Любое использование текста и иллюстраций допускается только с письменного согласия Издательского дома «Самокат».

חיית החושך

Copyright © by The Estate of Uri Orlev

Published by arrangement with The Israeli Institute for Hebrew Literature

© Рина Юсин-Фульмахт, перевод, 2024

© Леонова А.А., иллюстрации, обложка, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2025

Он живёт в темноте у меня под кроватью. Днём он совсем маленький. Но по ночам, когда мама гасит свет, он раздувается. Он умеет раздуваться, только когда темно. На свету он сжимается.

Раньше, пока мы не подружились, я очень его боялся. Ещё мама не пришла сказать мне спокойной ночи и поцеловать, ещё свет в комнате горел, а я уже начинал бояться и не смел ноги высунуть из-под одеяла. После ванны, когда ноги босые, нужно быть особенно осторожным. Обычно я издали одним прыжком взлетал на кровать и сразу же укрывался.

Вообще-то я и теперь немножко его боюсь, но уже не так сильно. У меня есть против него заклятия, это помогает.

Каждую ночь он вылезает из своей жестянки, хотя я её крепко-накрепко закрываю, заворачиваю в бумагу, кладу в целлофановый пакет и туго-натуго перевязываю верёвкой. И всё равно, если он захочет, ему ничего не стоит выбраться. По-моему, он проходит между молекулами. Мне папа объяснял. Любая материя состоит из молекул – таких малюсеньких крошечек, соединённых одна с другой. Они видны только под микроскопом. Молекулы скреплены друг с другом не так плотно, как камни в стене, а просто держатся рядом, как люди, которые стоят, взявшись за руки, и между ними можно протиснуться. Зверь так и делает, когда хочет пройти сквозь стенку жестянки, бумагу и целлофан. Жаль, я так не умею. Будь я как он, мог бы проходить сквозь стены или сквозь стекло.

Этот Зверь не всегда был моим и не всегда прятался днём в жестянку. Раньше я совсем ничего о нём не знал.

Помню, мама гасила свет, желала мне спокойной ночи, целовала и выходила из комнаты. Я просил её не закрывать дверь, но, хотя я слышал, как мама разговаривает с папой в кухне, Зверь всё равно сразу же раздувался, вылезал из-под кровати и заполнял собой всю темноту в комнате.

Пока я чувствовал мамин поцелуй на щеке, Зверь не смел ко мне приближаться, так что у меня было время как следует укрыться. Папа научил меня укрываться. Он подворачивал одеяло с трёх сторон – под ноги и с боков. Выходило что-то вроде спального мешка. Оставалось осторожно заползти внутрь, а когда свет погашен, проверить ещё раз изнутри, всё ли в порядке, нет ли зазоров между одеялом и простынёй. И уже потом плотно-плотно укрыться до самого подбородка. Снаружи остаётся только лицо. Лицо Зверь не трогает, это он понимает.

Особенно я боялся вылезать из-под одеяла ночью, чтобы сбегать в туалет. Или чтобы забраться в постель к маме и папе, если приснился страшный сон. Они разрешали приходить к себе, только когда за окном уже начинало светать, не раньше. У них же под кроватью не живёт никакого Зверя. Они сильные. Мой Зверь гнался за мной до самых дверей их спальни. Но я бежал быстро-быстро и не оглядывался.

Если я просыпался от страшного сна, то сперва заклинал Зверя, а потом уже вылезал из кровати. Я говорил ему:

– Свет, свет, свет на тебя!

От этого Зверь на секунду замирал, тут-то я и выбирался. Если высунуть из-под одеяла руку или ногу просто так, без заклятий, Зверь мог бы вцепиться. Теперь-то он не бросается, теперь мы с ним дружим. Я подыскал для него жестянку, и Зверь живёт там, пока светло. Но раньше мог бы напасть.

Лёжа под одеялом, я думал о моём Звере. Думал, как же его зовут и есть ли у него вообще имя. Думал, что он ест и пьёт, или, может, это такой Зверь, которому не нужно ни пить, ни есть. Думал, отчего он не боится оставаться в темноте, когда гасят свет? И снятся ли ему страшные сны? Мне вот снятся страшные сны. Не всегда. Но иногда бывает, что я сплю и вижу во сне всякие ужасные вещи. И моего Зверя тоже. Во сне его можно увидеть. Он чёрный, раздутый, руки-ноги отрастают у него в любом месте, где только он захочет. У него яркие, сверкающие глаза. Эти глаза видны не только во сне. Глаза, наверное, единственное, что можно увидеть, если внезапно заглянуть под кровать, когда Зверь этого не ждёт. Он тогда сразу зажмуривается и смеётся надо мной.

Но больше он надо мной не смеётся. Мы с ним дружим, и я его кормлю. Во сне Зверь рассказал мне, что ест. Много ему не надо. Каждую пятницу вечером я приношу Зверю крошку от халы, три крошки сахара и ещё одну совсем малюсенькую крошечку неважно какой еды.

Однажды ночью, ещё до того, как мы подружились, я решил, может, Зверь станет не таким страшным, если я с ним заговорю. Я позвал его шёпотом:

– Зверь, эй, Зверь!

Он не отозвался. Может, не знал, стоит ли вступать в разговоры. У него ведь не было никого в целом свете – ни друзей, ни близких, ни даже маленькой сестрёнки. Другие Звери, которые живут под кроватями у других детей, ему не родня. Это он мне потом рассказал, когда мы подружились. Про себя и про встречи Зверей из темноты в детских комнатах.

Я снова позвал:

– Зверь! Зверь!

Я шёпотом звал, чтобы мама с папой не услышали. Зверь-то, конечно, услышал. Но он ведь ещё не знал, что я могу устроить ему жестянку с темнотой внутри, чтобы он мог спокойно сидеть там весь день и чувствовать себя хорошо.

Я пытался вызвать Зверя на разговор то так, то этак. Но в то время я ещё не знал, что он любит. Зверь всё не отвечал и не отвечал, а только раздувался, заполняя собой всю темноту под кроватью и под стулом с моей одеждой, просовывая свои руки и ноги в темноту под шкафом. И тогда я произнёс заклинание:

– Свет, свет, свет на тебя, не войдёшь!

И постарался поскорее заснуть, пока Зверь не пришёл в себя. Я зажмурился и увидел свет. Свет был внутри, у меня в голове. И я представлял себе всякие светлые сны, чтобы Зверь не сумел войти.

Я не отчаивался и всю первую неделю нашей дружбы звал его каждый вечер. Тогда я ещё не знал, что это первая неделя нашей дружбы, хоть Зверь пока и молчит. Теперь-то я знаю. Это с любыми друзьями так. Вначале вы незнакомы и ничего не знаете друг о друге. Потом, когда понимаешь, что хочешь подружиться, начинаете сходиться, всё ближе и ближе. И вдруг в один прекрасный день оказывается, что вы лучшие друзья!

Понятно, пока вы не поссоритесь. Иногда мы со Зверем ссоримся, но потом миримся. Чаще всего это бывает, когда он пытается в шутку меня пугать. Я этого и в шутку не люблю.

После того как Зверь не отвечал мне целую неделю, я решил устроить на него засаду. Взял вечером папин большой фонарик и спрятал под подушку. Притворился, что ужасно боюсь, будто всё как обычно. Папа подоткнул мне одеяло, чтобы как следует прилегало со всех сторон. Мама поцеловала меня, вышла и погасила свет.

Я не стал звать Зверя. Просто лежал тихо-тихо и ждал, когда он раздуется на всю комнату. Я не заклинал его и не зажмуривался, чтоб поскорей заснуть. И только когда Зверь начал шевелить занавеску, я схватил папин фонарик и направил луч света прямо на Зверя!

