торговые хитрости своего времени, вознёсся законником выше какого-либо там приказного дьяка.

С его умом как раз бы в подьячие и дальше ступень за ступенью. А он, помня унижение отца, службой царёвой брезговал.

В народе, однако, в кабаке ли, на торгу усаживался на чурбак вездесущим и, взяв в руки шутейные скипетр с державою, жаловал «подданных» своим вниманием. Вовсе не шутя разрешал тяжбы, указывал ходы в чащобе лукавой законности.

…Деревню одурачить что сено в валок скатать – деревня одним лишь пришествием чародеев захватывается в полон.

Городок скоморошинами растрясти что лежалый зарод зимой вилами растащить.

Упарились гудошники на проходе от ворот Важского селища через гущу ярмарки. Даже медведь на задках кружечного двора с устатку сразу пал наземь, словно загнанная лошадь. Коза над ним встала – зацепи клыком, вот тебе и живая кровь. Но у косолапого сил не оставалось на битву. К тому же с кованым намордником много не повоюешь.

На высокий кол водрузили потешники заплатанный шатёр, и табором развалились вокруг.

Онучи сушили. Кто-то начерпал воды из колодца. Мочили сухари, задрёмывали. А иной гашник разворачивал, считал медь на ладони в предвкушении чарки водки…

Горбун в землю глядел, подсмаркивался, дёргал плечами и бурчал под нос:

– По гвоздям пропастям, чтоб ни ночи ни дня… Кобыла в мыле по зыбям мечись… На свисток отзовись…

И трижды сплёвывал.

Перебил его голосок Тимохи:

– Дядя, а можно я с болванами поиграю?

Раешника от этого детского «дядя», почти «тятя», передёрнуло и словно бы в землю воткнуло.

Просипел он снизу из-под горба с напускной грубостью:

– Гляди, чтобы носов не отколоть…

Обух вихрем налетел, и не один.

Рядом с ним, голенастым, путался в полах кафтана кривоногий усадистый Надея Каркавый, торговец селёдками из Холмогор.

Купец подрядил скомороха, чтобы опорочить спорователя (конкурента) с Белого озера – снетком торговал белозерец от монастыря, беспошлинно, потому перебивал цену, вводил холмогорца в разор.

Заговорщики скрылись в шатре.

Через некоторое время полог откинулся и Обух позвал:

– Давай к нам, Авдеич!

Горбун вошёл.

Посреди шатра на куске дерюги лоснились мясистые рыбины. Пенилось пиво в братыни.

Обух уселся на пятках, словно племенной вождь. Боком, на локоть, лёг Надея Каркавый.

Горбун, чтя главенство, поместился чуть поодаль – сиднем, грибом-моховиком, вытянув вперед непомерно длинные ноги в огромных лаптях.

Беседу вёл Обух.

Допрашивал холмогорца, что за рыба у белозёрца – снеток. На вид и на вкус. Где вражеский обоз стоит.

Много ли монахов в монастыре.

Числится ли белозерец этот в «рыбной сотне» или самозванно вторгся в закон.

На чьей стороне приказные дьяки. Сколько мзды оставлено на воеводском дворе. Сам-один белозерец дело ведёт или в посредниках у англичан.

Мало-помалу и горбун на «военном совете» стал подавать свой голос. Сначала невнятной уркотнёй. А потом и складно.

– Селёдка-красотка. Снеток-свистунок…

Так и пошли вперемешку дельные разговоры с басенными.

И с каждым шутливым присловием горбуна всё бодрее глядел Надея Каркавый. Всё чаще подливал пива в корец баюна. Подымался в нём дух от едких насмешек над соперником.

Уговорились завтра сойтись на торговой площади.

…От двух селёдок в шатре только хребтины остались. А свою долю угощения горбун вынес нетронутой.

Достал нож, располосал жирную рыбину и половину подал Тимохе, прежде заставив мальца уложить кукол в ящик.

На этом ящике и трапезничали старый с малым.

И спали потом под одним сукном.

Чем красней становилось на небе, тем ветреней на земле.

Застоялую ночную вонь Важского городка выдувало поверх городских стен.

Надея Каркавый в рыбном ряду ярмарки выполз из-под навеса на свежий воздух между бочками-сельдяницами величиной с бадью.

Из монастырских ворот выехал с возом пузатых снетковиц белозерский хват Дрон Голубь.

Чинно соединились они на торговых местах.

Молодой белолицый Дрон с английской булавкой в вороту великодушествовал по причине первенства в делах.

Кланяясь, сказал:

– Кого, Надея Петрович, вечером проводишь со свечой, так ведь тот и утром тебя со свечой встретит.

Каркавый ответствовал поперечно:

– Бог любит праведника, а торг ябедника.

– Напраслина ведь отрыгается, Надея Петрович.

– Наша отрыжка – не в кабаке ярыжка.

Словно бы ветряной струёй с востока стало раздувать и жар конкуренции – разгорался, накаливался денёк и между этими двумя торговыми спорователями.

А когда в ярмарочный круг наползло довольно покупателей, то вдобавок к летнему пыланью светила, для разжигания страстей, в два меха дунули зазывалы.

Разухабистый старик с петушиным хвостом на шапке со стороны белозерца Дрона кружился и притопывал лаптем:

А рядом на выходе у Надеи Каркавого разворачивал свой вертеп Петрун-горбун.

С головой накрылся тряпицей.

Из-под края занавески на нитках заплясали, затрясли восковыми головами Фома с Ерёмой.

Кривлялись болваны согласно голосу под накидкой:

После чего под взоры праздных вывалилась из-под покрова на полочку натурально обглоданная сельдяная кость.

Ерёма схватил кость.

А Фома принялся ногами вышибать добычу из его рук…[100]

После первого же представления для горбуна с Тимохой отпала надобность думать о прокормлении: с утра до ночи не переводились теперь у них на столе жирные хвосты – Надея Каркавый, восхищённый талантом смехача-сморкача, и на хлеб с квасом меди ему подкидывал. Прибыток купца рос, как опара в квашне. Уже на третий день зазыванья горбуна товар у Дрона Голубя стал киснуть, а у Каркавого брали бочками. Довели Фома с Ерёмой белозерца до того, что он оптом спустил всё добро Обуху Плетнёву, сказавшемуся посадским человеком из Устюга, хотя деньги-то, конечно, выложил Надея Каркавый. После чего свой товар холмогорец попридержал, а на снеток цену поднял выше прежнего. Единовластным торговцем остался в рыбных рядах Петровской ярмарки 1630 года.

Доля от прибыли зазвенела и в кошеле скоморошьего атамана.

Для послеобеденного отдыха на Торге присмотрел горбун тенистый закут в нагромождении порожних бочек-сельдянок. Отсюда, из пещерки хорошо ему было видно кружение ярмарочной толпы.

Доносился дерзновенный гомон, крики носячих.

И мелькал среди народа Тимоха с ватагой мальчишек.

Горбун, в охапке с вертепом, дремал в тенёчке, как обычно, подсмаркиваясь и бормоча несуразицы.

– Голова светлая, крепкая… Очи не сводит, не заводит, не косит… Чёрным углем по белу личику… По полмизинчику…

Стало вдруг темно – это баба застила свет.

– Божий человек! – возопила она со слезой в голосе. – Сказывают, силу имеешь к заговорам… Ворожишь… Не гони, ради Бога, несчастную… Сын у меня не в себе… Одержимый… Экая болесть напала…

– Не всякая болезнь к смерти, – грубо отозвался горбун.

– Да и не всякая жизнь к радости, – прыснула слезой баба.

– Коли тупо сковано – не наточишь. Глупо рожено – не научишь, – настаивал горбун.

– Здоровеньким он у меня родился. В монастыре подвизался. Да вдруг и заговариваться стал. Отчитывали его честные отцы – не помогло.

– Буён небось?

– Тихой! Всё сидит да улыбается чему-то. С Каллистратом каким-то беседует. Ночью проснусь – он с этим Каллистратом весёлый разговор ведёт. Когда я, говорит, архирееем стану, так тебя, Каллистрат, в настоятели определю. Сна лишилась. Страшно. Подсоби ты, ради Бога! Ведун ты, ворожило, бабы сказывали. Пойдём, батюшко. Я тебя напою, накормлю. И денег дам. Я сама из заполья. Звать Евстолья.

– Складно баешь. Да больно скоро хочешь! Через два дня приходи. Когда луна круглая станет, как голова. Нынче в ней силы нету…

Через два дня баба привела горбуна в свою избу на окраине посада передом в лес.

В окно светила полная луна. Земляной пол плавнем блестел. Горбун опёрся рукой о высокий порог и осторожно перенёс ногу – как бы по горло не окунуться.

Безумный инок сидел высоко на печи.

Пришлось горбуну долгонько изворачиваться наклонённым туловищем и затем ещё голову выкручивать, чтобы одним глазом снизу прицелиться в безумца.

Ухмылялся горбун испугу блаженного, довольный примеченной в нём паникой.

Посреди избы, на полу, словно молоком обрызганном, разложил ворожун пеньковую верёвку кругом.

Должно быть, страшен он был для восседавшего на печи инока, чуть не на четвереньках, косолапя, приближаясь к нему.

Пригрёбся ногтями по боку печки, выпрямился и мёртвой хваткой вцепился в безымянный палец на левой руке сумасшедшего.

По-собачьи взвыв, инок порывался уползти за трубу.

И настал миг, в который потребовалось ему решать: либо соглашаться на отрыв пальца (столь цепко заклещил горбун), либо покориться воле ужасного пришельца.

…Вскоре скрытник в белой рубахе стоял на полу в вервяном круге, облитый лунным светом.

Только после того, как горбун произнёс оберег от перехвата болезни, он расцепился с парнем. Тому бы бежать – опять на печь или вовсе в дверь, а он остолбенел и глаз не спускал с мучителя. И ведун исподлобья сверкал тоже едва ли что не безумными очами.

– Беру и увожу! Все нечистые силы оттягиваю от раба Божьего… Как звать-то?…

– Силуян, – подсказала мать.

– …Все нечистые силы от раба Божьего Силуяна, из круга белого изыди! Зову, выкликаю, от Силуяна направляю… У печи труба, у раба Божия голова, у ёлки корень, у корня земля, у покойного могила. Будь светла, голова, как мать народила…

Инок стоял будто заколдованный.

Ну, и постой, подумай!

Горбун присел на лавку рядом с бабой, покряхтел, покашлял. Заговорил сипло.

– На днях, видал я, на Торгу хоронили какого-то мужика. Скоро девятый день. Так ты, Евстолья, веди парня на поминки. Посади за стол. И пока он кутью будет есть, читай заговор. Пускай съест ложку кутьи, один блин и одно яйцо. Запомнила порядок? Смотри не перепутай. Он ест, а ты заклятье толкуй. Потом сама съешь три блина. Дома парень твой спать повалится, проверено. Испариной исходить будет. Не смей вытирать! И на сороковины веди в тот же дом…

– До чего заморочно! – застонала баба. – Не упомню, что за чем… Ты бы, добрый человек, остался… Живи тут… Поить, кормить стану…

– Спать с собой положу, – как бы ненароком своё корыстное словечко в бабью песню вставил хитрый скиталец.

– Да хошь бы и это… Не убудет от вдовы… Только бы робёнка выправить.

– Гляди-ко, обоссался робёнок твой!

– Мнеченьки! Да что же это ты, Сила! – воскликнула баба. – Никогда раньше этого с ним не случалось.

– Заклятье действо возымело!

…И Тимоху привёл во вдовий дом горбун.

И козу.

И зажили они семейно.

Вервяной круг не убирали с полу три дня. После чего Силуян потянулся к Тимохе, к куклам в вертепе горбуна, и особенно – к козе.

Понемногу стал «в ум входить».[101]

Что ни день, то радость у Евстольи. Андели! Таракан её запечный следом за жильцами наладился на ярмарку.

Захватило убогого скоморошество.

Тимоха тянет козу за рога. Силуян – упирается в крестец.

Тимоха козу батогом по хребту.

Силуян ей морковку в зубы и поцелуй в лоб.

Тимоха в красной рубахе.

Силуян под кожаным куполом с головой козла на палке.

Тимоха звонким, наглым голосом рассеивает словеса над людьми. Силуян в козлином укрыве блеет!

ТИМОХА. Купец Вавила не велел младшей девке на крыльцо выходить. Не послушалась. А козёл тут как тут! Подхватил на высокие рога, унёс за крутые берега. Уложил на полати: сопли у козла пузырём, слюни потоком. От козла воняет, а девка платочком ему слюни утирает.

Силуян в зверином укрыве наскакивает на девок в толпе, обольщает, заманивает.

ТИМОХА. Девка козлу бороду по волоскам разбирает, а козёл по козе страдает. На кой ему девка. Подавай козу!

Тимоха вздыбливает на кругу живую козу.

ТИМОХА.

Тимоха дёргает за ленту слева. Коза падает. Поднимается на ноги.

ТИМОХА. То на сей бочок…

Дёргает за другую ленту. Коза опять валится с ног.

ТИМОХА. У меня две ноги – и не падаю. А у тебя четыре. Стоять, с…!

Бьёт козу по голове кулаком. Коза поднимается.

ТИМОХА.

(Заморённая, забитая коза заученно рухнула – в самом деле, не прочь полежать.)

ТИМОХА (к публике):

Какая-то баба из зрителей подносит козе кусок калача.

ТИМОХА (бабе – поощрительно).

Вздёргивает козу под уздцы, поднимает с земли на ноги.

ТИМОХА.

Заставляет козу опуститься на колени.

ТИМОХА (в толпу).

(Убегает от «разъярённой» козы под вопли и визги толпы.)

А Силуян той порой обходит народ, собирает пироги, яйца, денежки (полкопейки)…

Словно в молитвенном доме набилось народу в избе Евстольи. Бабы одинокие и с детьми.

Сидели на пороге, стояли вдоль стен, тёрлись в углах. Взглядами старались не смущать скомороха-врачевателя за щами. Было на что глаза отвести.

Любовались белобрысым неуклюжим Силуяном – парень козу ласкал, выбирал репейник из шерсти.

А Тимоха, с костяными натоптышами на подошвах, доил.

Замахивался на рогатую:

– Стоять, окаянная! Что глаз косишь? Небось не укусишь. Я тя!..

Бабы поощряли:

– Какой ухватистый паренёк!

Льстили разом и знахарю, и этому козлиному поводчику, приписывая приблудному отчество по имени горбуна.

– Ты, Тимофей Петрович, – говорили они Тимохе, – настоящим мужиком станешь! И доишь шибко, и молоко не жидко.

– Да уж. По всему видать – этот не пойдёт мимо кровати спать на полати.

– Нарадоваться не могу, – горячо шептала товаркам Евстолья. – Бывало, Силуян с каким-то Каллистратом, леший его понеси, все ночи беседовал. Бормотал – у меня волосы дыбом. Хоть из дому беги. А теперь с Тимохой и подерутся, и посмеются – как водится у всяких здоровых ребят. Силуяна от козы не оттащить. Уйдут они, так на зиму куплю парню козу, пускай тешится…

Припав ко кринке со щами, горбун внимал почтительному шёпоту подданных.

Сгибало его так, будто он клевал, вылизывал кринку. Волосы обсыпали посудину вокруг – и из-под этой кисеи доносилось чавканье, биение ложки по кринке.

Наконец посудина вытолкнулась из-под волосяного укрытия на середину стола. Голова повернулась к жаждущим.

Повелительно было спрошено у хозяйки, рано ли топлена печь, вольный жар в ней или садный.

Отвечено было, мол, на поду ладонь не жжёт.

Последовало приказание расстелить охапку мятлика в печи.

И первой на очереди бабе в исподней рубахе лезть в устье как можно дальше.

Так от бабы только задница и осталась коленями на козюле – скамейке для дойки коровы.

Скоро она стала глухо выть из нутра печи. Попыталась самовольно вылезти. Но горбун был тут как тут. Подпёр бабу плечом.

– Хочешь лихоманку унять – терпи! – И, сильнее надавив, заговорил: – Ломиха, огниха, трясовица, желтяница, горячиха, бессониха – все двенадцать дочерей скверны и прорухи изыди вон из чрева рабы Божьей…

Горбун отпрыгнул, и печь выстрелила бабой.

Вопли её постепенно унялись за занавеской, где она было уложена горбуном на нары.

Потом доносилось только её сладостное постанывание.

Горбун сквозь мокрую от пота рубаху запускал пальцы в бабьи телеса. Мял, перетирал нутро.

Ворчал, чтобы впредь не смела пригублять воды из реки, а пила только с горсти, иначе опять лягушечьи яйца заглотнёт.

Отдубасил счастливую кулаками.

Напоследок приказал уцепиться за край лавки и долго тянул за ноги на разрыв «волосяного червя».

Вышел из занавески измождённый, руки свешены чуть не до земли.

Сурово спросил следующего.

Им оказался ребёнок-поносник. Мать со слезами объяснила: напал на дитё ревун-щекотун. Полуношница спать не даёт. Всю ночь дитятку тормошит. На животике топчется.

Злобным с виду горбуном велено было ей нести мальчика за занавеску и класть ниц.

Знахарь обмакнул указательный палец в конопляное масло, засунул в задок ребёнка.

– Пердячая косточка (копчик), вишь, совсем разогнулась, – пояснял он матери, будто напарьгой ворочая пальцем в ребёнке. – Разогнулась она, значит, отворила ворота, вот пища в утробе у него и не держится. Упал небось он у тебя и косточку эту извернул. Сейчас обратно её, внутрь загну. Да редькой натри на ночь. Да пряслицу в люльку положи. Вот тебе, мол, Полуношница, дело до утра. Не тронь ребёнка, а знай пряди.

– Что ни съест – всё вон. Уж не холера ли, думаю, – плакалась мать.

– Э-э, не то баешь. В холеру и муха не пролетит, и воробей не чирикнет. А нынче, смотри в окошко, – благорастворение небес!

И пока баба закутывала ребёнка, горбун научал:

– Холер-то пять. Три бабы и две девки. Одну недавно убили у нас в Долматово. Мужик на мельницу ехал, а его окликают. Из лесу выходит седая старуха, вся паутиной обмотана. Просит подвезти. А в благодарность обещает оказать услугу. Что за услугу? Все в твоей деревне помрут, говорит, а ты живой останешься.

Привёз мужик её домой, вином напоил. А только она захрапела, он ей голову и ссёк. Пузыри пошли с ядом, словно опара из квашни.

Он её за ноги в телегу да и доставил сюда к вам в Важский городок. В воеводстве осмотрели – и вправду, холера. Мужику два рубля дали.

– Какого лешего он к нам-то её привёз? Неужто нельзя было подальше где-то в лесу закопать?

– Начальству надо предъявить. Такой порядок.

– А творёного-то вина[102] я тебе, Пётр Авдеич, тоже принесла, – доверительно шепнула баба. – У Евстольи за божницей.

Тут у ребёнка в животике заурчало.

– Это Недобрик Усожил голос подаёт, – радостно пояснил горбун. – Не нравится ему моя поправка! Хочет выйти, да не может. Одолели мы его…

Настала очередь идти под руку горбуна другой бабе – с надсадой (грыжей). Легла болезная под его кулачный жим и пальцевые ввёрты.

– Перетяг у тебя, жёнка! – задышливо шепнул горбун, перебирая сквозь кожу требуху в чреве. – Человек, девка, он ведь весь на пупу основан. А пуп у тебя к спине прирос.

Чуть не насквозь пронизывал горбун пальцами бабью плоть. Через брюхо к стану добирался.

«Пуп из полона освобождал». Заодно выискивал глисту – основу жизни тела.

– Вот она! Ишь, увёртливая!

Советовал:

– Пойдёт глиста, девка, так ты её высуши и – обратно – съешь. Иначе сухотка одолеет.

…Маету головную объяснял горбун «вихорем».

– Надуло.

Спрашивал: молилась, так не зевала ли?

А коли зевала, так это «Нечистик залетел и в голове обжился»…

…Долго точил горбун маленький ножик на глазах у обмирающей от страха бабы. Заголил изработанную бугристую её ногу. Похвалил.

– Жилы у тебя – только ткни.

Вонзил ножик – баба и охнуть не успела – кровь обильно потекла в лохань.

Потом горбун золой посыпал рану. Замесил на крови. Обляпал.

Ну, кто там следующий?…

…Казалось, крючок Луны зацепился за обоконник – избу волокло по звёздной натруске, о звёзды поколачивая, прочь от Земли.

В иных мирах, каждый в своём сне, пребывали и жители избяные.

На топчане корчился горбун, постанывал: «Трава мачеха… одна сторона бела, листочки копытцами… У кого утробна немочь, корень парь да хлебай…»

Евстолье снилось: она сына схоронила и старается запомнить место, чтобы навещать. От ужаса баба проснулась, соскользнула с печи и пала на колени перед ненаглядным Силуянушкой.

Парнишка спал на полу в обнимку с козой.

Слава Богу, живой!

«Знать, это я болезнь его похоронила…»

– Куда? Стоять! – вдруг донеслось со скамьи, где спал Тимоха.

Евстолья замерла…

Но не к ней относилось.

В своём сне воевал парень.

Баба полезла обратно на печь.

…

Лети, лети, моя изба…

К ночи лунный серп загнули, а наутро разогнули…

Изба сорвалась с небесного крюка.

Грянула оземь.

Хрястнуло, громом раскатилось.

– Голь мудра – пьёт с утра!

Это Обух ломился в дверь.

Ворвался в покои хмельной.

Принудил горбуна одеться, собрать забавины, и привёз на берег Ваги, где всем приказом пировали служилые день и ночь, пока было вмочь.

Нижние чины (писарь, становой и земский староста) спали вповалку на песке у погасшего костра: весьма нежеланный день для них наступал, ненужное выкатывалось солнце из-за леса и с разгону взлетало ввысь.

Стоя по колено в реке, волостель стонал блаженно:

– Эх, в такой час и грешникам в аду не страдно.

– Казанская нынче. Вот оно и сияет, – скромно отозвался подошедший горбун.

– У Бога каждый день праздник! – заявил, как отрезал, волостель.

Сели на брёвна и решили ещё раз «чертей ослепить». Приговаривали: хлеб – живит, вино – крепит.

И ещё: коль не буян, так и не пьян.

– Авдеич! Удиви! – потребовал затем Обух.

Знамо было горбуну, что сии слова означают.

Начал с малого. С втирания монеты в локоть.

Фокус был прост.

Сначала на виду зрителя очарователь «втирал» копейку в предплечье. Потом будто случайно монета вываливалась из притира. Бралась в другую руку, которая как бы поддерживала голову утомлённого штукаря. Оттуда опускалась за ворот. Втирающая рука демонстрировалась в девственности.

Туповатый волостель восторгался чудом.

Распалённый невидалью, он столь же жадно «съел» и следующий фокус – с палочкой. Вот она, палочка, меж ладоней сжимается, выгибается от натуги. А вдруг ладони вкруговую оборачиваются – и палочка исчезает…

Волостель даже кольчугу рванул на груди – подался к горбуну всем корпусом, глаза искры мечут.

– Ножичком, ножичком его, Пётр Авдеич! – раззадоривал Обух.

По праву близкого товарищества он засучил рукав волостеля, а горбун по оголённой конечности сначала мазнул тряпицей, а потом полоснул ножом. Алая кровь брызнула из надреза.

Волостель побледнел и обмяк. Ждал ощущения боли от раны, а не дождался. Никакого пореза не чувствовал.

И так ему понравилось сие чудодейство, что он, скинув кольчугу и рубаху, велел полосовать себя вдоль и поперёк.

Всю грудь волостеля исчертил волшебным ножом вдохновенный горбун. Артист взыграл и в подопытном. Рухнул волостель на песок и притворился убиенным.

Потом и вовсе взаправду уснул упитый как убитый.

А подручные его – писарь, становой и староста, наоборот, к тому времени отозвались на солнечный пригрев и пробудились.

И видят они располосованное, залитое кровью тело начальника. Дико озираются, подавленно недоумённо молчат. Безоружные, готовятся бежать с места чудовищного злодеяния, когда горбун под водительством Обуха продолжает «кромсать» ножом бездыханного.

А Обух хохочет над страхами собутыльников. Обносит зачумлённых пивом, подставляет свою руку под «отсечение». Водицей смывает «кровь». Предлагает поочерёдно старосте, писарю и становому «открыть руду».

Шутовство на берегу заканчивается водружением мертвецки пьяного волостеля на дроги, можно сказать, погребальные. И процессия поднимается в гору – к церкви.

Тело несчастного укладывается на катафалк посреди храма.

Отдаётся приказ попу – читать отходную!

Колокол отбивает смертные часы.

По городку разносится слух о кончине волостеля.

Неожиданная смерть видного человека сотрясает близких его и знаемых. У старой матушки ноги от горя отнимаются.

Мраком одиночества обдаёт жену.

Чёрная весть взбудораживает мздоимцев и рендарей.

В случае с волостелем Важского городка, весть эта всполошила братьев Шотбай.

Вот они, в чёрных хламидах, в ермолках, мчатся на телеге к уряднику-поручителю для возвращения долга покойного.

В противоход на защиту этого самого урядника с мушкетами наперевес выступают солдаты.

А с другого конца города движется на солдат воевода со стрельцами, идёт в атаку на новоявленное войско, чтобы произвести аудит казны, ставшей бесхозной после «смерти» волостеля. Ибо воеводе со стрельцами приказано идти за Камень.

Солдатам же с волостелем в другую сторону – на Литву.

Без денег шагу ни ступить.

А которые сильнее, те и сытнее.

Бархат и шёлк стрелецких кафтанов – красных, жёлтых, голубых – скрасил уныние бревенчатого городка. На плечах стрельцов белые перевязи наискось казались намётками рубки.

Волочились по песку стрелецкие сабли.

Словно трещётки играли на поясах этих исконных москвитян деревянные берендейки – пенальчики с порохом.

Сверкали над их мохнатыми шапками стальные полумесяцы бердышей.

Это с одной стороны.

А супротив надвигались длиннополые кафтаны с шёлковыми кюлотами (колготками) солдат нового рейтарского строя. На испуг брали стрельцов европейские гетры с боковыми застёжками.

Сошлись камзолы и сюртуки.

Сапоги супротив башмаков.

Шапки навстречь треуголок.[103]

С крыльца приказной избы, как два ворона, закартавили братья Шотбай, требуя от урядника долг «покойного» волостеля.

Стращали долговой ямой и пожизненным кормлением в этой яме, как полагалось, за их счёт.

Дружок корыстных заимодавцев – воевода в шапке ведром и кафтане с позументами, ссылаясь на царскую волю, грозил супротивникам казнями.

Высказывал намерение в щепу истолочь чугунными бабками казённые сундуки «покойного» волостеля, доискиваясь до золота и серебра.

Его стрелецкое войско в поддержку гудело, грозило остриями.

«Солдацкая» часть, вопреки, готовилась брать в штыки.

И вот в это-то самое время вдруг утих погребальный звон в церкви, как оборвало на колокольне.

Ворота храма распахнулись.

На паперть шагнул сам «покойник», голый по пояс, в одних подштанниках и, о, ужас, будто саблями иссечённый и заново сложенный из кусков, сросшихся по мановению Всевышнего, и воскресший яко Лазарь.

С упырем стояли ошую и одесную окрут Обух с кудесником Петром Авдеичем.

Востроглазые братья Шотбай первыми почуяли неладное, сели на телегу и ускакали.

Стала сползать набок громоздкая шапка воеводы. Он успел ухватить её и нахлобучить поглубже.

Стрельцы опустили пищали, униженно умолкли.

В рядах солдат, увидавших начальника вживе, зародился гул победы. Мощное мурлыкание:

– Вурр-ра!

Парад принимал воскресший, но ещё не совсем трезвый, «кроваво истерзанный» волостель в подштанниках.

За ним молодцевато вышагивал шут Обух.

И корявый горбун-хитрун Пётр Авдеич постреливал на глуповатых служивых острым ядовитым взглядом, назидательно побрякивал торбой с волшебным ножом, склянками и прочими «штуками».

Пужал…

Что скомороху слава, то боярину смерть.

На посмешище был выставлен волостель перед всем Важским городком.

Скоро, враги неуёмные, они с воеводой помирились, и вину за позорище, само собой, единогласно возложили на коварных шутов.

За мировой чаркой особо поносили горбуна.

Призвали стражников и отдали приказ: извести в уезде скомороший род под корень, как государевых изменников…

Крупная мягкотелая Евстолья, осчастливленная неожиданной семейственностью, выметнула из печи на стол горшок с ухой.

Ребятам – (хвату Тимохе и блаженному Силуяну) пришлось вставать, чтобы зачерпывать, так как блюдо было вплотную придвинуто к горбуну.

Выхлебали до дна и стали таскать рыбу.

Горбун обсосал ерша, сплюнул на пол чешую и вывесил скелет на обозрение.

Приспел случай досказать историю про Ерша Ершовича.

(Начатая она ещё при строительстве моста в его родной деревне Синцовской, знакома нам в своей завязке. Отдадим зачин во внимание этой тёплой компании, а сами «включим звук» лишь на новизне. Помните, после обвинения Ерша в том, что он «всё озеро засморкал», дано было на рыбьем судилище слово и этому окаянному строптивцу.)

– Ёрш Щетинник вскинулся перечить судьям, – продолжал сказ Пётр Авдеич. – «Господа! – говорит. – Назвали вы тут меня пришлым человеком. А ведь Старое озеро моё по закону! Ещё дедушке моему принадлежало, Ершу Ставровскому, из мелких бояр. И ябедники эти, Лещ с Голавлём, были у него в холопьях. И насчёт их голодной смерти так скажу. Вестимо, прошлым летом озеро наше позасохло, оскудело. Потому Лещ с Голавлём сами по своей воле в Пую сволоклись и там по омутам промышляли. А я их вовсе не гнал. Человек я добрый. Знают меня и на Суланде, и в Долматове, и в Ровдине, и в Важском городке. Знают и дети боярские, и головы стрелецкие, и гости торговые. Поставляют меня перед ними честно на блюдах. И многие люди с похмелья ухою моей отпиваются…»

Довольный хохоток донёсся от ребятишек за столом.

Поторопили: дальше, Пётр Авдеич!

