THOMAS LAVACHERY

BJORN LE MORPHIR

Original title: Bjorn le morphir by Thomas Lavachery

© 2004, l’école des loisirs, Paris

Алина Попова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Сегодня подростки (ровесники главного героя) и даже дети помладше знают о викингах куда больше, чем в 2005 году, когда была написана книга Тома Лавашри «Бьёрн-морфир». Предупредим заранее: писатель не пытался рассказать об эпохе викингов и добиться исторического правдоподобия, перед нами – фэнтези. Как говорит в интервью автор, он «позволил себе полную свободу в отношении истории викингов из Дании, Норвегии и Швеции. Зато он – всемирно известный специалист по викингам из Физзландии». Кто-то спросит: а в чем же тогда задача этой книги о мальчике-викинге, придуманной изначально для сына писателя? Почему ее так полюбили во многих странах, что пришлось написать несколько томов продолжения и нарисовать на ее сюжет комикс? Попробуем ответить на этот вопрос вместе. Переводчик вложил свои ответы в книгу. А ты, читатель, поищи сам и, если найдешь, обязательно напиши нам, что ты об этом думаешь.

Тяжелая дверь захлопнулась за рыбаком Ари. У старика был встревоженный вид. Это на него не похоже. Потом подтянулись другие слуги моего отца, среди них и полутролль Дизир.

Он запер дверь весьма поспешно, преградив путь целому полчищу злобных снежных хлопьев величиной не меньше ладони.

Сиплым, как у всех троллей и полутроллей, голосом Дизир прогудел:

– Эдо дастоящее дедствие!

Он прокосолапил вразвалку через гостиную и плюхнулся рядом со мной: я его лучший друг. Я правда очень люблю Дизира и давно привык не замечать его страшноватую наружность и гримасы, не внюхиваться в исходящий от него запах тролля.

Сам я зовусь Бьёрн, и тот день мне не забыть никогда в жизни. Мама сидела у печки, моя младшая сестренка Инге примостилась с ней рядом, и все мы ждали возвращения отца. Немые сестры – наши дальние родственницы, которых мама приютила из жалости, – были перепуганы насмерть.

Снег шел и шел без конца. Ари-рыбак и полутролль пошли закрывать ставни, мы раздули огонь в очаге. В гостиной повисла давящая тишина.

Мой брат Гуннар устроился с краю у печки спиной к двери и невозмутимо раскрашивал деревянного воина. Я заметил, как он подмигнул Инге, а через секунду с ободряющей улыбкой обернулся к немым сестрам. Я восхищался его спокойствием.

Так в тишине мы провели час, потом другой. Мама и сестренка не сводили глаз с запертой двери.

Вдруг слуги заговорили все разом. Старая Мага, наша кухарка, припомнила великий снегопад 1015 года. В соседней деревне в ту зиму дома занесло по крышу, даже большую церковь в Ейле не было видно из-под снега.

– И люди просидели взаперти три месяца, – вспомнил Ари-рыбак.

– Я бы з ума зосёл, – заявил полутролль Дизир. – Дуд и г бабке де ходи.

– Да уж, не приведи господь! – поддакнула Мага.

Кухарка перекрестилась, и вслед за ней этот жест повторили сестренка Инге и немые сестры. Я посмотрел на мать, но ее рука не шелохнулась. Она думала о чем-то другом.

Наш пастух Друнн подпирал стену в сторонке. Грубо скроенное лицо с широко посаженными глазами и долговязая фигура придавали ему сходство с богомолом.

– А когда харчей осталось мало, хозяева бросили слуг подыхать с голоду, – мрачно пробурчал он.

И в гостиной снова повисло молчание. Через некоторое время, показавшееся мне вечностью, дверь распахнулась. Вошел отец, весь засыпанный снегом. Блестящие волны вьюги хлынули в дом.

Волны вьюги хлынули в дом

Отец попытался захлопнуть дверь, но не тут-то было. Дизир и пастух Друнн бросились на помощь.

Снег словно почуял, что это подходящий момент для вторжения. Двери вот-вот запрут, и тогда ему только и останется, что пытаться раздавить наш дом своей тяжестью.

Отцу, Дизиру и Друнну никак не удавалось выставить непрошеного гостя вон. Брат отложил своего воина и кисточку и тоже уперся в дверь, к нему присоединился и я, а за мной – женщины и старый рыбак. Наконец у нас получилось преградить вьюге дорогу.

– Но там знарузи зивотные! – всполошился Дизир. – Беднязки отморозят себе лапки.

Полутролль обожал лошадей и вообще всех зверей. Похоже, он бы не побоялся выйти навстречу вьюге, чтобы спасти их, но было поздно. Мой отец в скверном расположении духа (ему ведь пришлось прибегнуть к помощи женщин и детей) приказал забаррикадировать дверь.

– И ставни укрепите тоже! – рявкнул он, опускаясь на свое место.

Высокая скамья заскрипела под тяжестью его массивного тела.

Пока Дизир и Друнн подпирали дверь и заколачивали ставни, остальные вернулись к столу. Повисла напряженная тишина, которую нарушали только удары молотка да вой ветра снаружи. Все взгляды были устремлены на главу семейства.

Для тех, кто не знает, отец мой Эйрик, сын Сигура, – воин-гигант без страха и упрека и самый богатый викинг в округе. Он участвовал во многих заморских походах и набегах, где и нажил свое богатство. Но слава дороже золота. Отец прославился во время войны с ненасытрами. Эти гадкие твари, явившиеся из темных угрюмых нор, завшивленные трупоеды, захватили нашу милую Физзландию за пятнадцать лет до моего рождения. Их король Толстобрюх (такое уж у него было имя) сверг Харальда I, чтобы завладеть его троном. В наших краях вот-вот могли воцариться варварские обычаи ненасытров и их звериный язык. Но Харальд и несколько бесстрашных воинов, среди которых был мой отец, в конце концов прогнали захватчиков.

Наш король покончил с Толстобрюхом собственноручно – разрубил его надвое ударом своей боевой секиры. А с воеводой ненасытров, безжалостным Долгошеем, разделался мой отец. Говорят, он отрубил Длинношею голову, но сам отец никогда нам об этом славном эпизоде не рассказывал.

Король Харальд отблагодарил отца: буквально осыпал его золотом и пожаловал особенный меч, сделанный из секретного металла, именовавшийся Востр Великолепный. Но потом между Харальдом и моим отцом Эйриком вышла размолвка, и с тех пор они сторонились друг друга. Отец не мог простить королю, что тот принял новую веру, пришедшую с юга, – христианство.

– Что за бог без лица? – с досадой повторял он. – А этот его сын Иисус? Бедный парень, ни мускулов, ни меча. Это его, что ли, мы должны любить и уважать? Нет уж, еще чего!

В такие минуты мать, ярая христианка, хранила молчание. Но по ее гордо выпрямленной спине можно было догадаться, что она не изменит своих убеждений. Сам я любил Иисуса и уважал его отважную покорность, но при этом боялся и уважал нашего собственного великого бога Година Ненасытного – убийцу людоедов и укротителя драконов. Годин – бог-флейтист, непревзойденный поэт и покоритель девушек… Из наших северных богов (а их у нас тысяча триста два) мой отец больше всех любил именно Година. Я тоже. А вот мой брат Гуннар предпочитал Тора – за его золотую летающую телегу.

Покончив с работой, Дизир и Друнн-пастух присоединились к нам. Полутролль за столом всегда садился напротив моего отца. Это место во главе объяснялось не его особым положением (у Дизира нет титулов, он у нас найденыш), а исходившим от него сильным запахом. Восседая в торце стола один, как зачумленный, он не слишком мешал есть остальным. Но Друнн, который любил ломать комедию, все равно раз десять за время обеда демонстративно зажимал нос.

Внезапно отец поднялся и потребовал тишины. Он слушал, что происходит снаружи: слушал снег. Я мог расслышать только приглушенные стоны вдалеке – кажется, они доносились из конюшни.

– Все метет, – наконец сказал он. – Еще часа три, и навалит по самую крышу.

– Но трубу ведь не засыплет? – спросила мама.

Нашу трубу специально построили высотой в шесть метров – как раз на такой случай.

– Трубу завалит, если снег будет идти всю ночь, а потом еще завтра весь день, – прикинул отец.

– Быть такого не может! – обрадовался Друнн.

– Как раз таки может! – взвизгнула Мага-кухарка. – Вспомните Ейль!

Отец сел на место, осушил кружку медового пива, а потом рассказал нам, что по дороге домой на него свалился снежный ком размером с утес. И он еле-еле смог спихнуть с себя снег, с его-то великанским ростом. Отец сказал, что тут ошибки быть не может. Вьюга в этом году злая, она сердится на людей.

– И прикончит всех, кого сможет, – закончил Эйрик.

Он подлил себе пива и сидел молча с мрачным видом. Я видел, что наши люди не на шутку встревожены: они ловили каждое слово хозяина. Нам предстоит провести взаперти недели, может, даже несколько месяцев. Ари, Друнн, Мага, немые сестры и полутролль ждали, что Эйрик успокоит их, расскажет, что нас ждет. Вскоре он произнес торжественную речь, которая показалась мне великолепной. Прошли годы, а у меня и сейчас по спине пробегают мурашки, когда я ее вспоминаю.

– Друзья, – начал отец, – за нашей дверью смерть. Ослепительно белая, как голубиные перья, но это смерть. Мы должны выстоять в осаде, поддерживая друг друга. Всё то время, что мы проведем в этих стенах, еду будем делить поровну. За столом Эйрика хозяин получает столько же, сколько слуга, мужчина – столько же, сколько женщина, и полутролль – столько, сколько и все.

Дизир благодарно улыбнулся, и по его прыщавой щеке покатилась слеза.

– И нынешние события ничего тут не меняют, – заключил отец. – Я сказал!

Все вздохнули с облегчением. Я видел, что мама глядит на мужа с восхищением. Сестренка Инге тоже явно им гордилась. В ее сиреневых глазах (а глаза моей сестры, правда, именно такого цвета) лучилась любовь к отцу.

Вечером вьюга стихла. Я играл с сестренкой в шахматы. В очаге плясал огонь, беззаботный, как наша Инге. Первый страх прошел, и ситуация ее скорее забавляла. Мы оказались взаперти, но это заключение виделось ей золотой клеткой: мы будем играть в загадки, петь, старый Ари расскажет свои истории… У меня настроение было совсем другим. Я испугался.

Мне бросилось в глаза, что Друнн и Мага шептались в сторонке: нас, детей, они не боялись. И я внятно расслышал гнусавый голос пастуха.

– Сейчас-то красивые слова легко говорить, а дальше что? – бурчал он. – Вот кончатся запасы, увидишь, бросят нас подыхать с голоду.

– Точно, дело ясное, – вторила старуха.

– Ну, может, снег еще и не пролежит так долго.

– Мечтать не вредно!

Друнн мне никогда не нравился. А вот Магу я раньше считал очень хорошей. Но с того момента моя симпатия к ней исчезла и ее стряпня больше не казалась мне вкусной.

Бог Годин

Мы ели теперь дважды в день, а не четыре, как раньше, и порции тоже пришлось уменьшить. Сначала было тяжко, но мы привыкли. Отец рассчитал, что при таком режиме мы сможем продержаться пять месяцев. А так долго снег в наших краях не протянет, даже самый злой и упорный.

Бьёрн с матерью

Конечно, вьюга может пойти на приступ. Сжимать с каждым днем свои объятия и наконец обрушить стены дома и просто смолоть нас живьем в своей ледяной пасти. Моя мать особенно боялась именно такой смерти.

– Я предпочту умереть от голода, а не замороженной, – вздыхала она.

Отец ее успокаивал. Наш дом построил дед Сигур, отличный плотник, дом много раз укрепляли со всех сторон, прошлым летом отец с полутроллем Дизиром добавили дополнительные опоры и балки куда только могли, а еще, вот удача, они удвоили наружные стены.

– Я будто чувствовал, как все обернется, – гордо заключал Эйрик.

Каждый раз, когда днем или ночью наш дом скрипел, словно зажатый во льдах корабль, я повторял эти отцовские слова. И начинал чувствовать себя хоть чуть-чуть безопаснее.

Жизнь налаживалась. Ари-рыбак вырезал деревянных воинов для команды маленького драккара, предназначавшегося в подарок моему отцу. Дизир часть дня посвящал скрупулезному осмотру стен, а в остальное время расписывал человечков, вырезанных Ари, мы с Гуннаром тоже включались в это занятие.

Мама достала сорок лисьих шкур, купленных в разные годы на праздничную шубу отцу. Она никогда не могла найти время этим заняться, а теперь такая возможность представилась. И мама истово погрузилась в работу, взяв на подмогу немых сестричек и Инге.

Отец же тем временем принялся писать воспоминания. Он хотел немного разойтись, продвинуться глав на десять, а уж потом прочесть нам то, что получится. Наконец-то мы всё узнаем о славной жизни Эйрика сына Сигура!

А пока нам по вечерам рассказывал свои сказки Ари. Это были истории о прекрасных девах и бесстрашных воинах, о волшебниках и послушных драконах, об эльфах и гномах, о поющих медведях и сухопутных китах… Любви в рассказах старого рыбака уделялось много внимания, а войне – мало. Меня, в отличие от Гуннара, это не расстраивало.

Ари

– Ари уже надоел со своими бабушкиными сказками, – ворчал мой брат.

Было ясно, что он ждет не дождется, когда можно будет послушать воспоминания отца.

Снаружи доносились самые разные звуки: завывания, хруст, пугающий скрежет… Слуги тревожились, особенно Мага: она говорила сама с собой и нервно вздрагивала.

Чтобы развлечь все общество, отец решил ускорить начало чтения.

– Пока у меня всего пять глав, но этого достаточно, – объявил он. – Дело у меня идет споро, перо так и летает по пергаменту. Дети, я иду на всех парусах!

Отец читал три часа подряд, мы внимали ему в гробовой тишине. Когда он дочитал, уже поздней ночью, мама и Дизир дружно захлопали, мы последовали их примеру. Но не от души. Скажем честно: мы были страшно разочарованы.

Гуннар молчал, уставившись в пол; думаю, он старался сдержать слезы. Я тоже не понимал, как папина жизнь могла вдруг оказаться такой скучной. Мне было стыдно и хотелось на коленях просить прощения у великого Эйрика.

Позже, уже в кровати, я вдруг подумал: а может, у папы просто нет таланта рассказчика? Стоило мне представить, как расписал бы войну с ненасытрами рыбак Ари, я понял: моя догадка верна.

Вообще, в заточении Гуннар умирал от скуки. Он больше всех нас любил игры на воздухе, скачки, рыбалку с гарпуном, смысл его жизни заключался в том, чтобы плавать, охотиться, драться… Раскрашивать деревянные фигурки он мог час, ну от силы два, но потом ему нужно было выскочить из дому и сбросить избыток энергии, как молодым щенкам.

Мама видела, что́ с ним происходит, поэтому освободила побольше места в дальнем конце зала, чтобы брат мог размяться. Мы в восторге наблюдали, как он там крутится волчком, ходит на руках… Но этих упражнений ему было мало. Он жаждал другого, и я отлично знал, что ему нужно – сражаться!

Гуннар

Я часто видел, с какой тоской и нежностью он поглядывает на свой меч, висящий на стене ниже отцовского – того самого Востра Великолепного. К большому огорчению моего кипучего братца, по закону поединки в доме запрещены. Я уточняю это для иностранца, который, может быть, однажды прочтет эти страницы и удивится, не зная наших викинговских обычаев.

Я сочувствовал Гуннару, думая, что тут уж ничего не поделаешь. Но однажды утром, когда вьюга продержала нас взаперти уже около месяца, отец совершил магический ритуал. Произнося древние заклинания, он указательным пальцем левой руки прочертил невидимую границу между пространством, где резвился Гуннар, и остальным залом. Теперь территория моего брата провозглашалась вне дома. С той поры по закону он пребывал не внутри, а снаружи. О, всесильная магия!

Гуннар ликовал. Я же получил в дар от отца красивый меч, его рукоять Ари-рыбак вырезал из китовой кости – она изображала воина в доспехах. Но этот подарок меня совсем не порадовал. Я понимал, что скоро мне придется сразиться со старшим братом при всем честном народе.

На следующий день после того, как я получил в подарок меч (я дал ему имя Кусандра), кое-что произошло. Дизир только что совершил свой обход. Он проверил состояние стен и прилег на скамью: еще не рассвело. Мы все ночевали в своих спальнях, кроме пастуха Друнна, которого мучила бессонница. Он слонялся взад-вперед по общему залу, наверно, как всегда, клял последними словами вьюгу, и вдруг что-то заскрежетало.

По словам Дизира, белый ком пробил стену и угодил прямиком в Друнна, вмяв его в пол. Проснувшийся отец ринулся к пролому: вдвоем с полутроллем они загородили брешь в стене массивным столом, чтобы вьюга не пробралась в дом. Но как ей удалось справиться с нашей двойной стеной? Загадка?

– Она идет в атаку, – только и сказал отец.

С тех пор наш обеденный стол стоял на боку, закрывая пробоину в стене. Есть нам приходилось на коленях или на полу, как бродягам.

Пастух Друнн несколько часов выл от боли: вьюга жутко обожгла ему лицо. Его била лихорадка, и, если бы мама за ним не ухаживала, он бы, наверное, умер. Когда ему наконец полегчало, он накинулся на Дизира, обвиняя его в невнимательности и даже хуже.

– Ты это специально подстроил! – выкрикнул он.

– Вранье! Архивранье! – запротестовал полутролль, и в его глазах сверкнули слезы негодования.

А Друнн, повернувшись к моему отцу, добавил:

– Может, он сам испортил стену, чтобы впустить вьюгу, вдруг он с ней заодно. Тролли, они такие!

Эйрик нахмурился, и пастух тут же умолк. И очень вовремя. Мне показалось, Дизир вот-вот бросится на него и оторвет ему голову.

Я дал ему имя Кусандра

23 декабря после еды все собрались в дальнем конце зала, чтобы посмотреть на долгожданный поединок. Я должен был сразиться с братом на глазах у всех, и мне было страшно. Гуннар выше и сильнее меня и уже давно учился управляться с мечом. Я же, наоборот, неопытный боец и мало чем мог похвастаться, кроме того что немного умел стрелять из лука.

Не буду описывать поединок с братом: это был один из худших моментов моей жизни. Гуннар просто размазал меня по стенке, без всякого снисхождения. Мой меч Кусандра трижды выпадал у меня из рук, два раза я просто рухнул вверх тормашками. Меч брата, как и мой, обмотали плотной тканью, так что он не колол и не резал. Поэтому я закончил этот бой весь в синяках… но больше всего пострадала моя гордость.

Это позорище произошло на глазах у всех. Отец, которым я так восхищался и на которого мечтал быть похожим, имел возможность убедиться, какой я никудышный боец. Щеки мои полыхали от стыда, и я впервые в жизни испытывал ненависть к Гуннару.

И все же я заметил, что кое-кто глядит на меня с сочувствием: мама, сестренка и полутролль Дизир. И на щеке старшей из немых сестер, Сигрид, блестела слеза.

Получается, я немножко нравился этой бедной девочке, а я и не знал.

– Завтра я дам моим сыновьям урок, – объявил отец, вставая и направляясь в спальню. – Мы с Дизиром покажем вам, как держать меч.

При этих словах Гуннар побледнел: отец как будто не видел разницы между нами – хотя мы были победитель и побежденный. Хоть какая-то расплата за мою обиду.

На следующий день было Рождество. Мама рассказывала нам о рождении Иисуса, а отец тем временем, упрямо повернувшись ко всем спиной, продолжал строчить свои воспоминания. Иногда он отрывался, чтобы посмеяться над рассказом супруги, но та никак не реагировала. Мага, немые сестры, Инге и я были заворожены историей о сыне христианского бога. Полутролль Дизир даже всплакнул от полноты чувств.

– Как зе бдекдасна эта зенсина, зева Мария! – приговаривал он. – Зелал бы я з ней познакомиться, дазе бользе, зем з ее кдоской Иизузом, зезное злово! Я бы с дей подрузился!

– Боги не дружат с вонючками вроде тебя, – рявкнул Друнн.

Пока рассказывала мама, они с Ари-рыбаком скромно помалкивали, но я отлично видел, что слушали они внимательно. Единственный, кто держался в сторонке, кроме отца, был Гуннар. Ему доставляло удовольствие быть не как все. И еще, я думаю, он хотел понравиться папе.

Когда мама договорила, Эйрик с грохотом встал.

– Что ж, теперь займемся серьезными вещами, – произнес он. – Начнем урок.

Брать в руки оружие в такой день было, конечно, богохульством. Но отца не очень волновали христианские праздники, и его точно радовала возможность позлить маму. А она, как и всегда, хранила железное спокойствие.

Мужчины последовали за отцом в дальний конец зала. Они были очень возбуждены. Еще бы! Посмотреть, как обходится с мечом сам Эйрик! Отец считался одним из лучших воинов в стране. Ни один мужчина, хоть что-то понимающий, не вышел бы с ним на поединок без трепета, даже сам король Харальд его побаивался.

И все же полутролль Дизир, когда двинулся навстречу своему господину с мечом в руке, выглядел абсолютно невозмутимым.

«Наверно, внутри он трясется от страха», – думал я.

Бой начался, мечи не стали заматывать, как нам. Но – вот разочарование! Ни дуэли, ни настоящей схватки не было: мы как будто спектакль смотрели, неторопливый и скучный, словно урок арифметики.

Заученными движениями, как деревянные куклы, отец и Дизир показали нам множество приемов и как можно, несмотря ни на что, крепко держаться на ногах. Мы узнали, как называются части меча, как их выковывают и откуда привозят лучшее оружие. Гуннар был обескуражен, я тоже, что очень позабавило рыбака Ари.

И тут отец оглядел нас, своих сыновей, строго, но, кажется, уже не так безразлично.

– Все это выеденного яйца не стоит, – усмехнулся он. – Какой толк от уроков! Важно только одно: холодная кровь! У тебя, Гуннар, – продолжил отец, глядя на моего брата, – кровь чересчур горяча! Тебе надо успокоиться, это точно!

Потом он сурово перевел взгляд на меня.

– С тобой, Бьёрн, дело хуже. В тебе крови вообще маловато.

Вежливый способ сказать, что мне не хватает твердости, что я тряпка. Сердце у меня сжалось.

После поединка с Гуннаром отвращение, которое я всегда испытывал к оружию и к схваткам, только усилилось. Но как мне в таком случае добиться одобрения отца, образцового воина? Лучше сразу отказаться от этой мысли и жить, зная, что мне никогда не занять в сердце Эйрика такого же места, как Гуннар.

Рождественская ночь прошла ужасно. Час за часом вьюга бесновалась все злее, наш бедный дом скрежетал от боли, отражая ее удары. Нас трясло, как мореходов во время шторма. Мы с сестрой прижались друг к дружке, насмерть перепуганные, а Мага бормотала свои престранные молитвы, в которых древняя вера смешивалась с христианством.

Все собрались в зале, мы посматривали на моих родителей, сохранявших спокойствие, и это немного нас ободряло. Один только Гуннар провел ту ночь в своей постели.

– Дай мне поспать, я устал! – рявкнул он на Дизира, который пришел за ним по просьбе матери.

Как будто в такую ночь кто-то мог спать! Скажем честно, Гуннар хотел покрасоваться перед нами. И совершенно напрасно: утром мы обнаружили, что его постель под потолочной балкой покрыта толстым слоем обломков и сора.

Потолок детской спальни прогнулся в двух местах, но вьюга не смогла пробиться внутрь. Бывают же чудеса!

– Сыночек мой! – в ужасе воскликнула мама.

Но Гуннар был жив. Не в лучшем виде, но живой.

Другие спальни тоже пострадали. Стены уже не выглядели целыми и невредимыми. В спальне родителей и в комнате слуг гулял ледяной ветер, пробившийся через сотни новых пугающих трещин. Кладовка, где хранилась еда, покосилась в западную сторону, и стены ее опасно накренились.

Пока мы изучали повреждения, возникшие этой ночью, пастух Друнн метал недобрые взгляды в сторону Дизира, как будто полутролль виноват в наших несчастьях.

Мы решили перетащить кровати и еду в общий зал: остальные помещения были теперь ненадежны. Перед тем как запереть их двери навсегда, мы вынесли оттуда всю мебель, которой можно было укрепить четыре стены, оставшиеся нам защитой.

Теперь нам предстояло быть вместе днем и ночью, и это могло продлиться несколько месяцев.

Наш общий зал с бодро полыхающим очагом и с утра до вечера горящими лампами выглядел словно убранный к празднику. Но это был не праздник. Вьюга держала нас в плену уже два месяца и пять дней. Ее скрипы и завывания, то глухие, то пронзительные, изматывали нервы: мы слышали, как она смеется, это правда!

И все же с той рождественской бури она ослабила хватку. Мы слышали, наши спальни и кладовка продержались не больше часа с того момента, как мы оттуда ушли. И может быть, этой победы вьюге на некоторое время хватило, но мы не питали иллюзий.

– Следующая атака будет серьезней, – предупредил отец.

С помощью полутролля Дизира он снова и снова укреплял стены и крышу. Кровати, стулья, даже крохотная табуретка шли в ход – и мебель быстро кончилась.

А с ней и удобная жизнь.

В те памятные дни я решил, что моей подругой жизни (а именно так я это тогда называл) станет Кусандра. Мы с моим мечом больше не расставались. Я спал с Кусандрой, ел с ней… Я называл ее «моя подружка», «колюченька» или «дорогуша», она стала как будто моим продолжением.

Одним ударом я рассекал в длину свечку или даже тонкую камышинку. Я упражнялся в темном углу, подальше от чужих глаз. Ведь если бы Гуннар застал меня за этим занятием, он бы уж позабавился – правда, бедняга лежал с замотанной головой. Но я будто слышал его насмешки: «Смотрите, Бьёрн нашел себе врага по силам – сражается со свечкой!»

Как-то ночью, когда я уснул, прижимая к себе Кусандру, я увидел сон. Некто вызвал меня на бой. Мой противник по возрасту и росту походил на Гуннара, но это был не он и не кто-либо из моих знакомых. Это был человек без лица.

– Сейчас отрублю тебе руки и ноги! – крикнул он и ринулся в бой.

Было страшно, сердце бешено колотилось, но я защищался как мог. Бой длился, казалось, целую вечность. И ощущался на удивление реальным.

Проснувшись на рассвете, я оказался мокрым от пота, а тело ныло от уколов меча. Боль была такой сильной, что я задумался: вправду ли это лишь сон? Я зажег лампу. К моей большой радости, на коже не обнаружилось ни одной царапины, никаких следов от меча.