Вот это был номер! Зверя будто продырявили! Свет фонарика вошёл в него и раскидал по всей комнате! Бедняга! Теперь-то мне его жаль, ведь теперь мы друзья, но тогда я нисколько его не жалел. Я дал Зверю забиться в тёмный угол, притворился, что не вижу, как он там прячется, и внезапно снова направил свет на него. Зверь удрал в другой угол. Так я гонял его, преследуя лучом света, и под столом, и под полками с игрушками, и за батареей, и в моих тапочках, гонял, пока в комнате не осталось места, где бы Зверь мог посидеть спокойно.

Тогда пришёл папа и заругался на меня из-за фонарика. Он его повсюду искал, пока не увидел свет в моей комнате. Я папе ничего не рассказал. Когда я лёг, папа пообещал мне купить собственный карманный фонарик. А Зверь слышал папины слова и дрожал.

Только через два дня и две ночи папа вспомнил о своём обещании и купил мне фонарик.

В первую ночь я наложил на Зверя из темноты заклятие:

– Свет, свет, свет на тебя, не войдёшь!

Закрыл глаза и быстро уснул.

Зверь тоже ещё не знал, что мы скоро станем друзьями. Когда я встал в то утро, вся моя комната была завалена игрушками, одежда свалена в кучу. Мама рассердилась, что я не прибрался перед сном. Я не мог сказать ей, что это Зверь устроил такой разгром и что это он, а не я взял цветные карандаши и разрисовал всю стену у меня над кроватью.

Следующей ночью я почти про него не думал, потому что мы ходили в цирк. В цирке были разные звери. Я уже четыре раза был в цирке. Когда цирк приезжает в Иерусалим, то всегда останавливается совсем рядом с нами, нужно только подняться к мельнице, потом пройти по главному шоссе, и оттуда уже видны огни над цирковым шатром, и флажки, и толпы людей у касс. Я видел, как устанавливают шатёр и как его после разбирают, когда цирк едет дальше. Видел людей, которые живут в цирке, – дрессировщиков, клоунов, акробатов и их детей. Они живут в специальных фургончиках на колёсах, в каждом фургончике – отдельная квартирка. У них там есть даже кран с водой и газовая плита.

На этот раз приехал особенно большой цирк. В нём были два бурых дрессированных медведя, два белых дрессированных медведя, три слона – один большой и два маленьких, тоже дрессированные. Ещё были собачки и дрессированные обезьяны-шимпанзе и, самое главное, чуть не забыл, пять дрессированных львов. Они так рычали… думаю, даже Зверь из темноты испугался бы, услышь он их рёв.

На следующий день я получил от папы фонарик и всё не мог дождаться, когда мама выйдет из комнаты и погасит свет. Как только она ушла, я сразу же показал Зверю новый фонарик и, не дожидаясь, пока он раздуется, включил. Зверь прямо побледнел. И вот, когда он так побледнел, я подумал, а нельзя ли его выдрессировать, как зверей в цирке?

Я спросил у папы, как дрессируют зверей. Папа рассказал, что раньше дрессировали при помощи наказаний. Например, ставили медведя на железный настил, стучали в барабан и подогревали настил, пока он не начинал жечь медведю лапы. Медведь принимался поднимать лапы, подскакивать – ну, как бы плясать. Потом настил уже не нагревали, а только барабанили, но медведь всё равно пугался и сразу начинал приплясывать. Теперь, чтобы научить медведей танцевать, пол не нагревают, рассказывал папа. Теперь дрессируют не страхом, а лаской и лакомствами. Нужно любить животное. Любить – значит ласково разговаривать с ним, угощать его тем, что животное особенно любит. Каждый раз, как медведь поднимает лапу, давать ему за это что-нибудь вкусное. До тех пор, пока медведь не поймёт: поднимешь лапу – получишь много вкусной еды.

Жаль, что медведю нельзя просто объяснить. Иначе можно было бы сказать: «Послушай, медведь, станешь плясать – получишь награду».

Как мне дрессировать Зверя с помощью лакомств? Как мне его любить и ласково разговаривать с ним, когда я его боюсь? Во всяком случае, я решил больше не светить на Зверя фонариком. Просто буду держать фонарик в руке, для большей уверенности. Дрессировщик львов тоже держит хлыст и щёлкает им в воздухе, но зверей не стегает. У дрессировщика и пистолет есть на поясе.

Я рассказал Зверю о себе. Рассказал, как меня зовут и где я учусь. Рассказал, что моего папу зовут Йосеф, но все называют его Йоси. Я тоже иногда зову его Йоси, а иногда – папа. Мою маму зовут Да́фна. Это очень красивое имя. Можно произносить Да́фна, а можно – Дафна́, с ударением на конце. Но папа и наши друзья зовут её Да́фна. Маме так нравится. И я тоже, если называю её по имени, говорю Да́фна.

Иногда я думаю про те времена, когда мама служила в армии. Это было ещё до того, как мама с папой поженились. Они тогда ещё даже не познакомились. Мне бывает трудно в это поверить, хотя, если полистать их большой альбом с фотографиями, всё станет ясно. Вот папа сам по себе, вот папа в армии, вот папа в школе. Вот папа со своей подружкой, которая вовсе и не моя мама. Это ещё до того, как он познакомился с мамой. И мамины фотографии там есть, когда она была маленькой девочкой, – вот она школьница, среди других детей, в третьем классе. Потом она в армии, офицер. Моя мама была в армии лейтенантом, а папа – сержантом. Если бы они служили вместе, папа бы отдавал маме честь. Смешно.

Я сказал Зверю:

– Ты только представь себе, Зверь, ведь они могли идти рядом по улице, встретиться, даже встать перед одной и той же витриной, и мама могла бы спросить у папы: «Не подскажете, который час?», и всё равно бы они не знали, что они – мои мама с папой.

Думаю, Зверь начал прислушиваться. Я знаю, он слышал всё, что я ему говорил, потому что я уже чуть меньше его боялся. Я даже на секунду высунул ногу из-под одеяла. Не ступал на пол, чуть-чуть только высунул, и… ничего не случилось. Почти сразу же я втянул ногу обратно, но ведь если б Зверь захотел…

Я сказал ему:

– Зверь, а Зверь! Ну-ка, зарычи!

Он не зарычал.

Так даже лучше. Если б зарычал – даже совсем тихо, – я бы очень испугался. А раз он не зарычал, не захотел меня пугать – значит, уже немножко приручился. На всякий случай я всё время сжимал фонарик в руке, но не зажигал его. А Зверь не шевелил занавеской и не издавал страшных звуков в стене за моей кроватью.

На следующий вечер я опять рассказывал Зверю из темноты разные истории, долго-долго, пока не уснул. А когда я уснул, мне приснился страшный сон. Мне часто снится этот сон, я от него плачу и просыпаюсь. Мне снится пчела. Она сидит на моей подушке и вот-вот ужалит. Но тут, прежде чем я успел заплакать и проснуться, Зверь вылез из темноты, пришёл в мой сон и прогнал пчелу. Дунул на неё разок своим чёрным дыханием, прищурил сверкающие глаза, и пчела тихо-быстро убралась. Даже крыльями не осмелилась махнуть в мою сторону.

Во сне я видел, что Зверь похож на облако. Он как сладкая вата, которой торговали у входа в цирк, только та вата была розовая, а Зверь из темноты – чёрно-серый. Жаль, что я всегда сплю, когда вижу сны. Если бы я не спал, то мог бы наложить на пчелу заклятие, как заклинал Зверя из темноты. Но ночью я сплю и ничего не могу, а только вижу себя во сне, что я там делаю, и слышу, что говорю.

Утром, когда я проснулся, Зверь уже совсем сжался. Я не нашёл его под кроватью. Я искал его в темноте под шкафом и в ящиках. Вся беда в том, что, как только открываешь ящик, чтобы найти Зверя, он сжимается, потому что темнота уходит. Тогда я закрыл дверь, чтобы никто не слышал, и спросил:

– Зверь, а Зверь, хочешь пойти со мной в школу?

Он ответил «да». Не вслух. Даже не шёпотом. Я прислушался и ясно услышал его ответ у себя в голове.