– А дальше Лещ да Голавль говорят: «Да! Знают тебя, Ерша, и в Суланде, и в Долматове, и в Ровдине, и в Важском городке. Это верно. Да кто знает-то? Бражники и голыши, которым не сойдётся купить доброй рыбы. Купят Ерша за полденьги, возьмутся есть, да больше расплюют. А остатки собакам за окно вымечут…»

Рыбий скелет улетел в открытое окошко. Другого ёршика выгреб горбун из блюда. Опять обсосал и вывесил останки для наглядности. Продолжил:

– Настал черёд жалобе Осетра. И Осётр молвил: «Ёрш – прямой кат. Вот как было. Шёл я из вотчинной своей реки Паденьги к Старому озеру. В устье встретил Ерша. И говорит он, мол, жаль мне тебя, брат Осётр. Не ходи в Старое озеро. Я оттуда возвращаюсь, гляди, какой – с палец. Оголодал. А туда-то шёл из своей вотчинной реки Туйги, так был тебя вдвое толще. Щёки до переднего крыла. Вдоль меня – семь сажен. Поперёк – три. Хвост что лодейный парус. А ныне от прежнего дородства ничего не осталось. Совсем отощал в Старом-то озере.

– Я вору поверил, – говорит судьям Осётр. – Назад воротился. В реке зимовал. Едва не сдох».

Пётр Авдеич дал время слушателям посмеяться, перекинуться мнениями и задал вопрос:

– Ну, как вы полагаете, кого напоследок судьи к дознанию привлекли?

Ребята стали высказывать догадки, загалдели. Многих рыб перебрали. Всё невпопад. Умолкли озадаченные.

– А вот кого призвали к суду – Сома-воеводу! Сом усы раздул и говорит: «Всё как есть правда! Этот Ёрш – оловянны глаза брата моего затащил в невод. Брат мой вверх по Пуе шёл. Ёрш – щетина, ябедник, бездушник – завлёк его в лукавый разговор. „Далече ли ты, Сом, видишь?“» – спрашивает.

Брат мой достойно отвечает: «Вижу Пую с вершины до устья».

Ёрш смеётся: «Да, зорок ты, Сом. А я только и вижу, что у тебя за хвостом».

А той порой под брата моего рыболовы уж невод завели.

На берегу брата моего лупят поленом по голове, а Ёрш на мелкой воде пляшет: «Вот как нашего Обросима околачивают!»

– Судьи выдали Ерша с головою. Казните! Ешьте!.. – так закончил горбун.

А обглоданную рыбку стал предлагать всем по очереди, и Евстолье тоже.

В это время грохнули ворота в сенях, пинком распахнулась дверь в избу и головой вперёд под низкую колоду опять влетел Обух Плетнёв со словами:

– Зла крапива, да не сваришь пива. Ноги пора уносить, Авдеич. Нынче ночью через пролом уйдём.

Усаженный за стол, налегая на кашу вместе с домочадцами, он рассказал, как ненароком дознался о коварстве уездного начальства. Чтобы выиграть время, дал согласие завтра своим гудошникам играть на свадьбе станового, где, по замыслу мстителей, их всех и должны будут повязать. Но к тому времени ищи их как ветра в поле.

Вот как заканчивается жизненный покой на земле!

После ухода Обуха баба всплакнула. Горбун умолк. Тимоха пригорюнился.

Только простодушный Силуян ничего не понял.

– Что с ёршиком-то стало? – спросил он.

От этой детской наивности воспрянул духом Пётр Авдеич. Ударил в ладоши. Взвизгнул, охнул, долбанул кулаком по столу.

– А Ёрш-то, брат, увёртливый. Встал к истцам хвостом. Попробуй заглоти! Уставил на ворогов все свои щетины. А они у него что лютые рогатины либо стрелы. Махнул хвостом да и был таков!

В парной ночи августа свет лучины клином сходился – из окошка остриём в могильную тьму, в звезду на небе.

Брякнуло что-то в скоморошьем скарбе, закинутом за плечо, и послышался голос горбуна:

– Эх! Звонки бубны за горами! Ночью плачь, Евстолья. А утром радуйся. Жди. Прежде веку не помрём.

И шаги дорогих гостей стали удаляться в ту сторону, где в чёрной ночной заливи огни сторожевых костров Важского городка венчиком разбегались по остриям бревенчатых стен.

Уже издалека донеслось:

– Силуян! А грамоту сию писал Пескарь Подьячий. А Рак Глазунов запечатал левой клешней. А в трубку её свернул и усом обвязал Налим. А тюремным сторожем был Жук Дудин!..

И кажется, можно было разглядеть, как на пороге избы улыбкой высветилось в темноте лицо блаженного дитяти…

Прошло три года.

…Сани понесло с горы.

Хомут с кобылы едва не сдёргивало. Повозка вихлялась от сугроба к сугробу. Задники полозьев ускользали из-под лаптей Силуяна и Тимохи. Ухватившись за обшивень, они со смехом и визгом кулями волочились за санями.

Евстолья на облучке изо всех сил натягивала вожжи, откинувшись назад чуть не на колени горбуна под медвежьей полостью. Он кричал ей в ухо сиплым, простуженным голосом:

– Домашняя дума в дорогу не годится!

Как ни старалась Евстолья, а опружились.

Вывалились на лёд ручья и она сама, и седок, и скарб из брошеного дома в Важском городке. (Решилась баба на снятие с насиженного места не столько из-за мужицкой ласки – совсем больной, покалеченный явился к ней по обету горбун на обратном пути из Архангельска, – сколько из-за его владений в Синцовской – чай, хозяин мельницы. Там-то заживут они с Силуяном да Тимохой!)

Горбун, с трудом поднявшись на ноги, стоял, опершись на спинку саней, – совсем скрюченный после побоев на Александровом дворище в Двинском Березнике, где служки старосты хрястнули его по голове жердью, вытрясли мешок с посмешками. Хорошо, что заранее в Холмогорах ещё, несмотря на плач и просьбы Тимохи, выгодно продал он восковых кукол на забаву купеческим детишкам со словами: «Прошло времечко для морочников. Пускай теперь хоть детки твои, господин купец, подивуются». А вырученные сорок копеек[104] вместе с трёхлетним скоморошьим заработком горбун частью в онучи зашил, частью рассовал в «клетки» лаптей, от чего обувка заметно потяжелела.

…Будто сеятелем из лукошка порскнула из саней бабья утварь по льду ручья, да и саму Евстолью укатало чуть не до вымоины.

Перво-наперво, не вставая с колен, приползла она к лукошку под тряпицей, к любимой курице. Ухом припала.

– Жива ли, Ганюшка?

Отозвалось из корзины сердитым квохтаньем.

Радостно принялась собирать Евстолья выпавшие из короба ковши, черпаки, ложки. В охапке унесла в сани прялку, холсты и сукна. Закатала под облучок бочёнок с вином, чугунок, латунный кувшин, сунула деревянную лопату – печную подавальщицу. И принялась помогать мальчишкам собирать высыпавшийся из мешка овёс для лошади.

Стеная и охая, горбун влез обратно под медвежью полость и в гору один ехал – дети с Евстольей помогали кобыле.

Встречных было немного. Одиночные мужики – пешие и конные. Возы сена с дальних покосов.

Волокуша четвериком с колоколом для Верховажской церкви.

Кочевое семейство больше всего поразило даже не эта груда литого металла, а вереница детей, мальчиков под водительством думского дьяка Фёдора Лихачёва верхом на лошади.

Человек пятьдесят несчастных, обмотанных платками в шубейках и кафтанишках плелись за золочёным камзолом.

Евстолья сердобольно спрашивала с обочины:

– Сыты ли, деточки?

И совала куски в закоченевшие ручки. А горбун подбадривал:

– Ничего! Подрожат, так и побежат.

Вставали за лесом дымы деревни Синцовской.

Горбун приподнимался в санях. Вытягивал шею. Не терпелось узнать – жива ли кормилица-мельница. По выезду из леса упал на сено радостный – не только сруб жерновой стоит, но и колесо вертится. А вот мост уже разобран. Свалены стойки и гати в кучу на высоком берегу.

Переправа теперь по льду.

Кобыла изумлялась прозрачностью ледяной тверди, упиралась. Копыто, наконец, поверило в стеклянную крепость. Подковы стали резать лёд, словно алмаз.

Сани поплыли между небом и землёй.

– Ужо, я вам, ребята, коньки излажу, – ворковал Пётр Авдеич, довольный близостью родного жилища.

А Евстолья хоть и с вожжами в руках, но по бабьему наитию сгребла ком с одёжей и подняла над головой, чтобы в случае крушения осталась оболока сухой.

Окошки в деревне были слюдяные да полотняные, пропитанные маслом.

Внутрь свет пропускали, а в миру ничего не углядишь. Но тишина стояла такая, что цокот копыт и скрип полозьев слышен был и в самой дальней избе.

Едва сани остановились у дома горбуна и Евстолья пирожной лопатой принялась очищать снег со ступеней крыльца, уж насквозь прошило деревню слухом: смехач-сморкач вернулся!

Пётр Авдеич!

Не в обычае бежать к подорожным. Им не до разговоров. В брошенной холодной избе дел невпроворот.

Стынь в жилище.

Тараканов морят три дня, так и то потом ещё столько же прогревают покои. А тут за три-то года промёрзло всё до последнего сучка.

И дров ни полена.

Сразу в ход пошли рубленые копейки скоморошьих заработков.

Ещё засветло сосед Федот Ласьков свалил на дворе горбуна воз сухой сосны.

Силуяну и Тимохе приказано было складывать поленницу.

А сам горбун посреди избы на земляном полу принялся костёр разжигать, ибо свод глинобитный печи обрушился от дождевых протёков.

Зажили по-чёрному. Дым от костра уходил через дыру в потолке.

Каши наварили в очаге и уснули вокруг углища на медвежьей полости, под сукнами Евстольи.

С раннего утра опять денежки горбуна стали подсоблять бабе.

До Егорьевской ярмарки далеко. Оттепель михайловскую ещё надо пережить, чтобы съездить в Важский городок за провизией. А в деревне Синцовской торг, вот он, сам в двери стучится.

Шла по деревне Евстолья, тянула за собой санки-чунки. Знакомилась с народом, приценивалась.

С Акулиной Княжевой сговорилась для начала на пять гарнцев муки.

Семёна Шестакова наняла плотничать.

Три копны сена для кобылы купила у Харитона Колыбина.

У Гонты Кошутина – две пары детских пим.

Из похода добычливая баба притянула полные санки добра и – на верёвке – телёнка на убой.

А чтобы не завшиветь, сбегала к Маньке Брагиной, сговорилась на банную помывку.

Бабе – бабье. А хозяину – хозяйское.

Наутро горбун с суковатой палкой боком спускался к реке, будто вывернутый из земли пень с корнями.

Тихо было у мельницы. Только вода журчала в щелях запруды. Рендарь Максим Шумилов пешнёй скалывал лёд с колеса. Краем глаза видел горбуна, а с разговором, однако, медлил.

Горбун тоже не навязчивый. Утвердился с подпоркой и ковырял снег лаптем.

Пересилил.

Вынудил начать мукомола.

– Домой, значит, прибыл, Пётр Авдеич. Ну, дай Бог и собачке свою конуру. Хоть дымно, да сытно.

И затем понемногу добрались они в прениях и до главного – до расчёта. В это время сидели они уже в тёплой избушке мельника. И там Максим Шумилов изложил хозяину предприятия деяния и расходы за время его отсутствия.

Чаял Пётр Авдеич звонкой монетой быть облагодетельствованным, а вышло, что от должника и мякины не взять. Вся выручка, дескать, ушла на новое водяное колесо с кованой трубицей. А ведь ещё требовалось и налог мытнику в Важском городке выплачивать. Одна только прибыль и оставалась – гарнцевый сбор. Хоть сейчас бери мешок муки.

Сговорились ещё и на благотворительности.

– Парень у меня ходовой. Возьми Тимоху на подсобу, – сказал горбун.

То ли просьба это была, то ли хозяйский приказ.

Сошлись в оплате работящего отрока на четверти доли от мельницкого отсыпа.

И, битый жизнью, пополз горбун, словно огромный паук, обратно в гору, к родной избе.

Замкнулся круг. Ушёл с приплясом, вернулся с лихотрясом. Зато с ублажённой душой. Что в правде надумано было – высказал. Поглумился над кривдой.

За диво творимое хвалён был, деньгой наделён.

Кнутом обласкан за горечь истины.

Свой, единственный и неповторимый камушек кинул в стоячую воду вечности и, значит, прожил не серой мышкой.

Да ещё в подарок – это ли не счастье! – довелось под конец прибрести в родной угол.

Где родиться, там и в землю повалиться…

Хотя, думал горбун, если бы даже и помирал он где-то в пути, замерзал под ёлкой, зарезан был или дубиной оглушён, – а кажется, и тогда бы не пожалел, что в полёт сорвался из родной деревни с ватагой бесчинников. Так было ему в жизни направлено – людей на улыбку поворачивать.

Теперь целыми днями сидел синцовский скоморох в розовом свете косящатого оконца (лист цветной соловецкой слюды привёз сосед с оказией из Важского городка).

Словно бы солнце застряло в самой раме! И в этом сказочном мерцании на столе перед Петром Авдеичем рассыпаны были пёстрые лоскутки, жгутики соломенные, обожжённые в печи шарики из солёного теста, сушёные травы.

И мышковали в ворохе клешнятые, скрюченные костной хлябью (ревматизмом) пальцы Петра Авдеича. Он словно вынюхивал травы, нужные для кукол «Козьма и Демьян» – на одну руку нанизанных двух пареньков, сделанных из свинченных стеблей ромашки, зверобоя и тысячелистника.

– Козьма с Демьяном дар исцеления получили от Бога и никогда денег не брали за врачевание, – одышливым голосом рассказывал горбун Силуяну, собирая куклу воедино.

Силуян сидел по другую сторону стола и читал письмена на царах «дедушки Авдея»:

– Авраам родил Исаака, Иаков родил Иуду, Иуда родил Фареса и Зару от Фамари…

А в окошко было видно, как по розовому снегу шагал с мельницы на обед работник Тимоха.

От печи понесло кисловатым духом щей. Это Евстолья атаковала красный угол горшком похлёбки на ухвате.

Пётр Авдеич, ворча, ринулся спасать кукольные заготовки. Сгрёб со стола в короб.

Теперь горшок ставился поближе к Тимохе – не в обиду больному хозяину.

Старый таял. Молодой креп.

– Мужики из Долматова приехали, – строго рассуждал работящий парнишка за едой. – Браги чают. Заплатят подмокшим зерном. Опружились в ручье. Из мешка-то зерна мы вёдер пять хмельного наготовим…

От еды отвернуло горбуна за время болезни.

Ложка отложена.

Он опять над коробом с игрушками колдует. Вздыхает о былых годах, о вольной жизни смехачей, об утраченном поприще.

А деловой Тимоха досадует: ножом по горлу ему эти времена. Будь оно проклято – скоморошество.

…Нарождался в парнишке домовитый, работящий человек.

К лету, к той поре, когда на спаде воды опять начали наводить мост через Пую и зацвели купальницы, вся изба горбуна украсилась куклами-оберегами.

На потолке висели Ангелочки-колокольчики, – в берестяных подолах которых на нитках болтались деревянные шарики. Сквознячком раскачивало, и казалось, будто звенящий шорох лился с небес. Над дверной колодой нависала Шаманка – из оленьих камусов с волосами-верёвочками. Кто ни зайдёт, колдунья ударит в бубен. Кукла по прозванию Кубышка, набитая целебными травами, мостилась на подоконнике.

– Вот какая у нас с Евстольей дочка – кругла как бочка! – приговаривал горбун, любуясь на эту поделку.

Доска над входом в шомушу украшена была Счастьем – куклой с длиннющей косой из белого пуха-очёска с козы.

На оградке полатей устроилась сшитая горбуном День-ночь. Белая спереди и чёрная сзади. Кукла Спиридон – мужик ростом с петуха – в синей рубахе, в суконной шляпе и сапогах полёживал на лавке на том самом месте, где спал Тимоха.

– Се Тимохи портрет, только в рамку не вдет, – приговаривал создатель.

А сколько «заек» изготовлено было им за зиму!

Все дети деревни получили в подарок эти игрушки – напёрсточки, и каждый на свой манер устраивал с ними представление перед сном. А то сходились на гостьбе и между собой разыгрывали баталии с этими зайками…

Однако и сам Пётр Авдеич сделался к этому времени как кукла.

Суставы распухли – ни встать, ни лечь.

Вечно с завязанными ушами – гноятся изнутри. Вдруг вспотеет, как после бани.

Или от грудной боли застонет на разрыв сердца Евстольи.

Отдышится, так ещё и пошутит:

– Ой, Евстолья, не могу, – ступил комар на ногу.

А однажды ткнулся лицом в цветные лоскуты на столе, да и помер.

По мосту повезли горбуна через Пую. По хвойным веткам, накиданным бабами в знак искренней печали.

На Погосте завалили могилу комьями холодной глины.

Евстолья с Силуяном побрели домой.

А Тимоха впечатал колени в свежую могильную землю, утопил ладони в рыхлой хляби.

Шапку скинул, в шапку лбом ткнулся.

И будто из-под земли послышалось его бормотание…

Снег в ночи сыпался неслышно, – на цыпочках подкрадывалась зима. Тимофей сидел у костра в тулупе, постепенно превращаясь в сугроб.

Издалека, колёсным гулом по стылой дороге, донеслась весть о приближении обоза. Первым высветился в огне вожатый Фока – ростом до гужей, нравом лиходей.

Стиснулись холодные, будто покойницкие, ладони.

– Затемно выехали их Ровды, чтобы к ночи в Судрому поспеть, – басил Фока. – А ты, Тимофей Петрович, будто знал. Караулишь тут.

– Говорят с уха на ухо, а слышно с угла на угол.

– Что же, по чарочке не повредит.

Обозный строй сломался, во всю ширь дороги образовался затор у костра. Кони фыркали, переводя дух. Возницы перекликались.

У кого была своя посудина – долблёнка, берестянка, – те первые подставляли под сцежу из жбана Тимофея, соловели уже от одного только запаха. Чокались, сыпали приговорами.

Для остальных по кругу шла латунная чарка виночерпия.

– На колёсах-то мы последний раз, Тимофей Петрович. Потом уж на полозьях. Обратно на Аврамия-овчара тут будем. Не проспи. С прибылей одного жбана тогда мало нам станет.

Насовали копеек в руку благодетеля.

Разобрали вожжи.

И словно комок метельной кудели в пальцах небесной пряхи опять в нитку стал вытягиваться обоз.[105]

Перед въездом в деревню рассвело. Ноябрьское солнце поднялось, но уже не грело, а только радовало.

Посыпанная первым снегом Синцовская как бы стряхнула сон, приосанилась.

Избы восстали из осеннего праха, обрели объём и смысл.

Под напором устрашающе почерневшей реки отзывчиво грохотала мельница.

Тимофей подъехал к дому приманкой для помельщиков. Гуськом потянулись мужики от подызбицы к его владениям с двумя ёлками у входа – знак кружечного двора или, коротко, кружала.

Выкрикивали приветы Тимофею, а он и бровью не вёл – угольно-волосый, с пунцовым лицом, изрытым оспой так, будто ягоды брусники вызревали под кожей.

А в глазах – по льдинке…

Замесы пыхали у Евстольи на поду. Пахло горячими. Слышно было, как в запечье Силуян бормотал молитвы, а за перегородкой рассаживались питоки.

Тимофей сел на лавку, вдел каблук в защим и потянул ногу из сапога.

– Ты, Евстолья, выпряги кобылу, напои. И – давай корчмарь. А я уповод вздремну.

И уполз на полати.[106]

Изба Тимофея была самая большая в Синцовской. Вокруг печи лепились гостевая, кубовая и хозяйское жило.

И окон в избе было необычайно много. Четыре слюдяных и одно волоковое.

Тимофей спал под потолком, и снилось ему, будто в стену копытом стучат. И он будто глянул в окошко, а там то ли козёл рожи корчит, то ли чёрт с рогами блеет. Кулаком погрозил, замахнулся, личина опала, и явился перед ним во сне покойный дядя Пётр, шут гороховый, горбун дорогой. Мол, давай просыпайся, шевелись…

Тимофей слезал – улыбался: вот как свидеться довелось!..

Он вдел ноги в опорки, выпил полковша воды и, перейдя в кубовую, принялся зерно рассыпать для проращивания.

Из прищура волокового оконца ослепляюще било в глаза Тимофея солнечным светом, наносило холодком.

Он обрызгал зерно водой и накрыл холстиной.

В другом засеке на полу уже подвялилась рожь, пророщенная на полвершка. Если раскусить, то хрустнет, и на языке станет сладко. Пора её в ступу, перетолочь в солод, чтобы потом в куб на закваску…

Давно доска в оконце задвинута – ночь на дворе. Теперь придел деревенского алхимика озарён огнём из печи.

Заклёпанный конец трубы в огне, а открытый – в чане, где бродит, «циркулирует» брага. И пар с железной крышки капля по капле извинью струится в лежачий бочонок с краником в торце.

Замешкаешься – станешь без вина пьян.

Тимофей спасался на кухне, в Евстольином царстве. Прислушивался к мужицкому гомону за стеной. Сидел как рыбак на берегу в ожидании поклёвки, уперевшись локтями в колени и глядя в притвор двери на гостей за длинным столом.

Вот очередная чарка вознеслась над буйной головой – попалась рыбка!

Пропускалась влага душеугодная через мужицкие чрева, оседая копейками в кошеле Тимофея.

С каждым выходом Евстольи к застолью убывало в её кувшине.

А где-то в бочонке под бродильным кубом так же неуклонно прибывало.

Сам Тимофей водки ни разу в жизни даже не пробовал. Начиная с времени, когда мальчиком служил на винокурне в родимой Вологде ещё до того, как увязался за скоморохами, и кончая первым собственным выгоном веселящего зелья.

Что-то бабье находил он в себе в этом отвращении к вину. Стыдился. «Или болезнь какая у меня?» – думал он.

На глаз и на нюх приходилось готовить горячительное питьё. Прислушиваться к отзывам опытных, учитывать пожелания.

– Больно тягуча. Угольков пожалел, Тимофей Петрович…

– Калган-то в ней язык вяжет…

– Зазеленил, небось, смородинным листом. А ты её попробуй-ка, Тимофей Петрович, перьями лука…

Он сидел в кухне как филин на ветке, озирающийся на мышиную возню. Лицо оспяной пупырчатости будто кровью налитое. Чёрные кудри из-под ремешка венцом, борода надвое.

Рубаха на нём из суровой бязи до колен, с глубоким зелем на груди для кошеля. На плечах душегрейка из лисьих шкур…

Дородная Евстолья понесла мужикам хлеб и кислую капусту на деревянной тарели.

«Баба за эти десять лет жизни в Синцовской не то чтобы постарела, – подумалось Тимофею, – но отяжелела, и её круглое, полное лицо как бы книзу выросло».

Баба справная, не голь земляная, одета трудами приёмыша Тимофея тоже отнюдь не в ремки.

На голове кичка, унизанная бисером. Из-под добротной шерстяной поневы видна рубаха с вышивкой по подолу…

А ведь ещё совсем недавно, те самые десять лет назад, по смерти горбуна-смехача Петра Авдеича, едва вслед за ним в могилу не легли они все трое.

Деньги горбуна скоро кончились. На своей земле пласталась одна Евстолья.

И по взрослении не работник оказался Силуян – одними молитвами жил. Всё спрашивал у своей душеньки, довольна ли она? И ответ слышал с небес, мол, во блаженстве пребывает.

У хваткого Тимохи прибыток с мельничного отсыпа тоже не постоянен был.

Вот кабы мельница находилась в управлении Евстольи, невенчанной жены горбуна, покойного хозяина производства, тогда живи не тужи.

Но не досталось бабе.

Она всё толкала, тормошила больного Петра Авдеича перед смертью, чтобы повенчался с ней и закрепил в правах. А он отмахивался: успеется.

Игрушками тешился, скоморошинами.

А потом взял да сковырнулся в одночасье.

Тогда, голодной зимой, Тимоха от отчаяния и сотворил первый выгон хлебного вина. Вспомнил опыт детства в винокурне.

Приспособил медный сбитенник. Браги в нём навёл из подмокшей, подгнившей бросовой ржи.

Разжёг самоварную трубу внутри сбитенника, и с крышки закапало на них счастьем под названием «извинь» (спирт)…

В ту убийственную зиму мальчишка Тимоха мучную пыль на мельнице со стен соскабливал, из пазов выскребал. Всякое бросовое зёрнышко прятал в торбочку.

Мешки-то у мужиков бывали рваные, так он с тележных досок горсти нагребал. Из-под лаптей помельщиков, как воробей, выклёвывал-выковыривал.

Потом прокисанием и выпаркой переводил эту хлебную добычу в крепкое пойло и обносил нерадивых.

Или деньгами ему платили, или зерном.

И через десять лет он при мельничном-то многолюдстве собственное кружало воздвиг.[107]

Оставим же наконец духоту винокурни и её угрюмого хозяина. И не будем упрекать его за нелюдимость.

Лошадь тянет повозку, так тоже озабочена.

Зато ликует седок.

Возносились духом люди и в телеге Тимофеева кружала. Жили сразу в двух образах. Вроде бы обычные были на них лапти, армяки, порты. Бороды, волосьё, клешнятые лапы.

Для человека со стороны всё это были заурядные сидельцы кабацкие – синцовские жители ноября 1652 года – Федот Ласьков… Семён Княжев… Иван Шестаков… Харитон Колыбин… Михаил Кошутин…[108]

Но они-то сами, находясь в образе возвышенном, казались себе не иначе как Ангелами парящими. Виделись им миры незнаемые, высоты заоблачные.

Бестелесные они были, сердцекипящие.

Правая их рука не ведала, что творила левая. Речи изрекались невероятные.

Движения производились замысловатые.

Плакал от избытка чувств Федот Ласьков, поцелуями обслюнявливал щёки Ивана Шестакова, прямо-таки ко груди норовил прижать его лохматую голову.

И восклицал с надрывом:

– Ласковое слово что весенний день!

Утираясь, Иван бурчал:

– Деревянного идола и телята лижут.

Если Федота Ласькова выпитое на милованье подвигало, то дружка его Ивана Шестакова выталкивало из кружала в лес дрова рубить. Он как закладывал за ворот, так злой делался на работу. Не остановится, пока не протрезвеет.

Вот и нынче – вырвался из объятий Федота – и в сани.

Коня вожжой, рысью по первопутку в чащобу за деревней…

На освободившееся место по лавке к Федоту сдвинулся мельник Харитон Колыбин. Этого вино всегда сосредоточивало на мыслях о правде жизни.

Он ударил кулаком по столу и, скрипя зубами, изрёк:

– Не обижай голыша, у голыша та же душа!

А посреди избы стоял, шатаясь, молодец Михаил Кошутин.

Держал над головой седельный чурбак, желая с размаху садануть им в дверь.

– Убью-ю-ю!

Волком кинулся на буяна Семён Княжев.

Свалил на пол, принялся связывать руки полотенцем, подсунутым учёной Евстольей.

Связывал, а сам как будто случайно шарил у бабы под юбкой.

От выпитого всегда в Сеньке Княжеве похоть волю брала.

Глаза наливались сладкой истомой.

Дверь открылась.

В избу вошёл Силуян в рясе и с большим деревянным крестом на шее…

Похотник Княжев, получив затрещину от бабы, пал на колени перед убогим. Ткнулся лбом в пол и воскликнул:

Молящийся отбивал поклоны, а вместо крестного знаменья крутил перед лицом кружку.

Силуян побледнел. Обеими руками спасительно ухватился за крест на груди. Склонив голову, убрался в свой угол.

Там у него в свете лампадки плыл по скверне житейской ковчежек с образом Богородицы, будто под парусом.

– Радуйся, Любомудрая, к падшим милость являющая, – шептал Силуян, сидя на топчане.

Рассыпчатого света слюдяного оконца было недостаточно, чтобы загустели тени в его каморке. Сумрак зыбился. И в углу неясно мерцал лунный лик инока с волосами белыми, как перо лебедя.

Вошла Евстолья, поставила перед родным сыночком полную чашу щей, накрытую краюхой хлеба. Баба вперивала свои слезоточащие глазки в самую суть чада, сердцем доставала до сердца, как только матери могут.

Светлый он нынче или тёмный?

Навалилась эта забота на неё вскоре после смерти горбуна-ведуна: скос душевный опять время от времени стал настигать Силуяна. И выпрямить было некому.

Вдруг будто стреноживало мысли Силуяна, будто затор сплавной в голове образовывался, ледяной навал, какая-то преграда возникала свободному течению дум к истоку, излиянию в мировую обширность.

Немота наваливалась, и тогда сутками просиживал он на одном месте с языком, затолканным под нижнюю губу.

И страшен был.

А в светлые дни делалось ему стыдно за себя.

В возмещение своего непотребства он молился, и тоже сутки напролёт. Как и сегодня – ещё затемно уехал со своим любезным сводным братцем Тимошенькой, ловцом трезвых душ, по Большой дороге, а далее скорой ходью до Ровдино, чтобы там, в новом, срубленном из лиственницы храме Преображения, отстоять литургию по полному чину.

Вышло, как и было задумано. Он ещё и на полунощье успел, и между утреней и обедней не присел. И обратно пешим отмахал по морозцу одиннадцать вёрст до родного дома засветло.

…И теперь, щей похлебав, направился кур кормить. На задний двор. Через назёмные ворота. Стороной. Подальше от глаз пьющих насмешников. С курами он душу отводил.

Сидел Силуян на крыльце, отщипывал от краюхи и думал, как хорошо быть птицей. Или собакой. Или кошкой.

Неожиданно квочки чего-то испугались, прыснули в разные стороны, а петух так близко пролетел, что опахнуло из-под его крыла горячим ветерком и будто кто-то шепнул Силуяну:

– Радуйся…

Он вернулся в келейку. Хотел было молиться и радоваться, да не тут-то было. Мужики в кружале грянули песню, топая, гремя кулаками по столу:

Несло в монашеский закут злостной удалью.

Наполнялась молельня тёмной всепожирающей силищей человеческого земного бытия.

Голубиная лёгость жизни стрелой подстреливалась.

Угасал в сумерках кельи светлый лик её обитателя. Опять предательски полз язык за нижнюю губу, чтобы выпятить её, просквозить.

Дыханье перехватило. Зраки уплывали под веки. И коленки сжимались, словно бы в предотвращение малой нужды…

Евстолья зашла с квасом. Теперь ей не требовалось пристально всматриваться в сына. Ясно было видно, как трепетал, толкался вокруг Силуяна неприемлющий дух – даже огонёк в лампадке будто бы колыхался от этого.

Поставила кружку – и скорей вон.

Деревня спала под звёздным ситом.

По слюде молодого льда на реке Луна прожигала свою дорожку.

И далеко было видать по свежему снегу во все концы.

Такая светлая выдалась ночь, что даже ямки заячьих следов разглядишь.