– Спасибо, господи Иисусе! – тихонько пробормотал я, так говорила мама.

За завтраком, заметив мой усталый вид, отец нахмурился:

– Ты что, не спал? – проворчал он. – Ночь – время отдыха!

Он подумал, что мне не давал спать хохот вьюги. Признаться, в прошлые ночи маме не раз приходилось успокаивать нас с сестрой. И если для Инге такое считалось нормальным, то со мной, мальчиком, отец решил быть построже. Он хотел, чтобы я преодолел страх.

Безликий воин являлся и в следующие ночи. Каждый раз мне приходилось бороться за свою жизнь изо всех сил. И постепенно у меня стало получаться лучше. Ему все реже удавалось до меня дотянуться, это его раздражало, а вот я иногда наносил ему чувствительные удары, и от этого он буквально выходил из себя.

Как-то ночью он от ярости разразился леденящими криками, похожими на завывания вьюги. Но я не больно-то испугался.

На следующую ночь, когда мое сопротивление взбесило его еще сильнее, чем раньше, он бросился на меня с мечом.

– Умри, собака! – орал он.

Отклоняясь от удара, я вдруг переложил Кусандру в левую руку: так было сподручнее отразить атаку. Эта странная, неожиданно смелая мысль меня самого удивила. А моего соперника этот ход застал врасплох, и он наткнулся на острие моего меча, тело его забилось в чудовищной судороге, безглазая голова завращалась на шее… Но потом безликий парень вновь обрел силы и продолжал нападать на меня еще более злобно.

В то утро я опять проснулся совершенно мокрым от пота.

«Когда же это кончится?» – думал я.

Но на самом деле, я уже не так злился из-за этих безумных ночей. И когда я обнаружил Кусандру в левой руке, сердце мое наполнила гордость.

– А что, мы с тобой неплохо вышли из положения, – сказал я, прижимая к себе меч.

– Ты теперь болтаешь сам с собой? Эй, отец! Бьёрн говорит сам с собой!

Это, конечно, Гуннар.

Моему брату стало лучше. Он почти совсем поправился, если не считать негнущейся шеи и головокружений.

Маме приходилось укладывать его чуть ли не насильно, ведь он мечтал лишь об одном: снова взяться за меч. И как всегда, я-то отлично знал, что́ у него на уме. Он хотел сразиться со мной, на этот раз – в полном хладнокровии и разбить меня наголову, соблюдая все наставления отца.

Как-то вечером за ужином он со смехом крикнул мне:

– Ну держись, брательник, скоро я уже буду как огурец. И тогда – смотри у меня!

И Гуннар замахал рукой, будто бьется насмерть. Он так раскачался на стуле, что стукнулся, и пришлось ему тащиться на свой матрас, хромая и потирая больную шею.

– Берегись! – еле слышно пробормотала Мага.

Наша кухарка с каждым днем все больше съезжала с катушек. Нападение на пастуха Друнна и потеря наших спален, похоже, ее доконали. Если раньше она была хлопотуньей и за словом в карман не лезла, теперь от нее осталась лишь бледная тень.

– Вот наш Гуннар разошелся! – одобрительно бросил Друнн, который в моем брате души не чаял. – Ну достанется скоро Бьёрну на орехи!

Как же я его ненавижу, бог ты мой!

И тут еще отец объявил, что тот, кто одержит победу в ближайшем поединке, получит в награду ожерелье из зубов ненасытров. А все в нашем доме знали, как Гуннару нравился этот трофей, напоминавший о безжалостных схватках, в которых Эйрик покрыл себя воинской славой. С детства мой брат приставал к отцу из-за этого бесценного сокровища. Вечно он просил на него еще раз посмотреть, потрогать, требовал назвать ему имя владельца каждого из жутких клыков, собранных в этом ожерелье. Отец же, по обыкновению, избегал конкретных ответов. Мы знали только, что самый крупный клык принадлежал боевому главарю ненасытров, жестокому Длинношею.

– Берегись! – опять пробормотала Мага.

В животе у меня закрутило. С такой наградой поединок превращался в серьезнейший бой. Перед глазами уже встала картинка: я лежу поверженный на земле, а Гуннар, поставив ногу мне на грудь, получает из рук отца драгоценное ожерелье. Я обвел глазами домашних, ища поддержки, но не встретил ни одного дружелюбного взгляда. Мама, Инге, Дизир, Сигрид – в этот раз все они от меня отвернулись.

«Эх, – подумал я, – если б только я был наяву таким сильным, как во сне, в сражениях с парнем без лица!»

Но я не питал иллюзий. Пусть во сне мы летаем как птицы и побеждаем без оружия двухголовых гигантских чудовищ! Реальность не имеет ничего общего с миром снов.

Я заснул несчастным… и почти тут же меня разбудил знакомый запах подгнивших фруктов.

Надо мной стоял Дизир со свечкой в руке и тряс меня за плечо.

– Пошли, – прошептал он. – И прихвади звою Кузандру, мой мальчик.

В золотистом свете я увидел его обрюзгшее, как корень сельдерея, лицо, покрытое прыщами и жуткими кратерами. Я привык к этому зрелищу с раннего детства, но сейчас от неожиданности, взглянув на него, впервые перепугался.

– Что з добой здрязлозь? – обиженно буркнул Дизир. – Ды бедя дикогда де видел?

– Я спал, – пробормотал я, протирая глаза.

– Идем зивее! Взе годово!

– Что готово?

Но Дизир не отвечал. Я натянул одежду и, перешагивая через тела спящих, последовал за ним в дальний конец зала, где были владения брата.

Там, к моему удивлению, было светло: горело десятка три свеч и масляных ламп. При этом площадка была отгорожена медвежьими шкурами, натянутыми на три столба, так что из остальной части зала ничего, что там происходило, было не разглядеть. Это все соорудил полутролль.

Дизир забрал у меня Кусандру и, по-прежнему ничего не говоря, стал обматывать лезвие белой тканью. На это ушло несколько минут. Я успел заметить, что его меч с длинным изогнутым лезвием – он никак не назывался – уже был обмотан.

Его меч уже был обмотан

– Де хочешь больше быдь босбежищем рядоб с брадоб, учизь здоядь за зебя! – наконец объяснил он, протягивая мне Кусандру. – Буду дебя учидь!

Он подтолкнул меня на освещенную площадку, и урок начался, беззвучно. Ткань, которой были замотаны мечи, защищала нас от опасных происшествий, к тому же она приглушала и звуки ударов.

Дизир меня очень любил. Из двух сыновей своего повелителя он всегда отдавал предпочтение мне и, наверно, как раз поэтому не давал мне спуску той ночью. За минуту я получил десятка полтора болезненных ударов: в плечо, по рукам, в живот и даже в лицо. На глазах у меня выступили слезы.

– Бечально, – негромко буркнул полутролль. – Ду ды и раздяба!

Задетый за живое, я изо всех сил сжал рукоять Кусандры. Я начал отбиваться усердно, ведь вообще-то старательность у меня в характере. И скоро Дизир уже не мог пробить мою защиту.

То, чему я научился во сне, вдруг стало получаться наяву с удивительной легкостью. Полутролль Дизир – известный боец, он колошматил ненасытров бок о бок с королем Харальдом – и надо же, мне удается отбивать его атаки!

Это был самый прекрасный день в моей жизни, точнее, самая прекрасная ночь!

Вдруг Дизир замахал мечом все быстрее, а удары стали сильней. Но я выдержал этот напор, и он был так удивлен, что на секунду потерял равновесие. Я воспользовался моментом и нанес ему сильный удар в грудь и тут же – прямо в лицо.

Дизир прервал атаки, опустился передо мной на колени, схватил за плечи и спросил:

– У гого ды эдобу научился? Одведь, бой Бьёрн!

Я не знал, что ответить, не хотелось рассказывать про молодца без лица. Даже не знаю почему, я ведь обычно ничего не скрывал от моего друга Дизира.

Мое молчание встревожило полутролля, и он сделал вид, что отказывается от расспросов:

– Чдо ж, де хочежь рассказыбадь, ду и ладно, – вздохнул он, поднимаясь. – Дбоё прабо, если де хочежь, болчи.

Но он горько вздохнул, чтобы дать мне почувствовать, как я его обидел, скрыв от него свой секрет. Этот приемчик, правда, не действовал, а наоборот, меня злил.

Мы погасили лампы и свечи, убрали медвежьи шкуры и без единого слова разошлись по своим лежанкам.

– Вод эдо барень! – пробормотал Дизир перед тем, как заснуть.

С той ночи полутролль относился ко мне по-иному. Он всегда любил меня, но теперь угрюмая нежность сменилась уважением. Меня очень порадовала эта перемена, хотя я немного жалел и о прежней нежности. Но нельзя же иметь всё сразу.

Закутавшись в одеяла, я мечтал об ожерелье из зубов ненасытров. Я справился с атаками полутролля Дизира, значит, смогу одолеть противника тринадцати лет!

Я был так поглощен предвкушением будущего сражения с Гуннаром, что совсем забыл о другом поединке, который с нами уже три месяца вела Белая ведьма – Вьюга.

Я проснулся и сразу почувствовал, что все тело пощипывает от мороза. Инге, которая спала на соседнем матрасе, сейчас сидела, прижавшись ко мне: она по шею закуталась в одеяло. Нос у нее покраснел от мороза, и выражение лица казалось немного хитрым, но в глазах читалось совсем другое. Чуть подальше согревались, накрывшись медвежьей шкурой, Гуннар и немые сестры. Все они сидели, уставившись в ту же сторону, что и Инге. Там что-то происходило.

Я вскочил, и моим глазам представилась сцена, которой мне никогда не забыть, может быть, одна из самых ужасных, что я видел в жизни.

Мой отец и Дизир, которым помогал пастух Друнн, держали за руки за ноги Магу. Кухарка лежала на спине у потухшего очага с разинутым ртом, словно исторгая ужасные вопли, но при этом не было слышно ни звука. Ее распростертое тело били судороги, она металась во все стороны. Двум взрослым мужчинам и полутроллю едва хватало сил, чтобы удержать старушку Магу, хотя она была небольшого роста и к тому же по возрасту любому из них годилась в матери.

Оторопев от ужаса, я вопросительно глянул на Инге.

– Она проглотила снег, – сообщила младшая сестренка.

Скоро я узнал, как все случилось. Вьюга пробралась сквозь печную трубу, чтобы погасить наш очаг, и разбудила Магу. Бедная кухарка, увидев на месте пламени кучку снега, потеряла последний остаток разума. Вместо того чтобы позвать на помощь, она схватила полные пригоршни снега и стала набивать себе рот. Мама нашла ее на рассвете совсем раздетой с распущенными волосами, старуха качалась взад-вперед, как безумная.

– Кто кого догонит, тот того и съест… я тебя, ты меня… о, властительница всего, царящая всюду, – бормотала она. – Иду к тебе… присягну, но не плюну… ведь я тебя приняла, а ты меня, твою верную Магу-служанку!

Временами она принималась пронзительно хохотать, потом смолкала, опять хохотала и снова смолкала. Как мне удавалось спать под этот дьявольский гвалт? – вот чего я не могу понять. Наверно, я сильно устал от ночной тренировки с Дизиром.

Когда наконец Мага перестала смеяться, ее тело стали бить судороги. В этом состоянии она теперь и пребывала.

– Никогда такого не видел: она одержима снегом, – дрожащим голосом проговорил Гуннар.

Он здорово струсил и даже не пытался это скрывать.

Часом позже Мага все еще продолжала брыкаться: отец и два его помощника взмокли насквозь и уже выбивались из сил. Мама и Ари-рыбак пришли им на подмогу, и это разозлило отца, который терпеть не мог прибегать к помощи женщин и стариков.

– Браво! – рявкнул отец, когда Ари-рыбака, не удержавшего правую ногу кухарки, с силой отбросило в стену.

Прошло много времени, прежде чем Мага наконец успокоилась. Напоследок она взвыла с такой силой, что мертвые перевернулись в могилах, и затихла. И вот она тихо лежала, а мы сверлили ее недоверчивыми взглядами.

– Уфф! – выдохнул полутролль Дизир. – Еле збравился!

И погладил седые волосы Маги с удивительной нежностью.

– Чертова… психованная старуха… ну и цирк устроила, – процедил пастух Друнн.

Но на самом деле все только начиналось. Мама, одевая кухарку, заметила, что ее тело быстро остывает. Мага не умерла, мы видели, что она дышит, причем взахлеб, ее грудь опускалась и поднималась.

Отец побежал за огненной водой. Дизир открыл рот больной, и отец влил туда целую бутылку крепкого напитка. Результат мы увидели сразу: впалые щеки порозовели и бледный лоб тоже, но этого было недостаточно. Тело Маги вскоре опять начало остывать: из ушей потекла белая жидкость, а руки и ноги затвердели как палки.

Мама принялась с силой растирать остывшее тело Маги тканью, пропитанной настойкой. Она старательно терла ноги, руки, живот и грудь, потом – спину, ягодицы, подошвы и даже голову – все, что только можно.

– Пить! Дайте ей еще настоя! – велела мама.

И великий Эйрик послушно выполнил приказание супруги.

Массаж этот длился ужасно долго. Едва удавалось согреть бедро или руку, как они тут же начинали остывать, и маме приходилось снова браться за работу. Она растирала то одно, то другое с поразительной быстротой и не соглашалась, чтобы ее подменили хоть на минуту: в этой гонке-битве со смертью она доверяла только самой себе. Себе и помощи Иисуса Христа.

– Смилуйся, Господи, помоги, – твердила мама. – Пощади эту бедную женщину!

И эта мольба, обращенная к богу без мускулов и без меча, впервые, кажется, не раздражала отца.

Уже к вечеру мама призналась, что и она устала. Пора бы, ничего не скажешь! Нет, она продержится еще немного, черпая силы из своих сокровенных запасов…

– Дело сделано! – объявил Ари-рыбак.

Мага, как в сказке, открыла глаза и завыла застольную песню:

Кухарка ожила, но это не означало, что все мы останемся целы. Вьюга не смогла отобрать ее жизнь и за это смертельно на нас озлилась. Она била в стены как никогда раньше, очевидно решив раздавить нас, просто перемолоть заживо.

Снег все сильнее наваливался на дом, а вьюга выла и посвистывала, как голодная косатка, но в сто раз страшнее и громче. Услышать друг друга теперь было невозможно, не получалось ни спать, ни даже думать.

А потом в один прекрасный день вьюга разжала свои страшные лапы и вой смолк, никто не знает почему.

Наш бедный домик два дня скрипел от боли. Это и правда был славный дом, смелый и гордый, и мы каждый день благословляли его строителя, деда Сигура.

Когда наконец его жалобы смолкли, на нас обрушилась тишина, почти такая же невыносимая, как и прежний оглушительный гвалт. «Ну вы же сами могли эту тишину нарушить!» – скажите вы. Именно так мы и сделали, вернувшись к обычному ходу нашей необычной, но уже ставшей привычной жизни. Ари – к своим сказкам и резным фигуркам, отец – к воспоминаниям, а мама – к праздничной шубе из лисьих шкурок.

Мага быстро выздоравливала, но по-прежнему была немного не в себе. Она разгуливала по дому с улыбкой, распущенные волосы падали ей на плечи, частенько она напевала и пританцовывала. Она поглаживала нас и с нежностью обнимала. Иногда же, наоборот, часами простаивала неподвижно без единого звука, будто большая тряпичная кукла. Я больше не держал на нее зла, куда там. Я, как и все, смотрел на бедняжку с сочувствием.

Мага все еще была немного не в себе

Кормить ее приходилось с ложечки, мама и Дизир занимались этим по очереди, а еще нужно было следить, чтобы она не раздевалась. Ходить голышом – это, кажется, признак легкого помешательства.

На дворе стоял март. Близилось лето, которое у нас начинается в апреле. Я знаю, что на юге бывают промежуточные сезоны, весна и осень, но в наших северных странах таких полутонов не различают. Это я поясняю для иностранца, если когда-нибудь он прочтет эти страницы.

Снаружи очевидно теплело. Вьюга, надо думать, сопротивлялась из последних сил, но мы ее больше не слышали. Наши сердца наполнялись надеждой.

– Думаю, мы легко отделались, – радовался пастух Друнн.

– И я так считаю, – соглашался отец. – Еще немного терпения, и снег растает. Да, дети, с вьюгой скоро будет покончено.

– Благодарю тебя, Господи! – повторяла мама и опускалась на колени с молитвой.

Сигрид и ее младшая сестричка – сказал ли я уже, что ее звали Лала? – на минуту позабыли о своей стеснительности и пустились в пляс, а Дизир тут же принялся подпевать и хлопать в ладоши.

Какой человеческий порок самый тяжкий? Злоба, эгоизм, коварство, корыстолюбие, скупость?.. Я вот думаю, это – наивность.

Как могли мы подумать, что такой враг, как вьюга, которая поклялась покончить с нами, так быстро сдаст позиции? Вот-вот, как мы решились поверить в это хоть на минуту?

Я помню вечер 13 марта так, будто это было вчера. Мы все собрались у очага, и отец, сидевший немного поодаль, приступил к чтению.

Речь шла о битве против воительниц из Аггафьорда, это северные районы страны, которые вечно бунтовали против королевской власти. Интересный сюжет, скажете вы. Так и есть, но папа, который очень заботился об исторической достоверности, решил скрупулезно описать маршрут армии Харальда, которым она добиралась на поле боя. Он не пропустил названия ни одной деревеньки, ни даже крохотного хуторка. Мы узнали имена всех соратников Харальда, а также их родителей и прочих предков.

Сперва эти бесконечные рассказы, честно сказать, наводили на нас тоску. Но теперь каждый нашел какое-то дело для рук: кто-то вырезал и раскрашивал фигурки, кто-то шил, и никто уже особо не вслушивался в чтение. Бедный папа.

В тот вечер я играл в шашки с Инге под бдительным оком Сигрид. Старшая из немых сестер все чаще преодолевала свою робость и присоединялась к нашим играм. На самом деле она искала моего общества, я хорошо это чувствовал. Она следила за мной неотрывно, пока я не поднимал на нее глаза, – тогда она мгновенно отворачивалась, и ее веки бились, как крылья бабочки, а сама она резко краснела.

Моя младшая сестричка перед каждым ходом подолгу думала, так уж она привыкла. Наверно, я слегка задремал, и вдруг у меня над самым ухом заорали:

– Снег!

Голос, который выкрикнул это слово, был мне незнаком. Я поднял голову и увидел Сигрид с круглыми, словно плошки, глазами: она показывала пальцем в дальний конец зала, туда, где была территория Гуннара.

– Снег! – воскликнула она еще раз.

Это был первый раз, когда с ее губ сорвались понятные звуки, она заговорила впервые в жизни. Но никто не успел порадоваться этому чуду. Потому что из темного конца зала появилась гигантская белая фигура, нависла над моим отцом и нанесла ему страшный удар в спину. Эйрик рухнул со своего высокого кресла (это был единственный предмет мебели, который оставался у нас в целости и сохранности) и больше не встал.

Существо, стоявшее перед нами, очертаниями походило на человека, но тело его было ледяное. Руки заканчивались двумя длинными пиками, двумя ледяными мечами. На ледяном лице блестели красные глазки, крохотные и страшные.

Его руки заканчивались двумя длинными пиками

Схватив меч, полутролль Дизир бросился на врага.

– Зажгите свет! – приказал он.

Немые сестры занялись лампами, а мама с Инге пытались на четвереньках подобраться к отцу, чтобы ему помочь.

Гуннар, схватив секиру и щит, ринулся на подмогу Дизиру. А я на минуту застыл в нерешительности, просто стоял как вкопанный. Набрав в грудь воздуха, я поборол свой страх, сжал в руке Кусандру и последовал за братом.

Ледяной воин наносил своими мечами удары с дьявольской точностью и быстротой. Дизир дрался как лев, но уже явно проигрывал. И все же он до последней минуты отказывался от нашей помощи.

– Отойдите вы оба! – задыхаясь кричал он. – Я зам збравлюзь!

Мы с Гуннаром оставались с ним рядом, не слушаясь его указаний. И нам представилась возможность приглядеться к этому невообразимому воину, белому рыцарю вьюги. У него не было щита, но меч его левой руки явно служил для защиты, а правый – для нападения. Понаблюдав за ним, я заметил, что он повторяет пять выпадов, примерно одних и тех же.

Пока усталый Дизир отбивался, я попытался запомнить эти пять выпадов и придумать надежный отпор.

Полутроллю пока не удалось даже оцарапать белого воина, а сам он был ранен в плечо и в руку. Раны кровоточили.

– Готовимся, – шепнул я Гуннару.

– Тебе лучше не соваться, – презрительно ответил мне брат.

Дизиру, кажется, удалось немного оттеснить противника, и его движения стали уверенней. Вот тут белый воин вдруг ускорил одно из пяти движений – он бросился в атаку. Дизир был захвачен врасплох, и враг пронзил его мечом в районе бедра.

Дизир рухнул с криком:

– Ду и удар!

Отделавшись от полутролля, посланец вьюги бросился на женщин. Мы с братом преградили ему дорогу. Он оглядел нас красными глазками и вскинул свои пики, словно бросая вызов. Стукнул одну о другую: клац! – и полетел в атаку на нас, несчастных воителей двенадцати и тринадцати лет.

Нас было двое, и он изменил свою тактику. Ударов, которые я запомнил, больше не было, теперь оставалось действовать не раздумывая. Так я и сделал.

Гуннар сражался с правой рукой воина и тут же получил один удар, за ним – другой. Мне повезло больше: я пока справлялся с защитой, но не находил у врага ни малейшего промаха. Мои атаки, довольно осторожные, он отражал без труда.

– Зердце! – крикнул Дизир. – Метьте в зердце!

Бедняга держался за бедро: сжимал его изо всех сил, чтобы не потерять много крови.

Всмотревшись в грудь белого воина, я разглядел слабый свет. Как будто золотая рыбка в заледенелых глубинах зимнего озера.

Так вот что: у воина вьюги есть сердце! Но как пронзить его? Наш враг был слишком силен!

Вскоре Гуннар остался без щита: он раскололся надвое, а секундой позже его секира взлетела в воздух и приземлилась на другом конце зала. Он уклонился от смертельного выпада – слава Годину или христианскому богу, уже неважно, – и бросился за своим оружием. Но по дороге мой брат упал на колени, он обессилел и не мог больше сделать ни шагу.

Я остался один.

– Зердце! – повторил Дизир умоляющим голосом.

Мои мысли были прикованы к двум ледяным лезвиям, я неотрывно следил за ними. Было ясно: любая промашка будет стоить мне жизни. Я хорошо защищался. В моем теле пылал странный жар: я горел изнутри, и от этого становилось спокойней. Жар давал мне силы…

Я заметил, что ледяной рыцарь временами сдавал позиции, особенно если в пылу схватки ему приходилось приближаться к огню.

«Он не любит тепла», – понял я.

И с этой минуты я изо всех сил старался прижать его к очагу, что получалось неплохо. Движенья моего противника замедлились и утратили точность, в его ударах не было прежней силы. Я улучил момент и сделал резкий выпад, попал ему в руку в районе локтя. Из раны хлынул прозрачный голубоватый поток. Посланник вьюги терял не кровь, а воду.

Я был доволен пусть крохотной, но победой, нашим первым преимуществом в борьбе с белым врагом.

– Зердце, дёрд бодери! – взвыл Дизир.

Я понял свою ошибку. Боль разбудила врага, и он отскочил от огня, сражаясь с удесятеренной силой. С подобным существом умнее было целиться только в сердце, ведь случай пробить его оборону представлялся очень редко.

«Ну вот, упустил свой шанс!» – в испуге подумал я.

Тем временем дуэль продолжалась. Я дрался как ошалелый, подпрыгивал, пролетал на другой конец зала, но враг больше не давал мне шанса напасть, к нему вернулись все его силы и много злости.

«Браво, Бьёрн! – услышал я голос у себя в голове. – Знаешь, мне никогда не встречался воин твоих лет, который мог бы сражаться как ты! Молодец, мальчик, да-да, молодец!»

От этого незнакомого голоса в жилах стыла кровь.

«Я рада, что ты так отважен, Бьёрн! Когда я тебя проглочу, а это случится скоро… ты будешь моим. И будешь сражаться на моей стороне, а не против! Как старый добрый Торстен Медвежья Шкура!»

«Какой еще Торстен Медвежья Шкура?» – спросил я мысленно.

«Какой Торстен? Да это же твой ледяной противник. Который вот-вот проткнет тебя! Ха-ха-ха!»

Этот странный разговор отвлек меня, так что я и правда чуть не дал насадить себя на пику. И все же я смог увернуться от удара. Острие на левой руке белого рыцаря скользнуло по моим ребрам, не оставив даже царапины.

Теперь я сражался, боясь, что снова услышу голос вьюги. Ведь это была она – Царица Снегов, Сборщица Дани, Пожирательница людей, Белоснежное зло… Это она говорила со мной, кто же еще!

Краем глаза я заметил Гуннара, стоявшего от меня слева, увидел, что Дизир тоже поднялся на ноги. Полутролль держался от меня справа, он опирался на стену, бедро его стягивала наспех наложенная повязка. Эти двое что-то задумали. Собирались ли они вступить в бой? Похоже, ни у того, ни у другого не было сил!

– Готовься, Бьёрн! – крикнул Гуннар.

– Зердце! – напомнил Дизир.

И оба одновременно изо всех сил метнули свое оружие. Секира Гуннара и изогнутый меч полутролля летели прямо в белого воина. Тот быстро вскинул руки-мечи, чтобы защититься. Ему без труда удалось отбить оба предмета. Но в этот момент он открыл свой белый торс, допустив роковую ошибку. Я рванулся к нему и вонзил свою Кусандру прямо в сердце врага!

«Ты мне за это заплатишь! – взвыла вьюга. – Ты умрешь тысячу раз, Бьёрн, слышишь?!»

И пока она ревела в моей голове, белый воин плавился у нас на глазах. Как последний снеговик в лучах летнего солнца. Скоро на полу осталась только куча льда, а потом – просто вода, огромная лужа воды.

Вьюга все еще угрожала мне, но голос ее звучал все тише, а потом совсем умолк.

Еще один раз мы остались в живых.

Я совершенно вымотался, меня трясло, и в голове было мутновато. Гуннар рассматривал меня молча, кажется, даже с робостью. Он только что обнаружил, какой на самом деле боец его брат, его дохленький брательник. Я улыбнулся им с Дизиром и подошел к отцу.