Я нашёл пустую жестянку, маленькую круглую коробочку из-под фотоплёнки. Открыл все ящики, чтобы Зверю было негде прятаться, чтобы он пошёл в единственное в комнате тёмное место, под шкаф. Я лёг на пол возле шкафа, засунул под него жестянку, так глубоко, как только сумел, и сказал заклинание:

– Тьма, тьма, тьма на тебя, заходи!

На секунду открыл крышку и тут же закрыл обратно. Зверь был там, внутри.

Я обернул жестянку чёрной бумагой, положил в целлофановый пакет на случай дождя и крепко завязал верёвкой. Тогда я ещё не знал, что Зверь умеет входить и выходить между молекулами. Я думал, он останется в жестянке, пока я не решу её открыть.

В тот первый день нашей дружбы я многого ещё не знал. Например, я думал, что будет, если у Зверя не хватит воздуха, чтобы дышать. Но Зверь только засмеялся внутри жестянки, он ведь сам – воздух! Когда Зверь смеётся, видно, что жестянка капельку дрожит, и так можно понять, что он смеётся. Наверняка Зверь подумал о том, как он вечером раздуется в комнате, хотя жестянка по-прежнему будет закрыта, завёрнута и перевязана верёвкой, оттого и засмеялся.

Я взял жестянку со Зверем из темноты с собой в школу. По дороге я объяснял Зверю про всё вокруг. Ведь он же ночной Зверь и ничего не знает про день.

Я спросил маму, сжимаются ли на свету ночные птицы и звери, и она объяснила, что днём они просто засыпают, а ночью просыпаются, но никогда не сжимаются. Мама засмеялась. Она не знала про Зверя из темноты. Может быть, когда-нибудь, через много-много лет, я ей про него расскажу. Зато я рассказал маме, что малыш у неё в животе – девочка. Мама спросила, откуда я знаю, но я не ответил.

Я показал Зверю из темноты наш квартал и объяснил, что это – первый еврейский квартал за стенами Старого города. И что наш дом – очень древний, ему, может быть, сто лет. Из-за того, что он такой старый, у него ужасно толстые стены. Я показал Зверю мельницу с крыльями, которые не вертятся, потому что она уже давно не мелет муку. Показал и карету Монтефиоре, потому что, когда Монтефиоре приезжал в страну, чтобы помогать евреям, машин ещё не было. Были только паровозы и пароходы. Ещё я объяснил Зверю, что в кареты впрягают коня или пару коней. Короли впрягают в свои кареты помногу коней за раз, пару за парой.

Пока я всё это объяснял, мне вдруг пришло в голову, что, может быть, Зверь и вовсе не знает, что такое «конь», «Старый город» или «евреи». Но у меня уже не было сил объяснять ему всё за один раз.

Мы вышли из квартала, и я растолковал Зверю, как переходят главную улицу. Он боялся машин и светофоров тоже боялся. Я объяснил Зверю, что делать, когда горит красный свет, что – когда жёлтый, и что на зелёный можно переходить. И сказал, чтобы он не трусил, ведь я его защищаю.

Интересно, что Зверь не боялся ни темноты, ни других зверей. Его пугали только такие вещи, как машины, в которых есть мотор, всякие электрические приборы. И одного зверя он всё-таки опасался, но про это я расскажу в другой раз.

Я показал Зверю, как влезаю на ограду и хожу по ней вокруг высокого дома, как канатоходец по канату. Этот дом, наверное, самый высокий в Иерусалиме. Я люблю высокие дома, а мой папа нет. Он говорит, высокие дома портят вид Иерусалима. Я люблю встать рядом с Высоким домом близко-близко, задрать голову и увидеть его весь целиком.

Пришли ребята таскать бумагу из тележки Комитета помощи солдатам. Нехорошо так делать. Я объяснил Зверю, что Комитет помощи солдатам продаёт эту бумагу, а на вырученные деньги покупает для наших солдат разные вещи. Солдатам ведь много всего нужно: и телевизоры, и нарды для солдатских клубов, не одни только ружья и пулемёты.

Я спросил:

– Зверь, а Зверь! Ты можешь прогнать араба, который гонится за мной во сне?

Мама не сумела. Она честно пыталась. Вечер за вечером мама сидела у моей кровати и объясняла, что арабы такие же люди, как и мы. У них есть родители, мама с папой, есть даже дяди и тёти. У моего папы есть друзья-арабы. Их дети, как и мы, учатся в школах. Родители любят их, мамы укладывают их вечером в постель и поют им колыбельные. И вообще, сказала мама, есть хорошие арабы и есть плохие, так же как бывают хорошие и плохие евреи. Я спросил, почему же тогда за мной во сне никогда не гонится плохой еврей. Мама сказала:

– Может, потому что у нас пока ещё нет мира.

Мы со Зверем дошли до пустыря, по которому я хожу каждое утро, когда иду в школу короткой дорогой. Я показал Зверю цветы, которые там растут, и ворон, которым каждое утро крошу кусочек своего бутерброда. Эти вороны уже узнают меня и ждут, когда я приду. Показал женщину, которая всегда выходит, когда я иду мимо, и, одетая в домашний халат, кормит кошек.

Когда я дошёл до одинокого дома, приплёлся жёлтый пёс и начал на меня лаять. Всегда, когда я иду короткой дорогой, гадаю, будет он там или нет. Если я прохожу это место, а пёс так и не появился, то вздыхаю с облегчением. Я боюсь этого пса. Вообще боюсь собак.

Я прекрасно знаю, что нужно делать, когда он лает. Нужно продолжать идти, медленно-медленно, как ни в чём не бывало. Не бежать. Не смотреть на него и не махать руками.

Но страх мгновенно пробирается мне под кожу, расходится по всему телу, и его никак не остановить. Этот пёс – злой. У него злой взгляд. Я уверен, что это он задрал курицу и двух зайчих из садика Рахели. И потрёпанную куклу, которую я нашёл на дороге и повесил на железную ржавую ограду, наверняка стянул с чьего-то двора и порвал зубами именно этот жёлтый пёс.

Я устроил своему Зверю испытание. Достал жестянку и сказал:

– Прыгни на этого пса и прогони его!

Был день. Но я подумал, может быть, Зверь сумеет собрать все силы и, прежде чем сожмётся от солнечного света, всё-таки сделает то, о чём я его прошу.

Вы не поверите, но мой Зверь из темноты прыгнул – сразу высоко-высоко!

Жёлтый пёс испугался, заскулил и удрал, а после лаял на меня уже издали. Какой-то дядька закричал из окошка:

– Ты зачем бросаешь камни в мою собаку?

Если бы он пригляделся, то увидел бы, что это не камень, а просто это мой Зверь выпрыгнул из жестянки. И с того момента я знал: мы со Зверем из темноты станем друзьями.

С той поры прошло много дней и месяцев, и многое изменилось. Мой Зверь стал гораздо образованнее. Я водил его в зоопарк, в Музей природы и в Большой Музей. Познакомил со всеми своими друзьями – хотя они, конечно, не знали, что там у меня в темноте, в жестянке. Я взял его с собою в мошав – сельскохозяйственное поселение – к тёте Гизе и дяде Менахему. Там я показал Зверю, откуда берутся яйца и молоко. Ведь Зверь-то думал, что яйца делают на яичном заводе, а молоко получается, когда воду смешивают с белым порошком! Я тоже раньше так думал, когда маленький был.

И тут выяснилось кое-что странное. Мой Зверь, который не боялся жёлтого пса, не боялся львов и тигров в зоопарке, мог бы, если б захотел, даже войти к ним в клетку… боялся коров! Может, из-за рогов или потому, что они так шумно дышат. Я объяснил, что ему нечего бояться. Коровы добрые. Они не лягаются и не бодаются, а дают молоко. Мы всё-таки не подходили туда, где у них голова. Мама спросила, неужели я боюсь коров. Я ответил, что да, боюсь, но на самом деле боялся только Зверь. Я просто не мог сказать маме, что это я из-за него осторожничаю. Ещё не настало время открыть маме тайну.