Иван Шестаков возвращался с возом дров.

Вдруг лошадь навострила уши и попятилась.

Иван поглядел по просеке вверх.

Гривастое змеище северного сияния скользило по макушкам деревьев.

«Вот он, Зелёный-то Змий! Господи, спаси!» – подумал Иван.

Мужик накинул попону на глаза испуганной лошади и с молитвой стал пережидать знаменье.

– Святый Вонифатий! Не отвержи, ко спасительному воздержанию приведи…

Волочащееся над деревней чудище-сполох светило капустным светом. Михаил Кошутин изумлённо встал у дверей кружала. Как ни был пьян, а задумался: откуда это? Неужто пробилась трава из-под снега?

Поглядел на свои руки – словно у покойника.

Недолго озадачивался парень чудесным мерцанием. Одно было на уме: добраться бы до чарки.

Утвердившись меж двух ёлок у входа, ударил лаптем в дверь.

Не откликнулись. Он принялся стучать так мерно и долго, что могло показаться, сам Зелёный Змий на драконьих лапах шагал по крыше кружала.

До людей Михаил не достучался – только спугнул летучих мышей из-под стрехи. Хлопьями сажи пронеслись вампиры перед лицом Михаила. Он принялся их кнутом хлестать, побежал за стаей.

Размахивая погоняльником, рычал:

– Изыди!

Ему казалось, будто он Христос и бесов изгоняет из родного селения. Будто чёрный рой кружит над ним. Он ясно слышал поросячий визг и чувствовал, как когтят его со всех сторон, впиваются в голову, в армяк.

Михаил стоял посреди деревни, чертыхался, махал руками, хотя вокруг него только снежинки вились.

Улетел Змий.

Очистились небеса. Заискрились стожары бриллиантовым ожерельем вокруг звезды Богородицы.

На самом высоком месте деревни, бывшем угорском капище, Силуян кружился, воздев руки к небу и глядя вверх.

В глазах его отсвечивали звезды.

Слышались бормотания:

– Радуйся, Прозорливая, путь спасения им показующая в трезвении… Радуйся, ведущим брань против плоти дьявола и пьянства, волнения хмельной страсти утишающая… Радуйся, материнскими руками своими поднимающая падающих под тяжестию пьянства…

До того докружился Силуян, что запутался в рясе и полетел спиной к земле.

Кучей сена отпружинила ему стылая гора.

Он с блаженной улыбкой раскинул руки.

Стожары дрожали над ним, подавали знак отклика.

В кубовой светился красный огонь топки. Дурной пар висел под потолком. Можно было воспользоваться волоковым оконцем наподобие банного душника. Вынесло бы.

Однако парились в Тимофеевой бане весьма нежные существа. Морозное овевание для вылупившихся ростков ржаных семян как сквозняк для новорождённого младенца. Зачахнут сладенькие. И вместо бражки получится квас.

Терпи, винокур. Не всякому чернецу в игуменах быть.

И против притчи не поспоришь.

…Первый раз от этой нестерпимой бражной вони ещё мальчонкой Тимоха сбежал со скоморохами.

А судьба всё-таки опять ткнула его носом в куренье зелья здесь в Синцовской. Вызрел он в этом ремесле до мужика.

Пустил корни.

Но года два назад снова никакой мочи не стало чахнуть над кубом. Он оставил выгонку на Евстолью. Заложил в котомку кельму с расшивкой да кирочный молоток и ушёл в родимую Вологду – точить камни для Софийского собора.

В Вологде его Ратала чуть на тот свет не утолкла.

Обсыпанный оспой слёг под стенами славной храмины.

Волком выл от разрывающих болей в руках и ногах. Пузырями весь взялся. Прогневалась за что-то на него оспяная сука, швырнула в лицо горсть калёного гороха.

Выжгла ямины, а потом по отсрочке смертного часа, как положено, покрыла коркой с головы до пят.

Корка осыпалась.

Будто змей, он кожу сменил.

Переродился. И в новизне жизни потянуло его к винокуренному делу, как к истоку благодати.

Изрытый оспинами – заклеймённый – с головой окунулся в бражное ремесло.[110]

Он перелопачивал зерно в россыпях. Умилялся щелесту струй. На слух определял, сколь обильно опрыскивать.

Приговаривал:

Только и отличия было у него от сеятеля, что зерно ему на виду свою тайну открывало, а не заборонённое в земле.

Ну, да ещё не надо было ждать Егорьева дня для возделывания пашни и появления всходов – круглый год у Тимофея весна в винном приделе.

Осолоделое зерно он горстями бережно перенёс на печку сушить. Потом устроил новую россыпь, будто кладку яиц на выводок.

И с коробом горячего солода вышел на кухню к Евстолье, в свет лучины над её прялкой.

Баба ссучивала нить. Щепоть была и у мужика в ходу. Каждое зёрнышко перетирал Тимофей в пальцах – теплокровно, прежде чем выкормыши попадут под бездушный пест в ступе и там истолчёны будут в сахаристую муку.

Горсть сладкого зерна высыпал Тимофей в дар Евстолье. И себе на язык – это уже не для улещения утробы, а чтобы определить меру влажности перед замачиванием. Перельёшь – не забродит. Не дольёшь – выгонка будет скудна.

Евстолья, как всегда, склоняла разговор на бабье.

– Катька из Лунок, думаешь, попусту к нам зачастила? С тебя глаз не сводит. Жениться тебе надо. Сам как? Нет? Да?

– Да-то да. Вот только морда худа!

– Лицом не казист парень да таланен. Глянется Катька?

– Ничего. Вдовая только. Не сватать ли удумала, тёта?

– Сваху из женихового дому не берут. Сваха ходит лисьей тропой. А что вдовая Катька, так оно тебе в самый раз. Девку-то возьмёшь – всему учить надо. А ведь, Тимоша, не тот хлеб, что в поле, а тот, что в сусеке. Тебе с твоим заводом нужна готовая, рукастая да оборотистая…

В дверь кружала ударили. Послышались угрозы смертоубийства.

Давно решено было у винокуров Михаилу Кошутину в буйстве не открывать, так что и совещаться не стали.

Постучит да отстанет.

Угрюмо умолк Тимофей.

А выпяченный подбородок Евстольи засвидетельствовал напряжённое размышление.

Жених согласен. Теперь, «тёта», твоя забота.

Разноси весть, заводи сети.

Евстолья улеглась почивать. До глаз натянула лоскутное одеяло. Пялилась на лампадку. Сватовские задумки не давали покоя. О Силуяне тоже забота донимала. Где он, слабоумный, шатается?…

Огонь из печи в кубовой калил лик Тимофея. Казалось, от жары даже оспяная рытва разглаживалась.

Он свежей глиной замазывал щель между крышкой и бродильным чаном.

Закапало спорее.

Принёс снегу в бадье. Стал накладывать на крышку – струйка спирта и вовсе зажурчала.

Как рудознатцу от домницы не отойти, так и винокуру от куба.

К утру всё-таки сморило. Растянулся на полатях, а меж век словно распорки вставлены: тёткина свадебная затея – одна с ней маета.

Но лишь послышалось обтаптыванье лаптей от снега, – Силуян вернулся, – сразу мир по дому разлился, объяло желанным сном.

А всю явь из уснувших домашних, словно ветерком, перенесло в душу Силуяна. Он как бы вдохнул в себя их силы и желания. Собственную бодрость духа утроил.

Казалось, даже и звёздный свет впитан был его зраками в недавнем лежании на угорском капище. Лучом небесным ударило ему в глаза – так они были широко распахнуты.

Силуян стоял посреди каморки и смотрел, как на него наплывало сияющее облако. А по облаку спускалась Богородица за ручку с маленьким мальчиком.

Робкой улыбкой встретил гостью Силуян.

– Сокровище исцелений неоскудно, – сказала ему Святая Дева, обдав горним холодком.

Силуян пал перед ней на колени и долго хватал подол, чтобы поцеловать. Но в горсти ничего не оставалось.

Дева с мальчиком прошла сквозь стену. Световое облако уволоклось следом.

Силуян не мог на месте устоять от восхищения. Весь дом обошёл вдоль и поперёк и ни разу не наткнулся в темноте ни на угол, ни на ухват.

В небывалом возбуждении перетаптывался перед образом Неупиваемой Чаши, загнанно дышал. А когда угомонился наконец, то принялся читать всё, что знал из молитв.

Его свистящий, горячечный шёпот до самого рассвета доносился из каморки.

Он был пьян вином Господним.[111]

Низкие облака давят сверху. Снизу гулко отдаёт под лаптем мёрзлая земля.

В такое ноябрьское утро человеку мало остаётся пространства для жизни. А коли ещё и душа его похмельем угнетена, голова никнет долу, тогда и вовсе ненужным кажется наступивший день.

В такое утро мнится гулящему, что нет другого выхода, кроме как «на каменку плеснуть», «поддать пару», – и опять, как вчера, пробиться сквозь похмельную муть к иному своему воплощению.

Слабый голос здравого смысла, конечно, подсказывает, существует, мол, иной путь – охолонуть, отлежаться. Убрести в лес, топором изрубить квасуровых бесенят, выпотить винный дух. Затем дома рубаху переменить и горячими щами залить очищенное нутро. Приметить, как баба вздохнёт свободно, возрадуется на умного. Детки без опаски подбегут и влезут на колени. Разольётся свет в душе. И в тумане за слюдяными оконцами откроются просветы.

Но это путь для избранных. Для тех, кому жизнь ещё мила, заманчива и нипочём тоска буден. У кого жена мудра, отпрыски почтительны. Хлеба вдосталь – изба в роспырь.

Это для таких, как Иван Шестаков.

Его, само собой, этим мутным утром не видать было среди собравшихся у мельничной подызбицы в ожидании открытия кружала.

Под столетней пихтой, корни которой под снегом, а вершина в облаке, на брёвнах сидели Харитон Колыбин с обликом сурового пророка; безбородый, с чистым бабьим лицом Федот Ласьков; мордатый Михаил Кошутин; писаный красавец Семён Княжев.

Внешне мужики были свойские, знаемые. Однако нравом в корне изменившиеся под ударами вчерашних возлияний.

Обыкновенно решительный, строгий на слово правдолюб Харитон Колыбин сейчас только охал, болезный, да сокрушался:

– Кто накрошил – тот и выхлёбывай.

Куда только подевалась медоточивая обходительность Федота Ласькова – волком взглядывал, целый свет ему был не мил.

Буян, совсем ещё молодой, неженатый Михаил Кошутин по-детски моргал опухшими глазками.

Только бабник Семён Княжев, выходило, вовсе не растерял врождённых свойств, коли словно нюхом учуяв жёнку в звуках приближающейся повозки, огласил новость:

– Катька едет!

Послышалось в тумане, как свистом, воплем лошадь пустили рысью.

И в самом деле, Катька Рудакова, соломенная вдова из деревни Лунки, выскакала из утренней мглы, стоя в санях и вертя вожжами над головой.

Бровастую норовистую Катьку знала вся округа. В женских собраниях побаивались её. Среди мужиков толковала она равно. Игрунов укорачивала острым словцом.

Ходила слегка откинувшись назад, словно готова была с маху головой в стену ударить или супротивнику в лоб.

Вот и теперь в длиннополом мужицком зипуне с кнутом в руке приближалась она к пихте, словно ангел мщения.

Крикнула:

– Ехала мимо, завернула к дыму!

– Садись соседом на весёлую беседу, – слабым простуженным голосом отозвался Михаил Кошутин.

Подвинулся, освободил для лихой бабы край бревна.

Катька села и шибанула парня локтем.

– Ты, Мишка, знамо, вчера под лавкой в кружале связаный лежал. Да вдруг и выпутался?

– Откуда знамо?

– Молва не по лесу ходит – по людям. Сорвался с привязи отсюда из Синцовской и в тот же час в Лунках у нас заплясал в три ноги.

Парень приободрился.

Известно, пьяное буйство похвальбу любит.

И никлые мужики тоже обрели достоинство.

Молчуны болезные тоже голос подали:

– Наш Тарас на охалье горазд.

– Колобродить – не цепом молотить…

И затем много интересного узнали они, непомнящие, от Катьки о своих пребываниях в мирах неземных, достижение каковых и составляет главную цель всякого возлияния.

Будто сказку слушали.

– …Сполох давно пронесло, а ты, Михайло, всё небу грозишь да поленьями в него швыряешь. Эдакую битву затеял с Зелёным Змием – не приведи Господь! – рассказывала Катька. – За вилы хватался. Благо наши мужики тебя уняли. Колотух надавали. Ты и заснул на снегу. Они тебя в избу к Ульяне заволокли. Иначе бы околел.

Послышались голоса:

– Лешево сделается.

– У пьяного свой Ангел Хранитель.

– Здоровому всё здорово.

– Ой, братцы, голова раскалывается.

– Болит голова – остричь догола, посыпать ежовым пухом да ударить обухом…

Однако этому шутейному рецепту никто не внял. Увидав, что Евстолья отпирает замок у двери кружала, разом снялись с насеста, побрели в гору за лекарством.

Катька попыталась остановить хотя бы мельника.

– Харитон! Я ведь не лясы точить приехала. Помелья у меня два мешка.

– Помелье не похмелье. Обождёт. День наш – век наш, – молвил Харитон в оглядку.

Ветерок тянул с горы, от кружала. Мужики шли на запах.

В морозном воздухе, пьянящем самом по себе, струился ещё и бражный дух. Во всяком перегоне – перегное источник этого духа.

Даже в покойнике.

Для баб этот дух непереносим, отвратителен. Бабы идут на запах чебреца – богородицына цветка. Прикладываются к мяте для сердечного размягчения. В крайнем случае расстилают на крыльце полынь – для отпугивания соперниц в образе русалок.

И конечно, до головокружения млеют от каждения ладаном.

Вот и у Евстольи курильница имелась. Когда становилось невмоготу, баба бросала туда на угли хвою можжевельника для обороны от злого духа – спирита и для поддержки своего, личного…

Но мужицкому нутру всегда желанен запах квашни, бродильни, браги, вина… бензина, керосина, ацетона…

В любом запахе – особая сила. Он и сквозь стены проникает.

Запах – прямая связь с миром духов, светлых и тёмных.

Эфиры, летучие вещества, парфюмы – неотъемлемая часть всяческих религий.

На запах ладана слетаются Ангелы в храме.

Все святые на образах и Сам Саваоф на куполе церковного барабана пребывают в дымке испарений этого масла из африканских джунглей, единяясь, таким образом, с грешными прихожанами.

А в питейной храмине, в густых спиртовых парах кабака находят единение со своим Всевеселящим мужики деревни Синцовской.

И здесь, в отличие от Саваофа в Православной Церкви, под потолком в гнезде из пакли и паутины восседает Квасура в виде старика-лесовика. Пана с жалейкой. Или разухабистого Лешего. Вечного бражника наподобие Вечного жида.

Волосья у Квасуры торчком, борода крючком.

На посылках у него архангел Услад: кудри кольцами, рубаха с колокольцами. И такая тут литургия:

Если земную обитель Квасура устроил под потолком кружала, то небесное жилище имелось у него на златой Горе, у Реки, полной вина.

В Питейном Завете, коли бы таковой на папирусах был запечатлён, можно было прочесть, что на берегу этой винной Реки в райском этом благорастворении, благоухании, блаженстве и благодушии возлежал некогда Мужик.

И сказано было в Завете этому мужику, чтобы выпивал из Реки вина по чарке в день. И более одной не пить, дабы не помереть.

Зачерпывал из Реки и подносил мужику – хитрый, вёрткий как уж – Услад.

Первую чарку выпивал мужик и Услад спрашивал: а подлинно ли тебе сказано было, чтобы не пить больше одной чарки, а иначе умрёшь?

Мужик отвечал: подлинно, иначе мне смерть.

И сказал однажды Услад: нет, не умрёшь! Но если выпьешь две, то откроются тебе глаза твои и сам будешь как Бог!

Зная, что вино приятно на вкус и вожделенно, внял мужик голосу Услада и выпил поднесённую им вторую чарку.

Только утёрся рукавом, только почувствовал себя как Бог, так вдруг камни в него полетели со Златой горы и послышались проклятья Квасуры-вседержителя.

– Ты, Услад, за то, что сделал, век будешь бродильные чаны караулить!

– А ты, мужик, навек изгоняешься из моего рая. И отныне каждый день твой на Земле будет проникнут тоской. По утрам тернии жестоко будут впиваться в голову твою. Скорбию будешь охвачен до скончания века.

И алкать неостановимо!..

После этих слов по велению самого Квасуры и по требовательному подношению Услада мужику помимо его воли влили третью чарку – горчайшую.

И проглотив зелье, с райского берега пал он на землю.

И был бит на земле, валян в грязи, таскан за волосы.

С тех пор ползает на четвереньках в поисках образа человеческого и никак не может его найти…

– Справится дело и без Новгорода!

Катька распустила узел платка на шее и завязала на затылке.

Воткнула шкворень в зубья привода, чтобы не провернуло случаем, и принялась на мельничном колесе лёд топором скалывать.

В ледяные темечки вонзался Катькин топор. Прыскало крошевом. Куски наморозки плюхались в чёрную пучину стока.

Как бы и отчаянной бабе туда не сорваться.

Будто колодец под ней. Стены бревенчатые в рост человека, а на вытечени – пласт льда. Утянет к Водяному на гулянку – и Катька, тоже гораздая выпить, вернётся в кружало к мужикам зелёненькой сивушной русалкой.

…Живая, розовощёкая, разогретая колкой льда, ворвалась Катька в кружало.

Упористо встала. Руки в боки.

– Хватит лакать, Харитон! Чистое колесо. Давай заводи.

– Что ты как оса лезешь в глаза, – отозвался мельник.

Мужики поддержали:

– Бабий обычай – чтобы вперёд забежать.

– От нашего ребра не ждать добра.

– Тебе, Катька, только штанов и не хватает.

Раздосадованная вдова дверью хлоп и широкими шагами вниз прямиком к плотине.

Вздёрнула шандору – бесцветная выстуженная вода рухнула в жёлоб не журча и не расплёскиваясь – гулко трубой ударила в лопатки колеса.

Казалось, подо льдом она, вода, не только цвет, но и силу потеряла – колесо никак не проворачивалось.

«Видать в осях пристыло», – решила Катька.

В мельничном срубе забралась она под самую крышу. Высунулась из окошка по пояс и жердиной принялась толкать застоявшееся колесо.

Сорвало ледяные скрепы с визгом, будто санный обоз по снегу, стало колесо раскручиваться.

Катька спрыгнула на этаж ниже. Колотушкой ударила по порхлице, попусту вертящейся от силы воды, – вогнала крестовину в пазы верхнего жернова – сцепила воедино бегун с мотором.

Напрягло всю мельницу от этого сцепления.

И будто прорвало.

Холодный бегун от трения стал прогреваться.

Изморось на нём таяла. Каменная шаньга вращалась всё быстрее и как будто полировалась – ни выбоинок, ни сколов не было уже видать на бегуне.

Судя по тонкому свисту, настроено было на муку. А Катьке требовалось покрупнее.

Манки она задумала намолоть.

Ногой нажала на подлегчину.

Гребёнку перевела на три зубца.

Звук стал подходящим.

Совком зачерпнула Катька зерна из мешка и пробно сыпанула в жерло. Из жёлоба помелье вытекло к ней на ладонь крупичатое, как и требовалось.

Катька расправила под мучной струёй порожний мешок…[112]

Пребывала Катька в Сулгаре в звании соломенной вдовы. О муже-отходнике не слыхать было много лет. Она и ждать устала.

Стамой, задиристый. «Ухайдакали где-нибудь», – решила она.

И начала жить вольно, хотя и не разгульно.

Женатого близко не подпускала. С проезжим, холостым бывала и ласкова. Иной и заживался у неё, но коли дело не склонялось к «сурьёзному», решительно отваживала.

Летала себе вольной птицей да вдруг, сама не зная как, угодила в силок. Запала на одинокого бирюка, страхолюдину эту кабацкую. На Тимофея. Богатым и величавым встал вдруг в её глазах рябой винокур.

Сильный человек – ровня Катьке.

Не столько естество влекло Катьку к кружальщику, сколько его поприще.

Часто, сидя среди мужиков в питейной горнице, она досадовала на нерасторопную Евстолью, унылую, обрюзглую.

Возмущало Катьку её главенство возле могутного Тимофея. Казалось несправедливым.

Она представляла, как бы сама развернулась среди питоков во всей своей молодости и хватке.

У перегонного куба.

Возле печи…

Голос рассудка, напоминая о её «соломенности» (а у какой бабы он, голос рассудка, силён?), не смущал и Катьку.

Она чувствовала, что «имеет право». Заявляла об этом одним только своим появлением среди окрестных баб, решительностью, громким голосом.

Напрашивалась на спор о достойности. Готова была честно биться, используя весь имеющийся набор женских приёмов.

И не находилось ей соперниц в этой битве.

Молодые девки легко подавлялись её внутренним бабьим огнём, отступали без боя.

Замужние молчали или в лучшем случае роптали негромко – в силу звания своего.

А вдов столь же матёрых и цветущих, как наша Катька, просто не водилось на многие вёрсты вокруг.

Так единогласно и было постановлено евиным синклитом Сулгара идти Катьке в поход на Тимофея.

После оттепели хлынули на Сулгар морозы. Дорога вспучилась литым оловом наледей. Как по металлу били по ним железные полозья саней.

Пьяненькая сваха Акулина ехала в Лунки.

Лошадка будто вовсе и не бабу везла, а копну. Акулину не видать было под телогреей, под дохой, а поверх ещё опашнем обёрнутой. Над всей этой грудой одеяний торчала только маленькая головка-пуговка в цветастом платке.

Акулина напевала:

Как раз этим самым сватом и озабочена была востроглазая.

Отец Катьки для должности свата не годился по старости и немощи – она и дочка-то была «соломенная». Значит, ничего не оставалось для Акулины, как договор заключать с самой самозванкой.

«Ну как на свадьбу-то явится Катькин мужик пропащий», – думала Акулина, моргая заиндевелыми ресницами.

«Эх, – решила дерзновенная сваха. – Было бы слажено, а там хоть чёрт родись! Нагрянет бывший, так о другую руку от невесты посадим. Пускай, двумужняя, потом сама разбирается».

Стволы сосен Лунского бора рдели под солнцем, будто раскалённые. А хвоя серебрилась в измороси.

За соснами вставали ещё одни стволы – зыбкие, дымовые, деревенские…

Сваха Акулина во всём своём путевом одеянии едва протиснулась в избу. Скидала с себя в кучу шкуры и сукна.

Во время чинного прохода от порога до застолья, приветливо воркуя, похохатывая, оставалась взглядом остра и придирчива.

Внимательно разбирала знаки на Катьке.

Примечала уловки.

Не ускользнуло от неё, что на голове у сговорёнки красовался вроде бы и бабий повойник, но и на девичье увясло смахивало – по открытости волос на макушке.

И показные эти две мужаткины косы пышным калачом – не похоже, чтобы были по-вдовьи обрезаны.

«Ох, лукавая!» – думала Акулина с одобрением, когда перед ней, воцарившейся в красном углу, на деревянных блюдах и в глиняных кринках была выставлена хотя и та же повседневная каша, да на молоке. Варево ежедённое – да нынче с солониной.

А пшеничные блины и горшочек сметаны – это уж точно из особого почтения к посланнице.

Теперь в горнице у Катьки солнце из слюдяного окошка стало перебирать, вместе с начищенными золой колтами на её груди, ещё и трубчатые стеклянные бусинки на шее свахи, отсвечивать на её медной луннице, играть на лужёных боках братыни-сестрыни.

Акулина отхлебнула бражки.

Той же влагой хожалой своё чрево окропила и Катька.

Закусив блином, сваха грянула диким трубным голосом:

– Катилося зерно по бархату. Прикатилося ко яхонту. Прибыли мы к вам ох издалека. Послал нас королевич-делец, своему счастью кузнец. Умом ладный, до работы жадный.

И приснился нашему королевичу вещий сон. Будто заглянула к нему в окно жар-птица – красная девица Катерина…

Катька хватала ртом воздух. Плечи её расправлялись, грудь выпячивалась. Терпела, терпела, да вдруг и прыснула смехом.

Лбом об стол постучала.

Распластавшись по столу, отдышалась. Вскинулась и выпалила:

– Не чинись ты, Акулина! Ей богу, знаем мы всех твоих королевичей, ясных соколов!..

Тогда совсем строгой сделалась сваха. Нахмурила беличьи бровки. Засунула руку в кожаный мешочек на поясе и, не разжимая ладони, поднесла к Катьке под нос:

– Кому вынется, тому сбудется!

Распустила пясть – на ладони, как жемчуг в раковине, лежала на красной бархотке золотая змейка с серебряной заколкой.

Смешливость у Катьки как рукой сняло. Самоё себя застыдилась. Будто поймали её на великой непристойности. Будто некая святость открылась перед ней, окаянной. И, совестливая, она всех прав лишилась.

Зная жгучую силу подобных переживаний, бывалая Акулина прикрутила фитиль обряда.

Заворковала миротворно:

– Королевишна наша пригорюнилась. Да и у королевича голова долу клонится. С моей, говорил он, рожей сидеть бы под рогожей. А мудрая женщина ему отвечала: плоха рожа, да душа гожа. С рожи – с наружи, с души – снутри.

– Да и я ведь не с серебра умываюсь, – покаянно, чуть не навзрыд прогугнила Катька.

Акулина ещё подпустила сердечности.

– Красота твоя, говорю, Тимофей Петрович, приглядится, а ум пригодится. Засылай, мол, меня свахой.

Катька взъерепенилась.

– На что мне сваха! Я баба свободная. Впрямую могу. Вдове некого спрашивать!

Холодной водой окатила мудрая Акулина норовистую невесту:

– Не больно-то гордись! Венчана ведь…

Катька нанесла удар в ответ:

– Было, да быльём поросло. А коли эта поперечина неодолима, так…

Всё ещё протянутую к ней руку с дарами жениха она отвела в сторону.

– Смотрите-ка! – едко воскликнула сваха. – Напала на кошку спесь, не хочет с печки слезть. Венчалась, да развенчалась! У нашего купца денег три ларца. Не польстится Бог, так не отринет поп.

Акулина решительно, с пристуком, выложила жениховские да-ры перед Катькой.

Как и положено невесте, она не сразу приняла брошь, а только с третьей подвижки.

После чего сваха выбралась из-за стола и ударила кочергой о печь.

«Раззвонила» весть.

А потом возьми да и хрястни этой же кочергой об пол с воплем:

– Брошу я ключи посередь горницы. Теперь я тебе не ключница, не замочница!..

Схватила Акулина подушку с кровати, протанцевала в дальний угол и швырнула подушку обратно.

– Брошу я подушечку через правое плечо. Пади, моя подушечка, на кровать!..

Такой вихрь сваха закрутила в доме сговорёнки, что сразу вышел и девичник, и сватовство.

Скоро бабы уже плясали одна перед другой.

Акулина помелом под ногами Катьки махала, дорогу в новую жизнь расчищала.

А Катька деревянной ложкой над головой стучала по порожней братыне, как по бубну, и припевала:

В оконце уже только мороз голубел, и настала пора решать Катерине, то ли лучину зажигать, то ли гостью провожать…

В недолгом молчании трезвость взяла верх.

Но игрун ещё пощипывал. На крыльце Катька толкнула-таки сваху в снег, чтобы, завирущая, не подпёрла дверь спиной, не пресекла путь жениху.

Так толкнула, что Акулина пала на колени.

Зная обычай, не обиделась. Загорланила и она что-то про саночки. Ехать готова была отчаянно, в одной душегрее.

Катька насилу оболокла её дохой да опашнем.

В севшем солнце хорошо ещё было видать в Лунском бору.

Сосны клочьями инеевого пуха застили жёлтый закат.

А лиственницы с длинными прямыми ветвями словно тенёта по нему раскинули.

Отрывочно вопила Акулина:

На свадьбу Тимофей подарил Катьке ко всему прочему кошку.

В марте думать пришлось, где ей пару взять.

Вспомнили: в Важском городке у боярина Вячеславова есть кот.

Самому Тимофею от выгонки не отойти – и отправил он в Важский городок за котом молодую жену с Силуяном и кошкой в лукошке.[113]

У меня была кошка Анархия.

Кратко – Хия. Для кого-то и Хийка.

«По паспорту» я тоже не часто её величал, но и называть снисходительно – Хийка – язык не поворачивался.

Если к собаке запанибратски – Аська, и никак иначе, видимо из пренебрежения к её лизоблюдству и рабской покорности, то к кошке – только Хия. Ибо луны её глаз откуда-нибудь из самого тёплого угла комнаты всегда изливали укор моему несовершенству, щурились над моим человеческим высокомерием.

Собака боготворила меня.

Кошка видела во мне существо равное, а то и более низкое.

Проснёшься ночью. В окне светят нетленные. И на книжном шкафу – тоже два зрака небесных. Два мерцающих звёздных огня.

«Господень бинокль», – думалось мне.

Не абстрактное его Око, не иконописное, а Око, воплощённое в этом приборе ночного видения, сконструированном во дни Сотворения мира, может быть, специально для этого.

Вы замечали какое негодование вызывает один только вид кошки у некоторых людей?

Это, как водится, особы желчные, неуживчивые. Скрыть свою суть среди нас они способны без труда.

Церковными обрядами, молитвами, пожертвованиями на храмы приобретают они в миру славу и почести. Получают индульгенцию от священников.

А глянет на такого кошка из своего укрытия, полоснёт по нему бирюзой своей оптики, и станет человеку знобко и сиро. Вся укрепа душевная пойдёт прахом.

И с досады швырнёт он камень в шпиона и доносчика. Или натравит верного пса на это подглядывающее устройство, передающее сведения в главный информационный центр.

А добродушный человек кошку не обидит. Под его покровительством существует она со времён первого вспаханного поля, первого посева хлебных зёрен.

Первого обмолота.

И – первой прорехи в мешке с зерном.

По этой дорожке семенной пришли к человеку мыши. И если бы не кошки – неминуемо настал бы конец человеческой цивилизации.

Ведь милейшая мышка способна за сутки перемолоть своими зубами пятьдесят граммов зерна.

За год – около двадцати килограммов.

А если мышек сто? Тысяча?…

В Египте, на местах первых вспаханных полос на Земле, стоят каменные изваяния женщин с головами кошек…

И ковчег Ноя только потому доплыл до Арарата, что кошка не оставила в покое крысу, точившую дыру в днище этого славного корабля.

И за пазухой Иосифа была кошка.

Мария из Вифлеема в Египет несла новорождённого Христа.