Эйрик лежал на спине, с лицом белым, как полотно, но он был жив. Он даже наблюдал конец поединка. Мама гладила его окровавленные волосы и покрывала поцелуями высокий лоб, а он в ответ лишь улыбался с удивительной нежностью. До этой минуты я не осознавал, как мои родители любят друг друга.

Отец несколько раз моргнул, и мать догадалась, что он хочет что-то сказать. Она приложила ухо к самым губам раненого. Мы все застыли в молчании.

Скоро мама подняла голову и медленно очень осторожно сняла с отцовской шеи ожерелье из зубов ненасытров. Потом она надела его на меня.

– Спасибо, отец, – взволнованно проговорил я.

Присел перед ним на корточки, взял его руку и поцеловал.

– Это прекрасный дар, просто волшебный, – сказал я. – И все же…

Отец глянул на меня с удивлением и моргнул, приглашая договорить.

– Нельзя ли сделать из этого ожерелья три? Без Гуннара и Дизира я бы не справился.

Отец улыбнулся и одобрительно кивнул.

– Молодец, Бьёрн, – сказал рыбак Ари. – Это по справедливости.

Но Гуннар отказался от своей части ожерелья, объявив, что не заслуживает подарка. Странное дело: брат стал меня избегать и долгое время вообще со мной не разговаривал.

Чуть позже в тот памятный вечер я лег рядом с отцом и задал ему один вопрос:

– Кто такой Торстен Медвежья Шкура?

– Знал я такого… в войске, – просипел отец удивленно. – Хороший был парень и… храбрец. И погиб он… в гор… лав… в горной лавине.

Моя победа над воином вьюги полностью изменила мнение обо мне всех домашних. Теперь со мной общались преувеличенно вежливо, даже как будто с испугом.

Только родители сохранили ко мне нормальное отношение. Мама смотрела прежними ласковыми любящими глазами. А про отца я вообще не знаю, есть ли на свете хоть что-то, что могло бы его удивить. Но все же при виде меня его лицо начинало лучиться какой-то необычной гордостью.

Однажды рыбак Ари, не видя, что я подхожу, произнес слово «морфир». Я даже помню точную дату: это был день рождения моей младшей сестрички – 22 марта 1065 года. Видя, как Ари внезапно покраснел, я сообразил, что он говорил обо мне.

– Гляди-ка, Бьёрн, – как ни в чем не бывало брякнул пастух Друнн.

Значит, для них всех я был морфиром. Эта новость и удивила меня, и напугала, и обрадовала сразу.

Поясню для читателя-иностранца. Морфир – это робкий, пугливый, может, даже придурковатый тип. Часто в семье его стыдятся. А потом вдруг после какого-нибудь невероятного события он «просыпается» и совершает что-то сверхъестественное, часто это бывает месть. С этого дня он становится притчей во языцех, величайшим воином из всех, кто его окружает.

Самым известным морфиром в истории считается, конечно, Снорри, сын Кара. Это был грустный тип, который целыми днями просиживал перед очагом. Его брат, знаменитый воин, погиб молодым, оставив ему свой драккар – самый красивый корабль во всем королевстве. Даже у короля такого не было. Сосед Снорри, Арн Силач, возжелал купить драккар и предложил Снорри мешок золота, но тот не согласился.

Тогда Арн предложил в придачу к золоту земли и одиннадцать лошадей… безрезультатно. Снорри хотел оставить корабль себе, и никто не понимал зачем, он ведь не выходил в море. Был ли он в море вообще хоть раз в жизни?

Арн Силач потерял терпение. Он явился однажды к Снорри с семерыми молодчиками и угнал драккар, ничего не оставив взамен. Братья Снорри, его шурин и еще несколько человек, которые были там, пытались воспротивиться краже, но их убили. Тогда на Арна бросилась жена Снорри, выставив когти, но и ей тоже хорошенько досталось.

Все это время Снорри сидел в доме и даже пальцем не шевельнул – что тут скажешь, тряпка тряпкой, каким все его и знали.

Прошел еще год, и Снорри не покидал своей табуретки у очага. Он почти не ел и произносил от силы одну фразу в неделю. Его можно было бы принять за статую, если бы не запах, который с каждым днем становился все хуже. Ведь с тех пор, как драккар украли, Снорри не мылся.

И вот однажды в начале лета Снорри встал.

– Пойду-как дров нарублю, – объяснил он.

От удивления жена его выронила то, что держала в руках. Все домашние и даже животные в хлеву смотрели на Снорри круглыми глазами.

– Ты кто такой? – спросил его сынишка кухарки.

– Хозяин этого дома, – ответил Снорри, берясь за топор.

Он отправился в лес и стал рубить дрова, десятки деревьев, а потом раскалывать их на полешки. Этой работой он занимался целый месяц, от рассвета до заката. Мускулы у него на руках и плечах округлились, а грудь выгнулась колесом.

Щеки у Снорри порозовели, и он, что удивительно, придумал песню:

В середине лета Снорри вдруг резко сменил занятие. Теперь его топор перестал быть инструментом и превратился в оружие. Он метал топор с утра до вечера, и мишени становились всё меньше и располагались всё дальше. Вскоре он уже мог попасть в бабочку с двадцати шагов и разрубить ее пополам.

Упражнениям этим он предавался в чаще леса, подальше от людских глаз. Кроме жены, которая приносила ему поесть, никто не знал, каким ловким стал теперь Снорри.

В один прекрасный день Снорри перешел горы и явился в Хофн к своим двоюродным братьям: в одной руке он держал топор, в другой – заржавленный меч. Увидев Снорри, братья не выказали особой радости, они никогда особо его не жаловали. Но все же пригласили зайти.

– Мне некогда, – заявил Снорри. – Иду к Силачу Арну забирать свой драккар. Пойдете со мной?

Братья из Хофна поняли, что Снорри переменился, и пошли с ним – защищать честь семьи. Все вместе они шли целую ночь и на рассвете явились к Арну.

В его доме еще спали.

– Арн! – крикнул Снорри. – Это я, Снорри, сын Кара. Я пришел за своим добром.

Арн Силач вышел с десятком молодчиков, вооруженных до зубов (а Снорри вместе с братьями были только впятером).

– Иди отсюда, и чтобы духу твоего здесь не было! – заорал Арн.

– Я пришел за своим добром, – повторил Снорри.

Арн в ярости ринулся к нему. На нем была кольчуга, его гигантский топор и знаменитый меч уже пролили много крови.

Но на этот раз он даже не успел вступить в схватку. Топор Снорри пронесся как метеор и воткнулся в широкую грудь Арна – точно в районе сердца. И брошен он был с такой силой, что пробил кольчугу и окровавленное лезвие показалось из спины. Арн Силач умер на месте.

Его молодчики бросились на Снорри, и он мечом в мгновение ока насмерть сразил троих. Остальные в ужасе убежали. Но их изловили братья из Хофна, и никто не ушел живым.

Снорри же забрал назад свой драккар и вместе с братьями отправился в походы, где добыл себе богатство и славу. Он сразил великанов и чудище с сотней когтей.

Он сразил великанов и чудище с сотней когтей

Король Халлорм, дед нашего Харальда, отправлял его с самыми опасными поручениями – скажем, спуститься в ад и вернуться оттуда живым с грудой золота.

Словом, жизнь Снорри превратилась в непрерывную череду подвигов.

Вот с такими героями они сравнили меня, когда назвали морфиром. Тут я, естественно, задумался. И сказал себе: никогда я не был тупоумным, как Снорри до «пробуждения». Немного робким и пугливым – это да. Не слишком умелым в обращении с оружием – признаю. Но я не сидел месяцами, глядя в огонь, вот уж нет!

С другой стороны, я не думаю, что моя победа над воином вьюги сравнится с победой Снорри над Арном Силачом. Снорри укокошил Арна одним ударом и зашиб еще троих в ту же секунду. А я потерпел бы поражение, не помоги мне Гуннар и Дизир.

Конечно, все они ошибаются, никакой я не морфир!

На следующий день после моей битвы с белым воином отец проснулся на рассвете. Он попросил отнести его в дальний конец зала. Дизир и Гуннар еще не могли помочь, и нам пришлось тянуть стокилограммовое тело Эйрика на медвежьей шкуре. Мама, немые сестры, моя сестричка Инге – все, кто был еще цел, участвовали в этом предприятии.

В дальнем конце зала отец поднял палец и произнес слова на древнем языке, чтобы отменить заклинание, прозвучавшее три месяца назад. Теперь площадка для упражнений снова стала частью дома: она больше не была волшебным образом отделена. И все мы почувствовали облегчение: мы понимали, что не случайно белый воин появился именно в этой части зала.

– Я сам открыл ему двери! – ругался отец, пока мы тащили его назад к огню. – Какой идиот!

После этого он на два дня впал в бессознательное состояние.

Мы беспокоились за него, как и за Гуннара с Дизиром. Яд вьюги проник в них через раны. Температура у них иногда резко падала, и их приходилось растирать настойкой – тогда температура так же резко поднималась. И в обоих случаях у них зуб на зуб не попадал, они махали руками и бредили…

– Збази медя, Бьёрн! – завопил как-то ночью Дизир, перебудив весь дом. – Эдо белая смердь, и она идед на оходу! Бери сбою Кусандру, морфир, и цельзя в зердце!

Я опустился с ним рядом, шепча слова поддержки. У него был такой жар, что я убрал одеяло и заставил его выпить литр воды, что было очень непросто, ведь он махал руками во все стороны. Успокоился Дизир только к рассвету.

Прошло две недели. Мы каждую минуту ждали нового нападения вьюги, не зная, какую форму оно примет. И неизвестность пугала больше всего.

Прошла еще неделя, снаружи стояла мертвая тишина. И там становилось все теплее.

– Настало лето, всё растает не завтра, так послезавтра, – повторяла мать, чтобы нас ободрить.

Как-то утром мы проснулись от шума и от непонятного тоскливого чувства. Мама встала, бледная и прекрасная, она прислушивалась.

– А вот и вьюга, – объявила она.

За пять месяцев, что мы просидели взаперти, снег не шел ни разу. Ту белую кучку, которую съела Мага, швырнула в очаг невидимая рука, но с неба снег не сыпал. Теперь вьюга опять разыгралась. И кто знает, сколько еще она продлится? Может, будет сыпать, пока не забьет нашу длинную трубу? Тогда мы больше не сможем разжигать огонь в очаге – иначе мы задохнемся. А еще она может наконец достичь своей цели: раздавить наш бедный домик своей тяжестью… И тогда…

– На этот раз нам крышка, – причитал рыбак Ари.

Глухой шорох продолжался весь день и всю ночь и утих лишь на рассвете. Мама непрерывно молилась христианскому богу: теперь она его благодарила. Но мы понимали, что это лишь краткая передышка. Я не могу объяснить откуда, но мы все это знали.

На следующую ночь началась новая атака вьюги. К утру очаг потух. Теперь надо быстро заткнуть трубу, чтобы к нам не проникли хлопья – скорее всего, они ядовиты.

Наш дом в высоту примерно пятнадцать футов, а труба – еще двадцать[1], как я уже говорил. Выходит, слой снега снаружи был толщиной в тридцать пять футов – невероятный, сверхъестественный, чертов снег! У нас на глазах стены прогибались внутрь, с потолка отваливались куски дерна, сыпались сор и пыль, а балки стонали от боли.

Но все же дом выстоял. Отважная постройка деда Сигура выдержала эту нереальную тяжесть. И когда пятого апреля в середине дня снег прекратился, мы всё еще были целы и невредимы в нашей хрупкой деревянной крепости. «Аллилуйя!»[2] – как говорят христиане.

Мы поели, мама спела псалом, Ари рассказал очередную историю – сказочку, где двое влюбленных, которых никто не понимает, тайком женятся в весеннем лесу среди распускающихся почек в царстве эльфов.

«Хорошо, что Гуннар ничего не слышит, – подумал я. – Его бы взбесила эта приторность».

Меня самого тоже стали раздражать сказки старого рыбака. В них правда не хватало военных походов, звона металла, ран и синяков! Да, теперь я был согласен с братом!

В тот вечер наши раненые вели себя удивительно спокойно, и Мага задремала. Мы все были вымотаны до предела, поэтому рано легли спать, хотя и поглядывали с тревогой на потолок.

Глубокой ночью, не знаю, во сколько точно, я почувствовал, как кто-то придвинулся совсем близко ко мне и горячо задышал в шею.

– Бьёрн, проснись! – прошептали мне в ухо.

Бьёрн, проснись! – шепнула нежданная гостья

Я открыл глаза, но ничего не увидел, было совсем темно. В ноздри проник аромат клубники – и я тут же понял, кто забрался на мой матрас.

– Слушай, я люблю тебя! И ты тоже меня любишь!

С тех пор как Сигрид заговорила, она очень изменилась. Она как будто расцвела, и глаза зажглись. Она приосанилась, маленькая грудь гордо выдвинулась вперед, а с лица не сходила улыбка – самая прекрасная во всей Физзландии. Раньше Сигрид была незаметной – теперь же было трудно заметить кого-то, кроме нее, так бросалась в глаза ее новая красота. Любил ли я ее? Ответ: да.

Крыша над нашими головами издала душераздирающий стон. Сигрид схватила меня за руки и продолжала скороговоркой:

– Конечно, я ужасно тебе нравлюсь! И мы скоро умрем, это же ясно! И что будет завтра и даже сейчас, никто же не знает, правильно, милый? Вот я и хочу… Вот мы и должны успеть свою ночь любви, если вьюга не оставит нам больше времени! Ну вдруг мы замерзнем заживо еще до того, как поженимся, правда, любимый?

Для девочки, которая за тринадцать лет не произнесла ни слова, она неплохо наверстывала упущенное, скажите? Она покрыла сотней поцелуев мой лоб, щеки и шею, и я почувствовал, как краснею.

– Ну, где твои губы? Дай поцелую!

И мы целовались. Долго. Потом Сигрид столкнула Кусандру с моей постели (в ту ночь мой бедный меч спал один).

Мы немного стеснялись и не знали, что делать дальше. Тогда я пощекотал ее, а она легонько ущипнула меня в ответ, это были чудесные игры под одеялом.

Но вдруг Сигрид обняла меня очень крепко. Я почувствовал перечный запах ее волос и клубничный аромат дыхания у самого моего рта. Сердце мое подлетело в груди. Я уже не боялся вьюги – точнее, не так: боялся, но страх превратился в другое захватывающее чувство. Угроза скорой смерти наполнила эти мгновения пьянящим восторгом. Мы чувствовали себя куда более живыми и счастливыми от нашей любви потому, что должны были скоро умереть.

– Мой прекрасный морфир, – шепнула Сигрид и мгновенно уснула.

Я погладил ее волосы и тоже провалился в сон.

Мага умерла на третий день мая. Я это знаю точно, потому что мы тщательно считали дни и месяцы, которые прошли с начала нашего затворничества.

Мы нашли Магу утром в стороне от ее постели полуголой, закоченевшей. Помимо голода (а наши запасы подходили к концу), нашим злейшим врагом стал теперь холод. Мы больше не разжигали огонь, и температура с каждым днем опускалась все ниже.

Я копал могилу в дальнем конце зала, мне помогали Сигрид и Друнн-пастух. Это было тяжелое дело: замерзшая земля была твердой как камень. Друнн сломал лопату, я – две, и заканчивать работу нам пришлось клинками своих мечей.

Вдруг я почувствовал, что земля уходит у меня из-под ног… и полетел вниз.

– Бьёрн! – закричала Сигрид.

Но со мной ничего не случилось. Я просто провалился в заброшенный коридор троллей, точнее, остаток коридора, потому что с обеих сторон он был завален.

Когда-то в наших краях всем заправляли тролли-великаны, предки нынешних троллей. Земля под нашим домом напоминала огромный термитник, что, конечно, было небезопасно, и это всё их рук дело.

Мы хоронили Магу в субботу. Мама произнесла одну молитву, а отец из своей постели добавил еще одну, на древнем языке.

– Бедная наша старушка! – стонал Дизир, который и правда очень горевал. – Как ее жалко!

В могилу Маги мы положили кувшинчик с водой, еще один – с пивом, три пшеничных лепешки и сушеную рыбу, чтобы ей было чем подкрепиться на пути в царство мертвых. И я до сих пор помню сверкнувшие глаза Друнна и его лицо, вытянувшееся при виде всей этой еды, исчезающей под землей.

Ведь наши запасы почти подошли к концу. Пятнадцать килограммов рыбы, десятка три лепешек, одиннадцать картофелин из Скудландии – вот и всё, что осталось. Пришлось еще сократить дневные порции пищи, чтоб на дольше хватило, и сил у нас стало куда меньше.

У всех кружилась и ныла голова, без конца крутило в животе.

– Лучше бы потолок обвалился на голову, чем так медленно умирать! – заявил Гуннар.

У брата уже не было ни жара, ни других проявлений болезни, и, если бы не скудная пища, он мог бы быстро поправиться.

– Не говори глупости! – рассердилась мама. – Если вьюга найдет нас мертвыми, когда ввалится сюда, это будет ей только на руку!

Она была права, ведь, если вьюга проглотит нас, наши души окажутся в ее власти и мы превратимся в ее слуг. И тогда нас ждет судьба несчастного Торстена Медвежьей Шкуры, моего ледяного врага.

Из троих наших раненых хуже всех себя чувствовал полутролль Дизир. Жар у него не спадал ни на минуту, а кости леденила острая боль. Он таял на глазах.

Мы все были удивлены, увидев, что пастух Друнн стал терпеливо и бережно за ним ухаживать. Он кормил и поил полутролля, часто вытирал ему лоб, покрытый холодной испариной. Дизир наблюдал за ним изумленно и с благодарностью.

– Добрый мой Друнн, дружочек, брат! – всхлипывал он.

– В тяжелых обстоятельствах люди раскрываются, – заметил рыбак Ари. – Одни показывают свою ограниченность, другие открывают душу.

Как мы были наивны! Друнн старался не ради Дизира, он его попросту обворовывал! Однажды утром мама увидела, как Друнн сжирает его кусок лепешки.

– Вот мерзавец! – возмутилась она. – Подлый мерзавец!

Видя, что его разоблачили, Друнн схватил меч моего отца, Востр Великолепный.

– Теперь я тут хозяин! – выкрикнул он. – И все будут делать то, что я скажу. Для начала, полутроллю еды не давать! Полутролли не люди, и пусть помрет, ничего, нормальное дело!

Теперь я тут хозяин! – крикнул Друнн

И он сплюнул пенистую слюну, как взбесившийся пес.

– Друнн! – воскликнула мама.

Он взмахнул в ее сторону острым клинком.

– Женщины и дети ниже ростом, чем мужчины, и меньше весят! Теперь они будут получать меньше еды! Раненые не двигаются и тратят мало сил. Они тоже будут есть меньше! Я, Друнн, сын Бада, теперь решаю всё! И чтобы без разговоров!

Я сжал рукоять Кусандры и медленным шагом пошел к Друнну. Я не знаю, как это выглядело и был ли у меня уверенный вид, но разозлился я до невозможности. Из-за слов пастуха и его омерзительного воровства он стал мне еще противнее, чем раньше.

– Назад, морфир! – заверещал пастух, с трудом поднимая Востр (ведь меч моего отца весит двадцать фунтов[3]).

Я не дал ему опомниться. В мгновение ока кольнул его в плечо и ударил по голове мечом плашмя.

Пастух повалился наземь, не успев даже понять, что случилось.

Ари-рыбак подхватил Востр и оттащил его подальше от Друнна, я же обернулся к отцу.

Эйрик спал. Он не видел ни этой сцены, ни воровства, которое ей предшествовало. Надо ли разбудить его или вершить справедливость самому, вместо хозяина дома? Я не знаю, что меня подтолкнуло, но я выбрал второе. И никто, ни мама, ни Ари, ни даже Гуннар не выразили несогласия.

– Я тебя изгоняю, Друнн, сын Бада! – произнес я, хватая пастуха за шиворот.

Я отволок его в дальний конец зала. Мечом я провел на земле черту примерно в том месте, где отец прочертил прежнюю невидимую границу.

– С этого момента ты будешь жить один за этой чертой. Если увижу, что переступил ее, – берегись!

Сказав так, я царапнул острием Кусандры по его горлу, и на мертвенно-бледной коже выступила капелька крови. Суровость в моем голосе и поступках так напугала предателя, что он задрожал.

Я и сам себя не узнавал.

– Пусть этот темный угол будет твоей тюрьмой, – прорычал я, отходя от трясущегося Друнна.

Но я вернулся, услышав, как он бормочет мне в спину:

– Конечно, вам-то только лучше. Одним едоком меньше, да… Такая вот справедливость…

Я смотрел на него с презрением. Как же мерзко он выглядел! В чертах, искаженных ненавистью, не осталось ничего человеческого. Мне хотелось уничтожить его, раздавить, как таракана… К счастью, я сдержался.

– Ты получишь свою еду, как все, – объявил я. – Только ты будешь есть и вообще жить, отвернувшись к стене, чтобы нам не приходилось видеть твое лицо предателя! Я всё сказал!

И пастух Друнн отвернулся от нас, к огромному удовлетворению всех. Те несколько дней, что нам оставалось прожить в нашем доме, он провел один в дальнем конце площадки моего брата, получая еду как зачумленный: его порцию бросали ему издали мать или Сигрид.

Куски торфа и обломки балок, облака пыли… наш потолок доживал последние часы. Завтра, а может, уже ночью или через час вьюга войдет сюда и нас проглотит. Она высосет наши души, превратит в рабов и будет истязать до конца времен.

– Я боюсь, – прошептала сестренка Инге.

Мы все боялись. Даже отец.

Было так холодно, что мы сидели, закутавшись в одеяла, укрывшись медвежьими шкурами, и молча ждали. У нас не осталось свечей и почти кончилось масло для ламп, поэтому нас окружал полумрак.

– Я боюсь, – повторила Инге.

Мы с Сигрид почти все время сидели обнявшись. Иногда кто-то из нас тихонько шептал другому на ухо: «Люблю». Но чаще это были просто маленькие нежности. Такие мелочи: поцелуй, пожатие пальцев – всегда говорят больше, чем пламенные признания. Так я считаю.

Спали мы мало – мешали страх и ужасные стоны нашей несчастной крыши, к которым примешивалось завывание вьюги. И все же в одну ночь я уснул настоящим глубоким сном. Как же я был удивлен, опять увидев воина без лица, моего противника из прежних снов, он ведь уже давно не появлялся.

Я стал искать рукоятку меча… но рука нащупала пустоту (Сигрид решительно выставила Кусандру из моей постели).

– У меня нет оружия, – в панике произнес я.

– И хорошо, – ответил воин. – Я пришел не сражаться. Хочу попрощаться с тобой.

В этот момент на его лице возникли глаза, потом нос, рот…

– Ты кто? – спросил я.

– Кто я?

И он засмеялся, одновременно вырастая всё выше. Его грудь раздалась и мускулы налились… Выросла густая борода. И с лицом его теперь всё было в порядке: уши, густые брови, подбородок, мощные челюсти… всё на месте. Это был мужчина, очень похожий на Эйрика. Но это не был мой отец, и вообще я такого человека не знал.

– Кто я? – повторил он. – Я твоя судьба, Бьёрн. Твое будущее в зеркале!

Истина обрушилась на меня, как снег на голову. Воин из моих снов, этот гигант в доспехах, был я сам… Я – через несколько лет.

– Прощай, морфир, – сказал грядущий я и исчез.

Больше я никогда его во сне не видел.

Когда я проснулся, что-то во мне уже было иным. Покорность судьбе, которую я разделял с домашними, исчезла. Я перестал смиренно ждать неминуемого конца. Я увидел себя через тридцать лет высоким и могучим, как дуб, – а значит, я выживу.

Была у меня одна идея: она пришла мне в голову еще три дня назад, а сейчас снова выплыла на поверхность. Почему я так легко отказался от нее в первый раз? Ну да, я ведь уже объяснял, я покорился судьбе. Долгое противостояние вьюге в конце концов отняло у нас всякую надежду. И хорошая мысль показалась лишь иллюзией, потому что в нашей гибели не было уже никаких сомнений.

– Что такое? – всполошилась Сигрид. – Почему ты встал? Я замерзла, иди сюда!

– Я кое-что придумал! – ответил я, хватая Кусандру.

Я взял лампу и пошел в дальний конец зала. Друнн прятался в углу, полностью скрытый медвежьей шкурой. Я не обращал на него внимания: мне было важно вспомнить расположение и ширину того заваленного участка подземной галереи, который я обнаружил, копая могилу для Маги. Острием меча я начертил на земле его контуры. Потом, продолжив эти линии, смог представить себе, как этот древний коридор проходил с востока на запад под нашим залом.

Пока я думал и все это делал, раздался страшный треск: главная потолочная балка сломалась. Она пока удерживалась на поперечинах каким-то чудом, но сколько еще продлится это чудо?

Лавина сора и несколько обломков балок обрушились совсем рядом с несчастным Дизиром. Драккар, сделанный Ари, чудесную игрушку, которая занимала нас столько времени, раздавило, от него осталась лишь кучка щепок.

Все, кто был в состоянии, вскочили, мама зажгла все лампы, давно мы уже не видели наш дом полностью освещенным.

– Помолимся! – предложила мама.

И схватила за руку сестренку Инге, и та стала повторять вместе с ней:

– Господи, помилуй! Спаси твоих детей, запертых в ловушке…

Я же тем временем выбрал место, где надо копать, – примерно там, где раньше у нас стоял стол. Я позвал на помощь Сигрид и остальных.

– Там внизу коридор великанских троллей! – крикнул я. – Скорей!

Сигрид оказалась рядом со мной в мгновение ока: она врубалась в землю топориком, громко выкрикивая: «Хэй!» Остальные неуверенно, но присоединились к нам.

Мы с Гуннаром, Ари, Инге и Лалой, младшей сестричкой Сигрид, рыли с остервенением от безнадёжности, стараясь не задевать друг друга.

Потолок над нами заметно сдавал: тут и там падали всё более крупные обломки.

Отец и Дизир смотрели на нас из своих постелей, страдая от вынужденной неподвижности. Мать, прямая, как буква «i», так погрузилась в молитвы христианскому богу, что, кажется, вообще не видела, что происходит вокруг.

Дело продвигалось медленно: замерзшая земля была твердой как камень. Впятером мы еле-еле раскопали три фута.

Теперь сор и обломки балок сыпались вокруг нас нескончаемым потоком. Еще одна балка и два несущих столба треснули одновременно, и сверху рухнула целая гора торфа, как раз над постелью Дизира. К счастью, лежавший рядом отец схватил полутролля за руку и, быстро дернув к себе, спас от гибели под завалом.