И ещё одно изменилось с тех пор, как я подружился со Зверем из темноты. Была война, война Судного дня, и папа не вернулся. Он погиб в бою. И хотя теперь я уже не смогу ему ничего рассказать, мой Зверь сам рассказал папе о себе.

Я спросил Зверя:

– Ты можешь выбраться ночью, перенестись далеко-далеко и войти под землю?

И Зверь сказал:

– Да.

– Тогда пойди к моему папе, скажи ему, что я очень люблю его и скучаю по нему и неправильно это, что он погиб.

Зверь пошёл и вернулся. Дорога туда и обратно совсем не занимает у него времени, потому что он – воздух. Зверь может раздуть руку, ногу или голову и протянуть её далеко-далеко в темноте. Зверь рассказал мне, что папа не хотел погибать. Папа очень любит и меня, и маму, и Малышку, которая ещё не родилась. Но на войне гибнут люди, иногда сыновья, а иногда – отцы.

– Почему была война?

Зверь пошёл и спросил у папы. Вернулся и рассказал, что мы должны были защищать наши дома и всю нашу страну. Ведь если бы, например, наш дом разрушили, где бы мы тогда жили? Где бы готовили? У нас бы тогда не было даже крана с водой, чтобы пить и мыться. Сразу после того, как мой папа погиб, я ещё многого не знал. Например, я думал, что ему холодно в могиле или, может быть, он голодный. Но Зверь объяснил мне, что мёртвые не похожи на живых. У них как бы есть адрес, кладбище, но это не настоящий дом, а просто такое место, куда можно посылать мысли. С тех пор каждый вечер, когда мама выходит из комнаты, а Зверь заканчивает раздуваться и уже может слушать, я рассказываю ему обо всём, что делаю и о чём думаю, и выиграл ли я в фантики, и Зверь всё передаёт папе. Зверь говорит, папа очень рад, что я его к нему посылаю.

В Судный день мы сидели дома. Вдруг пришли и сказали, что папа должен срочно идти в армию. Папа поцеловал маму, поцеловал меня. Попросил, чтобы мы ему писали. После его ухода началась тревога. Все спустились в убежище. Мой Зверь из темноты дрожал от страха. Он боялся, что на его жестянку упадут бомбы. Но я его успокоил. Я сказал: «Наше убежище прочное, очень прочное, бояться нечего. Мой папа сильный, очень сильный, он будет защищать границу, он не даст им нас бомбить». Я говорил тихо, чтобы нас никто не услышал. Постепенно Зверь успокоился. Но мама всё время нервничала. Я бы одолжил ей своего Зверя, чтобы успокоить, но ведь для мамы Зверь был невидимым.

Через неделю нам рассказали, что папа погиб на второй день войны. С тех пор мой Зверь из темноты больше заботится обо мне и сильнее бережёт меня ночью во снах. Особенно когда мне снится араб.

Мама рассказала, что, когда она была маленькой, ей тоже снился араб. Ещё она рассказала, что папе в детстве снились цыгане. Когда папа был маленьким и жил в Польше, к ним приезжали цыгане в своих кибитках. Они жили прямо в кибитках, как циркачи, только газовых плит у них не было. Иногда цыгане возили с собой дрессированных медведей, которые умели танцевать, а старые цыганки гадали на картах и предсказывали будущее. И все деревенские их боялись и велели папе остерегаться, потому что его могут украсть. Папа был уверен, что цыгане воруют детей. Он очень боялся и видел сны про цыгана, который гонится за ним, чтоб украсть. Странно, но бывало, что польским детям, с которыми папа вместе учился в школе, снился еврей, который пришёл, чтобы схватить их и унести в мешке.

Мама объяснила, что в Галуте, в изгнании, многие поляки не любили евреев и придумывали про них всякие гадости, поэтому польским детям иногда снились страшные злые евреи. Но с моим сном про араба всё по-другому, ведь с арабами у нас пока что война.

С тех пор как папа погиб, я часто рассказываю о нём моему Зверю и уже рассказал кучу историй. Рассказал про папину собаку, которая потерялась, когда папа был маленьким. Папа пошёл искать урода, который отлавливал в их городе собак. Папа пришёл на ту улицу, которую ему указали, и спросил какого-то прохожего, не знает ли он, где живёт урод, который ловит собак. А это оказался сам собаколов! Он страшно разозлился, когда услышал, как папа его называет. Папа убежал, и собаколов его не догнал. Мой папа всегда умел очень быстро бегать, даже когда был мальчиком. На бегу у папы свалились с ног башмаки, он пришёл домой босой и в слезах. Тогда старший брат пожалел его, пошёл к собаколову, заплатил штраф и освободил папину собаку.

Жаль, что у меня нет старшего брата. Уже никогда не будет. Только я сам могу стать старшим братом Малышки, которая скоро родится.

У мамы тоже были в детстве собаки. Она жила в большом посёлке для новых репатриантов, и они с друзьями ухаживали за всеми окрестными собаками. Они даже ходили и собирали собак из дальних кварталов и строили этим собакам конуры на лестничных площадках. Каждый ребёнок отвечал за собак на своей площадке.

Ни папа, ни мама никогда не боялись собак. Почему же я так боюсь? Может, мне стоит попросить маму купить мне маленькую собачку? Она будет жить у меня вместе со Зверем из темноты, я стану ухаживать за ней, кормить. Я никому не позволю её ловить, а Зверь из темноты позаботится, чтобы с нашей собачкой никогда не случилось ничего плохого.

Когда я рассказывал Зверю разные истории, он сидел тихо. Но стоило мне замолчать, Зверь сразу терял терпение. Не могу же я говорить всё время! Поэтому иногда мы ссорились. Особенно если он в шутку меня пугал, например, шуршал чем-то внезапно среди игрушек.

Я тогда говорил:

– Свет, свет, свет на тебя!

И он уползал на потолок. Медленно-медленно. Зверь уже не боялся моего заклинания. Но ему было скучно. Только если я светил на него фонариком, он пугался. Совсем чуть-чуть.

Иногда, если Зверь меня очень злил, я наказывал его и не брал утром с собой в школу. Однажды я даже выбросил его в мусорное ведро, вместе с жестянкой. И только когда он заплакал и попросил прощения, я пожалел его и вытащил.

Если я плачу посреди ночи, мама приходит и сидит возле моей кровати. Мы разговариваем. Иногда говорим о папе. Мама сказала, пока мы его помним, думаем и говорим о нём, он с нами. Иногда мы говорим о Малышке, которая должна родиться. Мама думает, что это будет малыш. Она не знает, что я знаю, что у неё в животе Малышка. Мне Зверь из темноты рассказал. Я попросил Зверя рассказать Малышке про меня, про маму и папу. Хоть папа и погиб, она всё равно должна знать про него всё-всё-всё. Как он выглядел, как разговаривал. И ещё я попросил Зверя сказать Малышке, что я уже большой, сильный, и мне помогает Зверь, и вместе мы о ней позаботимся. Мама тоже сильная и большая, но всё-таки она женщина. Мой Зверь – не женщина и не мужчина. Это немного странно. Он не мальчик и не девочка.

Однажды ночью Зверь пошёл проведать Малышку у мамы в животе, вернулся и рассказал: Малышке снится, что завтра она уже родится. Утром я передал это маме. Она не поверила, засмеялась. Она давно уже не смеялась. А когда я вернулся из школы, представьте себе, дома была бабушка, потому что дедушка повёз маму в больницу.

Вечером бабушка укладывала меня спать и рассказывала истории на ночь. Зверь сидел под шкафом и слушал. Потом, когда бабушка вышла и погасила свет, а Зверь раздулся, я сказал ему, чтобы сегодня он не шёл к папе. Я и один могу про папу подумать. А вот маме наверняка нужна помощь. Нужно, чтобы кто-то был с нею рядом и подбадривал, придавал ей силы родить Малышку. Поэтому я послал Зверя к маме в больницу. Там, правда, очень много света, но я велел Зверю притвориться кем-то другим, как когда он притворился камнем. Но только утром пусть обязательно возвращается!