А Иосиф – кошку.

Это для неё, кошки, во всех наших храмах или кирпичи в цоколе вынуты, или лаз вырублен в окладном венце.

В человеческих жилищах тоже никакая домоправительница не поленится послужить привратницей для кошки. Почтительно впустит и выпустит.

Вообще, у порога избы, квартиры, дворца испокон века проводятся кошачьи камланья. Со страхом наблюдают новосёлы, как она лапу заносит за порог, как усатая её морда вторгается в неведомое пока что ещё для человека пространство.

Кошка вплывает в сам воздух жилища, каждой своей шерстинкой подключаясь к духу дома…

А как только созреет в этом доме первая невеста, так под Рождество из хвоста этой кошки выщипнет она три волоска – это небольно. Завернёт волоски в тряпочку. И положит на ночь опять же под порог. Наутро развернёт колдовскую похоронку, и если обнаружит волоски лежащими в виде буквы Д, значит, да, быть скоро свадьбе. А если лягут волоски как Н, то нет, не жди в этом году суженого…

Потом в доме появляется младенчик. И пока ему пуповину обрезают, обмывают его, прикладывают к груди, кошка – знает своё место – сидит в люльке, согревает постельку.

Теперь это у неё будет каждодневная забота предночная, пока у самой котята не появятся…

Много странного в кошках.

Моя Хия, например, жила великой молчуньей. Никогда я от неё не слышал никаких «мяу». Ну, немая и немая, думал я. А потом знающие люди распрояснили, что это признак дикости – а и верно, нашёл я её в развалинах бараков на пустыре.

Кошатниками было так же поведано мне, что настоящие кошки, природные, исторгают звуки только в пору брачных игр. А «мяу» – это язык слепых котят, добивающихся материнских сосцов. Уже трёх недель от роду они умолкают, чтобы озвучить себя лишь в возрасте жениховской зрелости.

Это в диком виде. А домашние, они не прекращают мяукать и взрослея – хотя теперь их жалостливый писк относится уже единственно к человеку. Они хозяйку переводят в ранг своей мамаши: кормит и поит.

И женщина, конечно, не отказывается от этой роли.

А если в доме кот, тогда часты случаи его влюблённости в хозяйку. Она ему представляется восхитительной кошкой. Кот пытается переступить границы платонизма, обхаживает, выслеживает, подстерегает…

Получает от хозяина пинка.

Сцены ревности разыгрываются нешуточные…

Выехали в Важский городок на кошачью свадьбу в такой день, когда впервые из тумана сонным оком глянула весна.

Сани катились по талой слизи неслышно.

Катьке приспичило вызнать у Силуяна про его бывание в монастыре. С уклоном на похаб. Мол, как же в кельях без баб?

Лицо у Силуяна потемнело, словно бы краска оплыла с чёрного клобука. Языком он стал выталкивать нижнюю губу и коленками бить друг о дружку. Вырывал клочья сена из-под ног, скручивал в жгуты и выбрасывал. А Катька будто не замечала.

Смеялась игрунья и всем грудным своим мягким передом нажимала на парня со значением.

И если бы не этот бабий, взамен материнского, пригрев и тиснение, давно бы уж глаза парня обернулись бельмами и трясун свалил. А в телесном захвате невестки он удержался в целости. И напористой Катьке первой довелось-таки узнать, отчего не пожилось когда-то иноку в псковских пещерах.

– …Монах, говорю, это моно! Между мной и Богом никого. Один… А настоятель своё: тогда в скит иди… Не монах ты, а скитник… Во гордыне, мол, вознёсся… Как Преподобный Сергий хочешь?… Я те и топора-то не дам… И яму тебе выкопать нечем будет… К медведю в берлогу полезай, говорит, вот там он тебя научит уставу… В скитники возжелал, а не хочешь в скотники?… И пинками меня с паперти… А как оберег с меня стал срывать – я его на толчки… Разодрались…

– Да неужто ты на такое способен? По деревне идёшь – головы не поднимешь, а там битву учинил. И что это за оберег у тебя такой? Золотой никак?

Катька щёлкнула вожжами по конским бокам.

Солнце колыхалось в облаках будто новорождённое теля – слепое, неумытое. Из синих небесных прорех брызгало золотом и на лисью Катькину шапку-колтуру, плоскую как сковорода, с шёлковыми наушиками, и на бархат монашеского клобука Силуяна.

Он медленно вытянул из-за ворота сперва крестик, а затем угловатый прозрачный камушек величиной с перечеканенный талер.

– В нём слеза Матери Божьей! – сказал Силуян.

Катька долго глядела через камень на свет, но никакой слезы не увидела.

Насупилась. Умолкла.

А Силуяну полегчало. Он поставил на колени плетёнку с кошкой, уткнулся носом в крышку и расплылся в блаженной улыбке.

«Право, совсем дурачок», – подумала Катька.

На ночёвке в Матрёнином Борке[114] шутя Катька назвала Силуяна муженьком и спать их уложили под одной полостью.

– А где же дети твои, Фёкла? – спросила Катька, когда хозяйка распускала косу для сна.

Слёзы полились у хозяйки прежде слов. Такая и молва шла о ней: «Узнаешь Фёклу по рылу мокру». Она расчёсывала волосы, всхлипывала – и не рассказывала про мужа, а причитала, будто по покойнику.

Фёкле с ним горе. Ямщик он первый – это правда. Но что наездит, то и прониколит. Не в горсти у него дыра – в глотке. Приедет с извозу – низкий поклон отвешает. Здравствуйте, мои чарочки, мои стаканчики. Каково поживали без меня?

А Фёкле – кулак с приговором: мол, на то и мужик, чтобы пить да бабу бить.

И дома он бесится, и в людях с ума сходит. Глаза бы Фёклы на него не смотрели. Убьётся с горы – так и чёрт его побери, пьяницу блудливого. Завтра должен вернуться. Потому деток Фёкла к матери увела подальше от побоища.

По прутьям плетёнки как по гуслям затрещала, заскребла когтями кошка. Будто бы она слушала, слушала, да и надоело ей.

Силуян воспользовался случаем, чтобы выбраться из-под тяжёлого крыла невестки:

– Животине надо нужду справить.

– Убежит!

– Что ж ей, вольный дух запереть, а самой помереть?

Когда застывший Силуян с кошкой вернулся в избу, бабы уже спали.

На лавку он поставил кринку с водой. На воду опустил дощечку. И на этот плотик осторожно водрузил свой нательный оберег.

В пещерной темноте ночного жилища прозрачный камушек на воде засветился лунным светом.

Силуян встал на колени и начал:

– Радуйся, Владычице, Неупиваемая Чаша, духовную жажду нашу утоляющая…

Через край кринки перетекала световая паутина, волнами тянулась к душнику в стене.

Струи неожиданно изогнулись, словно кто дверь распахнул. Дверные плахи стали покрываться изморосью.

Скоро на них вылепилась инеевая Богородица в полный рост.

Куржево всё гуще нарастало.

И вот уже Дева в шуршащих белых одеждах отделилась от двери и вплыла в избу – с куницей на руках.

Глаза зверька метали красные лучики по углам. Куница вырывалась на волю.

Дева, словно голубя, спустила её с ладоней.

Куница стала носиться по избе, опутывать жилище красной нитью до плотности кокона.

Дивная гостья простёрла руки. Зверёк вспрыгнул к ней на грудь, сжался в комок, зажмурил глазки. Потух огненный шар, внутри которого бдел Силуян и спали бабы.

Некоторое время на стене под душником оставалось ещё пятно измороси в виде Пресвятой.

Но вот и оно истаяло.

Только камешек в кринке Силуяна продолжал светиться.

Инок шептал:

– Радуйся, непрестанное людей удивление, скорбями грехи наша очищающая, печалями немощи врачующая. Радуйся, милость свою через чудотворные иконы нам посылающая. Радуйся, пречудное всех с Богом примирение, геенны вечныя избавление…

Катька давно проснулась.

От огненных блёстков спряталась было под попону с головой.

А сейчас вполглаза следила за Силуяном.

Три зелёных огня виделось теперь ей в темноте.

Не сразу она разобрала в них два кошачьих глаза и посередине третий – оберег.[115]

…Курился парок над кринкой, словно бы её только что из печи вынули…

Бесчинство с Катьки как рукой сняло. В те два дня, которые потребовались для устроения кошачьей свадьбы в Важском городке, она с опаской поглядывала на Силуяна. Дураковатый деверь страшил теперь более разбойника.

Этот топором не засечёт.

Этот – заколдует!

На обратном пути Катька с облучка не слезала и всё оглядывалась на Силуяна.

Плетёнку с кошкой парень теперь не только на коленях держал, но и полами тулупа укутывал. Ко груди прижимал. И щекой ник к крышке. Кажется, даже целовал решётку.

На подъезде к Матрёниному Борку с облучка Катька первой увидела выскочившую на дорогу Фёклу-ямщиху.

Баба бежала навстречу и перед испуганным конём пала ниц. Подползла к Силуяну и давай лбом об отбойник стучать.

– Слава тебе Господи! Открылись глаза у блудящего моего. Обратилась душа от тьмы к свету. Избавился человек от власти сатаны. Получил прощение грехов и жребий с освященными! Слава тебе, милостивец!..

С поцелуями полезла к руке Силуяна.

Катька заорала:

– Какого лешего придуриваешься!

Фёкла умилительно запела:

– Чудотворец! Я ведь той ночью глаз не сомкнула. Всё видела. Свет-то как ходил по стенам. Брызги-то кровяные вихорем разлетались. И на следующий день мой-то Фока трезвый явился с извозу и по сей день в рот не капли не взял. Почему-то воротит, говорит, меня от всякого вина. Знаю! Ведаю! Молитвами гостюшки нашего дорогого спасение пришло. Слава тебе Господи, Силуянушко! Отворотило болезного!..

Катька огрела коня ремёнкой.

Откинуло Фёклу в сугроб.

Поскакали по улице.

На крыльце увидели жалкого потерянного мужичка – неужто тот самый Фока? – кровопивец, гроза деревни…

Долго бежала за санями Фёкла, зазывала на ночёвку, сулилась отблагодарить за деяние.

А Катька знай нахлёстывала.

Силуян просил угомониться. Пожалеть скотинку. Ибо их, зверей, никто из рая не изгонял. Все они Святым Духом объяты. И лошадка, и кошка. А кошка – ближе всего к человеку, потому всякое целительство в ней сильнее других. Чудо в доме ямщика и от неё тоже произошло. Говорится же: котята у кошки в гнезде – у бабы раденье в избе.

Словно переродилась Катька после той поездки в Важский городок и колдовской ночи в доме ямщика.

Раньше в горнице была горласта, проказлива в услужении, могла и похабом огорошить, а, вернувшись из уезда, стала со свекровью угодлива, строга с мужиками.

А к Силуяну так и вовсе словно в прислужницы нанялась – неужто и вправду избранный?

Если Евстолья, мать родная, в нём, несчастном, по-прежнему знала только урода, наказаньем Божьим считала для себя и устала нянчиться; если Тимофей, хотя и поил-кормил, но с высоты своей рассудительности как и прежде опускался только до приказов: дверь закрой, воды принеси; если мужики в кружале продолжали скабрезности про Силуяна распускать, – то Катерина, вдруг совершенно необъяснимо для всех, стала краснеть перед ним.

Закуток его вычистила. Перебрала постель. Лучшее полотенце из приданного хомутом повесила над ковчежцем с иконой «Неупиваемая Чаша».

И прославила на всю округу.

Сулгарские бабы зачастили будто бы к Катерине в гости, а сами только и ждали явления молодого схимника. Тогда мёд-патоку начинали источать их лица. Руки их, с его приближением, метались в крестных знамениях, словно ветви на ветру, губы шелестели, словно листья.

А Тимофея бесили перемены в супруге.

Однажды у него бадья с брагой опрокинулась. Он не дозвался Катерины на помощь. Кровь прилила к лицу так, что даже оспяная бугротина разгладилась. Таким, огненным, он и предстал пред бабьим умилительным сидением.

Не помнил, что кричал, как выскальзывали «курицы» вон из избы и Катька в спину кулаком получала.

Необидная была затрещина, справедливая. Но – надолго лишившая Тимофея всяческих милостей желанной супруги. Он покаялся.

И ушлая Катька воспользовалась минутой его слабости. В плату за расположение потребовала:

– Отселяй Силуяна!

И так было произнесено, словно у неё тоже не осталось больше сил терпеть нахлебника в доме.

На радостях Тимофей в тот же миг пообещал выстроить для братца скит за рекой.

Шёл дождь.

По Московскому тракту катилась кибитка.

Когда вслед за ливнем убралась тень от тучи, вечер открылся ещё более ярким – солнце зазеркалило на блестящей листве мелколесья, на глянце кожаного верха, на железных ободьях повозки.

Правил кибиткой вологодский уговорщик по винным откупам, низкорослый напыщенный дьяк Крякута в казакине со стоячим воротником.

Рядом с ним сидел сулгарский выборный Пахом Варавин – плешивый, козлобородый в рубахе, подпоясанной под брюхом.

Он был подсажен в стане «для порядка». На вопрос, зачем он понадобился государеву слуге, дьяк разъяснил: едет-де устраивать в Синцовской царёв кабак на вере либо на откупе. Кружало-де там незаконное. Суть – корчма воровская.

И для наглядности дьяк извлёк из мешка медного двуглавого орла с тарель величиной, поиграл им в лучах солнца как палаческим топориком.

Только вчера переволокли бабы-поклонницы из кружала в лесную избушку весь скарб Силуяна: настойки и травы, коренья и отвары, кошку с котятами.

Отхлынули кликуши. Вздохнулось Тимофею в своём доме свободно. Знай перелопачивай зерно в кубовой, сладость вылущивай из солода, подставляй мерку под бродильный чан – богатей со спокойной душой! Да, видать, не судьба.

«Дурак за порог – откупной в дом», – вздыхал Тимофей.

Ещё ладаном пахло в закуте Силуяна, а уж начал настаиваться там дегтярный дух от сапог дьяка-уговорщика.

Поселил его там Тимофей.

Наутро сошлись в чистой горнице, как в ларце: стены в этих покоях у Тимофея были тёсаные. Углы закруглённые.

В раскрытых окнах колыхалось рядно от гнуса.

К столу дьяк Крякута вышел одетый будто в присутствие.

«Одна ряса с глаз долой – другая на постой, – опять с горечью подумалось Тимофею. – Одна ряса была от Бога, другая теперь от царя. Обложили, окаянные!..»

Выборный Пахом явился к столу в рубахе, по-простому.

А сам Тимофей красовался в сорочке из белой парусины и в сапогах со скошенными голенищами.

Гости подходили к Катерине, держа руки за спиной. Чмокали в губы, кланялись в пояс.

Тимофей наблюдал, умилительно склонив голову к плечу.

Усадил гостей за стол и первым делом отломил от каравая, подал каждому.

Посолённые краюшки захлопнулись в волосатых пастях.

Жевали, оглядывая стол.

На выскобленных добела досках высилась гора бельчатины на блюде. Стояли холодные, из погреба, кувшины с дежнем.

На фаянсовой тарели с надписью по кругу «Без соли стол кривой» – пирамида из пирожков с яйцом – кокурки.

Миска малиновой кулаги.

Братина земляничного кваса.

Ну и конечно, в оловянном кубке калгановая собственного завода.

Застолье хрустело и чавкало. Вздыхало и крякало.

Дьяк наконец изрёк:

– Нынче, Тимофей Петрович, велено всякую вольную выгонку обухом сокрушать. Знать, откупное за тобой.

– Это сколько же платы потребуется? – спросил Тимофей.

– Полтина за ведро полугара. Полтина с четвертью – ведро улучшенной. Покупать станешь в монастырской винокурне, в Ровде. Она на коште у казны. Да самого откупного с тебя станет ещё за полгода пять рублей.

Тимофей сник.

Дьяк ухмыльнулся.

– А коли откуп не по силам, подписывайся в царские целовальники «на вере». Станешь казне служить, коли обчество выберет тебя в «охочие».

– Выберет, выберет! – выпалил Пахом. – Тимофей Петрович почтеннейший человек в Сулгаре.

– Ладно. Положим, пойду я на откуп, – заговорил Тимофей слабым голосом. – Куплю у казны по полтине. А отпускать по какой цене?

– По той же самой полтине. Ни полушки сверху.

– В чём же тут моя выгода? – убито спросил Тимофей.

Из-под полы важный посланник достал отчеканенного из меди двуглавого орла и выложил перед Тимофеем. Будто на торгу цену сразу многократно перебил.

– Честь тебе будет оказана самим государем! И всяческая защита…[116]

Настаивалась сенокосная жара. Травы изнемогали без дождей, просились под нож.

В ожидании сигнального выстрела Петровок мужики толпились у кружала, созерцая его кончину.

Тимофей приколачивал герб под стрехой.

Гранёный кованый гвоздь пронзал то место в чеканке, где у двуглавого орла были когти.

– Знатный насест! – говорили мужики.

– Одной головой вино будет пить, другой закусывать.

– Змей Горыныч о трёх головах. Выходит, сильнее…

Пониже герба Тимофей прибил доску с надписью: «Продажа оптом и раздробительно».

На том церемония открытия первого кабака в приходе завершилась. Мужики ринулись обмывать заведение.

Всякий выходил с полной чаркой и чокался с медной птицей.

Тут у порога, под сенью московской силы и устраивались.

Отсюда и в питейное Преображение возносились.

Осень. Лес пропах грибами.

Тимофей с лукошком на локте шёл по боровине, батогом обстукивал деревья. Приманивал «лешеву невесту». Самую раскрасавицу.

Она должна быть в белой шляпке. Воротничок оборчатый. И юбочка кружевная.

Издали увидел – накидано на поляне снежных комков, словно ребята поиграли.

Стадо невест!

В рукавицах, осторожно Тимофей наломал полную корзину.

Дома тоже в рукавицах – нанизал поганки на прутья и устроил сушить в кубовой, подальше от печи кормящей.

Испёк до каменистости.

Пестик вместе со ступой накрыл бросовой тряпицей, чтобы не пылило.

Обвязался платком до глаз.

Сушёные поганки истолок в муку и ссыпал в туесок.

Туесок спрятал в глубокую, по локоть, печурку. После чего в мерное ведро налил казённого извиня (спирта) и до краёв – воды.

Затем обратно из этого ведра отлил в баклагу две тройные чарки получившейся водки.

А сколько вина из ведра убавил – столько чистой водой возместил. В эту ослабленную водку всыпал белого порошка из заветного туеска.

Подкрепил до требуемого.

Без прибылей-то, батюшка-царь, нам тоже никак нельзя…

– …Змей в Раю яблоки ел, а ссал вином. Ева – она только от яблока откусила. Но Адам-то ещё ссаки змеиной глотнул. Вот его и потянуло на подвиги. От него, хмельного, и весь первородный грех произошёл…[117]

Так говорил Силуян.

Он сидел на лавке в горенке свежесрубленного скита величиной с баньку. И сам был словно после парной – с румяным лицом и в белом подряснике, полученном в дар от Фёклы-ямщихи за отвращение мужа от страсти пьянства.

Перед ним стояли Михаил Кошутин и его мать.

И не подумаешь, что Мишка – ровесник светозарного схимника. Лицо парня было словно из глины вылеплено – мёртвое. Руки вывешены из рукавов костлявые.

Матушка говорила, что он одержим хмельным бесом и во безумстве буен.

– Отец его сгорел от вина. Бог с ним, – старик. Этого бы удержать, батюшко! – умоляла баба Силуяна и обращалась к сыну: – Мишенька, ведь так, как ты, молодость коротать – старости не видать! А какой матери не хочется, чтобы дитё пожило на свете подоле – повидало чуд е с поболе. Миша! Ведь в чём молодость похваляется, в том старость кается. Тебе ещё и тридцати нет. Самая пора! Одумайся! Ты ведь с норовом-то со своим до чего допил – рука сохнуть стала!

– Кабы не рука, так… – подал голос забубённик.

Шмель ударил в стекло и начал винтить.

Кошка мурлыкала в окружении котят.

Скулила баба.

Из-под чистой холстины пахло тестом в квашне.

– Ну, пускай поживёт тут, – сказал Силуян. – Даст Бог, немощь душевная и телесная изыдет в уповании на источник радости нашей.

– Ты, батюшко, для верности его на цепь посади. Весьма он у меня норовистый. Ежовой щетиной оброс, – сказала баба.

– Цепь-то он небось ждёт с горы, а она низом подплывёт, – озадачил её Силуян. – Он тут будет как в решете: дыр много, а вылезти негде.

Матушка оставила узелок с едой и удалилась.

Шмель утомился. Котята уснули.

Покой настаивался в избушке мучительный для гостя. Казалось, силы покидали его. Ноги подкашивались. Он с трудом разлеплял глаза. Вынужден был прислониться к стене.

Не с молитвы, не с заговора начал врачевание схимник.

Спросил:

– Корова чёрная, а молоко белое – как так?

Крайне озадаченный Михаил перестал моргать, ноги его подкосились, в изнеможении парень сполз спиной по стене и уселся на пол.

Из тёмного угла только лапти спящего Мишки были видны в свете окошка. Слышался скрип зубов. Ноги вдруг начинали дёргаться и звериный рёв сотрясал избушку.

Силуян сидел на страже. Будто стужа его колотила изнутри. Он сжимал коленки и задыхался.

Ему самому хотелось зверем выть.

Безумие заразительно и для здорового, а Силуян вечно был на краю духовного ущелья.

Мишка вскочил и принялся ломиться в закрытые двери. Избушка от его ударов заходила ходуном.

– Помираю-ю! Тимофей! Чарочку…

Видно, казалось парню, что перед ним дверь орластого кабака.

Силуян поднёс ему шалфейного отвара наполовину с водкой.

Мишка выпил и уполз на четвереньках в угол.

В другом углу перед блюдом с плавающим оберегом опустился на колени для молитвы Силуян.

Оберег не высвечивался.

То и дело соскальзывал с дощечки и тонул.

– Радуйся купели, в коей все скорби наши погружаются, – самозабвенно молился инок.

Но не наполнялись слова высшей силой – дух скита был подавлен злобной тьмою пьянства, исходящей от Мишки…

Рассвет обнаружил их обоих, валявшихся на полу. Каждый бредил по-своему. Мишка первым поднялся на ноги и плечом ломанулся в дверь.

Дверь была привязана к косяку. Не поддалась.

Силуян опять угомонил затворника поднесением чарки шалфея на молоке теперь уже только на четверть с водкой.

Зверя в человеке прикармливал.

Шалфей успокоил ненадолго. Вдобавок сонного буяна пришлось окуривать тлеющей веткой можжевельника. Силуян махал ею перед носом Мишки, укутывал его волшебным дымком.

– Ясный месяц, ты бывал на том свете, – шептал Силуян над спящим. – Покойников пьяных не приметил… Сделай, чтобы и раб Божий Михаил зелена вина не пил, чтобы пьяным не ходил. Как мертвецы на том свете по вину не скорбят, так чтобы и раб Михаил по вину не горевал…

Солнце глянуло в окошко.

На подоконник Силуян поставил миску с родниковой водой для насыщения силой Ярилы и произнёс над ней заговор:

– Вино и хмель, выйдите на воду быструю с раба Божия Михаила. Вино и хмель, пойдите на ветра буйные, на воду живую…

Обмакнул щепоть и брызнул ею на сонного гостя.[118]

Мишка понемногу возвращался из небыли и невиди. Сквозь пепельный мрак в его глазах стала пробиваться словно бы игра света на воде, вечерняя, кровяная…

Потом, казалось, видел он, как с телушки кожу содрали, распороли тушу и требуха вываливалась.

И кишки как змеи стали обвиваться вокруг Мишки, вонючие и гноистые.

Он открывал глаза и тогда стены скита разъезжались и потолок оказывался под ногами.

Икона в божнице вздрагивала от ударов сердца.

Гулко, как в пустом гуменнике, грохотали чьи-то шаги…

Но хотя и сон и явь были одинаково ужасными, Мишка уже не рвался из скита.

И ночные вопли его стали реже, слабее ещё и потому, что Силуян в пойло стал добавлять укропного масла.[119]

На третий день Мишка посмотрел на инока здраво и удивлённо. Мол, где это я?

– Будто на том свете побывал, – сказал он. – И только что сон видел: я на кладбище с топором кресты рублю, лес из крестов, дорогу куда-то прорубаю…

– Знамо, тут в сосняке скудельница угорская. Примечал камни-то в лесу. И всё по четыре. Три снизу и один сверху…

– Нет. Никогда не видел.

Нынче на опохмелку несчастному коварный лекарь приготовил щучью закваску – сок скисшей рыбы.

Чая водку, Мишка жадно заглотнул чарку, и стало его, как меха в кузнице, сжимать и разжимать. Опять он аки бык зарычал, но теперь ещё и с блевотинным, нутряным клёкотом.

Его кружило по избушке, бросало от стены к стене. А когда отпустило, то он со смертельным испугом уставился на Силуяна, как на палача. Ибо инок брызгал на него голимой извинью, от запаха которого Мишку опять стало скручивать и катать по полу.

А ужасный схимник всё кропил его и приговаривал:

– Радуйся чаше, черпающей нам от источника бессмертия.

В страстях прошло несколько дней.

Однажды утром Силуян с Мишкой молились перед иконой Девы в ковчежце.

За их спинами в распахнутой двери скита под белым восходным солнцем мерцала на полянке трава в олове росы.

А за колючками ельника томилась ночь.

Мишка внятно вторил Силуяну вот уже более часа. Оба ждали видения Спасительницы. Силуян и вовсе до самозабвения припускал жару, взывая к высшей силе. Близили явление небес. И не заметили, как, выйдя из лесу, перерезав надвое молочную заливь лужайки, на порог избушки ступила мать Мишки.

Половица скрипнула. Парней страхом ознобило. Оглянулись, готовые восхититься случившимся откликом небес. Ан немудрящая жёнка им улыбается.

Всю обедню испортила – такое у обоих было на лицах.

Силуяну первому в голову пришло, что нынче Богородица явилась не в невестиных одеждах, а так, в затрапезном.

И ещё, когда мать с сыном уходили домой, то облако над ними по небу вслед поплыло.

«Вот уж это точно Она!» – подумал Силуян.

Всё-таки не оставила без внимания Небесная жаждущих скорби свои превратить в радости.

По дороге из Долматово в Синцовскую шёл босой мужик с редкой, будто выщипанной бородой. Звать Хрисанф.

Вместо шапки голова повязана тряпицей. В руке батог, но не для поддержки, а для заплечного ношения узла с пожитками.

В коротких портах, словно собаками обгрызенных. В сукманнике на голом теле… Не крестьянского складу – больно лёгок на ногу. Дерганый какой-то. Прямизна дороги ему не указ…

Сколь не споро шагал на кривых ногах, а слух поперёд него достиг Катькиных ушей – блудилу первородного на днях жди.

И самому мужику тоже задолго до конца пути дано было знать наушниками про выходку законной супруги.

Тот и другой были готовы к встрече.

И вот свершилось. Пропащий встал в дверях кабака напоказ. Стоял, дышал тяжело то ли запыхавшись, то ли гневаясь.

– Собирайся домой, жена!

А голос утробный – в горле у него словно снег хрустит.

– Здесь мой дом! – ответила Катька. – Твой в Лунках. Али забыл? Тебе ещё две версты. И чтобы мои глаза тебя больше не видели.

Хрисанф наперекор вошёл и сел за стол.

– Царёв кабак – для всякого приют. Ну-ка, живо неси чарку – одна нога здесь, другая там!

– Шатун! – сказала Катька, подавая водку. – Выпил и давай опять в путь-дорожку на десять годков. Проходом через деревню. Давай-давай!

Хрисанф расхохотался во всю пасть; в черни рта, кроме языка, – пустыня.

– Я тя на весь свет ославлю! – хрипел он. – Развенчаю! А того попа, что тебя второй раз узаконил, в расстриги переведу. И мужика твоего нынешнего на узкой дорожке встречу, так…

По развязности судя, по наглости, не в крестьянстве Хрисанф пребывал все эти годы.

Хотя если по одёжке судить, так и не в купечестве. По худобе – скорее всего нищенствовал. Но уж больно боек для кусочника. Воеводой держится.

Выпил чарку. Грозно посверкал очами на мужиков.

Напоследок Катьке, укрывшейся за перегородкой, посулил жестокого самочинного наказания.

И ушёл в свои Лунки.

– Если баба во хмелю, эту бабу я люблю!..

Закоренелый курощуп Сенька Княжев попытался обнять Катьку, пользуясь её расслабленностью, но получил в ухо.

Катька горевала над чаркой горькой. Волосы выбились из-под повойника, бусы рассыпались по столу. Ниткой она обматывала палец до посинения.

«Что в людях живёт, то и нас не минёт,» – думала Катька.

Понимала, что двум мужьям между собой не сладить. Разбойник Хрисанф житья не даст. Либо откупаться от него Тимофею. Либо в бой вступать. Откупа век не выплатишь – это не с казной дело иметь, а с тунеядцем. Силой его гнать – огласка выйдет. Нагрянут книжники, докопаются до ложного венчания.

Разведут…

Россыпь бусин Катька смахнула со стола под ноги кабацким сидельцам. Скамью опрокинула.

На кухне уложила в зобёнку хлеб и кринку сметаны.

Дверь кабака шибанула ногой – с колена.

Только и видели потом, как она по мосту перешла на другой берег и с луговой дороги свернула в лес.

Решили – по грибы. А она прямиком в скит.

Как всегда в последнее время, пьяненькая ввалилась в избушку Силуяна.

Инок лучину щепал.

Она выставила подношеньице на стол и, по своему обыкновению, выпалила, что было на сердце:

– Первый мужик мой вернулся. К тебе пришла, Силуянушко! Ноги буду мыть и воду пить.

Она скоро уснула.

Не долго думая, Силуян собрался и этой же ночью ушёл в Варламьев монастырь.

Утром Катька долго сидела на монашеском топчане, оглушённая своей вчерашней дерзостью.

Звенящая тишина пронизывала скит.

Безлюдье чувствовалось круговое.

Катька не знала, что и подумать.

Для разгона мысли сыпанула дресвы на пол, полила водой и поленом, как наждаком, принялась возить по доскам.

Полено истёрлось скорее, чем она половину жилища отдраила. И к тому времени в голове сложилась нет, не мысль, но сразу порядок действий.

Она вернулась к Тимофею. Повинилась. Кротко вымолвила:

– Рожать мне скоро!..

И ко Хрисанфу, при его явлении в кабак, тоже стала проявлять неожиданную мягкость, в ответ на что в приблуде взыграла гордость удачливого соперника. Он себя победителем возомнил. И Катька всячески поощряла его кураж.