– Збазибо, хозяин! – выговорил Дизир. – Ды очень добрый!

Тут я почувствовал, как мои руки и лицо будто пчелы кусают. Я понял, что вместо сора и пыли в дом летят уже хлопья снега.

«Привет, Бьёрн, – произнес голос в моей голове. – Вот и день нашего союза, мой милый. Ах, знал бы ты, как я по тебе изголодалась!»

– Быстрей! – заорал я. – Она уже тут! Вьюга вошла в дом!

Мы ковыряли землю, оглушительно молотя по ней под укусами снежных пчел, – все рыли, как только могли. Я заметил, что маленькая Лала отбросила половинку лопаты (одной из тех, что я сломал, копая могилу Маги) и схватила топор Дизира. Не знаю уж, откуда у нее взялись силы копать землю этим огромным инструментом, который весил как она сама, но девочка как-то справлялась. И на ее кротком личике в этот миг пылало ожесточение, какого мне никогда не забыть.

«Тебя ждет прекрасное место в моих войсках, Бьёрн, бок о бок с Торстеном Медвежьей Шкурой. Забудь свою Кусандру, я дам тебе ледяной меч. Забудь и Сигрид, моей любви тебе хватит!»

– Нет, – заорал я. – НЕТ!

Потолок обрушился над очагом, впуская в дом потоки снега. В ту же секунду Лала и Ари исчезли под землей, наш пол наконец-то поддался. Я тоже прыгнул в яму с лампой. Сигрид последовала за мной, и вместе мы откопали Лалу и старого рыбака. Отбрасывая комья, я невольно вглядывался в темноту вокруг.

«Уже слишком поздно, Бьёрн! Слишком поздно! Ха-ха!»

Заваленный с восточной стороны, старинный коридор тролля на западе уходил в большую черную дыру. В этой темени был наш единственный шанс спастись.

Я вернулся за мамой. Мне пришлось трясти ее и буквально спихнуть в яму, настолько она ослепла и оглохла от своих молитв. С помощью Сигрид и Ари я еле-еле волок по полу полутролля, а вот отец полз к яме сам, без посторонней помощи. Пока он двигался в нашу сторону, один столб рухнул в двух шагах от него. Чуть-чуть правее, и отец бы остался без ног.

Вскорости под землей оказались все, кроме меня.

– Не ждите! – крикнул я. – Уходите!

Они двинулись по коридору. Тем временем белый поток кружился вокруг меня, шипя как змея. Я уже собрался догонять их, но мне показалось, я забыл что-то важное, и вдруг я понял.

– Друнн! – позвал я.

И увидел, что он стоит и трясется за призрачной стеной своей тюрьмы.

– Давай, иди сюда! – рявкнул я.

– А можно? – жалостно проскрипел он.

Я крикнул «да», обозвав его идиотом, и он догнал меня, прыгнул в яму, а я за ним. Снежная змея понеслась бы за нами, если бы я не обрушил потолок коридора, изо всех сил шарахнув по нему мечом. Стена, которую я выстроил на этот раз, была далеко не призрачной. Вьюга осталась ни с чем.

– Бьёрн! – воскликнула Сигрид.

Она не ушла со всеми, а осталась ждать меня, рискуя жизнью. Я сжал ее в объятиях.

– Гляди! – сказала она, поднимая лампу.

Коридор уходил вдаль; казалось, он медленно спускается все глубже под землю.

Шагов через тридцать мы нашли остальных. Измотанные, сжавшиеся от страха, покрытые пылью и сором, они походили на статуи.

– Да здравствуют великанские тролли! – крикнул я, чтобы разрядить обстановку.

– Да здравствуют великанские тролли! – подхватила Сигрид.

– Да здравствуют тролли! – эхом повторили остальные.

Друнн-пастух стоял молча, потом осторожно откашлялся.

– А еду кто-нибудь взял? – вежливо поинтересовался он.

Нет, у нас не было времени думать об этом. То немногое, что у нас оставалось, сейчас, в это самое время, должно быть, досталось на обед вьюге. И если не случится чуда, вскоре нас ждет голодная смерть.

Все стояли и ждали чего-то, но нас с Сигрид будто гнало вперед какое-то предчувствие, и мы уговорили остальных двинуться по коридору дальше. С трудом мы тронулись с места, волоча наших раненых (земля была неровной, сплошные пупыри да ямы), и тут у нас за спиной раздался грохот. Потолок коридора обвалился в том месте, где мы были еще несколько мгновений назад.

– О господи! – воскликнул Дизир.

– Теперь мы замурованы под землей, – вздохнула мама.

– И без еды, – вставил Друнн.

Мы продолжали двигаться вперед: больше делать было нечего. Коридор уходил вниз, буквально к центру земли, и это нас совсем не радовало. Куда приведет эта вынужденная экскурсия?

– А под землей еще водятся великанские тролли? – забеспокоилась моя младшая сестренка.

– Дролли, годорые быгобали эдод горидор, дабно уберли, – слабым голосом успокоил ее Дизир.

Беднягу по-прежнему мучил жар.

В конце концов коридор разделился надвое. Левый уходил немного вверх, а правый продолжал спускаться. Мы не раздумывая свернули налево.

– Этот как-то приятней, – заметил Ари.

Но путь, который мы выбрали, очень скоро оказался перегорожен обвалом, который случился, похоже, очень давно. Пришлось вернуться и двинуться по правому коридору.

Итак, великий спуск продолжался. У такого пути был свой плюс: тащить раненых на медвежьих шкурах под уклон было легче, к тому же и почва здесь оказалась ровнее. Иногда приходилось даже придерживать папу и Дизира, чтобы они не скользили вниз слишком быстро и опасно.

– А где Востр? – вдруг встревожился отец. – Кто-нибудь взял Востр?

Мама погладила его лоб.

– Нет, милый, – сказала она. – Твой меч остался наверху, вместе с твоей роскошной шубой и пергаментами.

Эйрика донельзя опечалила эта новость. И мне было неловко ощущать, как Кусандра, висевшая у меня на боку, хлопает по бедру при каждом шаге.

Прошло не меньше двух часов, и мы оказались в большом круглом зале, после которого коридор шел дальше, по-прежнему под уклон. Мы остановились передохнуть.

Зал с глубокими нишами по стенам, наверно, служил великанским троллям жилищем. Стены украшали искусные изображения рыб и рыболовных крючков разной формы.

В этом уютном приятном месте мы немного успокоились.

– Почему бы не подождать смерти прямо тут? – предложил отец.

Я увидел по лицу матери, что и ей пришла в голову та же мысль. Но она быстро взяла себя в руки.

– Я думаю, надо идти дальше, – сказала она.

– Согласен, – поддержал я.

Остальные молчали.

– Если мои жена и сын считают, что надо идти дальше, я к ним присоединюсь, – наконец произнес отец.

Тут он оглядел меня с головы до ног, на мгновение задержав взгляд на Кусандре, совсем ненадолго, но всё же.

– В конце концов, Бьёрн заслужил право спорить со старшими.

Он вытянул руки вперед, чтобы мы помогли ему встать, и мы с радостью бросились к отцу.

– Одолжи мне твой меч, – попросил он меня, как только встал. – И ты, Гуннар.

Опираясь на наши мечи, как на костыли, он двинулся вниз, махнув, чтоб остальные тоже снимались с места. Отец перемещался осторожно, сгорбив спину, словно старик, – от этого зрелища у меня сжалось сердце.

Тут коридор повернул зигзагом, а потом опять стал прямым, но вел теперь по горизонтали. В этом месте одна наша лампа потухла навсегда, теперь у нас оставалась всего одна, ее несла Сигрид.

– Я боюсь, – прошептала Инге.

– Я хочу есть, – объявил пастух почти таким же детским голосом.

Друнн шагал, размахивая руками (если только я не приказывал ему помочь тащить Дизира) и волоча ноги. Мужчина, который нам был знаком, как будто умер, уступив место высоченному нескладному, но, кажется, безобидному болвану. Занятное превращение, которое в иных обстоятельствах наверняка привлекло бы мое внимание.

Огонек в руках Сигрид стал мигать. С минуты на минуту мы останемся в темноте, и придется пробираться на ощупь, словно слепым. Куда мы так придем, что там будет?

– Я устала, – пожаловалась моя сестренка.

И в эту минуту Лала, шедшая впереди, позвала нас. С тех пор как Сигрид заговорила, младшая сестра изо всех сил подражала ей. Только звуки, которые она произносила, оставались невнятными. Но на этот раз с ее губ слетело настоящее слово.

– Пещера! – объявила она.

Лала была так счастлива, что повторила свое первое слово несколько раз:

– Пещера! Пещера! Пещера!

Мы догнали ее с догорающей лампой.

Коридор и правда привел к большому природному залу, где пол был покрыт сталагмитами и другими камнями самых разных форм. За этим минеральным изобилием раскинулось темное озерцо, окруженное гладкими камнями, которые образовывали нечто вроде пляжа. Вот туда-то мы с трудом и пробрались.

Устали мы ужасно. На берегу озерца каждый нашел себе местечко и улегся. К нашему удивлению, воздух тут был теплее, чем в коридоре троллей. Мы вообще забыли, что можно жить без постоянного холода.

С потолка свисали извилистые сталактиты, такие тонкие и причудливые, точно их вырезала рука скульптора. Маленькие островки камней с плавными очертаниями выступали тут и там из черной воды… Больше всего было млечно-зеленого цвета, напоминающего нефрит. Это выглядело красиво, даже величественно.

Я окинул взглядом стены зала, ища еще один коридор, кроме того, из которого мы пришли, – его не было.

Мы прошли путь до конца.

Мы прошли путь до конца

– Ну вот, – сказал Ари-рыбак.

– Вот именно, – мрачно подтвердил отец.

И тут лампа потухла, и мы погрузились в полную темноту. Все замолчали.

Мы вслушивались в звуки пещеры. Это сперва нам показалось, что здесь тишина, но ничего подобного. Журчание воды, буль-буль или шлеп-шлеп-шлеп от крохотного водопада, неведомо чье едва различимое дыхание… довольно долго мы просто прислушивались ко всему этому.

А потом… Потом случилось чудо. Зал буквально озарился, хоть и очень несильным светом. Зеленоватое скромное сияние – свет собирался в яркие пятна на полу, стенах и потолке. Только вода в озерце оставалась черной.

Я схватил особенно сияющий камешек в двух шагах от меня. Он был покрыт шершавыми частичками, напоминавшими микроскопические грибы.

– Серебряный мох! – воскликнул Ари.

Серебряный мох, как объяснил рыбак, это сорт пещерных грибов, они попадаются не чаще золота и обладают удивительной особенностью – излучать бледное сияние, заметное только в полной темноте.

Мы были в таком восторге, что даже забыли о том, в каком положении оказались. Но кое-кто не преминул напомнить нам о трагической реальности.

– Я хочу есть, – захныкал пастух Друнн.

Мы несколько раз отправлялись обследовать окрестности в поисках потайного выхода, но безуспешно. Мы действительно оказались в ловушке. Конечно, воды в нашем распоряжении было сколько угодно, но в нашей великолепной пещере не обнаружилось вообще ничего съедобного. И по всему выходило, что она может стать для нас могилой.

Но пока одни в очередной раз покорно ждали смерти, другие, например Ари и Лала, действовали, предпринимая всё новые и новые вылазки в волшебном свечении серебряного мха. Что они искали? Они и сами не знали.

А я размышлял. Я не мог согласиться на нашу кончину. Или, точнее, не верил, что сам я могу сейчас умереть. Я ведь видел себя во сне тридцатилетним.

«Морфиры не умирают в детстве, у них же впереди судьба, которая должна реализоваться», – думал я.

Конечно, только вот морфир ли я на самом-то деле?

Сначала я изо всех сил противился этой догадке, вы же помните. Но потом некоторые давние воспоминания из детства выплыли на поверхность. Вот, скажем, любовь к полумраку, которую я питал лет в пять. Я долго-долго прятался под одеялом без движения, даже без мыслей, и маме приходилось трясти меня, а иногда отец вытаскивал меня из постели за ноги. В те времена я почти не говорил и почти не ел, как и Снорри до того, как он встал, чтобы забрать свой драккар и отомстить за обиду.

«А если все-таки я и правда морфир? – подумал я тогда. – Может, великий Снорри и уничтожил Арна Силача без всякой помощи, но и я ведь проткнул насквозь ледяное создание, белого монстра. В общем-то, эти два подвига стоят друг друга. А вдруг все-таки морфир…»

Бьёрн-морфир… Бьёрн-морфир… Эти слова звучали у меня в голове, и по спине пробегал холодок при мысли о том славном будущем, которое, наверное, меня ждет, если только удастся выйти из этой пещеры.

В другие минуты я, наоборот, сомневался в себе. Все мои деяния не казались достойными настоящего морфира. Меня охватывало оцепенение, и я смиренно ждал смерти.

Мы были измучены голодом. Взрослые просто лежали на камнях у темной воды, и каждый всё глубже погружался в молчание. Гуннар держался в стороне – отходил подальше, на правый берег озерца. Мой брат сильно изменился. Когда-то он так и лучился лихостью и самодовольством, а теперь стал скромным и даже немного робким. Это началось с нападения ледяного воина. Да уж, с тех пор он походил на тень себя прежнего.

Я часто пытался навести мосты, поговорить с ним о том, что ему нравилось, – о войне и об оружии, – но он меня явно избегал. Тогда я отказался от этих попыток и с тех пор общался только с Сигрид.

Мы тайно договорились о помолвке, просто между собой, не дожидаясь согласия родителей. Ее папа и мама обитали на севере, в Аггафьорде, а у моих сейчас были другие заботы.

Мы с Сигрид нашли местечко потемнее на левом берегу озера, где почти не было серебряного мха. Шептались вдвоем, не сводя глаз друг с друга, счастливые, что можем переносить испытание голодом вместе.

В один прекрасный день – или ночь, как тут отличишь? – перед нами возникла возбужденная Лала.

– Дра-ко-ны! – четко произнесла она, указывая на неровную гору камней.

Мы пошли за ней. Она привела нас к скале, покрытой толстенным слоем серебряного мха. В его свете мы увидели несколько мелких голубых вытянутых штуковин, которые шевелились, когда Лала протягивала к ним руку.

Это были ящерицы, покрытые торчащими колючками. Они напоминали крошечных дракончиков. Их кожа так удачно имитировала и цвет, и структуру камня, что до сих пор мы их не замечали.

Я позвал Ари, который знал всё.

– О, ползуны! – воскликнул он. – Их еще называют мелкодраконы или гекконы.

Их еще называют мелкодраконы

Тут морщинистое лицо рыбака озарила улыбка:

– Их едят, – объявил он.

Позже Дизир объяснил нам, что великанские тролли обожали дракончиков: они добавляли их в качестве приправы к кушанью под названием «далг» – рагу из козлятины с лишайником.

Мы без труда наловили сотни две ящериц. Долго терли камни друг об друга, и нам удалось поджечь лоскутья одежды и развести костер, чтобы приготовить нашу крохотную дичь. Сперва мы отрезали головы и хвосты, а потом махнули на это рукой. «Аппетит приходит во время еды», – гласит пословица, и мы устроили настоящий пир из ящериц на берегу черного озерца.

Мы жадно глотали их, не успевая прожевать, как бродяги. Только отец сохранял спокойствие. Он съел всего десяток и на этом закончил трапезу.

– Ты уже не ешь? – удивилась мама.

– Я больше не голоден, – объявил он.

Его ответ нас встревожил. Я вспомнил пословицу: «Викингу не хочется жить с момента, когда он теряет свой меч». С тех пор как отец лишился Востра, он изменился. Он напоминал лишь призрак себя прежнего, как и Гуннар. Ох! Эта парочка друг друга стоила!

Когда пир закончился, Сигрид встала в отличном настроении.

– Пошли поплаваем, – предложила она.

Она разделась, я тоже – и уже через секунду мы были в воде.

Мы не купались уже несколько месяцев и не мылись несколько недель. В теплой воде озерца, с наполненными желудками, мы чувствовали себя так, будто заново родились.

– Ты моя любовь! – крикнул я Сигрид.

– И ты моя! – ответила она.

Мама, Инге и Лала присоединились к нам, а следом за ними – и Гуннар, который отправился в одиночестве плавать у своего любимого правого берега. Другие же ограничились мытьем, не особо заходя в воду.

Надолго ли нам хватит этих ящериц – как их там, гекконы-мелкодраконы? Сколько времени они смогут утолять наш голод? Мы уже съели две сотни. Найдется ли их еще хотя бы столько же по всей пещере? Я бы не поручился. Никакой определенности, тоска… Но удача наконец-то решила нам улыбнуться.

Ари болтал ногами в воде, подцепляя большими пальцами гальку. А я вместе с остальными подсыхал на берегу и видел, как он сделал свое открытие. Да, я очень хорошо помню, как он не спеша нагнулся, чтобы поднять камень, точнее то, что казалось камнем… Рыбак рассмотрел свою находку, а потом принес ее Дизиру, невдалеке от которого я лежал.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он.

В его трясущейся руке я разглядел нечто, напоминающее каменный крючок.

– Эдо? Эдо рабода дроллей, – подтвердил Дизир, не осознавая важности того, что ему показали.

– Эй, Ари! – позвал я. – Ты что-то нашел?

В этот момент все посмотрели на старого рыбака. А он изучал озерцо, как-то странно приглядываясь к воде.

– Что я нашел, господин морфир? Тролльский рыболовный ключок, вот что я нашел.

Ари резко обернулся к нам.

– В этом озере была рыба, – объявил он. – И если мое мнение вам интересно, то я думаю, она и сейчас тут есть!

Мы повсюду искали еще крючки великанских троллей, потому что у нашего острие совсем затупилось. Лала нашла восемь штук, я – еще пять, а остальные вместе – двадцать три. Из этих тридцати шести крючков только у трех оказалось целое острие. Два из них были вырезаны не из камня, а из кости. Из человеческой кости, если верить Ари.

Лески мы сделали из подручных средств. Я думал, в ход опять пойдет наша одежда, но она не пригодилась. Леску для удочек мы нашли… у себя на голове!

– Нет ничего крепче волос! – радостно объявил Ари.

Надо сказать, что наш старый друг был лысым, поэтому сам он не пожертвовал для этого предприятия ни одним волоском. Дизир – тоже. У полутроллей обычно на голове не больше трех с половиной волос, а Дизир не мог похвастаться и таким количеством.

А вот остальным пришлось поучаствовать. Мама подала пример, отрезав пучок своих прекрасных волос длиной почти в полтора метра. Потом кинжал Гуннара передавали из рук в руки и каждый вносил свою лепту по мере возможностей. От меня толку было мало: я всегда ходил с коротко стриженными волосами.

А вот Сигрид, наоборот, пожертвовала многим, на лице у нее читалось беспокойство, но выглядела она ужасно мило.

– Ты меня еще любишь? – тревожно спросила она.

– Нет, – ответил я.

Но по моим глазам она, конечно, сразу догадалась, что это неправда.

Наши волосы легли перед Ари внушительной кучкой, и он принялся за работу. В результате его усилий, потребовавших терпения и аккуратности, получились три удивительно прочные веревки, на конце которых он закрепил крючки. В качестве наживки взяли ящериц. Собственно, других вариантов не было: в пещере не водилось ни червяков, ни личинок.

Ари показал, как их лучше насаживать.

– Втыкайте крючок сюда, в основание хвоста. Вот так. Дальше насаживайте ящерку во всю длину… Дааа. А выйти крючок должен в районе головы, вот здесь.

– Беднязки-геккончики! – расстроился Дизир. – Эдо зе узасно, до, что бриходидся делать!

Эта неприятная и жестокая процедура никого особо не порадовала (спрашивается, почему бы просто не проткнуть геккона посередине, и все?).

Но у Ари были веские причины настаивать.

– Рыба тоже не дурочка! Если она сможет откусить три четверти вашей наживки и не тронуть крючок, она так и сделает! Поверьте старому рыбаку! И вы что-то поймаете, только если как следует насадите свою ящерицу. Так, чтобы ничего не свисало!

Вторую веревку с крючком взял Гуннар, а я – третью. Каждый из нас раскрошил по две ящерицы, прежде чем нам удалось насадить хоть одну как следует.

Перед тем как мы забросили их в озерцо, старик Ари дал еще один совет:

– Судя по размеру некоторых крючков, рыбы здесь во времена великанских троллей были немаленькие. Так что делайте как я: привяжите веревку к запястью… а то как бы киты не уплыли!

И он весело забросил свою веревку – округлым ловким движением. Крючок и ящерица на мгновение словно зависли в воздухе, а потом нырнули в воду довольно далеко, между двумя каменистыми островками. Не могу сказать почему, но у меня было впечатление, что Ари попал в самое лучшее место.

Гуннар пошел на правый берег, я – на левый, теперь и нам пришло время забросить наживку. Началось ожидание. Другие следили за нами в полном безмолвии, боясь спугнуть рыбу.

Так прошло два часа. Потом – три. Никакого результата. Время от времени Сигрид, сидевшая у меня за спиной, спрашивала:

– Чувствуешь что-нибудь?

Я мотал головой:

– Нет, совсем ничего!

Я вытащил свою наживку второй раз как минимум. Наживка была еще целехонька, только выглядела так себе. Я решил ее заменить. Гуннар уже поменял свою три раза, я – один, а рыбак Ари – ни одного.

Я тихо попросил Сигрид принести мне нового геккона. И она нашла большого и толстого, он извивался изо всех сил, бедняга. Когда я стал его насаживать, мне в голову пришла одна мысль. Под удивленным взглядом Сигрид я отвернулся, чтобы не видел Ари, и нацепил ящерицу на крючок ближе к хвосту, чтобы она осталась живой.

– Если он будет так извиваться в воде, вдруг это привлечет рыбу, – шепнул я. – Почему не попробовать?

И я забросил веревку. Ари не заметил моей придумки.

Мгновением позже я почувствовал, как удочка шевельнулась. Потом были два или три вполне различимых дерганья и наконец – резкий рывок! Я тянул, тянул веревку на себя, но меня тянули гораздо сильнее. Я все больше наклонялся вперед… потерял равновесие, шлепнулся на берег… меня поволокло и затянуло в черную воду.

Веревка жгла запястье, в голове гудело, будто она вот-вот взорвется. Но все это казалось ерундой по сравнению с тем страхом, который меня охватил. Я опускался все глубже и глубже в темную бездну и должен был неминуемо утонуть. А может, и что похуже…

Мой обезумевший мозг сыпал вопросами:

«Какое животное может тянуть с такой силой? Подводное чудовище? А вдруг оно обернется и сожрет меня?»

Наконец, через несколько мгновений, которые мне показались вечностью, мы остановились. Я с удивлением увидел дно озера, освещенное серебряным мхом. Он рос и на камнях, и на дне, мешаясь с илом, словом, всюду. Свет здесь был даже ярче, чем наверху в пещере. Не сказать, что светло как днем, но почти так же.

Конец моей веревки исчезал в расщелине скалы. Я осторожно подтянулся поближе… Изнутри расщелина была ярко освещена серебряным мхом, и я разглядел чудовище.

Это была гигантская черная рыба, вся в колючках. С двумя ртами одинакового размера один над другим, словно ящики. Крючок воткнулся в нижнюю губу ее нижнего рта. А глаза у рыбы были белые, остекленевшие… слепые глаза.

Это была гигантская черная рыба, вся в колючках

Эти детали я разглядел все разом, хотя уже впадал в панику от недостатка воздуха. Я заставил себя на секунду прикрыть глаза.

– Спокойно, Бьёрн! – урезонивал я себя. – Иначе тебе крышка.

Я попробовал перегрызть веревку зубами. Безуспешно. Поискал вокруг острый камень. Его не было.

Ну всё, конец. Моя последняя мысль была о Сигрид. Я могу поклясться, что это правда!

Когда я очнулся распростертый на берегу, горло и грудь у меня горели огнем. Запястье тоже жгло. Сигрид, родители и все остальные стояли вокруг.

– Я и представить себе такого не мог, – оправдывался Ари, указывая на мое раздутое запястье.

Я улыбнулся ему.

Мне сказали имя моего спасителя: Гуннар.

– Он взял огромный камень, чтобы опуститься быстрее, – рассказывала Сигрид. – Он нырнул за тобой на дно озера, на самое дно. Это слепая рыба тебя туда утянула.

Гуннар перерезал веревку своим кинжалом и вытащил меня, уже потерявшего сознание, на воздух.

– Спасибо, – сказал я ему, когда смог хоть чуть-чуть говорить.

– Да не за что, морфир, – ответил он.

И улыбнулся впервые за очень долгое время.

– Я не морфир, – возразил я, мне было любопытно, что он скажет дальше.

– Чего? Конечно, морфир! Это так же ясно, как то, что тебя зовут Бьёрн и что у твоей Сигрид золотые волосы.

Уж не знаю почему, но уверенность брата убедила меня окончательно. С этого момента я больше никогда не сомневался в том, кто я такой: морфир и есть морфир.

А Гуннар тем временем продолжал:

– И еще то, что ты морфир, так же точно, как то, что я, твой брат, дарю тебе этот кинжал.

Я взял клинок, который он мне протягивал, изумленный его решением. У нас в Физзландии подарить нож – это не просто так, ерунда какая-то. Такой подарок скрепляет того, кто дарит, и того, кто принимает, союзом на всю жизнь и на смерть тоже. Теперь мы с Гуннаром стали дважды братьями. Его враги будут моими врагами, и наоборот. Он сможет распоряжаться моими будущими землями и богатствами, а я – его.

И мы снова взялись рыбачить, но на этот раз постарались себя обезопасить. Две оставшиеся у нас веревки Ари сплел в одну, достаточно длинную, чтобы можно было привязать ее к каменному столбу. Старый рыбак перенял мою манеру нанизывать ящериц на крючок и под нашими тревожными взглядами закинул снасть в озеро.

В результате Ари выловил рыбу размером с кошку (и у нее тоже были усы). Потом клевать стало лучше: рыбы ловились маленькие и большие, плоские и круглые, черные и серые, с колючками и без… в черном озере рыбы оказалось немало… И у всех одно общее свойство: они были слепыми.

Мы устроили настоящий пир, поедая их сырыми, так что животы у нас чуть не разболелись.

Нас изумил Друнн, который отказался попробовать хотя бы крохотный кусочек.

– Не люблю рыбу, – тонким голоском заявил он.

– Это что-то новое, – удивилась мама.

– Я ее не ем! – проорал Друнн.

– Ну и не ешь, раз так, – вспыхнул отец.