Ночью мне снились страшные сны, и я плакал. Бабушка пришла и сидела возле меня. Она была очень бледная и усталая, потому что старенькая уже.

Утром, когда я проснулся, Зверь из темноты рассказал мне, что Малышка уже родилась. И тут нам позвонили из больницы и сообщили то же самое! Мой Зверь перемещается с места на место быстрей, чем голоса в телефоне! Может, он даже тоньше воздуха и ещё прозрачнее, чем я раньше думал.

Мама вернулась и привезла с собой новенькую Малышку. Дедушка достал с чердака колыбельку и поставил в мою в комнату. В колыбельку мама уложила Малышку. Мама подарила мне большой корабль, который может плавать даже по морю. Мотор в нём работает от электрических батареек.

Когда я был маленьким, эта колыбелька была моя.

Теперь мама не только моя, но и Малышкина тоже. И комната, в которой я раньше жил один, будет наша с Малышкой общая.

Мама сказала, что вначале были только они с папой. И весь дом был только их. И вдруг родился я, и дом стал уже не только их, но и моим. Я спросил: а что было в моей комнате раньше, до того, как я родился? Мама сказала, что там папа работал, когда мастерил для дома шкафы, и ещё там иногда спали гости.

Когда-то все были младенцами, все люди и все звери. Даже дедушка и бабушка. И только мой Зверь никогда не был маленьким и никогда не рождался. Он всегда был таким, как сейчас, Зверем из темноты. Я расспрашивал его про Зверей из темноты. И Зверь рассказал, что все они приходят из тьмы меж звёздами. Тамошняя темнота – самая тёмная, какая только бывает. И свет там – самый яркий и сильный из всех. И там, среди звёзд, живут не только Звери Темноты, но и Звери Света.

Это совсем другие Звери. Их невозможно приручить, как Зверей Темноты. С ними не поговоришь. Они всё время летают и проносятся мимо с космической скоростью. Ещё среди звёзд живут король Безмолвия и королева Тишины. Они не говорят, не едят и не дышат, а только смотрят на тьму и свет. Звери Света и Звери Темноты – их подданные. Звери Темноты любят подолгу оставаться на одном месте, движутся медленно, делают всё неспешно. И они немые. Когда мой Зверь мне что-нибудь говорит, то это не обычный разговор. Он просто делает так, что я слышу его голос у себя в голове.

Звери Света вечно носятся верхом на световых лучах, а ещё любят устраивать представления. Они рады тому, что Звери Темноты за ними восторженно наблюдают. Только иногда, когда король Безмолвия или королева Тишины посылают одного из своих Светлых Зверей на Землю, тот берёт с собой Зверя Темноты, чтобы тот служил ему тенью. Это как выйти под дождь и прихватить с собой зонтик. Ведь среди звёзд нет других теней, кроме Зверей Темноты, вот Зверю Света и приходится брать с собой одного из них. Когда Светлые Звери выполняют своё задание на Земле, они возвращаются в межзвёздное царство. Но Тёмные Звери, которых они брали с собой, не всегда возвращаются вместе с ними. Так случилось и с моим Зверем. Ему понравилось жить в моей комнате, под кроватью и шкафом.

Зверь объяснил мне, что на Земле есть два вида Тёмных Зверей. Местные и такие, как он, прилетевшие издалека. Местные связаны с предметами, животными и людьми. У них нет своих мыслей. Они могут только подражать. Я поднимаю руку – и тень моя поднимает руку. Но те Звери из темноты, что приходят издалека, – истинные Тёмные Звери – сотканы из тонких, совсем тонюсеньких мыслей.

Я заснул и увидел во сне межзвёздное царство. Темнота там действительно была хоть глаз выколи, самая тёмная, какую только можно вообразить. Как мамино бархатное платье. И когда Звери Света пролетали сквозь эту тьму, то оставляли за собой дорожки из лёгкого тумана, который медленно рассеивался.

Звёзды были ужасно яркими, свет их колол глаза. Звери Света мчались верхом на своих лучах, сидя на них один за другим длинными рядами. Звери Света выглядели совсем иначе, чем Звери Темноты. Они были похожи на твёрдые шары с прозрачными животами. И они действительно устраивали целые представления! Хотя далеко не каждый из них мог вправду что-то изобразить. Иные просто корчили рожи или высовывали язык, пролетая мимо. Но были и талантливые Звери Света, которые танцевали на своих лучах, как цирковые акробаты на лошадях. Звери Темноты награждали их аплодисментами, но хлопков слышно не было, потому что над всем царствовали Безмолвие и Тишина.

Мне снилось, что я принц, сын короля Безмолвия и королевы Тишины. Король был немножко похож на папу, а королева – на маму. Сам я был похож на Зверя Света, но только я не мчался на световом луче, а сидел на помосте рядом с королём и королевой. У короля с королевой не было ни ртов, ни ушей, они ведь не говорили, не ели, не слушали и не дышали. Зато глаза их были огромны, почти что на всё лицо. На короле корона была из чистого золота, украшенная бриллиантами, а у королевы корона была украшена рубинами. А на мне была обычная шапка, на ней даже осталось немного грязи оттого, что Йонатан наступил на неё вчера по дороге из школы.

Король поднял руку, и все световые лучи замерли. Теперь можно было хорошо разглядеть Зверей Света, их глаза и расходившиеся от них сияющие волны. И видно было, что световые лучи всё время текут вперёд, хотя и стоят на месте. Королева поцеловала меня, и из всех, кто там был, я выбрал моего Зверя из темноты и уселся на световой луч. Сперва Зверь не хотел со мной лететь, но я держал его крепко, изо всей силы. Король опустил руку, всё опять задвигалось, полетело, и тут я проснулся в своей кровати. И увидел, что изо всех сил держусь за подушку, а мой Зверь сидит рядом со мной и смеётся.

Всё это время Малышка спала себе в колыбельке и ничего не чувствовала. Открою ли я ей свою тайну, когда она подрастёт? Малышка ведь всегда будет жить в моей комнате и играть моими игрушками. И ночная темнота тоже будет нашей общей. Может, однажды Малышка сама почувствует, как Тёмный Зверь раздувается в комнате? Сможем ли мы вдвоём быть хозяевами одного Зверя? Кого он станет первым защищать? Когда будет приходить в мой сон, а когда – в Малышкин? А может, он умеет приходить в наши сны одновременно?

Видит ли Малышка сны? Мама сказала, ей снятся еда и тепло. А я ей снюсь? Мама не смогла ответить. Может быть. Ведь она видит меня каждый день. Мама-то Малышке наверняка снится. Мамино лицо. Ещё ей должны сниться темнота и свет, ведь она видит, как зажигают и гасят лампу. И может, она уже начинает бояться, потому что ведь в темноте ничего не видно. Жаль, что такие малыши не умеют рассказывать нам свои сны. Когда они научаются говорить, то уже не помнят того, что с ними было в начале. Я, например, не помню свою няню, фотографию которой мама иногда мне показывает. На фотографии – младенец на руках у какой-то женщины. Младенец – это я. И мама каждый раз удивляется: «Как же ты не помнишь?» Я закрываю глаза и стараюсь вспомнить изо всех сил. Правда, совсем не помню. Помню только фотографию из альбома. «Ты же её так любил», – говорит мама.

Но, когда мама дала Малышке маленького мягкого медвежонка и спросила, помню ли я его, я сразу вспомнил. Это был мой Мишка, я с ним всегда засыпал, когда был маленьким. Мама сказала: «Бабушка подарила его тебе в день, когда ты родился».

Мама и ночью кормит Малышку. Если я просыпаюсь, то встаю посмотреть. Я сижу и смотрю и держу своего Зверя в жестянке, чтобы и он посмотрел. Во всяком случае, Малышка не ест маму, как мой Зверь думал вначале.