По прибытии его в кабак чарку подносила с поклоном. Наливала в долг. Подкармливала из семейного котла.

А в бабий мир, согласно своему замыслу, запускала слух, будто желанен ей Хрисанф. И думает она, не вернуться ли к родимому.

Такую смуту устроила в умах, так натурально действовала, что когда разнеслась весть о неожиданной смерти Хрисанфа, то никому и в голову не пришло, что это дело рук Катьки.

В стороне от глаз Тимофея она напоказ истово рыдала по покойнику, заламывала руки, билась головой об пол. Именно тогда впервые на людях схватилась за живот, дала понять, что брюхата.

И, может быть, даже от родимого Хрисанфа – покойничка!

А когда ей стали рассказывать, как долго, в каких муках помирал её «суженый», она упала в беспамятстве.

Немудрено было и взаправду обмереть.

Сердобольные бабы-вопленницы из Лунок во всех подробностях живописали, как сначала из мужика лилось из всех дырок, а потом чуть не ведрами он воду глотал. Пожелтел будто берёза осенью. Печень вздулась из-под ребер пузырём.

Усоп, и решено было на миру, – от холеры.[120]

Пришла пора – Катька парня родила.

Понесли крестить. Поп младенца в чашу кунул, как положено, да видать передержал под водой, так что у новокрещена вместо обычного крика «а-а-а!..» отчётливо вырвалось:

– Бля-а-а!

После чего, во избавление от скверны, попу пришлось творить в храме малое освящение.

Выдался как-то в ноябре солнечный чистый день. В пустынном лесу затаилось некое ожидание. Будто что-то наступало, подходило, близилось. Обдавало откочевавшим теплом.

На этот неясный зов ракиты откликнулись набухшими ветками. Глянули глазками почек и, будто бы устрашившись вылазки, принялись срочно скукоживаться…

Последние пунцовые, алые, жёлтые листья пестрили лес, как оспины на лице Тимофея. Кабатчик шёл с мешком солода на плече мимо избушки Силуяна в светлом березняке.

В окошке скита сидела кошка. Досаждающе зорко следила за Тимофеем. Он махнул на неё, кышнул.

Голоса в скиту, словно на отзыв, припустили в алиллуе…

Неподалёку в мрачном ельнике открылась перед Тимофеем ещё одна избушка, срубленная теми же плотниками по тем же меркам, что и для инока.

Стены этой избушки были закопчёны дымом печки-смолокурки.

Здесь Тимофей затеял выгонку дёгтя не столько из-за необузданной предприимчивости, сколько для сокрытия винокурни.

Сюда, подальше от глаз казноборцев, переволок он перегонный куб из избы после того, как два года подряд выдались на Руси неурожайные. Зерно немеряно подорожало. А вслед за ним и спирт-извинь на государственых заводах. Стоившая одну копейку чарка водки потянула на три. Неподъёмно для сулгарских питоков.

Прогорел у Тимофея государев кабак.

Медный орёл упорхнул со стены.

Значит, опять начинай корчемствовать.

И таись теперь пуще прежнего – здесь в лесу!

…К ночи брага в чане нагрелась до того, что палец не терпел.

Тимофей обмазал железную крышку глиной – замуровал куб и подставил жбан под сток.

Вышел продышаться.

Томления в воздухе уже не чувствовалось. Свершилось нечто. Захлопнулась где-то дверь. Подморозило.

Подёрнулась ледяной кисеёй – от берега до берега – вода в омуте. И в небе – сверху вниз – тоже повисла прозрачная слюдяная занавеска.

Сполох перегородил небо изжелта-зеленоватый, будто подсвеченный огнями болот с земли.

Разделил мир на тёплую и холодную половины, светлую и тёмную, ту и эту…

На Николу весеннего припекло.

Сосны захлебнулись соком и словно испариной покрылись.

Увидав, как зяблик склёвывал со ствола радужные слёзы, Ипат подумал: «Пухоеды замучили. Ишь, находчивый».

И улыбка обнажила на лице мужика россыпь зубов, белых, словно меловой галечник на речном перекате.

Птаха упорхнула.

Ипат продолжил точить пилу-лучковку.

Сидел на вывороченном пне, похожем на богатырское кресло со спинкой веером, как хвост глухаря на токовище, – чумазый, в прокопчённой рубахе с тряпичной косынкой на голове.

Грудь коробом. А скулы столь широкие, словно бы он всё детство проглядел в окошко, рылом на подоконнике – вот и сплюснуло снизу.

Одной рукой он бережно облапливал хрупкую рамку пилы. В другой – короткий подпилок и не углядишь.

Точил – и теперь дергач ему откликался – скрежетом горловым на металлический.

Теперь он дергачу радовался.

Наконец, пальцем тронул лезвие, будто проверил звук струны. Встал, поплевал на ладони и пошёл играть на вершинках кореньев.

Казалось, лучковка подстригала вздыбленные лохмы на голове подземного чудища.

Древесина была вязкая от смоляной начинки.

Скипидаром шибало в нос.

Здесь на Медведке мужики рода Синцовых многие годы выдирали из земли сосновое «волосьё». Расщепляли и вытапливали смолу как жир из сала.

Берег облысел. День и ночь курилась яма. От нутряного жара пучилось дерновое покрытие на ней, будто корка кипящего железа в домне.

Сквозило огнём. Свежими краюхами дёрна Ипат латал прожиги.

Время от времени он подходил ко краю берега и глядел, не открылся ли смоляной родничок – не потекло ли из трубы в биток.

Ещё десяток таких же битков – бочек со смолой – держались на чалках в омуте, схваченные бревенчатой рамой и покрытые жердями.

Плот готовился к отплытию вниз по течению.

Биток – бочка неказистая, ребристая, одноразовая. Смоляной дух не отмыть, не выскрести.

Бросовая посудина. Тонкой выделки не стоит.

В такую бочку и залез Ипат, чтобы проточить жёлоб для днища.

Самозабвенно жевал смолу.

Когда стамеска прошла полукруг, взгляд бондаря привело к лесу и он увидел скачущего по чищанине всадника.

Коня перед Ипатом осадил сухопарый малый в красной рубахе, справных сапогах, с пищалью за спиной.

На костистом лице брови посажены от переносицы вразлёт и косо. Глаза вытаращены…

Аки хищник налетел.

Спешился. Шапкой с размаху оземь. Ипата – по плечу.

Отступил – и опять руки распахнул, готовый наброситься. Да вдруг смехом его пробрало.

– Далеко ли в ступе-то собрался?!

Смолокур осклабился в ответ.

А гость подобрал с земли свою тяжёлую шапку, набитую куделей для смягчения вражьих ударов, нахлобучил и сообщил:

– А я, брат, на Волбицу. За косачами.

«Вот и попался на вранье! – подумал Ипат. – Какие же теперь косачи? Оттоковали ещё на Зосиму-пчельника».

Водилась за этим Климом Шумиловым дурная слава, и не только завиральная. И под бердышами его в съезжую водили, и облихование творили.

Подозревали в шалостях на Большой дороге, но уличить не удавалось.

Увёртлив.

Такого и пестом в ступе не утолчёшь.

Про косачей – это он как лиса: рылом рыл, а хвостом след заметал. Нет, не там курица яйцо снесла, где кудахчет. Другая нужда вытолкнула Клима из дому.

Вестимо было даже Ипату в его лесном уединении, – нагрянуло в деревню крапивное семя. Вместе с подьячими-переписчиками определился на постой и полицейский сыскарь для сбора лиходейных наветов.[121]

Вот отчего Клим по болотцу, да в задние воротца.

Они сидели на берегу и глядели, как внизу из деревянной трубы струится в бочку горячая смола.

Клим рассуждал, мол, смоляной родничок – это подземный источник Божией милостью. Из земли корнями деревьев высосано, в огне размягчёно и вот возвращается – только посудину подставляй. Игра стихий. Участие человеческое, по Климу, тут имело мало значения. Главенствовала высшая сила. Для человека всё готово у Создателя. Оставалось только взять.

Дело на смелого.

Захватчиком Клим и родился. Ещё на четвереньках ползал, а уже всякую щепку, нитку, камушек с полу тащил в схорон.

Голоштанником промышлял в огородце у соседей, у тех же Синцовых – морковку вырвет или куст смородины оберёт, а порожний домой не вернётся.

Кувшин, вехоть с плетня «ветром сдунет» – прямой дорогой иди хозяйка к Шумиловым. Возврата не добьёшься, так хоть душу отведёшь.

Баба под окном клянёт. Клим под лавкой прячется. А отец за столом похохатывает:

– Наш Климка по чужим дворам молебны служит. У него что взято, то и свято.

С возрастом награбки становились весомее. И когда-то же должно было терпение у людей лопнуть и настигнуть Клима неминучая кара. Однажды, в самом деле, едва живого вытащили из-под моста. После чего он надолго стал пропадать. Но лишь люди уверятся в его кончине, так он и явится – здоровёхонек и при деньгах…

После недолгих посиделок ускакал Клим на займище во всей своей разбойной красе и справе – на высоком «крылатом» седле и в стременах стаканами.

Ни полушки чужой с собой не прихватил, а на душе у Ипата стало так кисло, что он с досады вслед Климу стрельнул смоляным катышком изо рта.

Наутро Ипат отчалил.

Оттолкнулся.

Поплыл.

Тянулись по берегам Пуи кусты, окрашенные илом половодья. Вокруг плота стояла глинистая вода.

Зачерпнёшь горстью – ладони не видать.

Жёлтый ранник простегал кромку крутых берегов.

Прилетевшие ласточки то и дело выпархивали из норок в песчаных кручах. Кормились с выси – к вёдру.

Пока корабль набирал разгон, Ипат привыкал к небывалой езде – не скрипнет, не тряхнёт, и кони неутомимые без кормёжки готовы волочить день и ночь.

Но сколь резвы, столь и норовисты эти кони водяные! Не узришь гуляющего стрежня или на повороте замешкаешь – разберут повозку по косточкам, разметают бочки по речной шири, диким стадом пустят смоляные окомёлки в дар побережным жителям.

Скоро от блаженства на лице Ипата и следа не осталось. По лбу перекатывались волны морщин. Пот заливал глаза.

Под пером кормила смачно плескалась вода.

Кровь гудела в ушах.

Потому не достигал уха Ипата ни хруст веток под копытами коня обычного, скакового в побережных кустах, ни звон удил.

И не бросалась в глаза Ипату мелькавшая в прибрежных кустах красная рубаха догонщика.

Понимая, что теперь весь мир для смолокура собрался в точку, не особо скрытничал и Клим.

В виду реки ломился на коне через лес при полной походной справе.

Пуля ждала своего часа в стволе его пищали за спиной.

Колесцо у ружейного замка было взведено, оставалось подсыпать пороху на полку…

И кровным, и кровавым родством были повязаны Клим с Ипатом.[122] Память давнего злодейства дано было нести сноровистому Климу.

Мстительные порывы обнаружились в нём ещё в детстве.

Беспричинными казались увальню Ипату вечные нападки драчуна. Он долго терпел.

Но однажды Климка больно попал в него камнем. Ипат заревел от обиды и стал канючить, пошто это, мол, Климка его лупцует. И ухорез открылся с детской прямотой:

– А пошто твой дедко мою бабку зарубил?

Более сотни лет из уст в уста передавалась весть об этой кровавой расправе как горькое предостережение. В проказливой душе Климки сказка разрослась до злобной веры.

С возрастом открытая вражда к Ипату в нём остыла. Преобразилась. Стала второй натурой. Обратилась на весь свет. И нынче, одушевившись захватом смоляного каравана, к Ипату он мести не таил. Единственно на добычу зарился. Плыви «на смоле» хоть Власей, хоть Алексей, он бы так же выслеживал.

Уже к вечеру первого дня гонки конь Клима запарился в чащобах, отстал от плота, беззвучно скользящего по воде.

Изгибистая Пуя время от времени своими коленами касалась прямоезжего пути, а на бродах и вовсе пересекала.

В таких местах и решил Клим поджидать добычу.

Заехал вперёд и залёг в буреломе у впадения в Вагу. Уложил ружьё на сошки. Но в последний миг, когда Ипата проносило саженях в трёх от него, стрелок вдруг отпал от приклада, осенённый догадкой – дать корабельщику уйти как можно дальше, чтобы меньше самому потом пястаться со сплавом. Пускай потужится земляк.

Ускользнул Ипат от погибели не ведая того.

Вынесло его на Важскую ширь. Река мелела стремительно, и казалось, будто плот скатывается под горку. Перед поворотами приходилось теперь Ипату выкидывать якорь для торможения, иначе – навал.

Якорная вервь в одной руке, шест в другой, а между ног рукоять греби – столь широко теперь ухватывал он стихию.

Железный коготь пропахивал песчаное дно и вдруг зацепился за корягу. Корма просела. Бурун покатился по плоту.

Выломило из палубы привязной кол.

Освобождённый плот подбросило и понесло.

Обломок остался на воде вехой.

Ипат причалил в затишке, скинул рубаху, порты.

Добрёл до зацепа. Переборами по верёвке пошёл ко дну. Открыл глаза и увидел себя будто в мучнистой лаве.

Какое-то световое пятно мерцало перед лицом, словно кто-то любопытный разглядывал его.

И было щекотно то ли от холода, то ли от сора в потоке.

На третьем нырке ему удалось вывернуть из-под топляка крюкастую железяку…[123]

Ночью в берестяной палатке и постелью, и одеялом стал для Ипата кожух, до сих пор висевший на шесте как флаг.

Уснул он под вплески пружинящих веток и плюханье шматков береговой глины. И приснилось ему, будто плот опять норовит вздыбиться. Водяной вал накатывает через кромку. Нет! Это баба выворачивается из глубины. Встаёт на ноги – а платье сухое.

Баба влезает в шалаш и шепчет Ипату:

– Ты сегодня ко мне в гости приходил. Теперь меня принимай.

И янтарные бусы перебирает вместо чёток.

– Хочу стать человеком, – говорит. – Возьми меня замуж.

И бусину кладёт Ипату в рот, будто ягодку.

Он давится, просыпается от удушья. Кашляет до слёз.

Выплёвывает комара.

Вылезает из укрытия…

Вставшее солнце зеленеет в молодой листве кустарника.

От воды веет льдом…

Череда залитых полой водой диких безлюдных берегов прервалась строениями Важского городка.

Обжитое место притягивало всякого плывущего. Ипат тоже своё «судно» утолкал в старицу, вдобавок к причаленным купеческим карбасам.

Якорную вервь закрепил под настилом потаённо. Можно подумать, будто смоляная плавь держится одним приколом.

По рукотворному оврагу – взъезду – поднялся с причала на торговую площадь города.

День был будничный. Площадь пустовала. Разжиться продуктами можно только у кого-нибудь в домашнем обиходе.

Пришлось пробираться Ипату в глубь городка по грязной угловатой улочке, где заборы пониже и щепа на крышах.

У колодца разговорился он с бойкой девкой. Она даже вёдра бросила, узнав, что он плывёт в низовье. Две полётные души сошлись. Девка со дня на день лесных плотогонов поджидала, но коли первым явился живичный, то она ему в рукав вцепилась. Невтерпёж было на Смольный буян к канатчику, шпагатницей.

Ипат напустил государственной важности, чтобы понарошку смутить торопыгу.

– А грамотку проезжую имеешь?

Она ударила его кулачком в грудь (выше и не достать).

– Ум-то есть? С проезжей я бы давно пешком ушла.

– А ежели в Архангельске прищучат?

Опять получил Ипат дружеский толчок от невелички.

– А то не знаешь? Дадут горячих да и отпустят. Не смертна казнь. Собаки полакают – реке не убыток.

– Я тоже наудалую, – сказал Ипат. – За паспорт ещё им плати. В случае чего вместе под батоги пойдём.

Он отходчиво улыбнулся, развернул тряпочку и в ней на ладони поднёс девке катышики живицы, обваляные в муке, чтобы не слипались.

– Смолки хочешь?

И они стали жевать вместе.

Краем глаза Ипат рассматривал девку, глазастую, будто из туретчины взятую. И, по всему видно, не только руки у неё воли просили, но и ноги на месте не стояли. Всё её в шаг тянуло, в иноходь. Глазами стреляла по сторонам, куда бы поскакать. Назвалась Марусей.

Ипата прошибло: Руся… Русалка!

Вот какую встречу, оказывается, пророчил вчерашний сон посреди реки! Знамение – конец сомнениям.

Согласие на подсадку Ипат подтвердил уже не столько ради компанства, сколько ради приятства.

Площадь в городке распадалась на две улицы. Одна упиралась в лес. Другая обрывалась берегом.

Три выдающихся строения на площади – кирпичная лавка купца Добрынина, двухэтажные палаты воеводы и кабак с медным орлом во лбу – были теснимы по кругу всяческими избами.

Из кабака доносились пьяные крики, и на коновязи у «казёнки», тоже будто захмелевший, всхрапывал конь под высоким казацким седлом.

Ипата заворожило снаряжение скакуна. Особенно стремена, похожие на головки железных сапог. Он тужился вспомнить, где же видел такую сбрую, когда сильный ветер вдруг снёс с его головы горшевик[124].

Вмиг потемнело. Из-за леса неслась на городок даже не туча, а будто сбитый из снега сказочный воздушный корабль – морок. Ударил из него гром. И тотчас снегом хлынуло сверху, и такие крупные хлопья взвихрило, словно гусиную стаю подстрелили.

«О волке толк, а тут и волк!» – подумал Клим.

Через окошко кабака он давно следил за Ипатом. И если смолокура вьюга загнала под крышу сенного сарая, то лиходея воровская погодка сорвала из тепла в вихрь. Едва ли что не вслепую достиг он пристани. Вскочил на плот-бочарник и давай из донного ила притычины выворачивать. Буря нагоняла волну. Плавь уводило из-под ног.

Клим налегал на шест. Жилы рвал в упоре.

Плот словно вмёрз. На сколько Клим оттолкнёт, на столько плот обратно сдаст. Перед глазами всё тот же корень торчит из глины на берегу.

А снежок-то уже едва трусит, насквозь становится видать далеко. Вот-вот во всём блеске откроются дали и обнаружится он, угонщик, и для гребцов на карбасе, и для праздного горожанина на высоком берегу.

Донесут. Да и сам хозяин, чай, не дремлет.

Прыгнул Клим с плота на сушу. Пополз вверх по обрыву, злобно думая, что и то верно говорится, будто воровать – не торговать: больше накладу, чем барыша.[125]

В Двине, между берегами с прожилками снега, текло так много воды, что река казалась выпуклой, и странно было Ипату, почему плот не соскальзывал с хребтины.

Он бросал гребь, восхищался простором, и Марусю надоумливал, а девка предпочитала не на оболоку жизни глядеть, а в её корень – в горшок на костре с кипящей перепечей.

Сели обедать.

Вода хлюпала под настилом.

Швыркали простуженные носы.

Постукивали деревянные ложки о стенки горшка.

Ипат «заливал».

Были, баял, у Святобора три дочери – Тара, Желя да Зевана. Одна берёзовые рощи стерегла, другая осинники, а третья – ракиты у рек. У Святобора под началом имелось войско – сосновое. Однажды Святобор оглядел своё сосновое войско – конца-краю не видать. Возомнил о себе. Небу грозит.

Сварога прогневал.

И Сварог наслал небесный огонь, сжёг всё корневое воинство, а самого Святобора молнией порешил.

Тара, Желя да Зевана на пепелище пустились в рёв по отцу.

Где их слезы на горячую землю капали – там, в бывшем сосняке, янтарные зёрна запекались.

– У меня в землянке припрятано янтаря с полгорсти. На добрые бусы, – такими словами Ипат завершил сказ.

Маруся с чашкой в подоле слушала, а лапти на её вытянутых ногах и в леготе дергались, как у гончих во сне, будто она и сидючи бежала куда-то.

«Ишь, нестойкая», – думал Ипат.

И вымолвила девка вовсе не в присказку ему:

– Дрова кончились. Пристать бы надо.

– На дровах сидим, – сказал Ипат и отломил жердину с края палубы.

Маруся схватила топор, принялась рубить.[126]

В мае всё живое мается от нескончаемого неживого солнца.

Май – воплощенный рай, но почему тогда вводят в уныние его белые ночи – чёрные дни?

Не потому ли, что свет белых ночей – это как раз и есть «тот свет»? И ещё при жизни внимательному человеку даётся в этих бесконечных майских маятных сумерках заглянуть в загробный мир.

Ноче-дни мая напоёны туманцем вечности, похожим на изморось.

Кажется, что солнце, горячее, привычное, земное, отлетело в иные миры, а светит только его блик, сполох – солнце мёртвых.

Вот так и в раю, скорее всего. И не светло, и не темно. Не холодно, не жарко. Не горько, не радостно…

Многие страдают от этого ночного света. Но особенно досадлива белая ночь для разбойника – весь он на виду.

Зато дозорна для ловца.

И выгодна для купца.

Как этот обманный свет всё живое круглые сутки гонит в рост, так и у возгонщика прибылей дело и майской ночью в гору идёт…

Этой мутной ночью три силы устремлялись к кипящей гряде на Двине: из Березника скакал туда отряд ратмана Глазова. Только что было доложено служивому, мол «узрен гулящий человек в кабаке среди лихого люда. Бахвалился по пьяному делу. Замыслил смоляное плотбище перенять в узи Берёзовой».

С верховий этот самый гулящий Клим Шумилов мчал на коне в воровскую засаду у каменистых перекатов.

На плоту подплывали туда блаженные Ипат с Марусей.

И вот они, шивера!

Впереди реку будто знобило, гладь морщилась. Так ещё бывает, когда сильно дует из лесной просеки.

Ипат кликнул Марусю.

Словно ужаленная, девка пробкой вылетела из шалаша.

Простоволосая, растрёпанная вцепилась в рукоять и давай отворачивать от кипени камешника, помня, как прежде с гонщиками леса всегда проходили они в прибрежной протоке.

А Ипат вдруг взвопил:

– В перелог!

Она с другого краю поднажала.

«Жилистая невеличка», – подумал он.

Плот несло боком на каменистое мелководье.

Расшибёт, развалит! Сверху будут катки-битки, снизу валуны, а они, люди, промеж этих жерновов – славно же поработает меленка в рыбном царстве!..

Кованый ствол пищали в прицеле Клима из засады пролётной нитью соединился с грудью Ипата. Эта невидимая связь становилась всё короче, будто накручивалась на мотовильце. До трёх саженей останется – пуля ударит по намётке в сердце плотогона.

Без отгрёбки, по мысли Клима, в столь узкой излучине смоляную-золотую плавь неминуемо притиснет к суше – останется меткому стрелку только перемахнуть с берега на плот и вот уже он – кормщик.

И баба – его.

Однако складывалось что-то не в лад замыслу.

Чем дольше Клим держал прицел, тем меньше надобности оставалось в утайке. Плот удалялся, гребцы смещали его на камни. И, к изумлению Клима, остались целы на выходе с шиверов.

Невидимая струна оборвалась.

Клим вскочил на ноги и сгоряча послал пулю в богамать.

Досадливым выстрелом невольно подманил к себе конных стражников.

– Нашёл я тебя, Шумилко! – гаркнул из кустов ратман Глазов.

– Сумел найти, сумеешь и потерять.

– В разбое ты уличён.

– У кого пропало, а к нам, значит, с обыском?

– На тебя, Шумилко, десятеро покажут.

– Сыщи у цыгана кобылу!

Тянул время Клим, придерживаясь верного правила: малый вор бежит, а большой сидит.

Он успел вбить в дуло тряпичный патрон и чугунную пулю. Подсыпал затравки, взвёл кресало и выстрелил на голос.

Готовно и по нему ударило. Дуло в дуло.

У ратмана скользнуло по кольчуге. С головы Клима сшибло шапку-подушку.

Под завесой порохового дыма Клим скрылся от копейщиков.

Первым выскакал из лесу на дорогу.

Теперь ему плетью оставалось орудовать.

И ратману Глазову тоже недосуг было заряжать свою берду. Он хлыстом охаживал конские бока, а вдобавок ещё и пришпоривал…

Продолжилась извечная игра в казаков-разбойников.[127]

Колесницей на двенадцати катках-бочках боком раскатисто прогрохотал плот по камешнику, так что и выстрелов сплавщики не слыхали.

Осталась позади воркотня бурунов.

Плот входил в утренний туман.

Словно облаком укутанные, сели Ипат с Марусей завтракать вчерашней кашей с солониной.

Цепкая, стремительная Маруся, умелая подгребщица, теперь, по одолении опасности, опять более всего стала занимать Ипата как девка. (Тоже и на плоту затевалась охота, старинная игра в баб-мужиков.)

Ипат искоса присматривался к куколке. Долго, тщательно облизывал ложку. Его широкое лицо распускалось в улыбке.

– Без любви да безо страсти все дни неприятны: воздыхаешь, чтобы сласти любовны были знатны, – неожиданно стихами заговорил он.

И девка тоже, словно Клим от ратмана, метнулась во спасение на корму посуду мыть. Хотя и чуяла, что ловля Ипата не гибельна. Плотогон ещё только плёл-свивал аркан.

Так и есть! Вдогонку девки донеслось миротворное:

– Мы с тобой, Маруся, как на небе!

И вправду, в густом тумане не видать было воды, и плавание на плоту напоминало полёт.

При игре в бабки, случается, бита попадает сразу по нескольким костям, и они, только что плотно сдвинутые воедино, разлетаются в разные стороны.

Так же Бог распоряжается и человеческими судьбами.

Вот только что вплотную сошлись злой разбойник, ярый ловец и блаженный телец. Один намеревался разжиться чужим добром, второй отличиться по службе, третий – одолеть стихийную препону. А долбанул сверху небесный биток – и корыстный опростоволосился, жаждущий поймать вора – снова оказался в догоняльщиках. И только по незатейливому плотогону вышла промашка у верховного метателя.

Ибо сказано: не только у пьяных, но и у влюблённых есть свой Ангел-спаситель.

Спустя час будто бы и в самом деле с его крылатой спины высадились Ипат с Марусей на берег в Берёзовом городке.

Это поселение начиналось у реки и поднималось к лесу ступенями улиц.

Парочка взошла на самую верхнюю – Торговую.

Ипат мордатый, у Маруси личико с колобок.

Он веснушчатый, она чернявая.

Он увалень, она вертёха.

Одно общее: оба смолку жуют.

Но опять же, если Ипат бодрящую горечь сплёвывал на сторону, то Маруся к губкам прикладывала платочек.

Парочка продвигалась вдоль коробов и тележек, обходила тряпицы с разложенным товаром, заглядывала в лавочки.

Благообразные мужички – суздальские иконники – вкрадчиво ворковали тут про письмо золочёное – византийское… А вот строгановское – закатного света… А не хотите ли ярославское с пурпуром хитонов и мантий…

Предлагали на выбор – образа жалостливые, милостивые или по-страшнее и погрознее.

Постояв пред богомазовской выставкой, парочка перешла к московским ходебщикам с выкладками брошей, колец, бус, перстней и серёг.

Тут заинтересовала Ипата цена янтаря без огранки с ноготь величиной. Носячий объявил: полтина серебром. И закричал через головы сообщнику:

– Наноси пуло на кательки – мелихо юхчат!

Бывалым Ипату и Марусе не составило труда перевести с офенского языка: «Поднимай цену на перстни – спрашивать начали».

Далее стояли щепетильники с красным товаром. Мотки разноцветных лент насажены были у них на карандаши, а рулончики унизаны напоказ иглами и булавками.

Что ни шаг, то гадальщики, лекари, коновалы тянули Ипата за рукав. Или вкрадчиво теребил какой-нибудь женоподобный мужик и тонким голосом предлагал купить из-под полы срамные гравюры.

Дошли наши смологоны до книжных развалов коробейников-владимирцев.

Здесь вопил чтец-завлекальщик.

Ипат замер очарованный, рот нараспашку, совсем одурел от складной речи. Словно об откровении Божьем чуть не со слезами на глазах стал пояснять Марусе, мол, читается это из книги «Жизнь и похождения российского Картуша – знатного плута и бахвальщика». Он решительно протиснулся к лотку, спросил «поэта Третьякова сочинения».

Подали гражданским шрифтом напечатанную на серой бумаге книгу ценой сорок копеек «Езда на остров любови».

Забыв о Марусе, скорым шагом с книжкой, прижатой ко груди, Ипат убрался на лужайку к сбитенщикам.

И потом эту парочку долго ещё можно было видеть здесь на пригреве у стены мангазеи. Они пили сбитень с калачами.

Ипат читал:

– Что бы я ныне ни вещал, но словам вздохи мешают; чую – вольность потерял; мысли, где сердце, не знают. Не ты ль, Аминта, то скрала? Я, не видав твою младость, с самого жизни начала не имел такову слабость…

А проходящие мимо них по дороге скоморохи били в бубны и орали:

– Попадья Алёна на воду смотрела, ворам говорила: не ездите, дети, во чужие клети: будет вам невзгода! Будет непогода…

С крыльца кабака местные смолокуры старались перекричать глумотворцев:

С майдана доносились девичьи хороводные голоса:

– Весна, где бывала? В лесу зимовала. Огород городила, капусту садила, краски заводила…

Городок Берёзовый будто на смотрины перед Двиной выставился.

Перед лодочками и карбасами. Перед налимами и стерлядями.

И пролётные гуси, и стоячие облака, и даль синяя, и царское око Ярилы – всё с улыбкой внимало кипящей жизни.

В конце плавания Маруся уже не дичилась речей неслыханного склада, не убегала на корму от читаемых молодым смолокуром по-печатному замысловатых певучих словопрений.

Удерживала себя в опасной близи.

И вовсе слаженной парой одолела она с ним последние вёрсты пути – в толчки супротив морского прилива в устье Двины.

Причалили к брусьям, спущенным в воду для выкатки бочек. (К осени брусья станут чёрными от смолы.)

Первый приплав удостоился личной встречи хозяина канатной фабрики Густава Клафтона, прозванного Гусём-в-кафтане. Голландец стоял на вершине катища. Ветер развевал на нём полы этого самого кафтана, сигналил белой шёлковой подкладкой. Играл в буклях парика. А солнце сверкало на медных пряжках башмаков.

Рядом с ним стоял конторщик Макаров в высокой гренадёрской шапке-колоколенке с красной шишкой на конце.[128]

Вот какой вышел поворот: прежде обитал Ипат в вольных лесах, на неоглядных речных просторах, а вдруг оказался в полумраке канатной фабрики.

За Марусей увязался.

Со стороны это заведение казалось крепостной стеной – столь было длинно. А внутри словно в жерле гигантской пушки.