Друнн ушел дуться в дальний конец пещеры. Он, похоже, впадал в детство.

Обсасывая хребет рыбы-кошки, я спросил Ари, что он думает о метаморфозе, произошедшей с пастухом. Тот ответил, что, по его мнению, Друнна отравил снежный яд.

– Когда? – спросил я.

– Ну в тот день, когда снежный ком пробил стену, елки-палки! Ты что, не помнишь?

Конечно, я помнил это, как и то, что Друнна потом несколько дней мучал жар.

– Это безнадежно, – продолжал Ари, – если так пойдет, скоро он встанет на четвереньки и будет ныть, как младенец.

Это известие меня ошеломило:

– Но тогда… и мой отец! Гуннар! Дизир! Они ведь тоже пострадали от снега.

Старый рыбак по-прежнему оставался мрачен. И ничего не отвечал.

– Ари! – взмолился я.

Он отшвырнул за спину едва начатого угря.

– Илом отдает, – пояснил он.

Я положил ладонь на рукоять Кусандры.

– Ари, – начал я бесстрастным голосом, пока вторая моя рука схватила старого рыбака за одежду. – Ари! Я тебя очень люблю, но, если ты не ответишь, я сделаю тебе больно!

Он взглянул на меня удивленно.

– Морфир… – выдохнул он с ноткой восхищения в голосе.

– Говори!

– Люди, отравленные снегом, могут прожить сотню лет и в добром здравии, тут нет ничего невозможного. Но во многих случаях они обречены. Одни впадают в детство, как Друнн, или сходят с ума, как Мага, другие умирают в тот же год, потому что их мучают нервные корчи и ужасные страдания.

К этому моменту мы провели в изоляции от мира семь месяцев. Где-то там, снаружи, в деревне и лесных чащах цвело лето. Мы не могли себе представить, чтобы вьюга раскинула свой ядовитый плащ над всеми окрестными краями. Только отец был настолько пессимистичен, что соглашался с возможностью подобных ужасов.

– Все физзландские долины встретятся с этой белой напастью, – рычал он. – И другие королевства тоже: и Гизия, и Скудландия… Снег покроет весь мир, и мир задохнется и умрет. Конец придет людям и зверям, конец природе!

– Снег растает, – решился вставить я. – Он, может быть, уже растаял.

– Я в это не верю.

В отличие от Дизира, который все еще лежал, Эйрик начал приходить в себя. Лихорадка отстала от него, он мог ходить и даже плавать, как раньше. Зато его настроение становилось все мрачнее. Он ел без аппетита и оставался погруженным в свои думы.

В тревоге я спросил у Ари, может ли такое поведение объясняться отравлением снегом.

– Не думаю, – ответил старый рыбак после некоторого размышления. – Если хочешь знать мое мнение, причина, которая делает твоего отца несчастным, – утрата Востра. Ты же слышал эту присказку: викинг теряет желание жить с того момента, как…

– Знаю! – отрезал я, бросая в воду гальку.

– Рыбу распугаешь, – заметил Ари.

И я быстро ушел, чтобы подумать.

Мы не могли ждать год за годом, ничего не делая. Так мы все сойдем с ума. А вдруг вьюга и правда уже ушла из нашей долины? А мы сидим тут в норе, как звери, и боимся опасности, которой уже и след простыл.

Нужно любой ценой узнать правду! А как ее узнать, если не высунуть нос наружу?

Меряя шагами наш берег из конца в конец, я прошел неподалеку от пастуха Друнна, который играл в камушки.

– Бьёрн злой, – бросил он через плечо.

Впав в детство, Друнн полностью позабыл всю свою прежнюю жизнь. Он даже не помнил, что до того, как выпал снег, он был пастухом. Но у него остались смутные воспоминания о том, что я когда-то наказал его, поэтому он называл меня злым, показывал язык или бросался камушками, едва завидев. Обычно меня это забавляло, но сегодня у меня было скверное настроение. Я устремился к нему, строя страшные рожи и рыча, как разбушевавшийся дракон, и бедный Друнн в ужасе бросился наутек.

– Бьёрн! – возмутилась мама.

– Он меня бесит! – крикнул я.

Я утратил свое обычное спокойствие, и все уставились на меня.

– Поднимусь вверх по коридору и попытаюсь узнать, что там делается, – объявил я.

– Я пойду с тобой, – добавила Сигрид.

– Я тоже, – откликнулся Гуннар.

Я думал, что мой отец или мать будут против, но они промолчали. Мы отправились в путь немедля, взяв с собой немного еды и сталактиты, покрытые серебряным мхом, – вместо факелов.

Наше ощущение, долог путь или короток, зависит от того, знаем мы, куда идем, или нет, – это давно известно. И если спуск под землю показался мне бесконечным, подъем получился довольно быстрым.

Мы уже прошли зал великанских троллей, заваленный коридор… скоро будет конец пути.

– А как мы узнаем, есть ли там еще снег или нет? – спросил Гуннар.

– Пробьем потолок и выйдем, – ответил я, размахивая Кусандрой.

– Но это рискованно.

– Другого выхода нет, – вмешалась Сигрид. – Лично я не боюсь.

– Так и я тоже, – парировал задетый за живое Гуннар.

Но пробивать потолок не пришлось. Еще до того, как мы поднялись по коридору на самый верх – а были мы уже всего футах в тридцати под землей, – до нас стал доноситься шум. Рычание, пронзительные крики и смех, какофония ледяного хохота. Осторожно продвигаясь вперед, мы услышали еще и глухой топот:

– Бубух! Бубух! – и музыку.

– Там наверху праздник, – удивленно протянула Сигрид сдавленным голосом.

– Вьюга празднует победу, – сказал я.

– «Пришел конец людям и зверям», – повторил Гуннар пророчество отца.

Находиться тут дальше не имело смысла. Мы развернулись и сперва на цыпочках, а дальше уже бегом помчались вниз под уклон. По-настоящему напуганные, мы долго неслись, не останавливаясь, сталкиваясь и налетая на стены… Добежав до спальни троллей, мы сделали передышку.

Такое спокойное место было сейчас очень кстати. Каждый выбрал себе нишу и устроился там, переводя дыхание.

Каждый выбрал себе нишу

– Какая прекрасная тишина, – запыхавшись проговорила Сигрид. – Да здравствуют великанские тролли!

И она уснула. Я заснул почти сразу следом за ней. Гуннар тоже на некоторое время отключился, по крайней мере, мне так показалось. Но когда я проснулся, глаза у него были широко раскрыты. Он рассматривал стены зала. Я присоединился к нему. Мы молчали, чтобы не разбудить Сигрид.

На синеватых стенах было вырезано множество разных рыб. Мы узнавали тех, которых хоть раз вылавливали из нашего черного озера. Но некоторые были нам незнакомы: двухголовый угорь или плоская рыба с хвостом в форме штопора. А еще на огромном ровном участке стены в глубине зала я заметил целую серию толстых форелей с лапками.

«Вот уж эта рыба – плод воображения древних троллей», – подумал я.

Гуннар следил за мной краем глаза. Я почувствовал, что он хочет поговорить.

– Бьёрн! – тихо позвал он.

– Да, Гуннар.

– Признайся, что он тебе сказал, очень прошу.

Брат сидел на камне, свесив ноги, и не сводил с меня глаз.

– Кто что мне сказал? – в недоумении переспросил я.

– Годин же! Его секрет!

Мой озадаченный вид его явно разозлил.

– Ну хватит врать, я знаю, он с тобой говорил! – настаивал Гуннар. – Все морфиры встречают Година, и он раскрывает им секрет непобедимого воина. Мне Ари сказал.

– Тссс! – шикнул я, указывая на спящую Сигрид.

Гуннар продолжал уже тише:

– Раскрой мне секрет непобедимости, Бьёрн, прошу тебя!

– В жизни не видел даже тени Година!

– Значит, это Тор?

– Тоже не видел.

– Ты дал слово молчать, верно? Ну так забудь его! Нарушь клятву единственный раз в жизни, ради меня, я ведь твой брат!

– Секрет воина – хладнокровие, отец же говорил нам, и он был прав.

– Ты что, издеваешься? – шепотом буркнул рассерженный Гуннар.

И в ярости забрался в свою нишу.

Я расстроился. Наша дружба только-только восстановилась – и вот мы рискуем снова поссориться, если я ничего не объясню.

– Слушай, я не видел ни Година, ни какого другого бога, поверь. Зато ко мне приходил во сне воин без лица.

Мой голос звучал так серьезно и уверенно, что брат стал внимательно слушать. Я продолжал, не глядя на него, чтобы лучше припомнить.

– Я ночи напролет бился с этим неведомым воином… – мне не хотелось рассказывать, что незнакомцем этим оказался я сам, эту деталь я счел неважной, – Он был очень сильным и жестоким, дрался как бешеный. Сперва я только защищался, а потом потихоньку смог сражаться с ним на равных. Всему, что я знаю о бое, я научился там, в моих снах, в поединке с воином без лица.

– Но что именно ты знаешь? – с жаром допытывался Гуннар. – Я тоже хочу знать.

– Нет никакой секретной хитрости, знания, которое можно было бы передать. Когда я дерусь, тело наливается особым жаром. И движения обгоняют мысли, я сам удивляюсь тому, что делаю, я… нет у меня никакой хитрости, Гуннар! Честное слово!

Я увидел, что Сигрид проснулась и тоже слушает. Мой брат тяжело вздохнул и рывком вылез из своей ниши.

– Пошли, – сказал он. – Пора возвращаться к нашим.

Через час мы добрались до места. Лала и Инге, дежурившие у входа в пещеру, сообщили о нашем возвращении радостными криками. Остальные сидели на берегу перед своими порциями рыбы. Все разом вскочили. Даже отец поднялся нам навстречу.

– Что там? – спросил он, и его громкий голос эхом раскатился по всей пещере.

– По-прежнему вьюга, – объявил я.

– И представьте себе, она там еще и пляски устроила, – добавила Сигрид. – Настоящую адскую вечеринку!

Мама побелела как полотно и несколько раз быстро перекрестилась.

– Правильно сделали, что сходили, – сказал Эйрик, опускаясь на прежнее место. – Надо было убедиться.

Ну вот. Мы снова в теплой пещере, где в изобилии еда и питье, мы защищены от убийственных выходок вьюги, то есть, все не так уж плохо. Но единственное будущее, которое нас ждет, – отвратительное существование жителей подземелья.

После этой новости каждый из нас в очередной раз замкнулся в себе. Отца эта болезнь молчания поразила первым, он передал ее маме, а от нее заразилась Инге, которая поделилась ею с Лалой и так далее.

Но по-настоящему болен был Дизир. От него осталась уже только половина полутролля, так сильно он потерял в весе, и даже питательное рыбье мясо ничего тут не меняло.

И когда его мучила лихорадка, и без нее он трясся и стучал зубами. Из носа и ушей у него постоянно текла белая жидкость. Я думаю, ему было очень плохо, но он не жаловался.

– Згоро будеде гобать бне богилку, друзья, – шутил он. – Бридёдца бободедь: зебля дуд одни гамни.

Мама и Сигрид ухаживали за ним по очереди и кормили тоже. Я часто приходил к нему просто посидеть рядом, молча держал его за руку, полный сочувствия.

– Я могу дебе згазадь деберь, – произнес он однажды. – Ды бзегда был… моим замым любимым… Бьёрн. Мой лучший друг… бо бсем эдом мире.

Когда я не был с Дизиром, я залезал на один большой камень и ждал. Другие ограничивались каждодневной рутиной или отдыхали. Все без исключения, даже Ари, даже маленькая Лала, даже моя Сигрид, дали наползающей вялости и апатии подмять себя. Только не я.

– Чего ты ждешь здесь? – спросила меня как-то Сигрид.

И поскольку я не ответил, она продолжила:

– Странный ты.

– Что-то должно произойти, – сказал я. – Я знаю, я это чувствую!

Я повернулся к ней.

– Я ведь морфир, понимаешь. Меня ждут великие дела снаружи. Может, Годин собственными руками разломает этот свод, чтобы выпустить меня отсюда? А может, пошлет за мной дракона? Я не знаю. Но в одном я уверен: меня не оставят здесь надолго терять время!

Сигрид смотрела на меня некоторое время молча и недовольно и только потом снова заговорила:

– «Я, меня, за мной, мои великие дела…» Похоже, ты думаешь только о себе! А я, твоя невеста, а все остальные? Твой дракон нас всех отсюда заберет?

– Конечно, – ответил я, немного смутившись.

– Ну хоть так!

На лбу у нее появились две симпатичных морщинки – так бывало, когда она задумывалась.

– Если мы выберемся отсюда и поженимся, я тебя сразу предупреждаю кое о чем важном, – внезапно выдала она, хватая меня за плечо. – Я не буду миленькой послушной женушкой, вот уж нет! Сидеть дома и ждать, пока однажды не получу весть, что мой муж попал в плен к ненасытрам или что его корабль потонул у берегов Арландии… Ну уж нет! Я поеду с тобой, мой Бьёрн, куда бы ни завела тебя судьба морфира. И мне тоже достанется частичка славы!

– Хорошо, – ответил я, озадаченный и очарованный одновременно.

Время шло, я продолжал ждать. И в конце концов мое терпение было вознаграждено.

Я дежурил на своем посту.

Сигрид дремала неподалеку, свернувшись калачиком в углублении скалы. Все спали… и тут вода в озере заходила ходуном.

Пещеру заполнили громкий скрежет и плеск воды.

– Эй! – закричал я. – Смотрите в воду. Там что-то есть!

В моем воображении уже возникло морское чудище, вроде белого кашалота, посланное вьюгой, чтобы нас проглотить.

– Берегитесь! – кричал я.

Но из черного озера никто не вынырнул. Ари-рыбак, проснувшийся, как и остальные, осторожно приблизился к краю воды. Странные круги возникали и исчезали на поверхности озера. Ари наблюдал за этим явлением с хорошо знакомым мне серьезным видом, а потом объявил:

– Вот-вот появятся, это я вам как рыбак говорю!

Он подозвал Гуннара и меня и предложил зайти в воду, чтобы поглядеть.

– Там у них такое веселье, в глубине, вот это да! Можно прямо руками ловить, если руки из того места растут, да тут и неловкий справится.

И он засмеялся.

– Да что там такое, Ари? – допытывался я, стаскивая одежду.

– Что там? – крикнули хором мама и Сигрид.

Вот радость для человека – знать ответ, когда другие не знают, смотрят тебе в рот и ждут не дождутся, чтобы их просветили. Ари еще немного потянул время и только потом соблаговолил выдать пару слов:

– Что там? Да лосось же! Лосось!

Нам с братом, конечно, уже случалось видеть лосося. Но рыбы, которые кишели в озере, пихаясь боками и гоняясь друг за дружкой, казались очень необычными. Глаза у самок пламенели как угли. Самцы – в десять, а то и в двадцать раз меньше своих подруг, размером не больше ящерицы – мерно колыхали странными желтыми бородками. Животы у самок раздувались – без сомнения, набитые икрой. Я протянул руку к одной будущей мамаше и погладил ее по спинке – она не протестовала. Медленно подведя пальцы к хвосту, я схватил ее и крепко сжал руку. Я вылез на берег, а за мной Гуннар, держа в руках и самку, и самца.

Вокруг нас мельтешили, тыкаясь нам в ноги, всё новые рыбы, всплывавшие на поверхность и снова уходящие в озерную глубь.

Когда Ари увидел наш улов, он даже в лице переменился.

– Вот это да! – воскликнул он. – Перламутровые бока… а у самцов бородки… Сухопутные лососи!

Видя наше изумление и недоверчивые взгляды, он выхватил мою рыбу и положил на берег.

– Я их раньше не видел, но если я прав…

– Смотрите! – секундой позже закричала Инге.

Рыба приподнялась, и на брюшке обозначились шесть лапок. Она задергала хвостом, сделала несколько шагов, а потом побежала, да-да, побежала! – мы провожали ее ошалелыми взглядами.

Мы проделали тот же опыт с самцом Гуннара, и тот удрал еще быстрее. Я вспомнил настенные рисунки в спальне великанских троллей. То были не форели с лапками, как я подумал, а сухопутные лососи.

– Рассказывают, что они живут на острове, где нет речек, далеко в океане, – рассказал Ари. – Говорят, питаются они мышами, жуками и чаячьими яйцами. К концу зимы они ныряют в море и отправляются на нерест в пресные континентальные воды. Но никто не знал, куда именно… до сегодняшнего дня!

Двигаясь по неизвестным подземным рекам, сухопутные лососи выбрали для нереста пещерные воды, самые секретные на свете.

А значит, в наше озеро есть тайный ход…

Ари взял самку, выловленную Гуннаром, перевернул ее, чтобы мы видели. Он сжал отверстие у основания хвоста, и оттуда показался длинный острый и ветвистый стебель, твердый как кость.

– Этим они роют ил, чтобы отложить икру, – объяснил он.

– А зачем эти лососи все время выныривают на поверхность? – спросил я.

У меня была одна мысль, но она показалась мне нелогичной. И все же я был на верном пути.

– У сухопутных лососей – легкие, как у нас, – ответил Ари. – Они всплывают на поверхность, чтобы дышать.

– Как киты! – вставила моя сестренка.

– Точно.

Мы с Гуннаром переглянулись, потому что это была великолепная новость.

Если сухопутные лососи, которым надо регулярно выныривать, чтобы набрать воздуха, доплывают досюда, почему бы нам не попробовать проплыть этим же путем в другую сторону? Получается, на дне озера есть отверстие, ведущее в подземную реку. И эта река должна где-нибудь выйти на поверхность.

Отец, который понял, о чем мы подумали, нахмурился.

– Я уже понял, что вы замышляете, – рявкнул он. – Только на поверхности вас ждет снег, вьюга и ничего больше.

– Мы же не знаем, где окажется выход, – осмелился возразить я. – Может, очень далеко отсюда.

– Бьёрн прав, – поддержала Сигрид. – Вьюга не могла захватить всю Физзландию, я в такое не верю!

– И я тоже! – уверенно заявила мама.

Но мнение женщин не интересовало Эйрика, он отвернулся и пошел назад к своему месту на берегу и к своим мрачным мыслям.

Гуннар в этот момент был уже в воде. Я думаю, он хотел раньше меня найти ход на дне черного озера.

Но лососий ход нашел не мой брат, а Сигрид. Вход в это просторное углубление мы раньше считали просто впадиной, там было любимое место больших черных рыб. А оказалось, это совсем другое – ворота к свободе, к солнцу! Ну, может быть.

Этот проход, где, по мере удаления от озера, становилось все меньше серебряного мха, тянулся по прямой метров на сто. Дальше он круто менял направление и начинал подниматься. Куда? Невозможно сказать, потому что наши легкие не вмещали столько воздуха, чтобы мы могли проплыть так далеко.

Тогда мы решили тренироваться, чтобы увеличить время, которое можем проводить под водой. Вначале мы с Гуннаром могли медленно досчитать до ста, прежде чем приходилось всплывать. У Сигрид получалось продержаться гораздо дольше.

Мы быстро добились прогресса. Через три дня мы с Гуннаром уже могли оставаться под водой 230 секунд, а Сигрид – 250. Мы полагали, что уже сможем доплыть до конца коридора, до места, где он поднимается куда-то в неизведанное, и вернуться.

Мы провели этот эксперимент сразу, как проснулись, после серии дыхательных упражнений, которые сами придумали. Помню, что по пути мы догнали нескольких отставших лососей, в том числе самок, настолько набитых икрой, что, казалось, они вот-вот взорвутся.

В конце пути нас ждало разочарование. То, что мы приняли за подъем, оказалось на самом деле выгнутым сводом.

«Но откуда же приплыли лососи?» – в ярости думал я.

Мы собирались уже развернуться, так ничего и не поняв, когда Сигрид показала пальцем на свод над нашими головами. Там открывался вертикальный колодец, узкий и темный.

Заплывать туда было огромным риском, ведь если колодец не выведет быстро на воздух, нам уже не хватит времени, чтобы добраться обратно. Мы не были уверены и вернулись.

Но как только мы вышли из воды, мы сразу пожалели, что не поплыли дальше.

– Потренируемся еще несколько дней, – предложил я. – Увеличим время, которое можем проводить под водой.

– А потом? – спросил Гуннар.

– А потом доплывем до того лаза, и будь что будет. Утонем так утонем.

– Согласна, – тут же выпалила Сигрид.

– Согласен, – сказал и Гуннар.

От этого решения на душе у нас воцарилось полное спокойствие, понятия не имею почему. Поговорить ли об этом с родителями или уплыть по-тихому? Я считал, что лучше всё рассказать, но в последний момент. Не можем же мы вот так исчезнуть, не попрощавшись.

– А если они не захотят нас отпустить? – встревожилась Сигрид.

– Мы все равно уплывем, – не задумываясь заявил Гуннар.

В эти незабываемые дни, последние, что мне суждено было провести в пещере, мы устраивали целые пиршества, поедая сухопутных лососей. Особенно вкусной оказалась их икра. Если верить Ари, в животе у толстой самки могло быть тридцать тысяч икринок и даже больше. Я не считал, но думаю, что умял трижды по тридцать тысяч.

Ари подмешал икру к еде Дизира, состоявшей из рыбного пюре и измельченных ящериц.

Полутролль, измученный лихорадкой, разжевал несколько десятков икринок, даже не заметив. Они оказали удивительное действие.

– Еще, – сказал он, открывая глаза.

Ари забросил ему в рот полную горсть крохотных прозрачных шариков.

– Еще, – повторил полутролль.

Это продолжалось довольно долго. Наконец Дизир заснул с улыбкой, впервые перестав дрожать и стучать зубами.

– Вот это новости, – обрадовался вымотанный Ари.

Проснувшись, Дизир разинул рот, даже не успев открыть глаза. Еще! Он хотел еще! Его буквально пичкали икрой, и так продолжалось три дня.

На четвертый он сел, прислонился к скале и уже сам продолжил отправлять в рот ложку за ложкой.

– Бозбращаюсь г жизни, – повторял он, не переставая жевать.

На пятый день между двумя приемами пищи он вдруг стал нюхать воздух вокруг себя.

– Пахнет тухлыми яйцами, – объявил он.

– Я бы сказал, скорее, прогоркшим маслом, – уточнил Ари.

– Стоячей водой и дохлой рыбой, – возразила Сигрид.

– Чдо эдо дагое? – спросил Дизир.

Я не мог удержаться от смеха.

– Это ты сам, дружок, – сказал Ари. – Это твой запах тролля. Он немного ослаб, пока ты болел, но сейчас возвращается в полной мере, черт возьми!

– Я его дигогда раньше не чубсдбобал, – признался Дизир.

И он с удовольствием понюхал свою ладонь, а потом предплечье.

На шестой день Дизир мог твердо стоять на ногах – впервые после нападения ледяного воина. Он повернулся к моему отцу.

– Хозяин, я быздоробел, – начал он взволнованным голосом. – Дбой берный Дизир бобедил знежный яд… Можно мне боказадь сбою радость, изболнидь данец и бесню?

Отец невольно улыбнулся, услышав такую просьбу.

– Танцуй, друг мой, – благожелательно ответил он.

И Дизир станцевал. Он даже маму подхватил и помчал в тролльской пляске бурре, которую некогда называли «тролли-волли».

Он увлек маму в тролльской пляске

И еще Дизир спел жалобную народную песню, популярную среди физзландских полутроллей:

Припев мы пропели все вместе, Сигрид вытащила меня танцевать, а третьей парой были Инге и Лала. Внезапно к нам вернулась беззаботная радость прежних дней.

Праздник был прерван обрушившимся на наши головы градом камней. Пастух Друнн, высунувшись из-за выступа, швырял в нас камни и вопил как оглашенный:

– Не нравится! Не нравится!

Нам пришлось спасаться бегством, но все хохотали до упаду. Приятное воспоминание.

На следующий день мы объявили о нашем плане побега. Маму такая перспектива сильно расстроила, но она промолчала. Реакция отца была еще более неожиданной.

– Я не даю вам своего разрешения, но понимаю хорошо, – изрек он.

Чем не способ сообщить о своем согласии, которое нас порадовало, хотя мы заранее решили, если что, обойтись и без него.

Дизир удивил нас не меньше, объявив о твердом намерении нас сопровождать. Он был отличный пловец (полутролли вообще здорово плавают), и я увидел, что его участие немного успокоило моих родителей.

– Когда отправляемся? – спросил Дизир.

– Вместе с лососями, – ответил я.

Потому что у меня созрела идея.

Мы заметили, что лососи очень возбуждены. Нерест у всех самок уже миновал, и момент отплытия, долгого возвращения на неведомый остров далеко в океане, приближался.

Вспоминая свое вынужденное погружение на дно озера, когда черная рыба утянула меня за собой, я задумал повторить этот опыт, но по-другому.

Самые крупные самки лосося достигали в длину полутора метров. Освободившись от икры и пробудившись от того естественного оцепенения, которое возникает при нересте, они должны были превратиться в отличных пловчих, быстрых и мощных. Почему бы не воспользоваться этим и не прицепиться к их хвостам?

Я попросил Ари сплести нам четыре веревки покрепче с затягивающимися узлами. Нетронутую шевелюру теперь сохранил только один из нас, это был пастух Друнн. Мы попытались убедить его пожертвовать частью волос – напрасный труд. Он ответил нам градом камней. Думаю, он даже не понял, чего мы от него хотим.

Момент отплытия приближался

Мы выждали, когда он уснул после еды, и напали. Мы с Дизиром держали Друнна, Ари, вооружившись ножом, который мне подарил Гуннар, отсек ровно столько волос, сколько было нужно, ни пядью больше.

– Не нравится! – орал бедный Друнн.

Вспоминая этот эпизод, я всегда чувствую легкие угрызения совести. Но у нас не было выбора.

Самая крупная самка лосося все время держалась чуть поодаль, остальные рыбы, даже постоянные обитатели озера, угри и прочие, явно ее избегали. По мнению Ари, она была царицей сухопутных лососей, и именно ей предстояло подать сигнал к отплытию.

Обычно она вела себя очень спокойно, но теперь стала как-то больше двигаться, махать хвостом, без видимой причины открывать и закрывать рот.

Мы следили за ней по очереди, и я мог полюбоваться талантом пловца, которым обладал полутролль Дизир. На суше он двигался так неуклюже, зато плавал грациозно, будто тюлень. Но самое удивительное, что без всякой тренировки он мог провести под водой в три раза больше времени, чем Сигрид.