Во время летних каникул мама сняла домик на берегу моря, и мы на десять дней поехали отдыхать. Мама, я, мой Зверь из темноты и Малышка. Плавать умела одна мама. И ещё мой Зверь. Но он выбирался поплавать только ночью и следил, чтобы не было луны. Звёзды ему не мешали. Папа мне как-то рассказывал, что младенцы, такие как наша Малышка, умеют плавать с рождения. Когда их кладут на воду и отпускают, они не тонут. Я предложил маме попробовать, но она не согласилась.

Прошлым летом папа пытался научить меня плавать. Я так и не научился. Может, из-за мелкой рыбёшки, которая всё время кусала меня за болячку на ноге. Я плавал только с надувным кругом. Мама обещала научить меня плавать без круга. Когда папе было восемь лет, он ездил летом на море и там бросался в волну, вытянув вперёд руки и выпрямив ноги. Голову он опускал в воду между руками и от силы прыжка плыл. Там было неглубоко. Это называлось «прыгать ласточкой».

Я тоже так пробовал, и в бассейне у меня неплохо получалось. Но, как только я пытался высунуть голову из воды, чтобы вдохнуть воздух, ноги опять тонули.

Я попросил маму взять на море мои старые плавки. Мама удивилась, почему я не хочу плавать в новых. Я не мог ей объяснить, что в старых есть маленький кармашек, куда я хотел положить завёрнутую в целлофан жестянку с моим Зверем, чтобы он охранял меня от кусачих рыбок, и, может быть, тогда я наконец-то выучусь плавать. В первый день мама вошла со мной в воду и объяснила, что делать. Как двигать руками, а как ногами, чтобы плавать по-лягушачьи. Но без круга я не сумел. Видимо, лягушки способнее меня.

Я пошёл собирать ракушки. Нашёл на берегу кучу ракушек, и маленький панцирь от морского ежа, и пустые рачьи клешни. Ими можно было как будто хватать. Если бы Малышка была побольше, я мог бы её так пугать, но пока она только смеялась, когда я щёлкал клешнями перед её личиком. Мама нанизала ракушки с дырочками на нитку и сделала нам всем ожерелья, но я отказался надевать своё. Я же не девчонка.

Чтобы мой Зверь тоже почувствовал море, я положил ему в жестянку маленькую красивую ракушку.

А потом я потерялся. Это было на второй день, в субботу. На пляже было полно народу, детей с мамами и папами. Я уверен, что ни у одного ребёнка не было такого Зверя, как у меня. Я шёл вдоль моря и собирал ракушки, брал только самые красивые и вдруг я потерял из виду маму! Я искал её, но не нашёл. Я побежал и уже увидел её вдалеке, но вблизи оказалось, что это какая-то другая женщина с младенцем. Я не младенец и не должен плакать, когда мама теряется. То есть когда я у неё теряюсь. Я знаю, что делать. Я должен найти полицейского, сказать ему, как меня зовут и где мы живём, и он сразу же вернёт меня домой.

Но на пляже не было ни одного полицейского. Может, и были, но их невозможно было распознать, потому что все мужчины были в одних плавках.

Я всё время звал своего Зверя:

– Зверь! Зверь!

Какой-то человек стоял и смотрел на меня. Мой Зверь из темноты сказал, что это тот самый человек. Я подумал, наверное, это полицейский в плавках. Я подошёл к нему поближе и громко заплакал. Человек спросил, почему я плачу. Я сказал, что потерялся. Человек пошёл со мной к спасательной вышке, и спасатель позвал маму через мегафон. Спасатель спросил, как мои имя и фамилия, и попросил маму подойти к спасательной вышке. Мы сидели на песке и ждали. Человека звали Шломо. Он курил сигарету. Спасатель опять позвал маму, и тут Шломо спросил, чем занимается мой папа. Я ответил, что папа строит дома. Шломо сказал: «Я знаю, мы были с ним в одном танке».

Тогда я понял, что имел в виду мой Зверь из темноты, когда говорил, что это – тот самый человек. Папа был знаком со многими людьми – в армии, в конторе, на стройке. Иногда я знал кого-то из этих людей, но чаще – нет. Папа ведь тоже не знал ни моих друзей из школы, ни их родителей, ну, кроме родителей Йонатана. Мама тоже знает разных людей, которых я никогда не видел. Например, высокую тётю, которая приходила к нам после гибели папы и обнималась с мамой. До того она ни разу у нас не была, но мама училась с ней вместе в школе, они много лет сидели за одной партой. Как я в прошлом году сидел за одной партой с моим другом Йонатаном. Может, мы и на будущий год будем сидеть вместе. Пройдёт ещё год и ещё, а потом когда-нибудь, когда вырастем, мы встретимся и обнимемся, как мама со своей подругой.

Мама пришла к спасательной будке в слезах. Я-то не плакал. Я вовсе не плакса-вакса. Но мама увидела разводы на моих щеках и догадалась, что я всё-таки плакал тоже. А этот человек, Шломо, смотрел на маму и на нашу Малышку. Он сперва ничего не говорил. Мама его поблагодарила, взяла меня за руку, и мы уже собирались уходить. Тогда этот человек, Шломо, спросил, помнит ли она его.

– А когда мы встречались?

– При печальных обстоятельствах.

И тогда мой Зверь громко произнёс:

– Он сидел с папой в одном танке.

Мама посмотрела сперва на меня, а потом на Шломо. Она подумала, что это я сказал, потому что Зверь говорил моим голосом. Тут человек сказал, что его зовут Шломо. Мама наморщила лоб. Она так делает, когда очень напряжённо о чём-то думает или пытается что-то вспомнить. И мама действительно вспомнила этого Шломо и улыбнулась ему.

Шломо нас проводил и остался сидеть рядом с нами на пляже. Они с мамой разговаривали. Он немного поиграл с Малышкой, увидал мой надувной круг и спросил, умею ли я плавать.

Я пожал плечами. Мне было стыдно.

Он позвал:

– Идём, я тебя научу.

Мы провели на море ещё восемь дней, и Шломо каждый день к нам приходил. Он учил меня плавать, и на восьмой день я уже плавал без круга, нужно было только, чтобы кто-то плыл рядом со мной и подстраховывал, на всякий случай.

Я запретил Зверю рассказывать о нём папе. Шломо не похож на папу. Он только в двух вещах на него похож: умеет всё чинить, как папа, и умеет играть. Шломо играл со мной в футбол на берегу моря и в бадминтон. Вечером мы втроём, он, мама и я, играли в «Монопольку». Я выиграл, хотя они очень старались меня обыграть. А всё потому, что Зверь из темноты переворачивал для меня кубики. Они удивились, и Шломо спросил, не волшебник ли я, часом. Я засмеялся, ведь он, конечно, спрашивал не всерьёз.

Но даже если б я рассказал им о моём Звере, они бы всё равно не поверили. Подумали бы, что это просто сказка, которую я рассказываю себе самому по вечерам. Напугать их Зверь бы не смог, они ведь не боятся темноты. Мама никогда не обращает внимания, свешиваются у неё ноги с кровати или стоят рядом с темнотой. Тем более Шломо! Он ведь был на войне солдатом.

Когда Малышка плачет по ночам и будит меня, я всегда могу послать Зверя её успокоить. Малышка часто плачет. Иногда потому, что голодная, а иногда неизвестно почему. Тогда я говорю Зверю:

– Пошли ей сон, пошли ей сон, пошли ей сон, пошли ей сон…

И я так повторяю и повторяю негромко, пока Зверь не успокоит Малышку. Если б я захотел, чтобы мама и Шломо поверили, что у меня есть Зверь из темноты и что он меня слушается, я мог бы им показать, как Зверь успокаивает нашу Малышку.

Я спросил моего Зверя, пойдёт ли он со мной во всякие страшные места. У нас в округе полно страшных мест! Например, страшная пещера возле гробницы Ирода. Или другая пещера, в дальнем конце квартала, в которой пробили окно и закрыли его решёткой. Потому что там кто-то жил. Правда, с тех пор как мы нашли там череп, никто из местных ребят туда больше не ходит.