Один конец ствола этого орудия под крышу был забит паклей, пенькой, куделей. Отсюда канаты начинали завиваться в пальцах прях, как струи в дождевом облаке.

А на выходе из этого жерла выкатывались смотанные в тугие бухты, просмолённые, тяжёлые, как ядра.

Станы ходили по всей длине рядами: шпагатные, гасниковые, такелажные и один причальный.

На тонком витье управлялись по две бабы, ссучивали на катушки шутя.

Скручивание причальных канатов в натяг осиливали пять-шесть мужиков аршинными рукоятями.

Иной раз все станки одновременно раздвигались от начала до конца, и тогда казалось Ипату, будто это струны на вавилонской домре-мандолине, Бога веселить.

И на фабрике у Ипата дело выдалось опять же ямное.

Под железным корытом он в земле огонь поддерживал и батогом огнетал, замачивал в дёгте «струны», ползущие яко черви земляные.

Ему, покладистому, по душе пришлось новое житьё. Скоро он так обвык, что, не ослабляя напора на рогатину, в нужной строке вторил общей песне:

Скоро вызвали Ипата в контору.

В драном полушубке, в залитых смолой лаптях явился он к приказчику. Как с равным за руку поздоровался конторщик с работником. Попенял за недостойный капиталиста вид.

– Капиталы-то мои ещё в бочках на воде киснут, – оправдывался Ипат.

О том и Макаров стал толковать – о выгодах своего посредничества в сбыте Ипатовой смолы. Не придётся терпеть убытков от лукавства приказчиков на верфи в Соломбале. У них не углядишь, так и бочки не досчитаешься. А оптом ему, Макарову, продать, – Ипату с души камень. Они сидели у открытого окна и глядели на Двину, мелевшую стремительно – что ни день, то остров посерёдке всё шире расползался, словно блинное тесто по сковороде.

Так же и Ипат на этой канатной фабрике будто на мель сел и обсох на убылой воде. Разгонная сила молнией любовной в землю утекла, пришпилила.

От Маруси ни на час не хотелось удаляться. Обабился.

Польстился на обходительность начальства.

Да и припекающее солнце тоже располагало к оседлому томлению…

Ударили с конторщиком по рукам и, не мешкая, составили договорное письмо:

«1730 год июня в 4 день города Архангельска мещанин Макаров Мокей Андреев дал сие письмо крестьянину Синцову Ипату Ильину в том, что у него, Синцова, куплено 12 битков смолы, деньги по обоюдному договору уплочены сполна.

О взятии денег ни в чём на него, Макарова, впредь не бить челом и не искать».

Конторщик присыпал письмо песком и опустился на колени перед окованным сундуком с подголовником (на нём и спал). Воткнул ключи в скважину – сундук отозвался резким охранительным звоном.

Затем не без торжественности было вылущено им из горсти перед Ипатом сорок рублёвых монет – «Анна с цепью» и «Косолобые» – по приметам чеканки.

Настала очередь Ипата вытаскивать из глубокого зеля на груди кожаный кошель, пропитанный смолой до деревянной твёрдости, и загружать его серебром.

В молитвенном молчании вершилась сделка. А и впрямь таинство происходило – смола превращалась в металл, сила Ипата в силу конторщика Макарова, ум в разум.

– Ты, Ипат, с запросом, а я с подачей, – ворковал напоследок конторщик. – При деньгах Панфил всем людям мил.

– Ну, богаты не будем, а сыты будем.

– Не прибедняйся. Заживёшь теперь – одна рука в меду, другая в патоке.

По пути из конторы Ипат миновал цех и углубился в чахлый тундровой лес. На каждом шаге по брюху ему бил кошель с деньгами. «Такие бы вериги век носить», – думал он.[129]

Под приметной сосёнкой сел на корточки, вытащил из-за пояса нож, коим на фабрике ровнял распушённые концы канатов.

Копал, пока лезвие не процарапало вечную мерзлоту.

Заложил клад.

И на стволе вырезал змейку, – так же метил он деревья для подсочки в своих палестинах…

Пролетело лето, просквозила осень.

С первым санным обозом возвращались домой.

Закопанный в тундре кожанник Ипата с сорока серебряными рублями висел теперь на шее Маруси, под рубахой, под её сердцем – вот как они с Ипатом сроднились к этому времени.

В гурьбе пеших за вереницей возов отличались они счастливым видом. От лошадей пар шёл, а от них двоих, неразлучных, в декабрьской тьме будто свет исходил.

На одной из ночёвок какая-то баба не удержалась, шепнула Ипату:

– А ведь она, парень, любит тебя!

Для Ипата это не было открытием.

Деревья вдоль дороги становились всё прямей и выше.

На подходе к Холмогорам от тундровой заморёности и следа не осталось. Матёрый сосняк столбенел по обеим сторонам пути.

Визгливо, сухо скрипели завёртки оглобель. Гужи отзывались солидной отрыжкой. Полозья на едином выдохе испускали стон от станции до станции.

За этой сороконожкой поспевали хожалые.

Ипат с Марусей прибились к высокому старику в мурмолке с седой бородой и бывшей при нём бабе в апостольнике, той самой, которая про любовь оповещала.

У старика в руке был посох с железным набалдашником для отбою от супостатов. У бабы – корзинка на локте.

– Вот как едут – дуга на дуге! – восхищался старик конным строем.

– При большом обозе и гурт пасётся, – это уже баба высказывалась о примкнувших пешеходах.

Шли они в Сергиев Посад.

А когда Ипат спросил, долго ли туда идти, старик ответил:

– Четверо лаптей.[130]

Свиток любой Большой дороги испещрён отпечатками подошв всех когда-либо проходивших по ней. Речи, разговоры, мысли путников считываются на ощупь, словно в азбуке Брайля для слепых – только и разницы, что ногами.

Впрочем, и в машине, автобусе сидючи, тоже можно стать соучастником давних дорожных разговоров. Колёса как магнитофонные головки катятся по ленте пути. Кузов автомобиля рупором усиливает сигналы древности.

Не всё разберёшь, не дословно, однако и клочков достаточно, чтобы понять, на какие темы беседовали ездоки с ходоками.

Услышишь, например: «Мёртвый не без гроба, живой не без крыши». Значит, о судьбе, терпении, надежде толковалось.

Или такое проходцем донесётся: «Есть чем звякнуть, так можно и крякнуть». Знать, вели речь о богатстве и убожестве.

Или влетит в ухо: «Кто таскает с блюд, того и бьют». Ясно – ворам косточки перемывали. Язык любого народа можно утолкать в словарь. И каждое слово родит повод для разговора, да не один. Пронизывают это слово, как нитки ушко пуговицы, неисчислимые темы бесед, споров, высказываний. Пробрусни страницы словаря, ткни пальцем наугад – и отскоком от любой строки мысль начнёт завиваться вот уж истинно белкой по древу, непредсказуемо и прихотливо, сам Бог не угадает исход плетения.

Вот вроде бы уже были описаны дорожные беседы, целая книжка их напечатана под вопросом: кому на Руси жить хорошо? А и в этом сборнике путевых разговоров запечатлена ничтожная часть на самом деле звучавших когда-либо словопрений мужицких на наших прогонах и гатях.

Много и до сих пор остаётся ещё неотвеченного, невысказанного, не поднятых тем, не распутанных клубков!..

К двум парам говорунов в хвосте обоза прибилось немало краснословов. Беседа то затихала, то занималась с новой силой. Недоумённо умолкли только когда в Холмогорах пристал к ним, пешим, молодой щекастый мужик с книгой под мышкой и на ходу принялся эту книгу читать, держась за сани, будто слепец за поводыря.

Обозное общество было задето вызывающим своеволием нового спутника.

– Оно верно. Нынче много грамотных, да мало сытых, – околично укорил книгочея старик с посохом-булавой.

Ипат подсластил укор:

– Век живи – век учись.

Въедливый богомолец не унимался:

– Гражданская грамота – от антихриста!

Ипат опять поперёк высказался:

– Наука – лучшая порука.

И снова нашлось противоречие у бывалого спорщика:

– Учёная ведьма хуже прирождённой!

Ходок с книгой, скорее всего, был из тех, кого в деревнях называли «светлая головушка». Кому от роду открывались умственные выси. Все мужики как мужики, а такой вырастал наособицу. Все кони скачут, а один резвей всех. Все сосны высокие, а одна под облака…

Постиг он мужицкую дописьменную мудрость в самые ранние лета. С детства в ней купался. Дышал ею. И пресытился. Как никто остро почуял вдруг свежие струи и веяния. Возжаждал припасть к ним. Тем более что волею судьбы рождён он был в самом центре духовного смерча, завивавшегося здесь над Холмогорами.

Подобно тому как этот смерч стягивал сюда с обширных земных пространств, смешивал воедино речные и морские воды, так и мысли свинчивались им европейские с азиатскими, нравы немецкие с московскими, представления о жизни простонародные с аристократическими.

Его ум напитался не только мудростью родных по крови пахарей, лесорубов и рыбаков, но и немецкой книжностью.

И сам он по заграницам хаживал на коче и заморских людей привечал в отцовом доме.

Наведывались в их просторную избу и высокомерные протестанты, и терпимые католики, блаженные утописты и непреклонные тористы…

Пускай все извивы западной мысли в чужом языке он не разбирал, но саму суть считывал чутьём со всякой головы. Так что к двадцати годам уложены были у него в душе зёрна многих учений: беседного, природного, нравного, людоправного, законопоставного…

По опыту общения с мужиками он знал, что пословицами их не переспоришь. А учёный слог для них тарабарщина. Но и молчать теперь, по своей горячности, был не в силах – слишком уж задиристым оказался бывалый, тёртый обозный люд.

Прежде чем слово молвить, щекастый холмогорец прибрал в голове доступные слова, перетолмачил знания с книжного языка на уличный.

И вот что получилось.

– Ведьма учёная и ведьма прирождённая суть два разных зла, – сказал он, не закрывая книгу, а лишь отводя от неё глаза. – Одно зло от естества исходит, другое в людском миру зарождается.

Тотчас ему в ответ прилетело:

– Хоть меня молнией зашибёт, хоть сосед дубиной по голове – мне-то не легче.

– От молнии нет спасенья. А с соседом можно мирно дело решить, – негромко возразил пришлый.

– Что вор на Большой дороге кошель отнимет, что я снесу в приказную избу подать – одинаковый убыток…

– Не всё счётом решается. Тать ограбит, так спасибо что не зарежет. А в казну снесёшь – она тебе защиту поставит от ляха, свея, от лесного лиходея…

Далее – остывали, склонялись к шутке хожалые умники. Главное – сломили они гордость в парне, низвели до беседы.

От сердца у них отлегло. И когда грамотей снова уткнулся в книгу, они отнеслись к этому с полным пониманием.

Ровно тянулся обоз, с редкими остановками для починки.

Разносилось по-над дугами: «С Бого-о-ом!» – и лошадки опять налегали.

Звякнет узда, фыркнет конь, харкнет мужик, и снова потом до следующей остановки слышится только змеиный шорох полозьев и негромкий говор путников.

На одном из таких перелогов недалеко от городка Берёзова вдруг в голове обоза раздался грозный окрик. Завязалась перебранка.

Светлые глаза Ипата налились озорной молодецкой слезой.

– Не всё горлом, ино и кулаками, – сказал он Марусе, уходя на звуки свары.

В толпе ямщиков кого-то тузили.

Ипат услыхал:

– Вора поймали! Вали волка на холку!

А казнимый вопил:

– Напраслина-то вам отрыгнётся, мужики!

Ипату показался знакомым этот голос. Он протиснулся к толкотне и увидел Клима Шумилова – без шапки, в разорванной на груди рубахе и заломленными руками.

Толковали вокруг, что это первый негодяй при Большой дороге, жаль не с поличным скрутили, а лишь по злой памяти.

Как ни дик был взгляд у бродяги, как ни вертел он головой в попытках освободиться, но всё же приметил знакомое лицо – ту самую соломинку для гибнущего – узнал Ипата.

– Ипатушка! Земляк! Сродник! – захрипел Клим. – Нет на мне греха – хоть на нож!

– Не клянись матка, не рожать дитятка, – злорадно ответили ему и пуще заломили сустав.

– Мы ведь с тобой одного завода порода – синцовского! – голосом крови кричал Клим, взывал к сердцу – диким предсмертным воплем исходил.

Не думал не гадал Ипат, что случай выведет его в судьи. От его слова зависело поведут ли Клима к ратману на расправу, или отпустят на поруки. Выговорил Ипат льготу для земляка. После чего пронеслось у него над ухом:

– Ты его выручил, а он тебя выучит…

Истина изрекалась не ко времени.

Ипат стоял оглушённый собственным милосердием.

Ночь была только вверх открытая. Далеко на подлёте угасали всякие лучики. На земле не в чем было звёздочкам отразиться: на дороге снег нечист, уезжен, посыпан навозом и сенной трухой.

Стали.

Зажгли по концам обоза нодьи, чтобы волков отпугнуть. И сами возле этих скоропечек разлеглись на лапнике.

Избитый Клим в рваном зипуне жался к огню. Сидел нахохлившись как подранок. Не узнать в нём коршуна. Глаза сонные. Крылья бровей опали.

И полгода не прошло, как они последний раз виделись с Ипатом у смолокурни на Пуе – лихим казаком подскакал тогда Клим к бондарне.

Потом тоже, в красной рубахе и сапогах с отворотами, выслеживал Ипата до Берёзовых шиверов в надежде на захват смоляного каравана.

Отважно воевал с ратманом Глазовым. По корчемной (контрабандной) тропе скакал в обход засад. И, как всегда на рысях, стремительнее ему думалось, – так и тогда в седле торкнуло в голове – плюнуть на смоляной куш до поры до времени.

Подождёт Ипат.

И Клим с корчемной тропы ломанулся по лесному бездорожью на запад. Вольный дух понёс его на Онегу. В той дали, полагал, и слава его не выдаст, и добычей он не будет обделён: подсохнут обонежские дороги и валом повалят по ним через Долматово в новопрестольный град Питер царёвы закупы – самое раздолье для ушкуйника.

Ну, а с холодами намеревался нападчик и смоляное дело довести до конца – выстеречь Ипата на Большой дороге. Дожать увёртливого. «К декабрю созреет, в самой поре будет земеля, – думал Клим. – В самой сласти – с тугой мошной».

Но загад не бывает богат. С Онеги он едва ноги унёс от тамошних спорователей с кистенями, а в родных местах чуть вот было самосудом не убили.

Но зато теперь на ночлеге опять как бы лично Бог усадил его плечом к плечу с Ипатом, думал Клим. Только руку протяни – тут и кошель на гайтане. Наконец, слава тебе Господи, посчастливится.

Дерзко мыслил проклятый, хотя вид имел жалкий и замашки побирушечьи. Скрёб по полушубку Ипата чёрными ногтями. Собакой заглядывал в глаза. Дикого зверя в них и не разглядишь. За ужином такую былину сочинил о притеснениях и потерях на Онеге, что впору подаяние отсыпать.

Вот уже и накормил его Ипат жирным кулешом, и шерстяными портянками одарил, и посулил на своём коште довезти до родной Синцовской, прямо до дому, а Маруся всё не оттаивала. Она и взглянуть на Клима не желала, не то чтобы заговорить.

Приметила бабьим острым зрением в слезящихся глазках проходимца ядовитые огоньки. Даже будучи на краю дней своих, постреливал он на людей беспощадно, испепеляюще.

Такой и в гробу укусит.

Повидала Маруся нищих, в том числе и ложных, но в этом мрак душевный почуяла она обжигающий.

Легли спать.

И гревь, и сыть не разморили бродня. Покой после трёпки не расслабил. Наоборот, решительная сила прилила к сердцу, жилы собрали тело в комок.

А сознание, низвергнувшееся в бездну, достигло адского озарения. И настал миг в этой непроглядной зимней ночи, когда слепая ярость кинула Клима на Ипата, принудила душить мужика посохом поперёк горла.

Полы истлелого зипуна накрыли Ипата с головой. Перед глазами тьма, в нос шибает смердящим тряпьём, гнилым дыханием.

Трещат хрящи в горле.

В потёмках пазухи убийцы, как в потёмках жуткого сна, задыхаясь, Ипат будто проваливался в пасть аспида, чувствуя при этом, как чьи-то ледяные пальцы змеятся по его груди в поисках кошеля с деньгами.

Исхудалое тело Клима недостаточно оказало подспорья его злой воле. Позволило вырваться стону из груди Ипата.

Всей силой нутра вострубил человек о возможной скорой своей кончине.

Растревоженная Маруся вскочила на ноги, выхватила из костра горящую жердину и обрушила её на голову душителя. Запахло палёной шерстью. Клим свалился на сторону.

И только Ипату открылся мир, как он увидел обрушивающийся на голову падшего ещё и железный набалдашник походной трости старика-богомольца.

Теперь уже у Клима кости хрустнули и надломились.

И вместо Ипата он утих навек.

Тело несчастного сволокли в канаву, присыпали снегом.

В Берёзовом городке доложили ратману Глазову, мол, покойник твоего призрения валяется на трёхсотой версте, прибирай.

И без остановки – дальше.

Едучи теперь на возу, как раненый, Ипат скоро и кличку от товарищей получил – Кривошей.

Голову держал свёрнутой на сторону, закутан в попону.

Сулили ему баньку на поправку. Чарку в нутро.

Путники посмешками изводили в себе недавние страсти дорожного приключения, а Ипата стремительная гибель дружка детства насквозь проняла. Сам, будто убитый, молча сидел он на санях. Наконец с горечью молвил идущему рядом старику-паломнику:

– Вот был ты богомольцем, а стал душегубцем.

Видать, у калики перехожего давно готов был ответ, не впервой ему было руку на злодея поднимать. Начал он ровно и складно излагать, мол, зло не в нас. А вокруг нас – в духе яко в воздухе. Как комар, гнус. Кто-то и заглотнёт по неосторожности. А кто-то век отплёвывается.

– И я ударом посоха лишь его, зла, гнездовище разрушил – плоть телесную, – молвил паломник. – А душа-то этого заглота с Большой дороги, почернённая деяниями, как Богу принадлежала, так ему и отошла в пользование. И вот не сейчас ли Господь у этого Климки и спрашивает: пошто сосуд души своей для нечистого отворил, пошто добрых людей губил? Вот бы послушать, как ему Климка твой врать начнёт.

Ипат молчал.

– Не человек он, а само зло воплощённое, – подытожил боевитый странник. – И я вовсе не душегубец. Душа, парень, вечна. Я только кринку с зельем разбил в человеческом обличье.

После смертоубийства и холмогорского грамотея от книжки отвернуло. И его потряс удар железного посоха по темечку бродня. Только в отличие от богомольца мысли его после этого стрельнули совсем в другую сторону.

К изумлению ходячих, стал он говорить, что все люди родятся одинаковыми. Только в разных семьях. Видать, этот убиенный с такими людьми водился, что не мог не воровать. А был бы он с пелёнок обласкан и досыта накормлен, разве у него такой бы вышел конец?

Против него готовно ополчились:

– В чёрном лесу не без волка.

– Где он ногой ступал, там трава не росла.

– На то и плаха, чтобы топор точить…

Обрушилась на книжника вся правда народная – беспощадная. Только Ипат на возу, как белая ворона, не каркнул в общем хоре.

Готов был и дальше внимать он одному только этому своедумному разумнику-холмогорцу.

Однако тот умолк, опять ухватился за тяж и уткнулся в книгу.

Сосуд зла раздробили, и черепки утолкали под снег.

Так же во времена моровой язвы-чумы падших закапывали в глубоких скудельницах.

А через некоторое время опять бушевала эпидемия.

Походя, легко управился русский обозный люд в 1730 году с опасным бродягой Шумилкой. Но глядь, и двухсот лет не прошло, а зелье духовное до краёв наполнило чаши душ тысяч таких Климов.

(Чумная бацилла, кстати, тоже весьма живуча и плодовита.)

И насколько легко справились с Климом, вором и убийцей безыдейным, настолько долго, тягостно избавлялись от воров и убийц благонамеренных, бескорыстных, душивших таких, как Ипат, «ради общего блага»…

Чтобы проследить судьбу первого мужицкого капитала в этих краях, совершим скачок во времени, от начинателя смоляного дела Ипата Синцова из года 1730 – к последнему потомку рода – Варламу, в год 1918. В музыке, в симфонии, такой приём называется «ложный финал».

А далее в повествовании опять прибегнем к строгой хронологии.

В ожидании барж с верховьев Варлам стоял на берегу.

Пуя подобралась под самую кромку, ещё немного – и растечётся под ногами до леса. Большой лужей казалась река – шагай по ней в сапогах, и штаны не замочишь.

Как с высокого обрыва, с колокольни Ивана Великого, с башни Биг Бэна всегда подмывало Варлама пуститься в полёт, так и сейчас притягивала бездна, хотелось испытать упоительную жуть от бега по этой плёнке…

Над дымчатым лесом стрельнуло дымком. Из-за поворота выплыла белая льдина корабельной рубки. В ответ на взмах руки Варлама колёсный буксир приветственно протрубил.

Встречать высыпали все работники смолокурни на Медведке.

Капитан «Проворного» в чёрном клеёнчатом плаще первый сошёл по трапу – улыбчивый голубоглазый великан с рыжей бородой на горле, будто платок, повязанный от зубной боли (фасон – шкипер). Пожимая руку Варламу, кивнул на скипидарный цех:

– У меня однотрубный, а у тебя, Варлам Лукич, – целый крейсер.

После обеда они пили кофе у раскрытого окна с видом на штабель бочек-битков.

Кофейник был никелированный, как пуговицы на кителе капитана. А ручка у кофейника костяная, подстать рукоятке браунинга, торчащего у гостя из кобуры.

Из стального сундучка на коленях он выкладывал на стол перед Варламом пачки красных сторублёвок, серо-алых четвертных, зелёные десятки, голубые трёшники.

Грохнул напоследок мешочком с монетами.

– После Бога деньги первые, Варлам Лукич. Извольте пересчитать, – сказал капитан и принялся за кофе.

Отплыли с Медведка в полночь.

Баржи с ветряками для откачки воды рыскали за пароходом, тёрлись бортами о подтопленные деревья, утюжили днищами кусты.

На крутых поворотах Пуи буксир кренился, одно колесо молотило по воздуху.

Удерживая линию, капитан Кокнаев в рубке крутил штурвал из стороны в сторону, «играл» кормой.

На Ваге множество судов, плотов и лодок вынудили давать гудки.

«Проворный» сипло выдыхал паром, а капитан при этом произносил одно и то же ругательство, по-фински растягивая:

– Лот-то финерот-то![131]

Длился тревожный час полночного солнцестояния.

В виду Шенкурска восток начал зримо раскаляться, сжиматься будто поковка под молотом, и вдруг словно бенгальскими огнями оттуда порскнуло.

Как при сотворении мира, нечто, бывшее туманно-цельным, разделилось на небо и землю, на облака и на их отражение.

Мир сомкнулся воедино.

И будто от радости бытия взвопил «Проворный».

Матросы принялись брать баржи на короткие концы, чтобы не заносило при швартовке.

Помогать – за выводной линь – ухватился Варлам.

На высокий берег Шенкурска бочки-смолянки поднимали конными лебёдками через блоки. Словно на приступ крепостной стены лезли битки в несколько рядов.

Варлам с палубы «Проворного» в рупор подавал команды бондарному войску.

Напоследок, озоруя, сам сел в порожнюю петлю и на катище взобрался как скалолаз.

Приказчик в суконном картузе громко по-солдатски изложил ему виды на торг. Потом доверительным шёпотом поведал о кознях новой власти. По мнению приказчика, вернее всего было бы Варламу Лукичу тотчас спуститься на канате обратно и немедля отплыть с остатным товаром подале от «этого осиного гнезда».

– А что мужики? – спросил Варлам.

– За вас горой!

– Ну, так и бежать не мне.

Он шёл по городу – белолицый с пшеничными усами, подкрученными в нитку (фасон – шевалье). В шляпе, сдвинутой на затылок словно бы не движением руки, а самими пружинистыми светлыми кудрями чуба. С сочных губ срывалось бодрое «тру-туру-ру».

Храм звонил по полному чину. Закончилась вечеря. Народ расходился по домам. При виде Варлама то и дело взлетали шапки над головами мужиков, бабьи лица расцвечивались улыбками. Отовсюду слышались здравицы. И Варлам ответно тряс льном своих кудрей. Купался в почёте.

После Синцовской вотчины и этот городок стал ему родным. С годами он вжился в него, украсил трудами.

Как на чудо ходили смотреть на его двухэтажный особняк, выложенный из обливного кирпича (лещади) цвета кофе с молоком. Карнизы были выточены внапуск. Наличники – из гранитной фасонины. Замковые камни в арках над окнами щерились львиными мордами.

На крыше высился бельведер.

Чугунные колонны поддерживали балкон ажурной ковки.

А перед домом разбегались в ряд берёзы, посаженные Варламом собственноручно. И в этот солнечный весенний день 1918 года их молодая зелень искрилась, подсвеченная изнутри стволами фарфоровой белизны…

Во дворе своего замка Варлам, как был в рабочих ботинках и просмолённом инженерном кителе, так и ухватился за рукоять насоса, похожего на пожарную помпу.

Поршни чавкали, сипели, и было слышно, как в бак на чердаке лилась вода для ванны.

С охапкой дров Варлам опустился на колени перед топкой и принялся разжигать огонь.

Кроме него ни у кого в городе не было ещё такой купальни, похожей на бассейн, выложенный метлахской плиткой.

Котёл был получен из Ливерпуля в разобранном виде.

Сам Варлам склепал его, нарезал винты, обвил трубами.

Капитан Кокнаев явился на ужин в белой парадной форме с медалью 300-летия Дома Романовых на груди.

Не из чванства нацепил «романовку», а лишь в напоминание о высочайшем покровительстве для придания весу на встрече с городским головой.

Был доволен – помогло.

Финн громоздился за обеденным столом, ёрзал на стуле, фехтовал ножом и вилкой, продолжая давний спор с Варламом: какой генератор покупать и у кого – у шведов или англичан.

Речник настаивал на простоте постоянного тока. Смолокур – на силе переменного. Ибо кроме освещения городских улиц намеревался подключить к будущей станции и лесопилку.

Варлам откидывал назад голову с гребнем белокурых кудрей, воинственно топорщил усы и указывал пальцем вверх, на готовые низвергнуться кары небесные, если они с капитаном не рискнут и не купят генератор у англичан.

Сгоряча он даже неловко укорил капитана незнанием законов электричества:

– Алто Валтович, я вас умоляю! Судите не выше паровика!

Но на то и Софья Карловна по-супружески равноправно сидела за столом, чтобы между «полюсами» не проскочила вольтова дуга.

– Господа! Давайте чай пить! Подождёт городское освещение. Белые ночи впереди.

В качестве трубки мира компаньоны раскурили по папиросе «Империал», решив, что обратным рейсом Алто Валтович доставит из Архангельска нефтяной двигатель, а Варлам Лукич смонтирует здесь станцию по своему усмотрению.[132]

– Нет. Кровь у людей разная. Кровь виноватого – вода!..

Такие слова произнеслись одновременно со спором о силе тока в особняке Варлама Синцова – в одном из номеров уездной гостиницы через дорогу от его палат, окно в окно.

В комнате с розовыми обоями было накурено. Стены отдавали кислятиной, а с полу несло сапожной ваксой.

Суконные кепки, касторовые шляпы, соломенные канотье висели на крючках у двери.

Плечи гостивших обтягивали пиджаки. Шеи схватывались мятыми галстуками, шнурками. Или косой ворот был застёгнут на обыкновенную костяную пуговку.

И в этом сером мужланском кругу, словно луна в ночи, – женщина.

Её глаза-маслины лучились сквозь чад, производили химию, облагораживали и запахи, и вонь.

Улыбнётся – и будто не дым вокруг неё, а флёр.

И блузка шёлковая на ней, и дегтярно-чёрные волосы, и кожаная шляпка на голове с вуалькой будто водой сбрызнуты.

Казалось, такой бриллиант должен бы через минуту закоптиться в табачной гостиничной затхлости, если бы не сама она была главным источником – курила больше всех, одну за другой.

Она разливала чай.

А вынесший резкое суждение о крови-водице её гражданский муж Осип Шумилов-Скалин кортиком резал каравай хлеба и раздавал усачам.

(У самого Осипа ещё и бородка кисточкой имелась, словно подбородок был в смолу обмакнут да так, струйкой, и засохло.)

Ломти выкраивал он офицерским кинжалом столь усердно, что можно было подумать, именно поэтому блестел от пота его бритый наголо череп.

Хотя запарился человек скорее не от резки пшеничного, а от тягот спора.

С утра они толковали о полученном нынче секретном письме из центра. Называлось письмо так: «Несколько причин, по которым следует убивать».

Рассуждали вразброс.

Спорили, является ли причинение смерти причинением зла?

Сошлись, что убийство лишь вред наносит. И если отсутствует тот, кому вред причинён (убит), то и вреда нет.

Философствовали за картами, потому не обошли и такую аналогию: мол, кто вытянул туз пик – тому быть убиту тузом крестей.

Каждому своё.

– Товарищи, но любой человек волен жить! – воскликнул кто-то.

– Вот и выходит, что мы лишь поступаем против его воли.

– По воле большинства! – строго уточнил Осип и засунул кортик в ножны со значительным щелчком, так что все на минуту умолкли.

Дискуссия продолжилась:

– Вспомните «Волю к власти». Цитирую по памяти: «Сегодня это причинение вреда, а завтра – неисполнимая мечта»!

– Бог? Ну, что он, Бог? Бог слышит нашими ушами, смотрит нашими глазами…

– Думает нашими головами…

Звенели ложечки о стаканы.

В такой близи одновременно умствовали дельцы в купеческих покоях и лихари в гостинице, что невольно напрашивалось сопоставление.

Начать хотя бы с женщин.

Супруга Варлама Синцова, сидящая за самоваром в собственной гостиной Софья Карловна, была белокурой скандинавкой строгих правил (в девичестве Ульсен; отец – русский норвежец, имел лесопилку в Архангельске, дочь помогала ему, но с той минуты, как на губернаторском балу в новогодний миллениум закружилась в вальсе с Варламом, уже от него не отходила ни на шаг).

Хозяйка застолья в уездной гостинице, смуглянка Марго, была из портовых девиц семейства одесского сапожника Изи Бензона с Пересыпи. В бытность свою она «мантулила» контрабанду со старшими братьями.

В катакомбах подкармливала мятежников с броненосца, за что и была сослана. И с того дня, как на одной из пересылок забинтовала Осипу Шумилову-Скалину ножевую рану, находилась с ним в кроваво-кровном родстве.