Ясно было, что счет идет на часы. Озеро бурлило, точно кастрюля на огне, – так нервничали лососи. Я взял Сигрид за руку, и мы пошли к моим родителям, потому что я хотел объявить им о наших отношениях до того, как мы отправимся в путь.

Я немного побаивался реакции отца из-за разницы достатка в наших семьях.

– Мы с Сигрид решили пожениться – потом, когда все уже будет позади!

Мой голос звучал немного сухо, почти агрессивно, потому что я очень боялся получить отказ.

– Мы уже помолвлены, – добавил я.

Эйрик не сказал ничего, слово взяла мама.

– Ты мог бы легко найти супругу побогаче и получил бы в приданое земли и деньги. Она могла бы быть такой же красивой, как Сигрид. И у тебя был бы более удачный старт в жизни.

Я почувствовал, как рука Сигрид в моей ладони каменеет. Отец, сидевший на земле, встал. Никогда он не казался мне таким высоким и величественным.

– Морфир не нуждается в подарках, – сказал он. – Золото и земли он добудет себе собственным мечом и смелостью.

И, повернувшись к матери, он добавил:

– Сигрид – лучшая девушка в мире.

– Так и есть, – робко вставила моя младшая сестренка.

Мама минуту помолчала. Медленно она протянула руки навстречу Сигрид.

– Если все согласны, то и я тоже.

– Ура! – завопил рыбак Ари, когда две главные женщины моей жизни обнялись (не без некоторого напряжения, скажем честно).

Дизир пустил слезу. В то же мгновение голова Гуннара возникла уже посредине озера.

– Она уходит! – крикнул он.

Речь шла о царице лососей, конечно. Сигрид, Дизир и я быстро скинули одежду, остальные помогли нам увязать ее в плотные свертки, которые мы укрепили на спинах, туда же засунули оружие. Быстрое прощание – и мы прыгнули в воду и поплыли догонять брата.

Дно озера уже почти опустело. К счастью, последние лососи еще теснились у входа в расщелину, которая была слишком узкой, чтобы пропустить всех одновременно.

Я выбрал огромную рыбину и накинул ей на хвост веревку, остальные последовали моему примеру. Первым уплыл Дизир, он понесся быстро, как стрела. Я двинулся за ним почти вплотную, надеясь, что Гуннару и Сигрид тоже не придется долго ждать своей очереди. Ведь дорога была каждая секунда!

Подводный проход разматывался передо мной… Я чувствовал тела других лососей вокруг меня, их мощные и гибкие движения… Свет тускнел: скоро серебряный мох кончится.

А потом было просто ожидание, движение к темному колодцу. Я увидел Сигрид, успел махнуть ей рукой – и тут же почувствовал, как мои запястье и плечо с силой вывернуло… Теперь меня волокло вверх.

Я мчался в чернильной воде. Долго-предолго… От недостатка воздуха горело горло, закипал мозг. Но при этом мне не было страшно, во всяком случае, за себя.

«Я же морфир, – думал я. – Моя судьба ждет меня снаружи. А Сигрид? А Гуннар? А Дизир? Они-то могут умереть, ничто им не помешает! Утонуть – это тоже судьба, как любая другая, увы! Увы!»

Подъем тянулся без конца. Белые призрачные тени, лососи вокруг… вот и все, что я видел.

«Воздух кончился. Я уже должен умереть, но все еще жив!»

Перед глазами пошли образы из моей жизни, и я услышал фразы, самые разные фразы из прошлого: «Это что за малявка, у которого течет из носа? Такой бледненький, скажите, пожалуйста! Бьёрн – неумеха, во всем ему надо помогать: и сесть на лошадь, и слезть тоже… До сих пор писаешь в кроватку?»

Это тянулось бесконечно долго, и я уже почти смирился с мыслью, что мне крышка.

«И ставни тоже закройте. Ари надоедает мне сказочками про старушек. Если не хочешь, чтобы брат поднял тебя на смех, надо учиться защищаться. Тебе приготовлено прекрасное место в моем войске, Бьёрн, рядом с Торстеном Медвежьей Шкурой! Ну где твои губы? Дай поцелую!»

При мысли о Сигрид меня обожгла боль. Вдруг мы больше не увидимся или встретимся только в царстве мертвых? Но можно ли это сравнивать? Разве у любви тот же вкус, когда ты уже мертв? Будет ли призрак Сигрид так же благоухать клубникой и медом?

Я уже не понимал, жив я или умер. Вдруг я поплыл как-то странно, будто уже без сознания… А потом снова очень быстро рванулся в горизонтальном направлении.

И я ощутил, что сознание ко мне возвращается, правда, вместе с ним – боль в горле и в груди, от недостатка воздуха.

Заметив над головой свет, слабый, но вполне определенный, я отпустил веревку из волос, чтобы скорее выплыть на поверхность. Мой лосось продолжал путь прямо, у него не было такой срочной необходимости глотнуть воздуха.

Когда я открыл рот уже над водой, воздух хлынул в горло, обжигая внутренности. По бокам от меня появились светлая головка Сигрид и совершенно черная – Гуннара.

Я искал глазами Дизира: он уже доплыл до берега подземной реки, в которую мы попали.

– Борядог? – весело спросил он.

Река пересекала зал с высоким сводом, в нем было отверстие в форме звезды, откуда лился свет – дневной свет. Вылезти там мы не могли, оно было слишком высоко, недостижимо. Значит, нужно идти по берегу и искать выход.

– Прикольная звезда! – сказал я, одеваясь.

– Эдо драгонский лаз, – объяснил Дизир. – И не броздого драгона. Дольго черный драгон мог оздабить дагое одберздие, эдо уж дочно!

Теперь мы смотрели на отверстие-звезду уже другими глазами.

– Я в жизни видела только одного дракона, – сказала Сигрид. – Без огня и когтей, летать он тоже не мог. Это было у нас в Аггафьорде, люди заставляли его таскать стволы деревьев.

– Эдо Зигурнир, драгон-послушанец, – сказал Дизир. – Черный драгон зобзем другой. Огонь он избергает зильнее булкана и ледаед гаг бдица. И еще есть у него озобенноздь: эдо единстбенный драгон, единнсдбенное жибодное на зебле, громе борона Хугина, гдо убеед…

– Кто умеет говорить! – вставил я, опередив полутролля.

Я слышал об этом от рыбака Ари. И вообще, как большинство мальчишек, я интересовался драконами.

Для тех, кто не знает, в наших северных краях известно пять видов: послушанцы, когтисты, угрюмцы, неверояты и, наконец, черные. В эпоху Харальда I драконов осталось всего одиннадцать. Почти все они принадлежали королям и принцам.

– А ты видел черных драконов? – спросила Сигрид у Дизира.

– Они уже дабно у нас не бодятся, – ответил полутролль. – Бозледний богиб в битбе при Атлинге в 983 году.

Я подсчитал: получалось, последний черный дракон погиб восемьдесят два года назад.

Мы пустились в путь вдоль реки. Дорога шла под уклон, и мы шагали быстро, спеша выбраться наружу и снова увидеть белый свет. В туннеле было очень темно, но каждый из нас предусмотрительно прихватил с собой камень, покрытый серебряным мхом.

Вдруг мы услышали новые звуки: быстрый топоток по камням, шкрябанье, плеск воды…

– Бодяные крысы, – сказал Дизир.

Мы увидели огромные отверстия в стенах через равные промежутки. У них были удивительно ровные края.

– Эти дыры… – начал я.

– Эдо драгонницы, – ответил Дизир, не дожидаясь, пока я договорю. – Жилища драгонов.

– И сколько их тут жило?

– Де здаю. Мозед, сдо?

– А сколько вообще было в Физзланде драконов в старые времена? – спросил Гуннар.

– Де здаю. Мозед, дысяча?

– А что с ними случилось? – спросила Сигрид.

– А ды не знаешь? Значала люди оходилизь на них ради мяса, потом сдали их бриручать. Черных, когтистов и невероятов избользовали для войны, послушанцев и угрюмцев – для работы в поле. Первые погибли в сражениях, вторые – от грузти и издевательств. Тагие дела.

На третий день нашего путешествия нас ждала удивительная встреча – с белухой, это что-то вроде большого северного дельфина. Животное плыло вверх по реке, чтобы полакомиться крысами. Заметив нас, белуха подплыла к берегу и высунула из воды свою прекрасную улыбающуюся голову. Мы с Сигрид погладили ее высокий шелковистый лоб. Я никогда еще не прикасался к такой нежной коже, никогда не видел более глубокого взгляда.

Я никогда еще не прикасался к такой нежной коже

– Эдо бое любимое жибодное! – объявил Дизир, тоже гладя белуху.

Уплывая от нас, белуха вздохнула, будто прощаясь.

– Ты слышал? – воскликнула Сигрид.

– Что?

– Она сказала «морфир»!

– Да ну.

– Честное слово, она так сказала! И смотрела на тебя!

Река продолжала течь под уклон, она извивалась так и сяк, но в целом вела в одном направлении, как позже выяснилось, на юг. И вот за очередным поворотом мы внезапно увидели конец туннеля.

Белый ослепительный свет буквально пригвоздил нас к месту.

– Зейчаз взе узнаем, – стиснув зубы, сказал Дизир.

– Снег или не снег? – с деланым спокойствием проговорил Гуннар.

Снега не было. Как будто злобная вьюга никогда не роняла ни одной снежинки на тот мирный пейзаж, который раскинулся перед нами.

Мы оказались у подножья холма в окружении зеленых просторов, гладких, как ладонь.

Река ширилась и впадала в океан, который виднелся вдали. Перед нами были деревья, стада, дом с крышей, покрытой травой, – все то, чего мы не видели уже девять месяцев.

Было 12 августа 1065 года, канун моего тринадцатилетия.

– Я знаю эдо мездо! – воскликнул Дизир. – Вод дам город Хофн, – он показал на восток. – Кздати, его одсюда видно.

Город Хофн

Неподалеку от входа в туннель-пещеру рыбачил человек. Мы дружески помахали ему рукой.

– Вы живые или мертвецы? – спросил он, отходя подальше.

Из-за нашей бледности он принял нас за призраков.

– Живые! – уверил его я. – Мы из Ранги.

– Долина Ранга уничтожена снегом. Там все погибли.

И рыбак выхватил кинжал.

– Назад, призраки! У меня жена и дети, свои обязанности в деревне и в церкви. Мне нельзя идти с вами в мир иной. Прочь отсюда! Кыш! Кыш!

И он удрал со всех ног, бросив медную бадью, полную рыбы. Там была форель, а на самом дне посудины – маленький сухопутный лосось-самец.

– Здоробо, грасабчиг! – сказал Дизир, погладив его по спине кончиками пальцев.

Форели возбужденно сновали из стороны в сторону, а маленький лосось едва шевелился. Его бородка посерела, и он выглядел безразличным ко всему.

– Гакой груздный, – пожалел его Дизир.

Мы живо проглотили форелей, прямо сырыми, а лосося полутролль отпустил.

– Блыви, бородач! – крикнул он. – Удачи дебе!

Он обернулся к нам и добавил:

– Зомневаюсь, что он один одыщед пудь к загадочному острову.

Мы немного привели себя в порядок, потерли щеки, чтобы не выглядеть такими бледными, и двинулись в сторону крупного города Хофна.

Там правил Гизур Белый Волк, прославленный воин и один из немногих людей, к чьему мнению прислушивался король Харальд. Гизур был другом моего отца, и мы надеялись, что он примет нас радушно.

По пути мы встретили женщину с сыном на конях. Это были богато одетые люди с гордой осанкой.

– О госпожа, ты не знаешь, есть ли еще снег в долине Ранга?

– Растаял на прошлой неделе.

– Вод эдо да! – воскликнул Дизир.

– А выжил кто-нибудь? – спросила Сигрид.

– Понятия не имею.

Сказав это, дама ускакала не попрощавшись. Ее сын, лет десяти, за весь разговор ни разу даже не взглянул на нас.

– Подумаешь, какие фифы! – возмутилась Сигрид.

– Взе жители Хофна дакие, – сказал Дизир.

– Будем надеяться, что Гизур Белый Волк окажется более дружелюбным, – заметила Сигрид.

– Будем надеядьзя, да… Забизид од его наздроения. А наздроение у Гизура меняется день ото дня и час от часу…

– Он приходил к нам один раз, – вспомнил Гуннар. – Помню его, любезный и… очень страшный. И от него пахнет зверем.

Гизура не было. Мы ждали его возвращения под пристальным взглядом его дочери Хельги, высокой красивой зеленоглазой девушки, одетой в платье из бархата.

– Ее мама умерла, – шепнул Дизир мне на ухо. – Эдо была замая гразивая женщина во взей Физзландии.

Через некоторое время Хельга подала нам знак садиться к столу. Все застучали скамейками, потом снова повисла тишина. Слышно было, как муха пролетает.

Я смотрел вокруг с радостью и одновременно печально. Все тут напоминало нашу прежнюю жизнь, наш погибший дом в Ранге, от высокого кресла до центральных опор с вырезанными изображениями Година. И то, как были расположены очаг, и ковры, и сундуки с одеждой, и даже место на северной стене, где висело оружие хозяина.

Это была рогатая секира по прозванию Людоедка Сражений. Ее широкое лезвие с гнутыми и заточенными «рогами» имело форму полумесяца. Этими рогами дырявили черепа или, проткнув противника, подтаскивали к себе, чтобы ударить кинжалом. Людоедка Сражений, подарок короля Харальда, была инкрустирована золотыми и серебряными вставками. Никогда я не видел такого красивого оружия, и даже Востр моего отца бледнел рядом с этой секирой.

Гизур Белый Волк вошел неслышными шагами и так же беззвучно опустился в высокое кресло.

– Добро пожаловать, – произнес он мощным раскатистым голосом.

Это был мужчина среднего роста с широченными плечами – шире, чем у Дизира или у отца. Его борода, седая, как и волосы, росла от самых глаз и придавала лицу диковатое выражение. И запах от него шел именно такой, как говорил Гуннар.

Гизур Белый Волк

Гизур хотел узнать о наших приключениях, с первого дня, когда выпал снег, и до сегодняшнего. И мы рассказали всё, включая подробности, о которых он спросил. Он сверлил взглядом то одного, то другого с неприятной пристальностью. Перед Гизуром Белым Волком каждый ощущал себя раздетым или прозрачным.

«Не хотел бы я что-то от него скрывать, – подумал я. – И не хотел бы я быть его сыном».

Однако Хельга, сидевшая на своей скамье очень прямо, выглядела счастливой и довольной, а взгляд, который она устремляла на отца, не оставлял никаких сомнений: она его любит.

– Снег – это безжалостное чудовище! – проговорил Гизур, когда мы закончили наш рассказ.

И мрачная дымка прошла по его лицу.

Тут я спросил, согласится ли он нам помочь. Нам нужны лошади, чтобы вернуться в Рангу, и инструмент, чтобы прокопать ход в земле и освободить моих родителей.

– Мы спешим, – сказал я. – Они ведь ждут.

– Моему другу Эйрику не придется ждать долго, – ответил Гизур. – Выезжаем завтра на рассвете.

– Ты поедешь с нами, о Гизур?

– Да.

Это было очень благородно с его стороны: отличное доказательство его дружеских чувств к моему отцу. Но то, что этот странный человек будет нас сопровождать, не совсем обрадовало меня.

– Есть ли в Ранге выжившие? – спросила Сигрид.

– Да, нескольких нашли и привезли оттуда, – ответил Гизур. – Все они вышли из пещер или тролльских коридоров… Король сейчас как раз в вашей долине. Может, он обнаружит еще кого-то, как знать?

– Эдо корошо, что гороль помогает людям! – заметил Дизир.

– Но вы не обольщайтесь чересчур, – насмешливым тоном вставила юная Хельга. – Харальд не очень-то заботится о выживших. В Ранге много богатых хозяйств, вы же знаете, и он хочет оценить убытки.

Гизур Белый Волк никак не прокомментировал слова дочери – не поддержал, но и не возразил. Он предпочел сменить тему.

– Не припоминаю, чтобы у Эйрика было три сына.

Мы с Гуннаром удивленно переглянулись.

– Я помню тебя, Гуннар, – обратился Гизур к моему брату. – Ты играл в войну с зубом нарвала. Ходил на руках и кувыркался. В пять лет охотился на лису. Многообещающий мальчик.

Гизур Белый Волк прикрыл глаза, чтобы дать волю воспоминаниям.

– Был и другой мальчик, робкий и грустный. Из носа у него без конца текло, как из родника, и он вечно цеплялся за мамину юбку. Бедняга не ел, а клевал, как птенчик. Этим малышом Эйрик не слишком-то гордился, нет. Полагаю, сейчас он уже умер.

Неожиданно открыв глаза, Гизур обратился ко мне:

– Как его звали, я забыл?

– Бьёрн, – ответил я.

– Хорошо. А тебя как зовут?

– Бьёрн. Я был тем самым мальчиком, у которого вечно текло из носа.

Гизур ничуть не смутился, а наоборот, улыбнулся.

– Ты изменился, – попросту сообщил он.

– Мой брат – морфир, – объявил в этот момент Гуннар с гордостью, которая меня удивила.

Гизур приподнял седые брови. И я увидел, как на красивом лице Хельги заиграла насмешливая улыбка.

– Ну, это, может быть, немного поспешное заключение, – сказал хозяин дома.

– Он победил ледяного воина, посланника вьюги! – напомнила Сигрид.

– С помощью присутствующих тут Гуннара и полутролля, – уточнил я.

– Мой отец тоже считает, что Бьёрн – морфир, – доказывал Гуннар.

– А я считаю, что моя дочь – самая прекрасная и умная девушка в Физзландии, – ответил Гизур. – И это нормально, я же ее отец.

И они с Хельгой ласково поглядели друг на друга.

– Даже белуха признала Бьёрна! – воскликнула Сигрид, у которой кончились и терпение, и доказательства.

На этот раз Гизур и Хельга не смогли удержаться от смеха.

– А ты что об этом думаешь, господин полутролль? – спросил Гизур Белый Волк у Дизира.

– Бьёрн не дагой, как раньше. Он был маленький друсишка без будущего, а деберь мы бсе им гордимся. Но он не морфир. Впрочем, я не верю в морфиров.

– Ну, это другое дело! – сказал Гизур Белый Волк. – Слова, полные здравого смысла.

И он встал.

– Завтра на рассвете, – напомнил он, выходя из зала, и движения его опять были беззвучными, как у рыси в засаде.

Даже после того как Гизур вышел, его присутствие все еще ощущалось из-за запаха, который перебивал даже амбре полутролля Дизира.

Хельга тоже встала и поинтересовалась, какое угощение было бы нам приятно.

– Белый сыр! Дикая козлятина из Аггафьорда! Барашек на вертеле! – облизываясь, выпалил Дизир.

– Фрукты! Овощи! Паштет из оленьей печенки! И омлет на сале! – добавила Сигрид. – И птичье филе.

– Зайчатина с кровью! Салат из водорослей! Медовое пиво с ежевикой! Рагу из тюленя! – заказал Гуннар.

– Всё, что у тебя припасено, Хельга, смело неси на стол! – шутливо ответил я. – Всё, кроме рыбы!

Красавица Хельга неторопливым шагом отправилась на кухню.

– Думаете, она вернется со всем, что мы попросили? – недоверчиво уточнила Сигрид.

– У Гизура Белого Волка лучшая в королевстве кухня после короля, – сообщил Дизир, из уголков его скривленных губ капала слюна.

– А почему он сам не ест с нами? – спросил я.

– Может, уже обедал, – предположил Гуннар.

– Никто никогда не видел, как Гизур ест, – прошептал полутролль. – Можно подумать, что он, как призраки, не нуждается в еде.

Прошло полчаса. Хельга вернулась с благоухающим блюдом, за ней следовали высокомерная кухарка и две ее заносчивые дочки, неся подносы, полные яств.

– Эдо же бир Година! – воскликнул Дизир.

Хельга ушла, оставив с нами остальных женщин. И поскольку нам хотелось поесть с удовольствием, чтобы нас не разглядывали свысока эти чванливые обитательницы Хофна, мы вскоре отослали кухарку с дочками.

– И слава хозяину! – выкрикнул полутролль, не переставая жевать. – Слава хлебосольному Гизуру!

В темноте в дальнем конце зала я заметил королевского хохлатого орла на насесте. Я уже наелся до отвала и подошел к нему с куском мяса, но он не пожелал его попробовать, а отвернулся с презрительным видом.

– Каков хозяин, дагова и бтичка, – пошутил Дизир, доедая свое блюдо.

Мы отправились на покой, настолько объевшись мясом и пивом, что голова кружилась. Я проснулся среди ночи, в животе бурлило, мне надо было срочно выпить холодной воды. Похоже, кто-то о нас позаботился, поскольку кувшин с водой стоял у самой кровати. Я опустошил его залпом.

Но сразу заснуть было невозможно, и я отправился будить Дизира.

– Бьёрн! Чдо здрязлозь? Чдо дебе нужно даг поздно?

– Значит, ты не думаешь, что я морфир?

Он сел и протер глаза.

– А ты? – спросил он. – Что ты сам про это зкажешь?

– Думаю, это правда.

– И даг и ездь! Без зомнения!

– Но почему тогда…

Он не дал мне договорить.

– Когда бзе узнаюд, что в Физзландии объявился новый морфир, все умные люди будут тебя сторониться – им будед здрашно. Только есть и другие, горячие головы! Бозлушай хорошо, чдо я дебе сгажу, мой Бьёрн! В каждом городе, в каждой деревне всегда найдется дурень, который подумает: «Я не боюзь морфира Бьёрна, зына Эйрика. И я докажу это, проткнув его мечом насквозь, и прозлавлюзь в одном-единственном бою!»

Дизир немного помолчал. Он явно был очень взволнован.

– Одни вызовуд дебя на бой чездно, но другие бодстроят какие-то бродивные гадости, – продолжал он, опуская мне на плечо тяжелую лапу. – Дак чдо боверь: чем бозже взе узнаюд, что ды морфир, дем лучше.

Еще не рассвело. Гизур уже ждал нас: он восседал на огромном белом коне, и на плечах у него был закреплен длинный серебряный насест. На одном конце устроился королевский орел в окружении двух пепельных ястребов, а на другом теснились снежный лунь и два коршуна.

– Можно подумать, мы на охоту собрались, – буркнул Гуннар.

Из-за насеста на плечах Гизуру приходилось держать голову наклоненной вперед, что еще усиливало его сходство с диким зверем в засаде. Я бы не слишком удивился, если бы он соскочил с коня и помчался на четырех лапах, легко и мощно, как одинокий волк, настигающий добычу.

Хельга в дорожном платье сидела на серой кобыле лунного цвета. Нам же дали маленьких рыжих лошадок из Скудландии, послушных и привычных к каменистой местности.

– В путь! – воскликнул Гизур.

И наше молчаливое путешествие на север началось.

Встало солнце, в один миг осветив огромную равнину Зифьорда. Мы ясно различили Срезанные горы, бледно-голубую полосу, за которой мы найдем нашу дорогую долину. В каком виде? Это был уже другой вопрос.

Ночью шел дождь: на мокрой траве и деревьях блестели капли воды. Над ручьями поднимался пар, и время от времени они выпускали нам прямо в лицо белые облачка. Мы проезжали спящие фермы, и обычные для Зифьорда дома, у которых крышу покрывал зеленый газон, сбегающий почти до самой земли. По таким крышам всегда бродят козы, пасутся или гоняются друг за дружкой, валяя дурака.

В полдень мы перекусили лепешками и сыром. Гизур Белый Волк не ел ничего.

– Хочешь разделить со мной эту лепешку, о Гизур? – с невинным видом спросила у него Сигрид.

– Спасибо, девушка. Я не голоден.

Мы продолжили путь не спеша, потому что Гизур решил сделать остановку на своей ферме в Хавере, неподалеку от гор. Я бы предпочел скакать без остановки, чтобы как можно быстрее быть у нас в долине и освободить родителей, Лалу, Ари и бедного Друнна, но я не осмелился перечить Гизуру.

Мы продолжили путь не спеша

«Они уже столько времени провели под землей, – думал я. – Днем больше, днем меньше…»

Мы доехали до Хавера перед закатом. Довольно большой дом стоял посреди речки на вытянутом островке, добирались туда по подъемным мостикам. У него не было стен в прямом смысле слова, крыша стояла прямо на земле. Похоже на корабль, перевернутый кверху килем. Вокруг повсюду свободно бегали бараны.

Нас встретила мощная, словно дуб, троллиха по имени Тетуна, которой поручалось следить за фермой в отсутствие Гизура.

– Надеюсь, тролли вас не смутят? – учтиво спросила хитрая Хельга.

– Еще как смутят! – улыбаясь, ответил Дизир.

Хавер расположен неподалеку от Коя. По дороге Гизур рассказывал нам об этом городе, слава о котором уже до нас долетала. Там жило смешанное общество: тролли, полутролли, хирогвары… и единственный человек, Флосси, которого обитатели Коя прозвали Викинг-без-Семьи.

Тетуна хорошо позаботилась о нас: застелила кровати свежими простынями, проветрила комнаты и приготовила рагу из ягненка.

После еды мы стали свидетелями того, как в дом потянулась целая вереница посетителей из соседнего городка. Тетуна разворачивала всех одной и той же фразой:

– Не зегодня, хозяин зейчас здесь.

Когда Гизур вернулся из конюшни (на трапезе его не было), перед дверью как раз оказались два тролля.

– Не зегодня! – сказала им Тетуна.

– Да ладно, пусть войдут, – велел Гизур.

Тролли сели в уголок и тихонько о чем-то заспорили. Пришли другие тролли и полутролли. Они все садились подальше, но их кошмарный запах заполнял весь зал. Наверное, чтобы это меньше чувствовалось, они разожгли свои трубки, набитые местными лишайниками.

Я заметил, что, перешептываясь, они незаметно поглядывали в сторону Гизура.

Чуть позже одна немолодая троллиха стала постукивать ногой по полу и что-то бормотать.

– Перездань! – вмешалась Тетуна, тревожно косясь на Гизура.

– Не обращай на меня внимания, – ободрил ее хозяин. – И доставай свою флейту, Тетуна, ну давай!

Тетуна выглядела удивленной, она принесла инструмент – двойную флейту, длиной не больше пальца, и заиграла.

– Она большая мастерица, – сообщил нам Гизур.

Две молодые троллихи вскочили и исполнили старинный танец с множеством прыжков, действительно очень красивый.

– Нозок выше! – требовала одна.

– Вовзе нет, вызота как надо! – защищалась другая.

– Моя бабушка тянула нозок выше ноза!

– А моя – нет!