Вообще-то войти туда можно, нужно только подлезть под колючую проволоку, которой закрыт вход.

В нашем квартале есть ещё одно страшное место – старое бомбоубежище на пустыре. Оно заперто, но это только так кажется. Кто знает секрет, может отодвинуть железку вместе с замком и открыть дверь. Не главную дверь, а дверь чёрного хода, её не видно с дороги. Никто, кроме меня и Йонатана, об этом не знает. Днём мы иногда ходили туда и прятали в бомбоубежище доски для тележек на подшипниках, чтобы кататься по спуску около художественных мастерских. Но ночью, когда темно, мы не осмеливались заходить в бомбоубежище, даже с фонариком.

В пещеру мы со Зверем пошли днём. Я пролез через проволочное заграждение и осторожно ступил внутрь. Я взял с собой свой фонарик. Зверь сидел в жестянке. Я зажёг свет, но ничего не смог разглядеть, фонарик светил слишком слабо. Только осветишь какое-нибудь одно место, как темнота вокруг становится ещё чернее и гуще. Я увидел в углу груду старых книг. Зверь из темноты сказал, что по ночам сюда приходят существа, которые живут в долине Гей бен-Ином и читают. Какие такие существа? Зверь рассмеялся, он просто меня разыгрывал. Может, в пустующих домах квартала Шамьа и правда живут «существа». Когда-то там был сад с виноградом и фиговыми деревьями. Я там выпустил черепашку, которую нашёл в парке Независимости, потому что думал, там она будет в безопасности, ведь там безлюдно. Дома она не хотела оставаться. Всё время царапалась в коробке и пыталась выбраться. А потом этот сад разрушили экскаваторами.

Раньше, когда я боялся Зверя из темноты, то и не подозревал, что на самом деле мне нравится бояться. Не очень, а чуть-чуть. Ведь скучно бывает читать книги, где совсем нет ничего страшного. Когда я был маленьким, папа меня пугал. Я сам его об этом просил. Если мама была занята или у неё было учительское собрание и меня укладывал спать папа, я просил его рассказать мне самую страшную историю, какую только сможет придумать. Папа старался. Он гасил свет и рассказывал шёпотом. А потом, когда я уже совсем трусил и начинал дрожать под одеялом, папа вдруг смеялся, обнимал меня, и всё сразу проходило. И папа наскоро досказывал хороший конец. Все его страшные истории всегда заканчивались хорошо. Страшные звери проваливались сквозь землю, или добрые звери их побеждали. Во всех папиных историях всегда были злые и добрые чудища.

Мой Зверь из темноты – не злой и не добрый. Иногда он бывает добрым, а иногда – злым. Когда он со мной ссорится или пугает меня, тогда он, наверное, злой. Но, когда Зверь согласился пойти со мной в страшную пещеру, чтоб там меня охранять, или когда он защищал меня в снах про воров, тогда Зверь из темноты был добрым.

Это был новый вид кошмаров. Приходили воры, и я их боялся. Я знал, что они воры, потому что у них были ужасно длинные уши.

Однажды вечером я взял с собой Зверя и пошёл в старое бомбоубежище. Маме я сказал, что иду ненадолго к Йонатану. Страх начал подрагивать у меня внутри, уже когда я шёл через пустырь. Даже мой защитник, Зверь из темноты, не мог меня успокоить. Я шёл медленно-медленно. Мне слышались какие-то звуки. Но я решил, что просто сам воображаю себе всякие страхи. Во всяком случае, я осторожно поднял железяку с замком и тихонько вошёл. В одной руке я сжимал фонарик, в другой – жестянку со Зверем. Здесь он мог спокойно вылезти на волю и раздуться.

И тут я разглядел в глубине проблеск света, вроде огонька свечи. Я хотел удрать, но тут снаружи послышались шаги. Кто-то отодвинул засов и вошёл. Зверь из темноты велел мне забиться в нишу, где раньше стояла цистерна с водой. Человек прикрыл за собой железную дверь и прошёл мимо меня. Он не услышал, как я дышу. Я чуть-чуть задержал дыхание, хотя совсем не дышать не мог, я бы задохнулся.

Неудивительно, что человек меня не заметил, ведь Зверь из темноты заслонил меня собой. Я хотел убежать сразу же, как только человек спустится по лестнице, но Зверь велел мне пойти за ним и осторожно проследить, что он делает. Сказал, что я могу заглянуть внутрь через вентиляционное отверстие. Так я обнаружил грабителей банка. Их было трое, тот, что вошёл, и с ним ещё двое. У них были чемодан и мешок. Они сидели перед грудой бумажных денег и считали их при свете керосиновой лампы. Они загородили её картонками, так что свет падал только на пачки денег.

Я тихонько выбрался наружу. Осторожно отошёл подальше и во весь дух помчался домой.

Я всё рассказал маме. Не упоминал Зверя, сказал только, что хотел себя проверить на смелость.

Мама тут же позвонила в полицию. Приехал патруль, и я отвёл их к бомбоубежищу. Я ещё не знал тогда, что обнаружил грабителей. Только когда я прочёл об этом в газете и увидел там свою фотографию, я понял, что произошло. Вообще-то, они должны были написать в газете про Зверя из темноты. Без него я бы никогда не отважился туда пойти и не увидел бы, как грабители считают деньги. Но как бы они его сфотографировали?

Нас позвали в полицию и угостили пирогами, миндалём, изюмом и шоколадками. Шломо тоже с нами ходил. Я получил в подарок книжку «Остров сокровищ». Там рассказывается про мальчика старше меня. У него не было Зверя из темноты. Будь у него такой Зверь, мальчик бы наверняка избежал многих неприятностей.

Чего я особенно боялся в бомбоубежище, и в пещере, и в других страшных местах, так это тишины. А Зверь из темноты, наоборот, любит тишину. Тишина напоминает ему короля с королевой из тьмы-меж-звёздами, в тишине ему уютно и спокойно. Зверь любит особенно тихие места и ночь перед рассветом, потому что в это время последние машины уже почти не ездят, а первые ещё не выехали на шоссе. Когда я включаю проигрыватель и ставлю пластинку, Зверь стремглав удирает из комнаты.

Я много раз пытался узнать у Зверя, как давно он здесь, на Земле. Он не мог ответить. Он не знал, когда именно его схватили и привезли сюда, потому что Зверь совсем не разбирается во времени. Что такое время, как оно идёт, что такое часы, дни и годы.

Я-то разбираюсь во времени и могу определить, который час, даже по часам, на которых нарисована только цифра двенадцать, а все другие обозначены точками. Но моему Зверю не нравятся часы, потому что они слишком громко тикают, все, кроме тех, что в маминой спальне, – эти работают от электричества в розетке и совсем не шумят. Зверь любит приходить и смотреть, как красная стрелка крутится бесшумно по циферблату.

Шломо позвал нас к себе в гости. Я взял с собой своего Зверя. И правильно сделал. Зверь любит животных – ну, кроме коров, – а у Шломо есть говорящий попугай. Верится с трудом. Потрясающий попугай! Он довольно большой, серого цвета. Неизвестно, самец это или самка. Сколько ему лет, тоже неизвестно. Совсем как мой Зверь!

Когда мы пришли, попугай устроил нам представление. Он подражал телефонному звонку так, что невозможно было отличить, и тут же голосом Шломо говорил: «Алё! Алё!» Ещё этот попугай умеет лаять по-собачьи, мяукать как кошка и свистеть как разные живущие в окрестности птицы. Шломо рассказал, что попугай не любит собак и кошек.

Шломо дал ему варёную куриную ножку, и попугай стоял на одной лапе, а второй брал косточку как рукой, и ел, совершенно как я. Лопнуть можно было со смеху. Вот такого попугая я бы хотел. Мой Зверь прямо вышел из себя от восторга, когда его увидел. Всё время тащил меня к клетке, посмотреть, что он делает. Вдруг кто-то с улицы позвал Шломо тоненьким голоском. Шломо открыл окно, но там никого не было. Это попугай его разыграл! Шломо погрозил попугаю пальцем и засмеялся, и попугай тоже засмеялся, в точности как Шломо.