Жена по мужу честна.

Муж знаем по жене.

Или ещё так говорят: какой ехал, такую и взял…

Теперь про мужчин.

Если выпущенный нынешней зимой с каторги Осип Шумилов-Скалин занял должность в «бюро» и получил казённый маузер, то как раз в те же дни Варлам Синцов ножницами вооружился, чтобы разрезать ленточку в новом училище для смолокуров.

Если Осип с блистательной Марго вчера плыли по Двине на катере из Архангельска на разор уездного жизнеустройства, то Варлам с Софьей собирали по берегам Пуи и Ваги товар свежей выгонки для общенародной пользы…

…И это при том, что Варлам с Осипом были односельчанами, ровесниками 1880 года рождения.

Дома в Синцовской стояли рядом.

Тянуло Оську к Варламу, но не затягивало.

Перед парнишкой словно острый кол торчал – богатство двухэтажного деревенского дома Синцовых и одёжная справа отпрыска потомственных смолокуров.

Варлам пылкий говорун и выдумщик, все пять вёрст от Синцовской до школы обычно заступал вперёд Оськи и со слюной на губах рассказывал что-нибудь, к примеру читанную вчера сказку про снежную бабу.

Надо же, до чего додумались ребята в Дании! Обломок граблей вставили снеговику вместо зубов!

Или рисовал палочкой на песке статую Колосса в городе Родос, высмотренную в книжке.

Или, стоя на берегу Пуи, предлагал Оське сшить плот и плыть в Америку.

Потрясаемый воображением заводилы Оська Шумилов бледнел и краснел, его словно порывами ветра тузило задором начитанного дружка, готов он был с ним хотя бы и в Америку, если бы не велосипед, подаренный Варламу на день Ангела, который нанёс этой привязанности смертельный удар.

Варлам лихо катался по деревне. Оська Шумилов бегал за ним из конца в конец неустанно.

Пришла пора и ему садиться на «машину».

Он сверзнулся в крапиву.

Такого унижения вынести не смог.

Обиделся, будто Варлам Синцов его побил.

В школу дохаживали порознь.

Встречались потом лишь на задках церкви при игре в решку.

Тут главенствовал Оська Шумилов. Сражался упоённо, тоже с переливами на лице от жара к холоду.

Однажды одним ударом снял у Варлама весь кон.

Зло ржал в лицо, стоя на четвереньках, уже тогда с жидкой паутиной волосиков на голове, с синими недужными подглазьями.

Вскочил, выставил кулаки и принялся наскакивать:

– Ну, давай! Давай!

Варлам едва стоял на ногах от горя и ужаса, убитый необходимостью драки с другом.

Убрёл домой «трусом» и «сопляком».

После этого вдвоём их никто не видел.

Осипа Шумилова со временем призвали на Балтику.

Варлам Синцов уехал учиться в Петровскую академию…

Мировая гроза вот уже полгода, с осени 1917-го, настаивалась над Шенкурском.

Росло напряжение между уездными земцами и питерскими огольцами. Одни, как Варлам Синцов, сулили мужикам завтра лучше, чем вчера.

Другие, как Осип Шумилов-Скалин, предлагали им познать совершенно новое, невиданное доселе счастье на земле.

Жившие под этим захмуревшим небом представители вольных племён ваган косопузых[133] не желали журавлей в небе, каждый тешил за пазухой свою синичку и только от неё чаял в прибыток яичко.

Им земство было милей.

Питерские тучи над их головами сгущались.

Столичные затейники уже не только красным словом принялись залучать их в свои сети, но и брали на подкуп, обещая земель на приращение.

Опять промах. Малородными-то подзолами ваганы пресытились ещё при Столыпине на отрубах. И отвечали незваным благодетелям тем, что они, мол, не землёй живы, а смолокуренным промыслом.

Тогда настырные самопомазанники уже в голос стали стращать, так прямо и заявляли: или соглашайтесь новую жизнь для всего человечества устраивать, или со всей вашей смолокуренной артелью возьмём вас на притужальник.

Но и тогда ещё не пробило мужиков молнией.

Накапливался заряд.

Окончательно зачернело над головами смолокуров после прибытия из центра отряда Шумилова-Скалина, называемого чекой – железным штырём в оси телеги. (Этой штуковиной намеревались буяны замкнуть концы напряжения, чтобы пролить на город очистительный огонь.)

…12 мая 1918 года с утра разгуливали по городу Шенкурску волостные делегаты решающего съезда.

Будто на престольный праздник собрались.

Всё ежедённое, затрапезное, рабочее, всякое там рядно и парусина, порты и армяки – что это за диковинка? Ведать не ведаем.

Приехали в выходном – в пиджаках на вате, тужурках.

О лаптях тоже будто слыхом не слыхивали. Сплошь сапоги, а то и ботинки с брюками навыпуск. На головах картузы, котелки.

Большинство побрились здесь, в уездной цирюльне, и ходили с окровавленными бумажками на впалых щеках и костистых подбородках.

Сверкали цепочки от часов. Трости постукивали по булыжнику.

Пахло в толпе махорочным дымком «полукрупки самарской», а то и душистой папиросой «Козырной».

Военных полков в городке давно не стояло. И подобное шествие вполне восполняло этот ущерб. Тут тоже были и нарядные незнакомцы, и флаги, и музыка в саду, и смущение женского пола.

В трактире за чаем пахнущие льдом и конём соборяне рассуждали о скорой пахоте, о грабительских налогах и защитительных хозяйских увёртках. В лавках закупали платки для жёнок, гостинцы деткам. У скобарей – всяческие железки для избяной справы, колокольчики и бубенцы. А кто-то и у родни в гостях сидел. Горюнился либо похвалялся.

И такие были, которые на крутояре, на молодой траве, облокотившись, кружком лежали, распивая водочку из наскоро свёрнутых берестяных кулёчков.

Ну, а самые азартные стояли в очередь у амбара с вывеской «Синема», где давали народную драму-песню «Ухарь купец».

Теперь бы это назвали клипом.

Всяк из них был сам себе государь – со своей землёй, своими подданными, со своим урожаем и кормящим торговым оборотом. У каждого в избе имелась своя вооружённая сила с топором, вилами и берданкой, а то и наган под стрехой. Свой транспорт у коновязи. Своя казна, министерство иностранных дел с представительствами в других «домах-крепостях», на ярмарках, сегодня в ближайшем престольном селе, а завтра в прочих краях, куда ноги дойдут.

Была у них своя, с ударением на «и», родина – лично очищенные от лесов, добытые из небыли поля в долинах рек.

Деревня с угодьями ощущалась ими как страна.

Россия – как места на планете заманчивые, на смелого.

Иные земли – ломти отрезанные.

Вся жизнь у такого мужика, весь он был у себя в горсти, за пазухой, в зрительном охвате.

За пятьсот лет выстроился он на северной свободе загребущий и самистый. А великой дерзостью устроители всемирного счастья в 1918 году вознамерились одним махом низвести его, хозяина, до положения углового жильца, каковое знаемо было им в бродячей городской отхожести и не прельщало.

Этого мужика, ездившего в те времена на жатке «Форд» и крутившего на гумне рукоятку веялки «Фарман», покупавшего молочный сепаратор «Гардиан», велосипед «Рено»; этого смазчика, лившего автол в подшипники паровой машины «Жакер», что пыхтела в трюме парохода его смолокуренной артели; этого счетовода, сдававшего в аренду локомобиль «Ситроен» (членам кооператива бесплатно); этого оборотистого, пуще всякого азиата, торговца, обменивавшего лично добытые скипидар и пек (по-нынешнему, считай, нефть и газ) на все соблазны мира сего, – этого европейца… захотели вдруг подбить на войну с американцами, англичанами, французами, чтобы потом сунуть его в ярмо коммуны и натравить на богатых сородичей, плоть от плоти мужицкой, кровь от крови. Чтобы павший до уровня дикаря он, этот справный русский мужик, по кирпичику растащил немного более справный дом немного более удачливого выходца из его же деревни, струны фортепьяно в нём употребил для починки своих валенок, а лакированные деки – для катанья на ледянках под тем предлогом, что этот немного более везучий земляк, мол, наперёд его, мужика, ограбил. Как же! Ведь от трудов праведных не наживёшь палат каменных!

Ну, так ведь о неправедности наживы свободный, предприимчивый русский мужик и не спорил. Нажива – хромая лошадь. Нажива – сама в себе гниль. А вот ежедневными трудами трёх-четырёх поколений одного согласного рода – знал этот мужик и всякому мог рассказать – ещё те ли палаты возводятся!

В каждой деревне были такие удачники, у которых семейный мир и почтение из колена в колено.

Вокруг таких даровитых – и бесталанным горя мало.

И на одну разжогную пословицу такой мужик вывалил бы десяток уладливых.

«Всего веселее свои денежки считать».

«Без гроша слава нехороша».

«Денежка не Бог, а полбога есть».

«Деньги что птицы, все в стаю сбиваются»…

Часы на колокольне Шенкурского собора заиграли сбор.

Делегаты с площади убрались в залу присутствия.

На опустевшую площадь Шенкурска из училища смолокуров выбежали мальчики в чёрных гимнастёрках и, задрав головы, принялись глядеть на небо через закопчённые бутылочные стёкла.

Взлетевший на церковную ограду петух полыхнул алым язычком в клюве и картаво заявил о своём времясчислении.

– Началось, началось! – загалдели дети.

Облака над городом стали сгущаться. Тень от этой опухоли уже скользила по заречным лугам, будто небесный слепец обшаривал землю.

И словно весь мир помоями окатило – таким всё стало серым.

Скралась высота. Казалось, до облаков рукой подать.

Будто это пыль, поднятая с земли шквалом.

Будто глаза запорошило до непроглядности.

Минуту вверху ещё оставался пунцовый блик, как щель у печной дверки. Но вот и дверку плотно притворили.

Шенкурск окутало мраком.

На площади раздались дикие вопли местной сумасшедшей. Она слала проклятья змию, заглотившему свет Божий.

Окрестные бабы с плачем и причитаниями принялись выкидывать из окон куски хлеба на потребу пожирателю солнца. Задабривали. Другие метались по улочкам с зеркалами на груди в надежде приманить хотя бы лучик. И по всему городу колотили палками по доскам. Лишь седой калика перехожий ухмылялся, сидя на крыльце трактира.

– Алилуия! – ворчал он. – Радоваться надо. Свадьба нынче у Ярилы с Макошью. Самое у них зачатье происходит.[134]

Тень Луны соскользнула с Земли.

Космическое щупальце шарило теперь по каким-то другим уголкам вселенной, а на Шенкурск опять брызнуло солнцем.

Оглашенные бабы унялись, загремели посудой в своих шомушах. Сели за парты ученики с закопчёнными стёклышками.

В своей будке задремал постовой…

Скоротечным оказалось затмение.

Депутатский съезд тоже не затянулся.

Пинком изнутри распахнулась дверь присутствия. Сиятельной плешью вперёд с заломленными руками был вытолкнут на улицу Осип Шумилов-Скалин с порожним футляром-кобурой на шее, как норовистый бык с боталом.

Облако пыли поднялось теперь уже от топтавшихся вокруг него делегатов. Кричали:

– В Питере бузу устроили, и к нам с тем же!

– Заворачивай оглобли!

– Самих в тёмную!

Выволокли ещё трёх разоружённых чрезвычайщиков.

Командовал в офицерской шинели высокий прапорщик с иконописным лицом. В руке у него был маузер – бывший чекистский.

– Вяжите их!

В горячке драки никто не заметил, как распахнулось окно в гостинице и высветилось в глубине прекрасное лицо незнакомки в шляпке с вуалькой.

Сгустился чёрный слиток пистолета в вытянутых руках. Плюнуло огоньком. Воздух на площади отвердел и лопнул.

С головы одного из бунтарей слетела шляпа.

Человека понесло боком и обрушило наземь.

Люди шарахнулись в стороны без разбору – мужики и чекисты.

На площади остался только убитый да ещё спиной к церковной стене припечатанный полицейский с обнажённой саблей, с ужасом взирающий на то, как христоликий красавец прапорщик раз за разом ответно стрелял в окно гостиницы из трофейного маузера.

Короткое замыкание просквозило самих его устроителей.

Шибануло по столичным уговорщикам так, что они всю ночь на двух подводах бежали из Шенкурска в оглядку, опасаясь погони.

В Усть-Ваге перевели дух, столкнувшись с такими же изгоями, выбитыми с другой стороны – из Архангельска десантом союзников.

Канонерская лодка «Аспид» стала им пристанищем.

На палубе возле гладкоствольной двухдюймовки на полевом лафете без колёс чекисты хлебали судовой борщ из общего котла и славословили спасительницу Марго. Смачная одесситка сидела боком, на бедре, как сидят амазонки в дамских сёдлах, и мило улыбалась на комплименты.

Изумлялись, как из карманного пистолетика умудрилась она попасть с первого выстрела на двадцать шагов.

Шутили. Дамочки, мол, глазками стрелять привыкши, потому и точность такая. А Осип Шумилов-Скалин чистил ржавый наган с расколотой рукояткой и всем видом запрещал хихикать над этим недостойным оружием, за ненадобностью отданным ему командиром судна взамен отобранного в Шенкурске мужиками М712 (маузер).

Чекисты были возбуждены (теперь бы сказали, адреналин играл) намерением капитана канонерки идти на Шенкурск.

Горя отмщением, с философских высот о праве убивать, срывались на мужицкие похабы (сами из таковских).

– Этого прапора я лично за ножку да об сошку.

– Сподручнее будет ему на дне раков ловить.

– Пеньковый галстук ему на шею!

Обуянные битвой, после сытного флотского обеда вызвались вместе с командой рубить в прибрежном лесу дрова для судовых котлов, чтобы поскорее отчалить.

На опушке у ручья, в знак уважения валькирии, надрезали ствол берёзы и вывели желобок, откуда полилась ей в ротик струйка сладкого.

Оставили её с кружкой лакомиться.

А на площади Шенкурска той порой записывали в отряд Белой гвардии. Стол на булыжниках выровняли подкладкой щепы под ножки.

Кресло в стиле ампир с кожаными подлокотниками оседлал герой вчерашней битвы – Максим Ракитин.

Крохотные звёздочки на его золотых погонах напоминали те самые лучики, которые бабы вчера во время солнечного затмения пытались уловить зеркалами в накатившем мраке.

Он снял фуражку, прогрёб пятернёй смолянину волос и отколупнул крышку чернильницы.

– Господа мужики, прошу!

Так же со снятыми шапками, картузами, шляпами, будто под Божье благословение, подходили к столу боевитые мужички.

Отдельно кланялись и улыбались стоявшему сбоку от стола благодетелю Варламу Лукичу.

Растроганный председатель артели им в ответ чувствительно тряс кудрями. Порывался жать руки верным людям.

Иных в сердцах обнимал.

Возвышенный душевный настрой добровольцев будто ледяной стрелой пронизывало со стороны коновязи у трактира, где сбились в кучу умы, смущённые обещаниями голубиной кротости при грядущем устроении жизни, ревнители решительного новозаветного обновления бытия.

Были там и «делегаты», да поскромнее и поскоромнее. А более – прибившиеся к ним разные отверженные.

Высокий, худой нищеброд с рогожной торбой через плечо, с широкими и красными, как у гуся, ступнями босых ног.

Задиристый городской выскочка, ярмарочный горлопан, безбатешник в бабьей душегрейке и коротких портах.

Семья погорельцев в отрепье, баба с квашнёй в обнимку.

Молодой беглый монах в запылённом подряснике, проповедующий жизнь «как у кошки с собачкой», которых все в доме любят, ласкают и кормят за ради доброты человеческой.

Свистящий выхарканными лёгкими страстотерпец.

Изувеченный в драке кривобокий горбун.

Вор, отпущенный из острога.

Кликуша с паперти.

А впереди всего этого войска – самозванный партийный предводитель, расчётливый провидец «политической ситуации», нюхом почуявший грядущее, местный книжник, натасканный ссыльными смутьянами.

Он крикнул Варламу:

– А вот не надо нам богатеев!

Варлам кротким шагом, уклончиво подошёл к нему и ласково сказал:

– Кто не хочет терпеть своего князя, получит чужого. Не пожелали на Москве Рюриковича, получили Бекбулатовича. Я вам не по душе – другого тоже не полюбите. Раскиньте умом: рядом живём, один хлеб-соль жуём.

– Врёшь, Варлам Лукич, – сказал строптивец. – Барин за барина, мужик за мужика – вот как живём. И лыко с ремешком не вяжется.

– Союз смолокуров вам столовую открыл. Всяк может пообедать, – напомнил Варлам.

– А тебе, видать, неведомо, Варлам Лукич, что чужой мёд горек.

– Землекопы Союзу требуются. Станцию будем строить. Свет по городу проводить. Работа сдельная, – настаивал артельный.

– Задёшево хочешь купить, Варлам Лукич.

В отпор речистому из лагеря справных донеслось:

– Молчи, Елеся, ноги свеся. Лежи на печи, гладь кирпичи.

– Дуракам – мука, умным – честь.

– Ленивый и могилы не стоит…

А стальное пёрышко в руке прапорщика Ракитина бойко, без остановки всё летало по листу бумаги, оставляя имена для истории. Метило людей, назначало в святую жертву.

Мужики словно чуяли переход некоей черты, удалялись от стола в задумчивости и не сразу надевали шапки – с крестной новизной в душе, как после причастия.

Горестное, растравное время.

Не первая русская междоусобица, но самая кровавая, так что и дух из народа вон.

Кем было выслушано, занесено в наши холодные края и впервые с губительной смелостью произнесено это чёрное слово – «непримиримость»?

Из какой тьмы мироздания выпорхнуло оно на перепончатых своих крыльях?

Из какой амбарной книги цифрами, счётом слово это рассыпалось по вольным душам, во многих сердцах повисло безменом зависти?

Внедрилось в человечью натуру единовластным Богом-приказчиком, видящим справедливость как схожесть дебита с кредитом, а всех людей – как злых сестёр, которым непременно подавай по одинаковым серьгам…

После перепалки добровольцев с отступниками в Варламе будто росту убыло. Всегда у него фуражка с молоточками в кокарде сидела набекрень, руки в боки, а теперь стоял он в стороне со сжатой в кулаке фуражкой, так что пальцы побелели.

Не сразу справился с околеванием в себе. Пришлось даже в полном отрешении опереться на жердь коновязи.

Весь жизненный остов в нём размягчился, вместо души – кисель. Гудок «Проворного» вернул его в себя.

Оттолкнувшись от жердины, он даже в ладони ударил. Непреходящей скрепой оставалось в нём общее дело с теми, кто сейчас под запись на площади голову на заклание отдавал.

И через час, когда Софья Карловна, устроившись в капитанской рубке, вышивала на пяльцах и Алто Валтович распускал перед ней хвост угодливого кавалера, Варлам уже швырял берёзовые поленья в топку «Проворного».

(Кочегар загульно спал за котлами на топчане. Простительно по спешной неурочности отчаливания.)

«Чему посмеёшься, тому и послужишь», – думал Варлам, вспоминая свои шутки над громоздкостью пароходной техники капитана Кокнаева в застольях с ним.

Вокруг Варлама с угрожающим шипеньем и свистом металась, кружилась, сновала маслянистая сталь.

Маховик обдавал горячим ветерком. Оси колёс трясло от биения лопастей по воде там, за бортом.

Жестяная маслёнка в руке Варлама клевала попеременно гнездо шатуна или ползуна. Затем он подбегал к топке – голый по пояс, предплечья в крови от заноз.

И с колосников било ему в лицо огненным кулаком.

Трещали ресницы от жары.

Перекалённые котлы звенели.

За круглым стёклышком у красной черты трепетала тоненькая жилка.

«Вот так же и вся Россия идёт в разнос, – думал он, ворочая ломом в магме. – Нагнали злого пару в душу народа обещаниями рая на земле. И никакой манометр их не отрезвит. Ума хватит ещё и предохранительный клапан заклепать…»

«Проворного» несла по Ваге тройка сил: вдобавок к паровой ещё и течение самой реки, и попутный ветер.

Дым из котлов колёсника раструбом стлался далеко вперёд – чёрным лучом прожектора в вывернутом наизнанку мире.

У пристани Усть-Вага этим лучом дыма «Проворный» нащупал канонерку, напрочь запорошив ясные очи чекистов на ней.

Как аэропланы со стороны солнца являются неопознаваемыми, так и название лихого буксира открылось ловцами только в самой близи. Едва успели раскалить свечу нефтяного мотора на посыльном катере, чтобы кинуться на перехват.

Катер, размахивая на волнах высоченной трубой, вычерчивал на небе чёрные петли, щерился разбойничьими «кольтами» с длинными стволами, короткими кавалерийскими «Винчестерами» и копьями «Мосиных» с примкнутыми штыками.

На носу катера размахивал наганом Осип Шумилов-Скалин.

– Трави пары!

В рубке парохода-беглеца капитан Кокнаев в белом кителе с серебряными пуговицами перевёл рукоятку на полный ход (у Варлама в машине сработало со звоночком).

Капитан выругался по-фински:

– Паскамарья виттэн курья![135]

Рассыпалось стекло рубки.

Рулевой матрос от неожиданности присел и уполз за трубу.

В пробоину требование захватчика доносилось до капитана отчётливо.

Оскорблённый их наглостью и порчей имущества Алто Валтович надел фуражку и вышел на мостик с браунингом в руке.

Палуба под его ногами держалась ровно. Мушка пистолета ползала по груди налётчика.

– Песеття кень! Ваттинен курья!

Капитану бы унять сердце, не тратить время на ругательства. Просто нажать курок.

Но в гордом финне взыграл артистизм.

Красивая поза была отличной мишенью.

Многоствольно треснуло с катера, и речной рыцарь, вслед за выпавшим из его руки наградным пистолетом, рухнул в воду.

Лопасти обожаемого парохода окончательно упокоили его.

Оставшаяся в рубке за главного Софья Карловна, с пяльцами в руке, припала к раструбу машинного отделения.

– Варлам! Алто погиб!

Варлам в котельной замер на замахе.

Отбросил полено.

Топором взломал бочку со смолой-живицей цвета динамита и принялся кидать в топку кусок за куском.

Жилка-стрелка на манометре сначала упёрлась в край корпуса, потом под действием запредельной силы стала медленно изгибаться…

«Проворный» шёл без рулевого, вслепую.

Тоже, как незрячая, водила хоботом орудия и утюгоподобная канонерка на причале.

Вот лязгнул казённик её двухдюймовки.

Наводчик в бескозырке уступил своё штатное место у орудийного щита чекистской богине.

Она вовсе не по-женски рванула засаленный шнурок и потом долго стояла с расширенными от восхищения глазами.

Снаряд долетел до последней баржи в караване и ввинтился в её плавучую смоляную тушу.

Вся силища, сотнями мужиков по капле выжатая из сосновых лесов, унизительно укрощённая и заточённая ими в бочки, вмиг освободилась порохом гранаты – силой ещё более униженной и извращённой в своей природе.

Натура первобытно возликовала посреди Ваги в виде гигантского гриба из расплавленной смолы.

Взнялось и с небес хлюпнуло.

Катер вместе с чекистами облило жёлтым стеклом, будто законсервировало, как муху в янтаре.

Кипящая смола колыхалась на волнах.

Уходила на дно разваленная баржа.

Матрос рубил концы…

Рекруты ехали на долгуше, истомлённые причетами матерей и тряской, молчаливые.

На околице Синцовской девки хороводили по-купальному.

Приободрился даже земский староста на облучке. Объявил:

– Здесь, у Ипата Ильича, ночевать! Котомки оставить в телеге, а самим – на выгул![136]

Посконное воинство выстроилось перед сарафанным в свете красного закатного солнца на самом последнем его сиятельном припёке – на вершине поклонной горки.

Одетые в обноски словно бурлаки, жеребьёвые стремили на приманную красу девок прямые, блестящие взоры.

Стоя вполоборота, глядя будто из-за угла, милахи тоже видели их во всех подробностях и статях.

Кручинно выпела убористая, ладная в перепояске Груня Синцова с глазами, прозрачными как роса на траве:

Среди парней тоже нашёлся ровня-ответчик. С прихлопом вышел на круг рыжий лапотник, верховской Семён Малахов:

Смехом, визгами и другие пары стали складываться.

Взыграла дудка у проезжих – девки пристроились голосами.

А из-под горы, в черничной тени которой утопала Синцовская, вызывающе недобро ударила балалайка «своих».

С приближением синцов (свинцов) – огольцов рекрутам стало не до девок. Не голыши ли в руках наступающих? Не за вострыми ли железками в карман полезли? Ну как пырять начнут!

Впрочем, пырнуть – не зарезать.

На Руси замах не басурманский (выхватил нож – убей), а свойский. Обнажил лезвие – помаши перед лицом недруга, чиркни по его алой ланите, оставь пометку молодечества.

Или кольни в бедро, да можно и в брюхо – только не по рукоять – не на бойне, чай.

Много приёмов у русской ножевой потехи, однако смертоноснее всего жердина по темени…

В окошко мезонина светила луна и через открытую дверь молоком разбавляла мрак повети.

Груня по ступенькам спустилась из своей спаленки в невидь. Чутьём – к Семёну, с блюдом снадобий от порезов и синяков.

Он сидел на сене, захватив рану на предплечье.

Толчёной крапивой Груня обляпала вывороченное мясо и забинтовала чистой тряпицей.

Рекрут млел от ласки лекарши. Росинки глаз девки просились ему на язык. И когда стала она к его распухшей скуле прикладывать мёд с солью, то и попалась под здоровую руку…

Наутро перед отъездом Семён из котомки на память Груне в лукошко словно глиняных комьев сыпанул.

– Груш земляных отведай, Груша!

Катыши стукались о дно, укладывались яичной кладкой в гнезде…[137]

Парень с перевязанной рукой боком повалился на долгушу меж рекрутами.

Земский староста с укоризной хохотнул:

– Глядите-ка, раненого на войну везу, а не с войны!

И понукнул лошадь.

Синцы-огольцы тоже провожали.

Староста кнутом погрозил окаянным.

– Ужо, бодливых-то быков Господь пометит жеребьём. На следующий год поедете вот так же царицына супостата воевать.

Балалаечка печально забренчала рекрутам вослед…

Лето пулей пролетело, насквозь прошибло солнечную красу земли. Словно кровью-рудой обрызгало луга и леса. Коростой облаков затянуло небо.

Груня в жарком июне устроившая было из дарёных картофелин садку вдоль завалинки, теперь – на холодном ветру – выкапывала прибыток.

Проходившие мимо бабы стали у изгороди и подзадорили, мол, что это за камни она выковыривает? И сами себе, языкастые, смехом ответили, если, мол, они по грибы пошли, то Груша – по груши.

(Не без тревоги ожидала девка вскорости от этого вездесущего бабьего «обчества» и вопросов более придирчивых, шуток убийственных, ибо в это же время и в ней самой зрела посадка – разживлялась частица проезжего рекрута.)

А пока что бабы суд вершили над поднесённой картофелиной, обчищенной о траву.

Сухонькая чернявая Капа Лыскова, по кличке Копчёная, сноровисто откусила да сразу и выплюнула.

– Репа слаще!

Лиза-Мигунок схрумкала кусок за милую душу.

А угрюмая староверка Евдокия Михеева с усиками и бородавкой на щеке, не притронувшись, разразилась богословием:

– У Бога груши-яблоки в раю, на небесах. А у дьявола вот они – в земле, в самом аду! Он Господу-то на вред своё, нечистое, под землю утолкал!

Отпрянула от ограды и пошла, гремя суковатой палкой.

За ней – казистая Капа.

Вдогонку Лиза-Мигунок[138] с огрызком картофелины в лукошке.

…На чистой тряпице варёные клубни исходили паром.

– Эту самую картовь впервые попробовал я, помню, в Архангельском городе на канатной фабрике у Мокия Андреича Макарова. Мы, упокой его душу грешную, тогда мою первую гонку обмывали, – говорил старый Ипат, разбирая усы по сторонам.

С потерей зубов сплюснутое лицо его ещё больше вширь раздвинулось. Волосы стали жёлтыми то ли от старости, то ли от дыма смолокурни.

Он взял картофелину, повозил в соли и отправил в рот прямо с шелухой молодой кожицы.

Жевал, и борода опахалом взлетала над столешницей.

Горбатая, сморщенная супруга его Маруся и чистоликая, налитая как молодой клубень, Груня тоже взяли по штуке.

Поели молча.

Во благости насыщения старика потянуло на высокое.

Он утёрся, завернул скатёрку и выложил на стол из походного ларца книжицу «Сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие».

Любовно погладил и принялся читать – о разведении «потаты» в немецкой стороне.

Решалось сейчас за столом, что делать с чужеземным овощем, нежданно появившимся у них в заводе. По писаному выходило, что лучше погодить с поеданием, сохранить до весны на рассев.

– «Всякое семя, чем оно совершеннее и зрелее, – читал грамотей-смолокур, взрезывая бумагу чёрным ногтем, – тем лучший плод приносит. То же самое и о потате заключить можно. Вдесятеро воздастся!»…

От этих посевных, плодородных разговоров Груню вдруг затошнило. Вовсе некстати тут ещё после дождя и солнышко вечернее сверкнуло в окошке, и подружки ворвались в избу с кличем, мол, опять рекруты едут! Другая партия! Теперь с Паденьги!..

Груня убежала в светёлку и там вдруг брызнули из её чистых глаз горькие слёзы, она заплакала под громкое чтение отца о «наипретщательнейшем сохранении зимой семян потатоса в земляной глуби…»

Синцовская угористая с трёх сторон.

Против солнца за рекой гора Чёрная, мрачная, еловая, с плешью Ржавого болота на темени.

Правее – наголо стриженная, распаханная Поклонная с извилистой дорогой на Сулгар.

А со спины прикрывает деревню гора Овинная, самая высокая, унизанная светлым звонким сосняком.

Кажется, там бы, у Бога на полочке, и жилищам самое место. А все избы Синцовской, будто в жажде, к реке припали.

Ибо на Овинной горе-красавице «жила играет» и колодцы обсыхают.[139]

В белой рубахе до колен взошёл Ипат перед рассветом на Овинную гору – со дна тумана, залившего деревню.

Впереди себя обеими руками держал ивовую разветвину словно пойманного жука за исполинские усы.

Ивоходствовал.

Черенком – тельцем жука – вперёд.

И на том месте, где страшенный этот жучище пытался вывернуться, бросал Ипат на подстывшую землю клок сена из торбы.