– Твой танец не назтоящий! Тетуна, ну зкажи ей, пожалуйзта, ведь нозок должен взлетать выше ноза!

– Ерундень, дребедень!

Эти препирательства продолжались довольно долго, у Тетуны терпение было ангельское.

Тем временем пришла полутроллиха с хирогварами и спела лирическую песенку на старофиззландском.

Я и сейчас помню припев:

После этого один хирогвар, невысокий человечек с прищуренными глазами и смуглой кожей, очень странно одетый, выступил вперед, чтобы тоже спеть песню, но не смог выдавить из себя ни звука и разрыдался. Тролли увели его в уголок и налили пива, чтобы он успокоился.

Хирогвар, невысокий человечек со смуглой кожей…

– С хирогварами всегда так, – шепнул мне Гизур. – Они позабыли все свои традиции и сильно огорчаются из-за этого.

Один тролль застучал в барабан, наверно, чтобы разрядить обстановку. Дизир выскочил как чертик из коробки и побежал приглашать на танец полутроллиху. Вдвоем они понеслись в развеселом тролли-волли, и другие танцоры от них не отставали.

В этот момент в дом вошел человек-холм, буквально распахнув дверь ногой. Мне показалось, его волосы и длиннющая борода не встречались с расческой долгие годы. На нем был шлем с рогами, а лицо багровело, как у тех, кто долгие годы пьет огненную воду. Это был Флосси, Викинг-без-Семьи.

– Как? Почему? Что тут происходит? Танцуют и смеются, а меня не предупредили, не позвали! ЩАС ВСЕ ПЕРЕЛОМАЮ!

Я уж подумал, что он правда всё переломает, но этого не произошло. Без всякого перехода Флосси схватил Тетуну за талию и закрутил в танце. Они лихо отплясывали, и люди перед ними расступались, даже Дизир предпочел не стоять у них на дороге.

Гостеприимная Тетуна весила, пожалуй, килограмм сто, но все-таки Флосси иногда удавалось подкидывать ее в воздух. А она смеялась нежно и мелодично, надо же, какой приятный смех! Веселье было в самом разгаре.

Признаюсь, в этот момент я совсем не думал о родителях, ждущих в пещере. Я был счастлив, на сердце у меня потеплело от музыки и пива. Тут я обернулся к Гизуру. Он был совсем в другом настроении. Губы у него дрожали, кулаки сжимались так, что даже побелели.

– Гизур? – встревожился я.

– Мне нужно выйти, – бросил он.

Гизур резко встал и шатаясь направился к двери. Тех, кто попадался ему на пути, он просто расталкивал.

– Не зтоит извиняться, мой господин, какие пуздяки! – фыркнул один захмелевший тролль.

– Вот новости! – поддакнул кто-то еще.

Но в целом поспешный уход Гизура Белого Волка мало кто заметил.

Мне же это зрелище сильно испортило настроение. У меня были свои идеи насчет Гизура, они появились сразу же, с первой минуты, как я его увидел. И эти идеи мне совсем не нравились.

Хельга подсела ко мне с двумя стаканами, доверху наполненными пивом.

– Будь здоров! – сказала она.

– Будь здорова!

Я заметил, что она бросает тревожные взгляды на дверь.

– Что ты думаешь о моем отце, Бьёрн?

Хельге пришлось почти кричать, чтобы я ее услышал, такой шум стоял вокруг.

– Что она говорит? – тут же захотела узнать Сигрид.

– Она хочет… ЗНАТЬ, ЧТО Я ДУМАЮ О ЕЕ ОТЦЕ!

– ПОЧТЕННЫЙ ГОСПОДИН! – выдала Сигрид.

В этот момент музыка и песни стихли, уступив место разговорам и смеху, звучавшим со всех сторон.

– Браво! – взревел Флосси. – А теперь выпьем!

– Я хотела бы знать именно твое мнение, – настаивала Хельга, на этот раз шепотом.

Я наклонился к ней и поделился своими идеями. Думаю, виновно в этом внезапном приступе откровенности было медовое пиво.

– Твой отец очень любезен, – начал я. – Но от него пахнет зверем, никто никогда не видит, как он ест, и он выходит из дому в полночь и чем-то занимается в темноте.

– И что? – с вызовом бросила Хельга.

– Я думаю, твой отец – оборотень!

Лишь немногие знают, что оборотень – это человек, которого боги наказывают за жестокость, превращая его в волка, как только стемнеет. «Ты ведешь себя как зверь, вот и стань зверем», – сказал Годин Торвару – воину-детоубийце, одному из первых волков-оборотней.

– КТО-КТО, ТЫ ДУМАЕШЬ, ГИЗУР? – переспросила Сигрид.

Хирогварский струнный оркестр (чудовищно расстроенный) сменил музыкантов-троллей, и мы снова не могли расслышать друг друга. Тетуна прошла неподалеку от нас, улыбаясь. Хельга остановила ее и закричала ей в ухо:

– ОН ГОВОРИТ, ЧТО ПАПА – ОБОРОТЕНЬ!

Тетуна глянула на меня очень сурово. Она схватила меня за шиворот и прижала к моему лицу свой нос размером с тыкву.

– ГИЗУР ВЫХОДИТ В ТЕМНОТУ ПОПЛАКАТЬ, ВОТ И ВСЁ!

Сказав это, она меня выпустила и я приземлился обратно на скамейку, а она пошла на кухню или еще куда-то. До Сигрид теперь наконец дошел смысл разговора.

– Гизур, друг твоего отца, – проговорила она, – и оборотень… это невозможно!

Я хотел ответить, что Гизур, наверное, стал оборотнем уже после того, как познакомился с моим отцом, или что он хорошо скрывал свои делишки, но я уже не мог больше кричать. Я подал знак обеим девушкам выйти со мной наружу, и мы проложили себе путь через толпу.

Снаружи Хельга вскочила на каменную скамью и стала всматриваться в темноту.

– Он там, – сказала она, показывая точку на горизонте.

На юго-западе возвышался один-единственный холм, на котором можно было разглядеть всадника, неподвижного и затерянного на залитых лунным светом просторах.

– Что он там делает? – спросил я.

– Ничего, – вздохнула Хельга. – Просто грустит.

Она спрыгнула со скамьи, подобрала камушек, а земля в этих местах ими просто нашпигована, и бросила его в реку.

– Давным-давно мой отец был большим кутилой, – сказала она. – Он больше всего на свете любил посиделки с друзьями, нескромные песенки. Обожал отплясывать с троллихами и напиваться медом.

Мы услышали громкий стук, донесшийся изнутри. Наверно, кто-то перебрал и свалился.

– Моя мама была красавица, но не могла ничегошеньки делать сама. Она сидела дома и играла с кошками. У нее не получалось даже ухаживать за мной, поэтому мое детство прошло здесь, в Хавере, с Тетуной. Мама была женщина-дитя, чистое сердце… другие сказали бы, что она ненормальная. Как-то вечером в октябре, когда уже пошел снег, отец оставил ее одну и отправился к друзьям. Ей стало страшно, она выбежала из дома босиком и без верхней одежды… Больше ее никто не видел. Понимаете, вьюга даже не отдала ее тело.

По щеке Хельги скатилась слеза, она смутилась и быстро стерла ее кулаком.

– С тех пор мой отец больше не ходит на пирушки, он ест один в своей спальне безвкусную еду и заставляет себя пить морскую воду. Он больше не моется и не хочет, чтобы к нему приблизилась другая женщина.

Я всматривался в Гизура на холме, далеко-далеко, он стоял совершенно неподвижно. Даже его конь был недвижим, как статуя.

– Папа каждый день наказывает себя за то, что оставил маму одну в ту октябрьскую ночь, – закончила Хельга.

Я положил руку на ее дрожащее плечо.

– Я прошу прощения за то, что сказал о твоем отце.

– Никогда не надо судить слишком поспешно.

– Прости.

Мы вернулись в дом, потому что была глубокая ночь, а встать завтра предстояло рано. К счастью, праздник подошел к концу, и скоро все гости разошлись. И у нас осталось еще три с лишним часа на отдых.

На следующий день мы с Хельгой скакали верхом бок о бок, прямо за Гизуром и его хищными птицами. Полутролль Дизир заключал шествие, он так напился и наплясался, что очень устал. Дело шло к полудню. Мы медленно поднимались по извилистой дороге, ведущей из Зифьорда в долину Ранги.

– Тетуна сказала мне что-то о тебе, – нарушив молчание, призналась Хельга.

– Ммм…

– Она считает тебя… особенным. «Од эдого парня пахнет злавным будущим за верзту» – вот ее слова. Я не уверена, стоило ли тебе их повторять, чтобы ты опять не принял себя за морфира.

– Что ты говоришь, Хельга? – крикнула Сигрид, подстегивая лошадь, чтобы нас догнать.

Но дочь Гизура Белого волка не успела ответить. Мы доехали до высшей точки – долина открылась нашим глазам, и это было леденящее душу зрелище.

Как такое описать? Я думаю, подходящее сравнение – огромный поток окаменевшей лавы цвета грязи. От деревьев, кустов и травы в долине не осталось и следа. Ручейков и реки Ранги, величественного потока, больше не было – снег выпил их. Осталась только сетка темных шрамов на вылинявшей земле.

Я пытался вспомнить расположение деревень и ферм. Слева, у подножия скалы в форме ореха, находилась Лофо, деревня нашего кузена Флауга. Лофо больше не существовало. Справа, на берегу реки, возвышался когда-то странный дом Безумного Йола. Его тоже больше не было.

Йола я видел часто, он подбирал раненых птиц и раздавал детям сладости.

«Бедный Йол, – подумал я. – Где же ты теперь?»

Окс, наша столица, раскинулся дальше на востоке, между двумя холмами у моря. Кто сейчас мог бы сказать, что на этом месте был город?

Мы стояли, онемев. Ужас и изумление – трудно сказать, какое из этих чувств преобладало сейчас в моем сердце.

«Так ты, оказывается, жив, мой красавчик!»

Я подскочил на месте. Вьюга была тут, совсем рядом.

«Как тебе моя работа, скажи? Ничего, совсем ничего не осталось! Это мой шедевр! А уж сколько я слопала душ, ты бы знал! Сделала себе целое войско прислужников на веки вечные. А-ха-ха!»

От ярости я задрожал с головы до ног.

– Нет уж! – закричал я.

– Бьёрн! – встревожилась Сигрид.

Конь подо мной тоже испугался. Я бросил поводья. Хельга нагнулась и подобрала их.

– Тебе надо успокоиться, – ласково сказала она.

«Я только об одном жалею – о тебе, Бьёрн! В моей коллекции человеческих душ как раз не хватает одного редкого экземпляра большой ценности – морфира! У меня есть короли и королевы, всевозможные герои, но ни одного настоящего морфира…»

В этот момент я заметил в трех шагах от нас на обочине островок нерастаявшего снега. Я соскочил с коня и помчался туда, как безумный.

«Мне жаль, что ты не со мной, но это просто отложенная партия. Когда-нибудь я заполучу тебя, любовь моя!»

Я стал топтать снег, превращая его в водяную кашу.

– Ты чудовище, и никогда я твоим не буду! – орал я. – НИКОГДА!

«Какая страсть! Скажите пожалуйста! А знаешь, ты милый, когда злишься!»

– Заткнись! Ну-ка быстро заткнись!

Снег почти растаял, осталось две-три ледышки, каждая размером с кость каракатицы. Я в бешенстве растоптал их.

– О-о-ой!

«Мы встретимся, Бьёрн, поверь. И ты будешь моим… Бьёрн!.. Мой миленький!.. Бьёрнчик!»

Наконец она замолчала. Я был весь в поту, ноги подгибались. Остальные уставились на меня во все глаза.

– Бьёрн? – испуганно прошептала Сигрид.

– Бьёрн? – эхом повторил Дизир.

Полутролль выглядел ошеломленным, казалось, он вот-вот расплачется. Он, наверно, решил, что я сошел с ума. И наверно, не он один.

– Все в порядке, – сказал я.

И вскочил на коня, ничего не объясняя.

Со спины своего высоченного жеребца Гизур улыбнулся мне, и сразу стало легче. Мне показалось, он отлично понимает, что произошло. Слышал ли он, как вьюга со мной говорила? Может ли такое быть? Я обдумывал это, пока мы спускались в долину.

– Правда все в порядке, ты уверен?

Сигрид смотрела на меня застенчиво и нежно. Я взял ее за руку.

– Ну да. Не сердись, поехали.

Часом позже мы добрались до середины долины – здесь было хуже всего.

Такое впечатление, будто земля сперва горела, потом ее затопило, и так несколько раз кряду, а затем песочный ураган завершил дело. Еще я представил себе огромный шершавый камень, которым стачивали и полировали этот пейзаж, чтобы он приобрел свой нынешний вид – ужасающе гладкий.

Единственным напоминанием о том, что когда-то здесь жили люди, были каменные основания домов и металлические предметы.

Хотя бы их вьюга не смогла переварить.

Поднимаясь на запад, к нашим владениям, мы задержались в Лофо. Наш кузен Флауг жил у въезда в деревню. Фундамент его дома вырисовывался на земле очень четкими линиями, и мы в молчании бродили между ними.

Сигрид нашла два медных ведра и серебряную застежку на том месте, где стоял молочный сарай. В общем зале мы откопали наконечники копий, меч, шлем, медную и серебряную посуду, украшения, заколку для волос…

– Сюда!

Хельга наткнулась на несколько предметов, расположенных на небольшом участке: мужской браслет, лезвие кинжала и поясная пряжка.

– Смотрите! – сказала она, указывая пальцем на едва различимые очертания на земле.

Это были очертания человеческого тела. И каждый металлический предмет находился на своем месте: браслет – в районе запястья, пряжка и кинжал – на поясе.

Натренировав глаз, мы нашли несколько отпечатков мертвецов и каждый раз достаточно легко определяли, кто это. Отпечаток, найденный Хельгой, принадлежал Кари, единственному сыну Флауга. Это был один из самых сильных парней в Физзландии, да еще и умный донельзя. Мы с Гуннаром обнаружили в кухне силуэты троих слуг. Флауг и его супруга умерли рука об руку в дальнем конце общего зала.

– Эта вьюга и бравда замая здрашная напаздь! – всхлипывал Дизир.

Он склонился над отпечатком, оставшимся от несчастных супругов.

– Они хотя бы умерли вместе, – заметил Гизур.

– Поехали, – попросила Сигрид, которой сделалось дурно. – Уедем отсюда.

Мы продолжили наш путь в молчании.

Как только мы подъезжали к месту, где раньше стоял дом, мы отворачивались. Я заметил, что Гизур неотрывно вглядывается в горизонт, будто нам грозила оттуда какая-то опасность, но я не мог себе представить, что бы это могло быть.

«Наверно, я выдумываю лишнее», – решил я.

Погода была солнечная, небо – ослепительно синее, почти до боли. Приближался полдень, когда я решился и догнал Гизура.

– Там, на горе… – начал я.

– Она говорила с тобой, – тут же продолжил Гизур. – Вьюга с тобой говорила.

– Ты слышал?

– Нет, но догадался, что это была она. Понимаешь, она и со мной говорит.

Он осекся и пару секунд разглядывал какую-то точку на горизонте прямо перед нами. Наверное, убедившись, что все нормально, снова обернулся ко мне.

– Хельга рассказала тебе о своей матери, так?

– Да.

– Каждую зиму вьюга изводит меня разговорами о ней. Сначала я запирался в доме, чтобы не слышать ее, но она всегда находит способ войти. Достаточно одной снежинки на одежде гостя – и понеслось. Теперь я выхожу из дома в любое время и больше не слушаю ее песенку.

– Какую песенку?

– «У меня тут твоя жена, Гизур, и она плачет по тебе», – повторяет она своим голосом неотвязным, как…

– Завывание косатки.

– Точно. «У меня твоя жена, Гизур, – воет вьюга. – Она такая несчастная, перепуганная, одна-одинешенька. Откажись от жизни, Гизур Белый Волк, и приди в мои объятия. Приди ко мне, и я соединю вас на всю вечность. Ей так одиноко, так одиноко! Послушай ее, твою испуганную бедняжку, слушай, как она выплакивает все слезы из своих прекрасных глаз!»

– Какой ужас!

– «Ты ее оставил, и она плачет одна! Слушай, слушай, как твоя жена зовет тебя…»

Я увидел, что Гизур так сильно сжал в кулаке поводья, что кулак побелел.

– Не буду скрывать, часто я хотел просто лечь в снег и позволить ей проглотить меня. Я бы так и сделал, если бы хоть на мгновение поверил, что вьюга сдержит слово. Но как только я окажусь в ее власти, она сделает меня солдатом разрушения. И я никогда не увижу мою несчастную жену, я уверен.

Гизур привстал на стременах. Казалось, на этот раз он действительно что-то увидел. А я, наоборот, ничего не мог разглядеть там, куда он смотрел.

– Здесь разве есть враги, которых следует бояться, о Гизур?

– Конечно. Кстати, вот и они.

Мы увидели что-то вроде облака пыли… а потом разглядели множество летающих существ, стремительно несущихся к нам.

– Убить! – крикнул Гизур.

Его ловчие птицы с королевским орлом во главе тут же сорвались с места.

– Их больше, чем я думал, – встревожился Гизур.

– Кто это? – испуганно спросил я.

– Трупожорки.

– Что это за птицы? – заволновался Гуннар.

– Это не птицы.

– А кто же?

– Бабочки. Они всегда являются после вьюги-убийцы, как в Ейле в 1015 году.

– Они на живых тоже нападают?

– Редко. Но в этот раз снег не оставил им никакой добычи и они, наверное, голодные.

В эту минуту началось сражение между шестью птицами Гизура и этими якобы бабочками. Я говорю «якобы», потому что тогда еще не мог поверить в то, что услышал.

Королевский орел и его помощники неплохо справлялись, опустошая ряды противников сильными ударами клювов. Когтями они полосовали вражеские крылья.

– Защищайте лицо и руки! – скомандовал Гизур.

Не успел он договорить, как стая летучих существ, вырвавшихся из схватки, помчалась на нас с невыносимым тоненьким писком:

– Сииии! Сииии!

Они были белые. Это правда были бабочки. Самые маленькие – размером с хорошего голубя.

Бабочка-трупожорка

– Лицо и руки! – повторил Гизур.

Не знаю, что на меня нашло, но я спрыгнул с коня, скинул рубаху, бросил ее Сигрид и взбежал с мечом в руках на вершину ближайшего холма.

– Бьёрн! – крикнул Гизур. – Ты с ума сошел!

– БЬЁРН!

Это был голос Сигрид, но я не обращал внимания.

Верхняя часть тела у меня была голая. Обнаженная кожа возбудила аппетит бабочек, и они все бросились на меня, как я и рассчитывал.

– Сиииииииииии!

Я рассек надвое первую нападавшую, вторая бабочка наткнулась на острие Кусандры сама. Я стал вращать клинок, будто чертя лежащую на боку восьмерку, повторял одно и то же движение снова и снова. Получилось что-то вроде защитного экрана, который останавливал атакующих. И конечно, я вертелся во все стороны, отбивая нападения и сзади, и с боков.

Тело наполнилось особым жаром, жесты обрели точность, я стриг мечом со страшной быстротой, и это были как будто не совсем мои движения. И сам я был уже не совсем собой, хотя и кем-то другим тоже не стал. Просто вошел в особое состояние.

Признаюсь, ощущение в руке, каждый раз, когда меч рассекал тяжелое тельце бабочки, наполняло меня радостью. Всё новые тушки падали вокруг. Вскоре в воздухе не осталось ни одной бабочки. А те чудища, что валялись на земле, еле трепыхались и пищали из последних сил:

– Сииии… сииииии… Сиииии-и-иквик!

Я победил.

Тут я почувствовал резкую боль в плече. Одна бабочка все-таки увернулась от меча. Впившись зубами мне в плечо, она жадно глотала мою кровь. Я сжал ее изо всех сил и оторвал от себя. Это было глупо, потому что в зубах у нее остался приличный кусок кожи и плоти. Потом Гизур объяснил, что, если б я подпалил ее снизу, она бы сама разжала челюсти. Моя поспешность стоила мне шрама, который остался на всю жизнь – большой, круглый, как монета.

Я рассматривал бабочку, бившуюся у меня в руке. На больших изломанных крыльях, покрытых тонкой пыльцой, изящные серебристые узоры. На плотном тельце – нежный пушок, выше – маленькая головка с огромными томными глазами, непрестанно хлопающие веки. Аккуратный носик напоминает человеческий – тонкий, как у женщины или девушки. Небольшой рот, но в нем скрывается множество зубов. Словом, этот вампир выглядел как очаровательное создание. И все же я прикончил ее.

– …Он как будто оглох!

– А ты сам уже встречался с этими трупожорками, Кетиль?

– Боже упаси, пока нет.

– Они такие красотки, что страх берет.

– Ха-ха-ха!

– Эй, юноша, ты что, оглох?

Я понял, что уже какое-то время слышал за спиной незнакомые голоса, но как-то не придавал им значения. Во время боя я был в другой реальности, и мне требовалось время, чтобы оттуда вернуться. Когда я наконец пришел в себя и обернулся, то оказался лицом к лицу с королем Харальдом и его свитой.

– Ты умеешь пользоваться мечом, мой мальчик, – похвалил меня король. – Как тебя зовут?

Гизур выступил вперед и ответил вместо меня:

– Бьёрн, сын Эйрика.

Я увидел, как лицо Харальда при упоминании имени моего отца потемнело.

– Рад с тобой познакомиться, Бьёрн, – ледяным тоном произнес король.

– Как же, как же, рад! – каркнул Хугин, говорящий ворон короля, летавший над нашими головами.

Я знал, что Харальд не простил моему отцу, что тот покинул службу у него в тот день, когда христианство было провозглашено основной религией Физзландии.

Король отвернулся от меня к Гизуру. Они говорили о том, в каком состоянии долина, и о беспорядках на границе с Гизией.

– Мой двоюродный братец Хакон II гневается, – сказал Харальд. – Не может мне простить, что я отобрал у его отца Суабейские острова.

Ко мне подбежали Сигрид и Хельга, чтобы перевязать рану.

– Ты просто ненормальный психованный идиот! – бушевала Сигрид. – Ты меня с ума сведешь, ненавижу тебя, ненавижу! Ты мой любимый!

– Хоть это и не делает из тебя морфира, но мечом ты владеть умеешь, – признала Хельга.

Пока они бережно промывали и перевязывали мне плечо, я с любопытством озирался по сторонам. Богато одетые слуги, королевские сокольничие, придворные из королевской свиты, наследник трона принц Дар… но по ним всем я едва скользнул взглядом – так меня заинтересовали два первых увиденных в жизни дракона.

Крорр, возивший короля Харальда, – самый крупный из всех известных драконов. Это был дракон из породы когтистов, тридцати лет от роду с шелковистой коричневой шерстью и прозрачным хохолком. Он был вооружен раздвоенным хвостом с колючками, острыми зубами и огромными когтями – его средства защиты не знали себе равных. А пламя он извергал, говорят, метров на двадцать и дальше.

Из внутренностей Крорра доносились звуки, будто из кузницы: «Гррро! Грррогого!» Я тогда еще не знал, что чем они громче, тем выше ценится дракон.

Дракон принца Дара был тоже когтист, точнее – когтистка, звали ее Гаефа. Рост у нее был по драконьим меркам средний, охристая шерстка, незатейливый хвост без колючек, зубы и когти довольно короткие. В общем, не красавица. Зато пламя она выдыхала мощным и хорошо направленным факелом, дальность – метров пятьдесят. А еще Гаефа была одним из немногих летающих драконов, которые могли взлетать прямо с места. Эти качества, а также хитрость и невероятная ловкость делали дракониху несравненным бойцом. Знатоки утверждают, что если бы Гаефа и огромный Крорр сошлись в поединке, то кто бы одержал победу – совершенно непонятно.

– Нравится тебе мой дракон, господин истребитель бабочек?

– Дракон чудесный, о принц!

А сам принц Дар, который только что заговорил со мной, был самым красивым мужчиной в Физзланде. Длинные шелковистые светлые волосы – почти белоснежные, тонко очерченное лицо, точеное, словно бриллиант, и взгляд с поволокой, от которого любая девушка потеряет сознание. Изящные, чуть ли не женственные манеры, но все же не следовало обманываться: принц Дар – самый великий из ныне живущих воинов. Никто не мог одолеть его с мечом в руке. Сколько рук, ног и голов отсек он за свою жизнь? Сколько мужчин, в том числе и достойных, он убил и на войне, и в мирное время, из-за чего-то важного или просто так, развлечения ради?.. На эти вопросы никто не даст ответа, даже сам принц.

Король не осуждал его жестокость и убийства, напротив, он ими гордился. Но было одно качество, которого отец все же не принимал в сыне, – беззаботность.

Принц Дар проводил дни в изысканных празднествах или устраивал поединки жеребцов. Харальд обратился к нему с речью, хорошо известной всем жителям Физзландии:

«Когда я сел на этот трон, Совет мудрейших спросил меня, что я собираюсь делать во время своего правления. И я ответил: “Защищать наш край от вражеских набегов, завоевывать новые земли, насаждать в народе нашем христианскую веру и письменность”. Вот, сын мой, что я обещал перед собранием мудрейших, и я сдержал слово. А теперь скажи мне, что пообещаешь ты, когда придет время?»

На этот вопрос принц Дар не дал ответа, просто сделал вид, что заскучал.

«Там увидим, – вздохнул он, не переставая зевать. – Я еще не решил… Может, объявлю войну Гизии, ну да. Или нет. У меня еще есть время подумать».

Ясно, что такое отношение удручало короля Харальда донельзя.

– А если бы надо было выбрать между Крорром и моей Гаефой, ты бы кого выбрал? – спросил у меня принц Дар, не отрывая взгляд от горизонта (он вообще никогда не смотрел людям в глаза).

– Я бы выбрал Гаефу, – ответил я.

– И правильно! Она лучшая.

С этими словами он нагнулся и погладил голову драконши, на которой не было хохолка, а она в ответ издала нечто вроде мурлыканья: «Мурурур!»

Король и Гизур Белый Волк закончили беседу. Дар присоединился к ним, и люди из свиты короля отвели в стороны лошадей, пропуская Гаефу.

– Здравствуй, Гизур, – наилюбезнейшим тоном молвил принц. – Когда ты наконец решишься продать мне свою секиру?

– Людоедка Сражений дарована мне твоим отцом, о принц, ты ведь сам знаешь. Она не продается.

– Даже за кучу золота?

– Даже за гору сапфиров.