У Шломо есть коллекция старинного оружия. Пистолеты с резными рукоятками, мечи, старинные ружья. Ещё Шломо собирает марки. Папа тоже собирал, но не марки, а монеты, и теперь они мои.

Когда мы вернулись, дома нас ждали бабушка и дедушка. С тех пор как папа погиб, они очень часто к нам приходят, и дедушка чинит в доме всё, что ломается. На сей раз дедушка собирался починить дверь на балкон, которая не закрывалась, и вдруг увидел, что та уже починена. Он спросил маму, кто починил дверь, и мама ответила, что у нас был Шломо и что это он починил.

В последнее время Шломо часто у нас бывает. Он учит меня кататься на велосипеде, играет со мной в электрическую железную дорогу, которая была папиной, когда папа был мальчиком. Мы ездим со Шломо гулять по субботам, а иногда он ужинает у нас в пятницу вечером. Тогда я стараюсь сделать так, чтобы Шломо не сидел на папином месте. Стараюсь, чтобы там села мама, или сажусь туда сам.

Этим вечером я опоздал, и Шломо уселся на папин стул. Вдруг я заплакал, хотя и не собирался. Мама не знала, в чём дело, и Шломо тоже не знал. Но мой Зверь знал. Шломо не виноват. Как он мог знать, что ему нельзя там сидеть?

Когда Шломо ушёл, я сказал маме, что не разрешаю ему сидеть на папином стуле. Не разрешаю!

Мама пришла и села возле моей кровати. Мы с ней говорили о Шломо. Мама сказала, что, ясное дело, папа навсегда останется моим папой. Но наверняка папа был бы рад, если б знал, что Шломо, его боевой товарищ, с которым они сидели в одном танке, приходит, чтобы играть со мной, и учит меня кататься на велосипеде. Если я не хочу, чтобы Шломо сидел на месте, где обычно сидел папа, она ему скажет, и он больше не будет там сидеть.

– Тебе не нравится Шломо? – спросила мама.

Это другое дело. Нравится или нет – это совсем другое. Мама обняла меня, поцеловала и вышла. Я попросил, чтобы она закрыла дверь. Когда я остался один, Зверь из темноты сразу же раздулся на всю комнату.

И сперва я плакал.

– Всё из-за тебя, – говорил я Зверю, – это ты познакомил меня со Шломо на берегу моря. Ты нарочно устроил так, чтобы я потерялся.

Зверь не отвечал. Я давно уже не посылал его к папе, потому что не хотел, чтобы папа узнал про Шломо. Вообще-то, Зверь хотел пойти и рассказать папе, что Шломо учит меня кататься на велосипеде, и что мы играем папиной железной дорогой, и что он научил меня плавать без круга. Я запретил Зверю ходить туда и рассказывать обо всём этом папе, но Зверь не отставал. Зверь сказал, что лучше меня знает, что и как нужно делать. Так что в последние дни мы почти каждый вечер ссорились. Я светил на Зверя фонариком, который подарил мне папа (а Шломо только поменял в фонарике батарейки), а Зверь пытался напугать меня всякими шорохами и чёрными тенями, шевелящимися в темноте. Однажды я выпрыгнул из кровати, хоть и боялся, что Зверь схватит меня за ногу, и зажёг верхний свет. Бедняга, он так сразу съёжился! Наверняка у него разболелся живот.

В другой раз я засунул его вместе с жестянкой в духовку. Мама собиралась печь пироги, и я хотел, чтобы Зверь немного поджарился. Ему ничего не сделается, он ведь всего лишь воздух. Даже меньше, чем воздух.

Я уже не носил Зверя в школу и, наверное, поэтому всё время проигрывал в фантики и ребята не давали мне больше быть нападающим. Постоянно совали меня в защиту. Вообще-то в этом был виноват и Йонатан. Бывает, строит из себя лучшего друга, а другой раз и вовсе со мной не считается. Хорошо, что я не рассказал ему про Зверя из темноты. Как-то раз, когда мы ещё были близкими друзьями, я хотел ему рассказать и только в последний момент передумал.

Шломо пришёл, и я с ним ни во что не играл. Мама подумала, что я заболел, но температуры не было. Я решил послушаться Зверя и послать его к папе. Пусть он расскажет папе про всё: и про железную дорогу, и про велосипед, и пусть спросит у папы, согласен ли он, чтобы я делал всё это вместе со Шломо.

И тогда, если папа не согласится, я убегу из дома. Возьму с собой Зверя из темноты, «Остров сокровищ», возьму свою копилку и новую куртку и перочинный ножик, который мама купила мне на день рождения, и убегу. И меня не найдут, даже если будут искать с полицией, потому что Зверь из темноты поможет мне спрятаться.

Я сказал:

– Зверь! Зверь!

Он уже знал, что ему делать, потому что всё время слушал мои мысли.

Я не засыпал, пока Зверь не вернулся и не рассказал мне, что папа любил Шломо, они были хорошими друзьями. И что он рад, что Шломо учит меня кататься на велосипеде. Он и сам хотел меня научить, и ему было бы грустно думать, что не нашлось никого другого, кто бы сделал это за него. Папа сказал, что он очень рад, что есть кто-то, кто любит меня, маму и Малышку и ездит с нами гулять. И что он разрешает нам со Шломо играть своей железной дорогой.

Я заснул, и мне приснилось, что папа сидит рядом и рассказывает мне всю эту историю про Зверя из темноты с самого начала. Как я его боялся, когда он подстерегал меня под кроватью, и как он раздувался во всю комнату и пугал меня занавеской и шорохами в стене. Потом – про фонарик, и как я постепенно приручил Зверя, выдрессировал его, и как мы с ним стали друзьями. Мне снилось, что папа рассказывает мне, как Зверь притворился камнем и прыгнул на жёлтого пса и как он пошёл в больницу и стоял возле мамы, когда она рожала Малышку. Потом мне снилось, что папа рассказал мне про Зверей Света, как они ловят себе в дорогу Зверей Темноты, чтобы на Земле у них была тень, как потом оставляют их здесь.

Иногда я и правда боюсь, что какой-нибудь Зверь Света захочет забрать у меня моего Зверя из темноты. Я ни за что не соглашусь с ним расстаться! Даже если он скучает по своим глазастым королю с королевой. Я бы и на собаку его не променял. И даже на говорящего попугая, хоть это и не простое решение. Зверь из темноты всё равно лучше попугая, пусть даже он не умеет подражать голосам и звукам.

Зато Зверя почти не надо кормить и днём он совсем не занимает места. Он только ночью раздувается, но и тогда никому не мешает. Ведь он раздувается только там, где никого нет, между предметами, сзади или снизу. Разве смог бы я послать к папе попугая или собаку, чтобы рассказать ему обо всём, о чём хотел ему рассказать, с тех пор как он погиб? Конечно нет. Разве собака или попугай защитили бы меня во сне? Собака могла бы пойти со мною в пещеру, но, как только учуяла бы грабителей, сразу же бы залаяла, и они бы схватили меня, или же сами удрали, и меня бы тогда не стали фотографировать для газеты.

Думаю, Зверь останется со мной навсегда, даже когда я вырасту большим. И только если у меня будет свой ребёнок, такой же, как я сейчас, и он будет бояться темноты, тогда, может быть, я одолжу ему своего Зверя из темноты.

Ненадолго.

Перевод с иврита Рины Юсин-Фульмахт

Иллюстрации Ани Леоновой

Художественный редактор Юлия Сиднева

Верстка Стефана Розова

Корректоры Алёна Щербакова, Светлана Липовицкая

Литературный редактор Ольга Фикс

Выпускающий редактор Катерина Шаргина

Главный редактор Ирина Балахонова