Вскоре к нему Груня поднялась с полным кузовом кринок и горшков. И они накрыли этими посудинами сенные метки.

Торопились до восхода.

Груню с порожним кузовом Ипат отправил сны досматривать, а сам встал над деревней, оперевшись о заступ.

Вот золотом засверкала его просмолённая голова.

Вот белые погребальные одежды старика снежно высветились.

Затем дюжина горшков и кринок, будто шляпки грибов-богатырей, стали согреваться, и некоторые покрылись испариной.

Наконец солнце вышибло заступ-подтыкалку из-под задремавшего Ипата. Он очнулся и побрёл от посудины к посудине. Увлажнённые – по боку. Сухие – во внимание как указатели глубинной пажити.

Тут и яме быть картофельной.

По лесной дороге со стороны Медведка шибко бежала чубарая (пёстрая) кобылка, запряжённая в лёгкие дрожки. За хрупкость и невесомость в шутку мужики называли эту повозку полвозкой.

Правил старший сын Ипата «Осмоли» – Давыд. Тяжеловесный был мужик, присадистый. Как бы из двух шаров сложенный. Из лысой мясистой головы и брюха под залоснившейся жилеткой.

Годами он был уже стар для верховой езды, для покойного тарантаса ещё молод. А на этой полвозке в самый раз – будто бы и верхом ехал, но не на коне, а на широкой доске тяжёлыми сапогами упёршись в переднюю ось, как в стремена.

Приодетый (рубаха печатного ситца, валяная шляпа), можно подумать, с ярмарки возвращался, а не от смоляных печей, перенятых в управление от отца.

Нравом был Давыд не в пример батюшке – крут. На сходах, первый горлодёр, открыто стоял за древлеотеческую Московию супротив новинной неметчины.

«Назло б… ской царице Катьке» в старую веру перешёл!..

Осенний лес разредился, дорога покрывалась пятнами солнца, становилась в масть лошадки.

Лёгкий бег чубарой осадил Давыд возле дикой кособокой избушки под берестяной крышей.

Не успел кнутовищем в оконце стукнуть, как на пороге явилась сама чухонка Марта с лентами, вплетёнными в множество седых косиц.

– За чем пожаловал, батюшко?

Ни слова не говоря, Давыд ловко, несмотря на грузность, пронырнул мимо неё в избу.

– Возьмёшься сколотка в утробе извести?

– Грех-то какой, батюшко!

– Ты ворожея, чудь языческая! Умом не от мира сего. Тебе не грех.

Он сидел на лавке и кнутовищем ковырял земляной пол.

Старуха держалась на равных.

– А о своей душе, батюшко, подумал? Как у вас, раскольников, в старых писаниях говорится: «Не Ты ли вылил меня, как молоко, и, как творог, сгустил меня, кожею и плотью одел меня, костями и жилами скрепил меня, жизнь и милость даровал мне, и попечение Твое хранило дух мой»…

– Цыть, старая! К выблядкам это не относится.

– Известно, крутенек ты, батюшко. Откажусь, так небось палкой начнёшь охаживать.

– Я тебя не палкой, я тебя кочергой.

– Задаром получать тумаки кому же захочется.

– Без денег и в церковь не ходят.

Он прищёлкнул к подоконнику серебряную полтину с едва ли что не обнажённой грудью царицы на чеканке. Омерзительно скривился при виде её и перевернул монету вверх орлом.[140]

Отец с дочкой опустили клубни в яму на Овинной горе ниже калтана (промерзания). Рытвину завалили.

Сидели отдыхали будто над могилкой. Будто не картошку схоронили, а само лето – живую его зелень, украшавшую теперь поминки по себе пестрядинами собственной выделки.

В этой пятнистости за рекой чубарую кобылку не сразу и различишь – груда палых листьев ветерком перекатывается да и только. Тележка за ней будто сама бежит. Лишь на мосту перестуками копыт кобылка заявила о себе.

Давыд остановил повозку у подножья горы и гулко ухнул:

– Блуд под кнут!

Груню словно вицей огрели. На колесе голых пяток скатилась она с горы, влетела в избу.

Было слышно, как панически простучали её ноги по ступенькам лестницы на мезонин, а вдогонку по взвозу бухали тяжёлые сапоги Давыда.

За буйным сыном поспевал отец в белом малахае с заступом в руках, как с алебардой.

Матушка с ухватом наперевес ворвалась на поветь.

Родители настигли воина у дверей мезонина – и ну давить. Старый Ипат тыкал заступом в мягкую задницу Давыда. Как необъятную корчагу, пыталась подцепить буяна за толстую ногу худенькая матушка Маруся, поднять бы да и отнести подальше…

– Потаскуха! Сука! Б… дь! Сроду у Синцовых не водилось экой нечисти! Весь род опозорила! – лаял, рычал Давыд, ломясь в дверь светёлки плечом и коленом.

Пришлось старому Ипату заступ к его горячей голове прикладывать и напоминать:

– Ты в отцовом доме! Али забыл?

А матушка всё под коленку сыночку ухватом напирала, ногу подламывала, лишала воина устойчивости.

Кричала, чтобы отстал от девки.

Изгнанный родителями из дому Давыд вскочил на тележку и ожарил буланую кобылку ремёнкой со всего маху.

Комья глины с копыт летели ему в лицо. Плескало из луж. Вода в колеях вспенивалась словно рассоложенная. С кобылки уже клочьями слетало на обдуве, когда седок бросил вожжи и свалился со своей скоростной полвозки возле избы Малаховых в деревне Запаковской.

Ринулся было и к хозяйским покоям с кнутом наперевес, да, видать, остыл по дороге, одумался и орудие отбросил.

С виду присмирел, даже крестом себя окинул за порогом.

Хотя нутро по-прежнему клокотало, морда раскалилась. Кровью налитыми оставались пузырьки глаз. И голос – сдавленным.

– Вот как, значит, у вас, Малаховых, ведётся. Наша Грунька вашего Сёмку за апостола, а он – хуже кобеля пёстрого!

В изнеможении кулём рухнул на лавку.

Отдышался и растолковал:

– Понесла Грунька от вашего Сёмки. У вас ещё трое парней. Давайте которого-нибудь на покрытие непотребства.

Муж и жена Малаховы как брат и сестра были похожи друг на дружку. Так случается среди угорцев, когда у мужика в бороде волосков наперечёт, лицо напросвет. И глазками голубенькими одинаково моргали они, и мыслями, кажется, ходили в лад.

Сначала, конечно, бедой шибануло по их родительским сердцам. Омертвели. А когда поняли, что разгорячённый гонец вовсе не вестник гибели их рекрута, а лишь его молодецкого греха, сразу ожили. Баба юркнула в шомушу пиво цедить из бочонка.

А мужик сел напротив Давыда и ударился в резоны, мол, насчёт Семёна не доказано. И не в обычае кого-то из братьев насилу на девку класть ради венца. Отступного – пожалуйста! И по корцу пива свежей варки. К тому же если рассудить, то никакого лиха парень не сотворил. Приплод не убыток. Тут у Давыда опять вспыхнуло внутри.

– Сколотка-то не вам кормить!

После этих слов бабий ум в дело пошёл. Умилительно-сладостное лицо хозяйки подплыло к самым глазам буйного гостя.

И тоненько выпело:

– Велико ли брюхо у неё?

– Брюхо – ещё лещом тощё.

– Значит, рано всполошился, Давыд Ипатыч. Где чёрт не сеял, там и не пожнёт. Трава лопух – от неё живот распух.

Братыня с пивом полетела на пол от маха пудовой руки Давыда. Стол с места сорвало решительным порывом великана. Он выбежал из избы с проклятьями блудливому рекруту и пожеланиями всяческих напастей его семейству.[141]

Смерчем кружило Давыда по сулгарской долине.

Второй раз на дню, чёрно-золотым вечером, подогнал он тележку к чухонской избушке.

– Ты, родимый, будто в ступе летаешь, – молвила смешливая колдунья да и присела под замахом кнутовища.

– Зелье давай, старая!

В подол рубахи Давыда отсыпано было полгарнца пижмы да три горсти толчёного донника. Велено было поить девку отваром и в бане парить.

– Сразу и скинет? Ну?

– Нечего нукать – и сам свезёшь.

– Я те!

– Топором вороху не развеешь, батюшко. На третий раз может и опорожнится.

Хорошо, не по лицу старухи кулак Давыда пришёлся, а по подолу с травами. В облаке горькой пыли в полутьме обоих стало не видать. Слышался только стук кнутовища о низкий потолок и раскаты голоса напористого гостя. Он кашлял и требовал не этой трухи, а снадобья верного, чтобы с одного глотка окочурился сколоток в утробе.

На смертоубийство ворожея не согласилась.

Задыхающийся в травяной пыли Давыд на ощупь выбрался на свет Божий и опять раскорячился на досках тележки.

Кашель-стон-плач огласил сумеречный лес.

Будто неведомое чудище вломилось в чащобу.

Будто леший тонул в болоте, захлёбывался.

Вбирал воздуха с каждым воплем всё мельче, короче и жалостней – на всхлип.

…Лошадка приплелась домой затемно.

Давыд лежал в повозке, откинувшись навзничь в узком как гробик кузовке, только брюхо горкой высилось.

Мать с отцом за четыре конца потащили сына в дом.

Груня не сразу взялась помогать, опасалась брата и полуживого.

– Это ему домовой на грудь вскочил, мол, не обижай девку. Вот сонник[142] на него и напал, – рассуждал старый Ипат.

Место отвели «простреленному» у двери, «за досками».

Груня подходила на цыпочках и в щёлку подглядывала за беспомощным братом. В мутном слюдяном свете закутка дико вращался его единственный оставшийся здоровым глаз, словно из железа выкованный.

Даже близость смерти не примиряла Давыда с молодой распутницей, с целым миром. Обездвиженный сорокалетний мужик превратился в новорождённого – тоже нужно было ему соломенную подстилку каждый день менять и соскобом с гнилого пенька пересыпать живое мясо пролежней.

…Здесь, за перегородкой в избе Ипата Синцова, по капле истекала одна человеческая жизнь.

Наверху, в тёплой девичьей светёлке с вышитыми занавесками, под сердцем у Груни по мере её дыхания восходила к свету жизнь нового человека.

И жизнь спящая, таинственная, зыбкая равновесно теплилась где-то на горе, в её песчаных недрах – жизнь картофельная.

Лучина озарила мезонин.

Здесь Груня жила до морозов – очажок с дымоходом Ипат набил ей из глины как игрушечку, будто большую луковицу с пучком перьев-досок сквозь крышу.

Клочком шерсти Груня натирала бронзовое зеркальце. Не сразу глянула в отражение. Боялась последнее время, вдруг не увидит в нём себя как лишённую человеческого образа за грех.

Слава Богу, душа была на месте – глядела на неё из оправы девушка-двойняшка.

На её девичью красу охотились нынче молодые деревенские мстители, чтобы, по злому обычаю, подстеречь и насильно обрезать волосы у бесчестной. Стращали, проходу не давали.

Не ждать же, когда опозорят прилюдно.

Большими рычажными овечьими ножницами Груня защемила косу чуть повыше плеч и принялась жамкать.

Встрепенулся огонёк лучины.

В бронзовом зеркальце на стене заблестели два озерца, полные слёз.

Случайное зачатье, когда «ветром надуло», обратная сторона зачатья непорочного «от Ангела». Тоже отклонение от правила. Тоже производит смущение в умах и выделяет женщину из общего круга.

Одна превозносится, другая унижается.

Измывательств огольцов Груне удалось избежать. Они лишь прозвищем её припечатали: Саморезка.

Но кроме злых парней немало ещё было желающих, жаждущих ударить по сердцу.

Как-то зимой, на узкой снежной тропе Груне заступила путь староверка Евдокия Михеева. Её бородавка на щеке величиной с ольховую серёжку тряслась от гнева.

– Дьяволёнка родишь! А всё груши твои, яблоки земляные поганые! Первый-то картофельный куст знаешь где вырос? На могиле дочери царя Мамерса, которая с чёрным псом согрешила!

А на Рождество из храма Груню вытолкал дьякон Савл. Велел в первый день поста явиться, чтобы получить епитимью, а до того каяться дома.

На епитимье же было сказано: отлучаешься от церкви до разрешения порочного бремени!

Батюшка Ипат порывался было подмаслить священника, чтобы сократить срок наказания, да Груня остановила его уверениями в готовности снести свой крест до конца.

И деревня разделилась натрое.

Простодушные и легкомысленные обласкивали несчастную.

Законницы сторонились.

Замороченные обрядницы плевались.

Только дома, в семье было хорошо.

Правда, парализованный Давыд, кипя яростной непримиримостью, за досками всё ещё вращал оловянным глазом и брызгал слюной. Зато матушка даже шепнула было, что, мол, и они с отцом до венчания грех сотворили.

И множество слов утешения для дочери выискал в Библии батюшка-грамотей.

Как-то вечером из-под лучины громко прочитал напрямую внуку (внучке) в чреве у Груни.

– Я, Господь, устроил внутренности твои и соткал тебя во чреве матери твоей… Не сокрыты были от Меня соки слиянные, когда я созидал тебя в тайне, во глубине материнской утробы. Зародыш тебя видели очи Мои… Мои руки трудились над тобою и образовали всего тебя кругом и выведут из чрева…[143]

Весна стремительно налетела на Синцовскую, грянула оземь и обернулась летом. Заверещали лягушки в болотце за баней Ипата. Их освистывали соловьи с черёмух.

В этом гвалте отец с дочерью мотыжили береговую луговину. Вытрясали почву из корневищ. В земляной пух рядами садили клубни.

Когда ещё раздадутся гнёзда вширь, вспучит поле урожаем, и заступ примется выносить на свет Божий несчётно розовых картофельных детёнышей, а уж на этой земляной перине сучит ножками порождение человеческое. В переносной колыбели с высокой дугой-рукоятью лежит на пригреве в одной рубашечке младенец, тоже как бы из картофелин сложенный – с множеством пережимчиков на ручках и ножках.

Потап.

Плавает в кораблике вслед за Груней. Сосёт палец, смотрит в небо, на тучки – швырки картовной каши на голубом блюде.

Или во сне вдруг широко улыбнётся беззубым младенческим ротиком, а потом сморщится и заплачет навзрыд.

Это хор Ангелов терзает его сердце несказанными радостями и печалями.

А проснётся – знакомое лицо прозрачной летней тучкой надвинется на него, и он птицей выпорхнет из люльки. Замелькают перед его глазами плоскости и грани человеческого жилья.

На руках матери, будто ветром носимый, скоро обживёт он все углы избы, светлые и тёмные, холодные и тёплые, перемежая эти полёты наяву с сонными. И в какой-то миг вдруг обнаружит себя сидящим напротив трепетного жара.

Огонь в печи изумит его сильнее солнца.

Здесь же однажды откроется для него мир запахов, когда мимо него к столу пробежит бабушка Маруся с горячим зерновым слитком на деревянной лопате.

(Он носом поведёт следом.)

Потом он станет различать приторность дегтярного вара, которым дед Ипат натирает нить для подшивки валенок.

Запах сырой глины от новой печи.

Свежесть морозного воздуха из двери вслед за гостем.

Настанет миг, когда от грома содрогнётся изба и угнездится в младенце сознание мировой бесконечности.

А на своих ногах начнёт он обживать пространство заново.

Теперь удивят его тайны подпечья, изящество точёных ножек стола, щели между половиц.

Откроется свойство картофелин кататься по полу.

Потом в клубнях увидятся ему то овечка, то горбатая бабка, то кукиш…

Наконец, на глазах у него стараниями деда родится картофельный человечек с ягодами клюквы вместо глаз. В прорези широченного рта – острые, кусачие зубы из обломков ракушечника.

Вместо рук – ветки, впятеро расщеплённые на концах.

На тощих ногах-палочках настоящие лапоточки.

– Это твой братец, Потатка!

(Сам носитель имени, он, Потап, по младости и косноязычию как-то переиначил его на такой манер, когда его спросили, как звать. Ответил: «ПотаТка». Так его и стали кликать – Потатка. По замечанию учёного деда – «на латинский манер»).

Дед Ипат заговорщически спрятал картофельного парня под стол, распластал по столешнице седую бороду, и глаза его стрельнули во внука ребячьими озорными живчиками.

– Солёна Картовна жила в землянке среди кротовьих нор и червяных ходов, – начал он сказ. – Родила она сразу дюжину ребят, вишь какая плодовитая, похлеще любой свинки будет. Все детки выдались округлы и ладны. А один урод – бугор на бугре. Она его на самый край гнезда, под порог утолкала. Мол, на роду тебе написано сторожить братцев-красавцев.

А скажу тебе, Потатка, в ту пору в подземном царстве неспокойно было. Кроты недоброе затевали. С червяками в сговор вступили. И к самой поре спелости объявили войну картофельному народу.

Скоро и к землянке Солёны Картовны присунулась зубастая морда. Хвать за бок сторожевого – он и проснулся от боли да от обиды. Крот на второй бросок изладился, а у Сторожевого под рукой морковь – вострый конец. Он с ней на крота словно с копьём.

Попятился вражина. Хотя не перестаёт зубы скалить, стращает.

Тут под рукой сторожевого ещё камень оказался. Крот пасть растворил, сейчас сожрёт. А камень-то на зуб попал, клык обломился, супостат поперхнулся да и вспять от геройского воина.

И с червяками наш Сторожевой тоже не больно церемонился. Только, бывало, червяк обвивать его начнёт, он боком на вражину навалится, поднатужится, разопрёт локтями – из того и дух вон, лопнет как рыбий пузырь.

Так и жило-поживало картофельное семейство в своём земляном дому. Не торопились умирать, чаяли состариться. Да разве судьбу угадаешь? Не грело, не горело, да вдруг и вспыхнуло. Однажды утром люди начали сверху железо совать. И сторожевого саданули заступом по плечу. Отсекли полбугра. А потом выворотили на свет, взяли в плен. Вот как на войне бывает. Где-то отец твой тоже воюет…

(Так было давно объявлено безбатешному Потатке на его резонный вопрос о местонахождении батюшки.)

Мальчик заплакал от сочувствия то ли геройскому картофельному сторожу, то ли чаемому родителю.

– Не клеви ребёнка, тата, – попросила Груня, тоже с шитьём в руках слушавшая сказку.

– Да вот же он, живёхонек! – воскликнул дед и в утешение выставил перед Потаткой спрятанного под столом самого геройского из семейства Солёны[144] Картовны.

Солнечное зачатье случалось в конце декабря. А рождество – в одну из ночей конца июня.

Всё хуже спалось Груне. И наступал такой час, когда, пробудившись, чувствовала она, будто какая-то сила гонит к окну, заставляет распахнуть настежь…

В расщелине далёкого ельника за рекой сияла белая капля космического литья, быстро поднималась будто лебёдкой на невидимой нитке – зримо, заметно.

Только Груня проморгалась, протёрла глаза, Оно уже высоко над лесом. И зайчик пойман. Теперь весь этот день – нарождения Солнца – будет мерцать в глазу.

Чем сильнее сжимаешь веки, тем глубже, куда-то к затылку уплывает мучительно яркая горошина.

Ладонью прикроешь глаза – солнечный зайчик перескочит на ладонь и опять станет дразнить, уворачиваться.

Какой тут сон!

«Что просится, то и деется», – в случае неурочной побудки говаривала матушка Маруся.

«Лиса и во сне кур считает», – добавлял батюшка.

И Груня сделала первый решительный шаг в долгом пути по очередному дню – развела огонь в кормилице.

Под звон железной заслонки сползла с печи матушка. С подойником убралась к скотине.

Отец слез с полатей, испил воду из ковша.

Немного погодя донёсся с повети мерный колокольный трезвон молотка по наковаленке – отбивал косу батюшка.

За перегородкой тоже, как пробудившееся животное, замычал парализованный брат Давыд. Звал на помощь. И Груня с матерью перестелили под ним лежанку, накормили творогом с ложки.

Вывели корову под пастуший рожок и обе напутственно перекрестили.

На реке туман клочьями разносило, а в окне стёкла запотевали.

Тут и на стол собирать.

– Вставай с постели – горячие поспели!

Дед Ипат просунул клюку под кисейный шатёрик (от комаров) и крючком подёргал спящего Потатку.

Клюка будто при поклёвке была цепко схвачена. По обычаю дед с внуком поиграли в перетягивание, и вскоре розовый мальчик десяти лет со светлыми ресницами и рыжими кудрями сидел за столом у открытого окна и в очередь со взрослыми загребал с общей сковороды жареную в сметане картошку вприкуску с солёными рыжиками, которые он накалывал в блюде острой палочкой.

За окном в молодой черёмухе, ровеснице Потатки, золотилось солнце. В другой облачный день окно бы не открыли из-за гнуса. А в такое утро на припёке мелкую нечисть быстро сморило.

Оводам же, наоборот, подавай зной и сияние, избяной мрак их ослеплял, останавливал. Влетать опасались, хотя и чуяли человечину, самую сладкую, детскую, близко сидящую, сразу за подоконником…

Ветерок ерошил волосы Потатки, солнышко поджигало рыжину на его голове, искрило.

Получалось, будто одно солнышко гнездилось в черёмухе, а в избе – другое.

Место за столом у Потатки было поучительное. Здесь, у окна, будто у поднятой плотины мельницы, воедино сливался семейный мир со всем остальным.

Бытийная река обретала целостность. Рыбины деревенских слухов, приветов, вестей сновали туда-сюда мимо ушей Потатки, и ему многое на ум западало.

Всякий путник, проходя по сулгарской дороге, приворачивал к колодцу Ипата Синцова под черёмухой и пил, славя воду необычайного вкуса. Потом непременно подходил к окну для разговоров разной длительности.

Или баба-соседка, запыхавшись, за угольками прибежит. Да зацепится языком с хозяйкой, так что охолодеет в её жаровенке, и опять ей, разговорчивой, разжогу через окно насыпай.

Нынче ещё и рендарь Павел Васильевич, вставший к смолокуренным печам на замену недвижному Давыду, подкатил на телеге с медным котлом. Захватил локтями подоконник и заговорил с хозяином о прожёге какой-то боковины, о заплате и заклёпе.

Повторялось удивительное слово «латунь»…

И комариным вечером окно ненадолго распахнётся.

– Малька пришла!

Потатка корове хлебную корку протянет. Она схлопнет подачку мохнатыми губами, из ноздрей её жарко пыхнет на руку…

После завтрака Потатка подпоясал белую рубаху витым шнурком, так затянул на узеньком тельце, что стал похож на гриб красноголовик, и в коротких порточках, босой, неслышно зашёл за перегородку, где лежал «ударенный» дядя Давыд.

Одна рука теперь у дяди действовала. Но речь не возвращалась. Он плакал и гладил Потатку по голове.

Потатка морщился, делал зверское лицо, чтобы не разреветься.

Только шёпотом или полусловом обмолвливались старшие о буйстве дяди до болезни. Неблаговидные помыслы противника рождения Потатки скрывали от ребёнка. Но когда прорывалось в разговоре, то Потатка с особым усердием играл с Картофельным парнем или тряс берестяным шаркунком, а сам ни слова старался не пропустить.

В конце концов эти тайные сведения так для себя обобщил: дядя убить его хотел и за то был наказан «лежачей».

Потатка никому не желал столь суровой кары и считал себя виноватым перед дядей.

Каждое утро после завтрака покаянно заходил к нему за доски.

Сначала Давыд только одним вытаращенным глазом его приветствовал. Слеза переливалась через край и стекала в бороду возле уха.

Потом, к радости печальниц, стал он при виде Потатки пальцами шевелить. А теперь и рукой дотягивался до медноволосой головки племянника…

Бессловесную беседу малого со старым прервали голоса дружков за окном. Дети кликали Потатку на улицу.

Груня напутствовала:

– Не заиграйся там. Спадёт роса – живо на пожню. Стоговать нынче.

Только что был Потатка между взрослыми последним по силе и росту, а пробежал через сени и на крыльцо выскочил уже первым среди ровни.

Преданно глядели на Потатку снизу мордастенький бука Филипп, хромоногий Егорушка и малыш Тит по возрасту беспорточный, в одной рубашке до колен.

Дети ринулись за вожатым – на мельницу, как он объявил.

Вперёд забегал колченогий Егорушка. Торопился поведать о проказах домового.

– Совсем взбесился. Весь год радел, а нынче своих не узнаёт. Кур в лес загнал. Лошадей – под ясли. Корчагу с квасом опрокинул. Это потому, что старая шкура с него слазит, больно ему.

Увалень Филипп угрюмо внимал, а удалой кроха Тит звонко выпалил:

– Нет, это он жениться на ведьме хочет, а та отказывает.

Все трое в подражание Потатке стали загребать ногами песок на дороге, поднимать пыль.

Ждали резонов от заводилы, и Потатка не преминул подытожить:

– Сегодня страстной Козьма. Последняя бесовская ночь у домового. На заре петух запоёт – нечистый до следующего лета угомонится. Главное, чтобы не защекотал. Спать будешь, так ноги укрой…

Первый увидел большую птицу над деревней «полоротый» Филя.

Дети остановились и запрокинув головы, стали решать, коршун это или ястреб.

По тому, как недвижно завис он в жарком небе, сошлись на коршуне. Ибо ястреб более сноровист и ходок.

Мельница встретила их маслянистым гулом воды в узи поднятой плотины.

Омут омелел.

Стоя на обрыве, они рассуждали о том, что если бы Сёмка сегодня упал здесь в воду, то пожалуй бы и не утонул.

Дно видать.

Веретёнца окуней и плотвы в космах водорослей…

Мельничный амбар не запирался. Они только заглянули внутрь мукомолья, зайти поопасались.

Ну как когтистая караконжа прянет на голову!

– Глядите, русалка! – оповестил глазастый Филя.

У вывороченных половодьем брёвен сруба на другом берегу вода всплёскивалась не в меру, не в такт, а своенравно, и охвостье водрослей выворачивались на поверхность неожиданно.

Дети не выказали страха друг перед дружкой, но как по уговору двинулись прочь от мельницы. Испуганно оглядывались, пока река с русалкой не скрылась за избами.

Потом они в Овинном ручье долго, безуспешно строили свою плотину. Набиравшаяся вода протачивала завал, обрушивала дернину. А ведь обещано было дедом Ипатом вырезать им мельничное колесо с лопастями, коли поставят.

Мокрые до пояса, с глиняными перчатками до локтей поднялись они из оврага на обогрев.

На горячей проплешине под корявой рябиной с пучками зелёных ягод Потатка достал из кармана горсть «бабок».

Продрогшему голоштаннику одолжил одну, а у Филиппа и Егорушки были свои.

Метали с криками, самозабвенно, наскакивали водящий на конанника, словно молодые волчата.

Едва докричалась Груня с горы:

– Та-атка! Ро-обить!

Их словно холодной волной накрыло. Огорчённо умолкли, только сопенье было слыхать.

Потатка побрёл на пожню. Игральные кости брякали в кармане при каждом шаге.

Минули те годы, когда он вприпрыжку бежал на луг. Когда каждое утро как бы жизнь заново начинал в состоянии летучего счастья. Ночь стирала память о вчерашней убийственной сенокосной жаре, о щипках оводов до крови, о вонзавшихся в тело слепнях, о расчёсах на теле от пота и сенной пыли. Одна только песня тогда в голове звучала: Ворька-Воронуха! Кличка чернявой кобылки. И одно только представлялось: верховая молодеческая, богатырская езда на ней ногами в оглобли.

В это лето опыт прошедшего дня уже начинал довлеть над Потаткой. К аду сенокоса он приближался нехотя.

Постарел.

Бабушкина присказка в голове обжилась.

– Как не робить? Надо робить! Чтобы худо не зажить!

Надо…

Кобылка стояла у остожья.

Под шлею у неё была пропущена старая рыболовная сетка, напитанная свежим дёгтем из родовой смолокурни дедушки Ипата.

Вонючую дерюжку с прорезью для головы напялили и на Потатку. Волосы схватили просмолённым ремешком.

Гнус и поостережётся.

К полудню труха облепила клейкое покрытие на Ворьке, словно в сенное сукно кобылка теперь стала обряжена, а Потатка – в кольч у ж к у.

Вот уж истинно богатырь.

Свалит воз сена у зарода и – вицей Ворьку по брюху, где непокрыто, чтобы больнее и понятнее.

До дальних копен в галоп успеет разогнать.

На спину кобылки вскочит и словно по плахе бегом, с крупа – прыг на дровни.

Теперь надо утаптывать, всё равно что по вязкой болотине бродить из конца в конец воза, высоко задирая босые ноги.

Награбки бабушки не страшны. А дедовых вил берегись. Три острых зуба могут ткнуть больно, а то и кожу пропороть.

Словно белые клыки в пасти сенокосного чудовища, летят ивовые вилы на Потатку, а он на них с растопыренными руками, принимает дедову подачу в охапку.

Потом на запятках дровней эту травяную гору Потатке ещё стягом пригнетать и под уздцы волочиться до стожаров.

Здесь напоказ перед работником – закупом в одиночку свалить воз тем же стягом, протолкав его по кругу. Дождаться похвалы мужика – долг отрабатывающего метальщиком.

И – вскачь обратно к валкам.

Иной раз Потатку подменят, отпустят выкупаться. И он всячески будет затягивать возвращение. Кликать начнут – только тогда опять поплетётся на раскалённую сковороду Ласькина мыса…

– А кто такой был этот Ласька? – поинтересовался однажды Потатка.

И дед Ипат долго рассказывал о каком-то древнем великане-корчевнике силушки невероятной. Голыми руками деревья вырывал. Землю чистил от леса…

– Исполасиус. А по-простому значит Ласий, Ласька…

Наступил конец подсолнечной каторге.

По утрам отаву стали заливать августовские росы.

В утреннем тумане солнце светило как сквозь лёд.

Ещё стоял в ушах звон сена, а уже деревья шелестели как бумажные. В образовавшийся перебой до жатвы, забавы ради, над картофельной ямой вместо шалаша Ипат задумал возвести теремок – для ребятни домок.

Дождь голопятых застанет – будет где скрыться. И под шум ливня страху друг на дружку нагонять сказками про мертвецов и оборотней.

Дети вышли из лесу с корзинками грибов. Между ними вилась чёрно-белая собака с отвислым ухом, хромая на передок.

– Умка, Умка! – кричали дети, бегая вокруг неё.

И в немолодой суке тоже детство играло.

Старый Ипат первый в деревне завёл собаку – по нужде.

Два года кряду вытаптывали староверки их с Груней картофельное поле. Острыми кольями протыкали гнёзда, творили разор «дьявольскому насаждению».

Потом и на собаку охотились, ногу перебили, а до смерти извести не смогли.