Продолжая беседу, принц Дар встал справа от своего отца. И тут я заметил меч, висевший у него на поясе, – и Гуннар тоже его заметил. Этот меч необычной длины с ручкой, обмотанной золотыми нитями, мы узнали бы в любой ситуации – это был Востр Великолепный.

Сигрид и Хельга закончили перевязывать мне плечо, я надел рубаху и медленно приблизился к принцу Дару.

– Принц, – сказал я. – Этот меч… он принадлежит моему отцу.

– Вот новости! – фальшивым голосом удивился принц.

– Ты не можешь не знать, – вставил Гуннар. – Это ведь король, твой отец, даровал его Эйрику.

– Очень может быть, – согласился Дар с тонкой улыбкой.

Воцарилась тишина. Люди вокруг навострили уши и ждали продолжения.

– Нужно вернуть меч, о принц, – сказал я.

– Ай-ай-ай! – раскаркался Хугин.

Ворон только что устроился на королевском плече.

– Мой сын нашел этот меч закопанным в землю, – объявил Харальд. – Меч без хозяина не принадлежит никому и становится собственностью того, кто его найдет. Я сказал.

– Я не согласен! – воспротивился я. – Это же из-за вьюги…

– Ты не согласен с королем? – рявкнул Харальд, задетый за живое.

Но почти сразу же взял себя в руки и обернулся к своим людям.

– Он не согласен! – рассмеялся король, и все оглушительно захохотали вслед за ним.

– Если хочешь – забрать меч, возьми, – предложил принц Дар.

Смех усилился.

– Хочешь забрать, иди и возьми! – каркнул Хугин, отлично копируя голос принца.

– Я согласен, – объявил я.

– Бьёрн! – испугалась Сигрид.

– Согласен, не согласен, исход сраженья ясен, – прокаркал Хугин.

– Сраженья? – удивился Харальд. – Но мой сын не станет драться с ребенком. Поединка не будет.

Он с улыбкой обернулся к Гизуру.

– Разве только ты, Гизур Белый Волк, захочешь забрать у моего сына меч твоего старого друга Эйрика…

Гизур побледнел.

– Если я убью Гизура, то получу еще и Людоедку Сражений, – мечтательно проговорил принц Дар.

Перспектива поединка между Гизуром и принцем вдохновила приспешников короля: некоторые захлопали в ладоши, как будто все уже было условлено.

– Востр Великолепный против Людоедки Сражений, – восторгался рыжеволосый великан. – Поединок века!

– Ну, Гизур? – поторопил король. – Что будешь делать?

Но Гизур Белый Волк хранил молчание. Лицо Хельги, стоявшей рядом со мной, побледнело как полотно.

– Гизур не имеет отношения к этому делу, – сказал тогда я. – С принцем должен сразиться я. Мне исполнилось тринадцать, и по закону мне можно участвовать в поединке.

– Ай-ай-ай! – каркнул Хугин, взлетая в небо.

– Нет, я не согласна! – в ужасе закричала Сигрид.

– Бьёрн, ты в своем уме? – воскликнул Гизур.

– Эдо недопуздимо! – заревел Дизир, спрыгивая с коня. – Эдо я, эдо я зражузь з принцем!

При его приближении принц Дар демонстративно поморщился.

– Я не сражаюсь с полутроллями, – объявил он. – Вполне достаточно просто давить их каблуком, как вонючих тараканов!

Мне стыдно это писать, но свиту такая шутка развеселила.

В этот миг все обернулись к королю: это он должен был решить, как поступить дальше. Он погладил крест, висевший у него на шее, и погрузился в себя, чтобы хорошенько подумать.

– Харальд, дорогуша, мы слушаем во все уши! – каркал Хугин, кувыркаясь в воздухе. – Знаю я тебя, хитрец, старый лис, прохиндей, не томи людей! Знаю я, ты всё давно решил. Давай-давай, старый ты плут, говори, все ждут!

Короля, казалось, нисколько не заботили саркастические шуточки, который сыпались ему на голову. Он прокашлялся и сказал:

– Поскольку этот ребенок по закону уже не ребенок, и он сам хочет драться, то пусть дерется! Да, пусть всемогущий Господь разрешит спор посредством поединка. И пусть меч Востр получит достойнейший!

Принц Дар ловко соскользнул с Гаефы, прошел сквозь толпу и остановился на ровном месте за холмом, куда я поднимался, чтобы приманить бабочек-трупожорок. Проходя мимо меня и по-прежнему на меня не глядя, он произнес:

– Я ни разу не сохранил жизнь ни одному противнику. И сегодня начинать не планирую.

Принц Дар

Мне показалось, что Сигрид сейчас влепит ему оплеуху, и, может, она так бы и сделала, если бы Хельга не удержала её твёрдой рукой.

– Эда битва незбраведливая, неравная! – чуть не плакал Дизир. – Эдо наздоящая подлоздь!

– Я не так уж плохо сражаюсь, насколько мне известно, – вставил я.

– Но эдо же бринц Дар, мой Бьёрн! Лучший из лучших! Он знаед десядок хидроздей, можед, два дезядка! Он жездок и хидёр! Эдо змея з волком и еще даже не знаю з гаким чудовищем!

И Дизир заплакал горючими слезами.

– Горе! Горе! О, горе!

Люди из свиты короля, которые пришли в восторг, предвкушая бой между принцем и Гизуром, выглядели разочарованными: поединок между мной и Даром был слишком неравным и в их глазах не имел смысла. Они явно сердились, но не решались возмущаться вслух.

– А этот парнишка ничего, смелый, – сказал рыжеволосый боец. – Господи, вот бы случилось чудо и он остался в живых.

Сигрид вцепилась в мою руку с такой силой, что ее ногти впились мне в кожу.

– Бежим! – предложила она. – Давай прыгнем на принцева дракона и улетим!

– Не говори глупостей!

– Я не смогу без тебя жить! Наложу на себя руки! Ты слышишь меня, Бьёрн? Покончу с собой. Но сперва воткну кинжал в пузо этому принцу Дару, от которого разит духами на всю округу. И кто-то еще считает его красивым! Ха! Да он же урод на самом-то деле!

И она повторяла все громче:

– Ваш принц, он урод!

– Успокойся! – потребовал я.

– Мне страшно, любовь моя, мне так страшно!

В ее голосе, который теперь перешел в тихий шепот, звучали все лучшие минуты, которые мы пережили вместе. Сигрид заплакала.

– Я жду, – нетерпеливо сообщил принц Дар.

– Он ждет! – словно эхо каркнул ворон.

Я уже собирался выйти навстречу противнику, но Гизур Белый Волк отвел меня в сторону.

– Я должен был быть на твоем месте, – начал он. – Я хотел быть на твоем месте. Но у меня дочь, понимаешь. У Хельги никого, кроме меня…

– Я знаю, – ответил я. – Понимаю.

– Теперь послушай меня, – продолжил он очень серьезно, схватив меня за руки. – Ни один бой не проигран заранее, так не бывает. И тебе улыбнется удача, и я очень надеюсь, ты сможешь схватить ее за хвост. У меня хорошее предчувствие, если хочешь знать.

Я попытался освободиться.

– Послушай, послушай еще! – шептал Гизур, не отпуская меня. – Если сможешь, оглуши принца ударом плашмя или рань его в ногу, но не слишком сильно. Но что бы ни случилось, не убивай его и не отсеки ему ничего. Хоть по закону ты и в своем праве, но король никогда тебе этого не простит. Я знаю Харальда уже давно. Он не плохой король и не очень плохой человек, но того, кто поломает жизнь его сыну, он не оставит в живых, это точно. Поручит своей банде убить тебя или вызовет наемных убийц из Арландии. Запомни: если умрет принц, умрешь и ты!

– Ну что, истребитель бабочек, верно, передумал? – шутливо поинтересовался принц Дар.

Я поблагодарил Гизура Белого Волка за советы и направился к месту поединка.

– Вот и я, о принц!

Проходя, я вспугнул ловчих птиц Гизура, которые расклевывали трупы бабочек. И невольно подумал, что, может быть, вскоре и я буду валяться на этой куче, выставив кишки на воздух, и послужу обедом ворону Хугину. Мне было страшно.

Мы с Даром встали лицом к лицу, а королевская братия – вокруг нас. Мои тоже были здесь, конечно: Дизир все еще плакал в бессильной ярости, Гизур Белый Волк и Хельга, бледные, словно смерть, стояли по бокам от Сигрид, держа ее под руки. И кажется, больше не для того, чтобы ее успокоить, а чтобы помешать ей выскочить на поле боя.

С высоты своего исполинского дракона Харальд I приказал всем хранить молчание.

– А сейчас… НАЧИНАЙТЕ! – рявкнул он, резко взмахнув рукой.

Я скрещивал мечи с полутроллем Дизиром, я одолел посланца вьюги… Но эти противники были ничто по сравнению с принцем Даром

Его элегантные молниеносные ошеломляющие выпады каждый раз оказывались для меня неожиданностью. Да, это был воин с идеями, воображением и несравненным мастерством. Я чувствовал, как его меч – меч моего отца – опутывает мой, буквально гипнотизирует его, и приходилось концентрировать все свое внимание, чтобы моя Кусандра не выплыла у меня из рук и не стала вальсировать в воздухе сама по себе.

Но вдруг Дар сменил тактику – включил диктат силы. И обрушил на меня целый град ужасных ударов, сравнимых разве что с ударами чудовищного молота. Мне пришлось уворачиваться, чтобы не отбивать их моим клинком, ведь Кусандра могла просто разлететься на куски.

– Неплохо защищаешься, Бьёрн, – свистящим шепотом похвалил Дар. – А все равно ты умрешь!

И он вновь ринулся в атаку, снова в другой манере – на этот раз это были необычные крученые удары.

«Не человек, а дьявол», – подумал я.

Рана на плече болела, ноги подгибались, наверно, из-за потери крови. Я ждал, когда тело наполнится бесценным боевым жаром, но он не приходил. Я призывал его безнадежно, умолял помочь мне еще раз. Но не был услышан.

Один раз я споткнулся, меч Дара скользнул буквально в волоске от моей головы. Толпа содрогнулась. Сигрид – думаю, это была именно она – вскрикнула.

– Каркой каршмар! – каркал Хугин, крутясь над полем боя. – Каршмар! Каршмар! Рыдаю и плачу! Не любит Хугин смотреть, как умирают дети!

Я с трудом сохранил равновесие и, стиснув обеими руками Кусандру, попытался вернуть себе уверенность: «Успокойся, дыши, – говорил я себе, – дыши медленно, как перед тем, как нырял в черное озеро. И дай проявиться твоему инстинкту морфира. Иначе тебе каюк!»

А вслух я добавил:

– О, снизойди на меня, жар боя! Я призываю тебя, приди на помощь!

Но тепло по-прежнему не желало приходить. Может, ему не нравилось, что кто-то ему приказывал?

Вместо того, чтобы согреться, я дрожал. Зрение временами затуманивалось, а ноги все больше подгибались. Плечо горело как в огне.

Дар кружил вокруг меня, точно волк перед последним броском. Я думаю, он наслаждался моментом. Да, момент, когда вот-вот убьешь кого-то, – наслаждение для людей его породы.

«Эх, будь у меня хотя бы щит!» – подумал я.

Дар бросился на меня с ревом, мечом вперед. Я упал на землю и покатился ему под ноги. Принц тоже оказался на земле, в изумлении и ярости. Вокруг послышался смех.

– Твои прекрасные одеяния, принц, так можно помять! – хохотал Хугин. – Запачкаешь, не надейся, что помогу стирать!

Дар вскочил на ноги одним прыжком. Впервые за все это время он на меня посмотрел. Я прочел всю ненависть мира в его глазах и еще что-то странное и нечеловеческое, чему я не смог подобрать название.

– Ах ты грязный трус! – завопил он. – Ну ты получишь!

– Вот это бой! Ой-ой-ой! – радовался Хугин.

С этого момента поединок принял другой оборот. Меня чуть не убили еще раз, может и два, но тем временем долгожданный жар медленно снизошел на меня. Мои движения стали точней, я смог опережать выпады Дара. И скоро пришла моя очередь удивлять соперника.

Однако принц оказался фантастически ловок и неуязвим. Мои атаки ни разу его серьезно не взволновали. Минуты длились, потом – часы, не принося победы ни одной стороне, ни другой.

– Ты скоро умрешь! – повторял разъяренный Дар.

Я решился ему ответить:

– Это ты, принц, будешь глотать пыль!

Тут он снова пошел в атаку. В его ударах уже не было никакой красоты, они просто сыпались, как огненные камни при извержении вулкана. Мне требовались какие-нибудь неожиданные идеи. Без жара, который удесятерял мои рефлексы, я давно был бы мертв.

– Мальчишка бьется как черт! С чертом и бьется, кто ж кого посечёт? – каркнул Хугин.

К этому моменту только он позволял себе что-то говорить. Остальные зрители застыли как каменные и бессловесные изваяния.

– Эдо было похоже на зхватку драконов! – рассказывал потом Дизир. – Мы взе были как оглушенные, брикованные к бесту.

Начинало темнеть. Внезапно принц стал бормотать какие-то невнятные слова, которые только я мог услышать:

– Это была война, в бою… Женщины, дети? Да, ну и что? Дети – это завтрашние враги, а женщины рожают детей. И еще, слушай, я принц, скоро стану король… здесь на земле моя власть! Господи, каждому своё!

Принц стал вести себя беспокойно. Он вглядывался в полумрак то в ярости, то в испуге. В этот момент я вполне мог бы его оглушить по совету Дизира. Но я был слишком удивлен.

– Ты не имеешь права! – ревел Дар. – Оставь меня в покое.

К кому он обращался? Загадка.

И вдруг лицо принца в темноте стало меняться. Во рту показались два волчьих клыка. Темная шерсть вылезла на щеках и на лбу.

И вдруг лицо принца стало меняться

– Свита, ко мне! – позвал он. – Тащите факелы, и поживее!

Придворные выполнили приказ. Через несколько секунд площадка была освещена как днем. Принц Дар вернулся в свой нормальный облик.

Он вглядывался в меня молча, пытаясь понять, успел ли я заметить начало его превращения. Я решил притвориться, что ничего не заметил.

– Теперь принцу хорошо видно? – насмешливо поинтересовался я. – Или зажечь еще факелы и фейерверки, чтобы его порадовать?

Эта выходка вызвала смех у свиты, и даже король улыбнулся.

– А он и правда смелый! – воскликнул рыжеволосый вояка.

– Продолжим! – поторопил принц.

Я осторожным шагом пошел к нему, меня переполняло отвращение.

«Это с Годином ты говорил, – думал я. – Это он превратил тебя в оборотня. Ты просто чудовище, принц Дар, убийца детей!»

Поединок продолжился… но мне трудно рассказать, что было дальше. Жар стал таким сильным, что без преувеличения я уже был не я. И то, что я знаю сегодня о том, что произошло после зажжения факелов, я услышал уже потом от очевидцев.

– Ты скакал, выделывал невероятные кульбиты, – вспоминает Сигрид сегодня, спустя много лет. – Дар видел тебя перед собой, секундой позже ты уже оказывался у него за спиной, так что мог кольнуть его в зад. Он просто не знал, куда махать мечом. Твоя Кусандра летала как комета, это было волшебно!

Ты выделывал невероятные кульбиты, – вспоминает Сигрид

– Ды буддо проглодил черного драгона, мой мальчиг, – рассказывает Дизир. – И двои глаза медали молнии!

– Ты шел на неоправданный риск, – напоминает Гизур. – Дар мог бы проткнуть тебя раз сто, если бы не удача. Твоя удача висельника! Но все же ты показал невероятную ловкость, я должен признать. Ох! Ты заставил меня не раз покрыться холодным потом!

Дизир больше всего любит вспоминать конец поединка. Это воспоминание наполняет его радостью:

– Вот принц здоид прямой как зтолб; шатаетзя, потому что он уздал, вымотан, из него везь зок вытек. Он открывает рот, чтобы что-то зказадь, наверно, тебе что-то обидное, но вмездо эдого падает носом в пыль…

– Бум! – вставляет Сигрид. – Как срубленное дерево!

– Езтезтвенно! И ты бобедил! Ха-ха!

В этот момент обычно берет слово Хельга:

– Ты подошел к принцу медленно. Тебя тоже шатало. С пустыми глазами ты поднял меч. Приготовился вонзить его в тело Дара… И вот тут мой отец закричал!

Этот крик Гизура Белого Волка, это «Бьёрн!», которое он проревел во все горло и легкие, до сих пор стоит у меня в ушах. Он привел меня в себя и помешал убить принца Дара. Уже светало. Небо на горизонте, мерцавшее розовым, потрясло меня своей красотой.

Я чувствовал, что все на меня смотрят, и в том числе король. Я поднял Востр Великолепный, я хотел поднять его над головой, но сил не хватило.

– Я забираю назад этот меч! – сказал я, повернувшись к Харальду. – Он вернется в мою семью, он вернется к Эйрику сыну Сигура. По закону ли это, о наш король?

– Это по закону, – признал Харальд.

Громкий храп раздался в этот момент совсем рядом со мной. Принц Дар дрых как суслик.

– Ну что, мой Дар, спишь? Устал, малыш? Словно в спаленке храпишь? Буду тих, как мышь! – прокаркал ворон.

В толпе засмеялись. Харальд жестом велел им замолчать, а потом подозвал меня.

Он рассматривал меня с высоты своего дракона. Король был уже стар, его знаменитая шевелюра, некогда светлая, соломенного цвета, сейчас белела как мел. Но он был по-прежнему красив, наш король, и черты его сохранили твердость и благородство.

– Тебя ждет большое будущее, Бьёрн, – провозгласил Харальд. – Если ты решишь мне верно служить.

– Я принадлежу моему королю и моей стране, – ответил я.

Пока мы говорили, в воздухе не смолкал рев Крорра, раскаты неслись из его нутра, как из кузницы: «Грооо! Гррогодо!»

– Твой отец служил мне достойно, но потом он меня покинул.

– Это старые дела между вами, я тут ни при чем, – решился ответить я.

Король улыбнулся.

– Спит наш Дар без задних ног! – каркнул Хугин, усаживаясь королю на плечо. – Хоть он вовсе не сурок!

– Я сделаю тебе подарок, – объявил Харальд, будто что-то внезапно пришло ему в голову.

– Хо-хо! – выдал Хугин.

Король отцепил от седла небольшой холщовый мешочек.

Король отцепил от седла небольшой мешочек

– Открой! – велел он, наклоняясь, чтобы мне его передать.

Я осторожно выполнил приказ. Мешочек был не сильно больше кошелька, от него пахло соломой и молоком. Внутри было темно. Я различил сперва две желтые точки, а потом шевелящиеся очертания чего-то бледного.

Я был озадачен и взглянул на короля.

– Вытаскивай, давай, не бойся! – подбодрил меня он.

Я сунул руку в мешочек и вытащил оттуда что-то маленькое, дрожащее и холодное.

– Крааааг! – сказало существо.

Оно было похоже на птенца, выпавшего из гнезда. Под мягкой и прозрачной кожей были видны внутренности, вытянутая сопливая мордочка напоминала утиный клюв. У существа были серо-желтые глазки, заостренные резные на концах уши и на макушке два крохотных рога. Задние и передние лапки были тоненькие и изящные, как у только-только превратившегося в лягушку головастика.

– Дракончик! – обрадовался я.

– Это тебе, – подтвердил Харальд. – Я приготовил его для моего сына, но он счел этого дракона болезненным и бесперспективным. Принц Дар весьма придирчив.

– А честно сказать, меньше надо баловать! – каркнул Хугин.

– Сир! – возразил я. – Это слишком серьезный подарок!

Не считая одного-двух исключений, в те времена драконы имелись только у королей и в их семьях, как я уже говорил раньше. Этот бесценный подарок короля превращал меня в особенную персону, в чем-то равную принцу. Я был ошеломлен.

– Корми его теплым молоком и творогом, размоченным хлебом. До шести месяцев – никакого мяса, и никогда, ни в каком возрасте не давай ему овощей!

– Слишком серьезный подарок, – повторил я, рассматривая малыша.

Он поднял мне навстречу тяжелую голову, моргнул, будто здороваясь, а потом, усталый от этих трудов, свернулся комочком у меня в ладонях.

– Его зовут Дафнир, – сказал король.

– А какой он породы? – спросил я.

– Я купил его еще в яйце у рыбака-хирогвара три недели назад. Яйцо все обросло водорослями и ракушками, наверно, очень древнее. Мои слуги погрели его на солнце – и родился Дафнир. Поэтому мы не знаем, кто были его родители. Сам-то я думаю, что он из породы послушанцев. Но ты получишь ответ позже, когда он подрастет.

– Сир, как отблагодарить тебя?

– Верно служить мне в будущем и никогда не изменять.

– А-пчхи! – чихнул Дафнир, который был явно простужен.

– Отыщи своих родителей, и как следует отдохните после этого ужасного года, который вам пришлось пережить. Когда-нибудь, – продолжал король загадочным тоном, – я позову тебя для одного поручения. И ты явишься сразу… Правда же?

– Я поспешу на твой зов, сир.

– Ты мне нравишься, Бьёрн-морфир.

Услышав это слово, я подскочил на месте. Харальд смотрел на меня с довольным видом.

– Я собираю сведения обо всех детях моих вассалов, ведь они – будущее королевства. Ты, Бьёрн, совсем недавно был мальчиком с неважным здоровьем. Ты боялся темноты и не умел взять в руки меч. А сегодня ты вызываешь на бой моего сына, лучшего среди всех его ровесников. Даже больше: ты преподносишь ему урок мечевого боя и выносливости. Ты морфир, Бьёрн, и я тебя приветствую!

– Бьёрн – морфир! – каркнул Хугин, срываясь с места, как будто за ним гнались.

Бьёрн – морфир! – каркнул Хугин

Он принялся истерически кувыркаться в воздухе, повторяя:

– БЬЁРН – МОРФИР! БЬЁРН – МОРФИР!

Вся королевская свита, сокольничие, слуги… все застыли на месте.

В толпе зашептались, потом по ней побежал нарастающий шум:

– Морфир!

– Это морфир!

– Он морфир!

– Я вас оставлю, – объявил Харальд, обращаясь к своим людям. – Вернусь по воздуху, поскольку королевство нуждается во мне. Возвращайтесь не задерживаясь, без выпивок и пирушек, ведь королевство нуждается и в вас. И да поможет вам Иисус, дети мои.

– ХАРАЛЬД! О ХАРАЛЬД! – выкрикивали мужчины, стуча оружием.

– До встречи, Бьёрн, – сказал мне король. – И… – он поколебался немного, – и скажи твоему отцу… Передай ему привет от короля.

– Да, сир. И еще раз спасибо.

– И будь готов, не забудь!

– Я жду твоего сигнала.

– Прощай.

Харальд отвел в сторону Крорра, вывел его на ровную полосу на берегу высохшей речки. Дракон разбежался, так что сотрясалась земля.

Мне показалось невозможным, чтобы такое огромное и тяжелое существо и вправду оторвалось от земли.

«У него не получится», – подумал я.

Но вот с оглушительным рыком Крорр медленно оторвался от земли и полетел все выше, выше… Еще выше. Спустился метров на десять, опять поднялся… опять немного спустился.

Я видел как-то, как большую кобылу вытаскивали на веревках из оврага, куда она свалилась. Вот о чем я вспомнил, наблюдая за тем, как взлетает Крорр.

Приложив неимоверные усилия, дракон набрал наконец высоту, аккуратно повернул крылья, чтобы взять направление на север, в Упдалу, столицу нашего королевства. Скоро он выбрал нужный курс, и скорость его резко выросла.

«ПУНГРРРРРР!»

Вот теперь дракон понесся стрелой, и бедный Хугин едва за ним поспевал.

– ХАРАЛЬД! О ХАРАЛЬД! – в восторге орала свита.

Через секунду король и его дракон исчезли, оставив позади лишь крохотную черную точку – ворона Хугина.

– Обозаю эдо зрелище, змотрел бы и змотрел! – признался Дизир.

– Теперь нам пора, – сказал я.

В момент расставания рыжеволосый воин (его звали Кетиль) подошел пожать мне руку и часть свиты доброжелательно толпилась вокруг. А кое-кто, наоборот, держался подальше: я видел, они рассматривали меня, как занятную зверушку.

Гизур и остальные уже двинулись в путь, меня ждала одна Сигрид. Я вскочил в седло, и мы помчались бок о бок резвым галопом.

– Пока, морфир! – крикнул мне в спину Кетиль. – Пока, демон сражений! Надежда королевства и баловень судьбы! До свиданья, сын Эйрика!

Спускаясь к руслу реки, мы заметили принца на месте дуэли, он все еще спал.

Я сунул полотняный мешочек под рубаху и чувствовал, как Дафнир дышит, прижавшись к моему животу.

– Он совсем холодный и чихает, – тревожился я. – Надеюсь, что не разболеется.

В этот момент мы догнали других.

– Он еще не извергает огонь, вот он и холодный, – высказался Дизир, чтобы меня поддержать.

– Это тут вообще ни при чем. Драконы же существа теплокровные, да или нет? И если Дафнир из породы послушанцев, то у него и не будет огня.

– Мне кажется, он не очень-то здоровый, – высказалась Хельга. – Король сплавил тебе заморыша, Бьёрн. Готовься, что может не пережить зимы.

– Ой, нет! – испугался я.

Дафнир был мне дороже своей цены в золотых монетах, я им владел всего несколько минут, но уже полюбил.

– Я займусь тобой, – шепнул я. – Я тебя вылечу.

Гизур улыбнулся, видя, как я взволнован.

– Если кто и может помочь тебе вырастить малыша, то это Тетуна.

– Тетуна? – удивился я.

– Она ухаживала за всеми драконами короля Хакона I в Гизии долгие годы. Она разбирается и в послушанцах, и в когтистах, и во всех остальных. Это она вырастила невероята Магму.

– А почему Тетуна отказалась от такого прекрасного места при дворе? – удивилась Сигрид.

– З тех пор, как взошел на престол Хакон II, Гизия зтала плохим мезтом для троллей, – мрачно сказал Дизир. – И для полутроллей тоже. Наз там презледуют, отбирают наши земли и жгут наши дома. А наз убивают!

Мы были в районе Холмистого – села, расположенного поблизости от наших владений. Здесь каждый отпечаток дома напоминал лица погибших людей, друзей, к которым мы ходили обедать, с которыми мы танцевали и смеялись когда-то… очень давно… еще до снега.

Я поехал рядом с Гизуром.

– У принца Дара есть тайна, – сказал я.

– Я слушаю.

– Принц – оборотень.

Гизур вскинул брови.

– Ты видишь оборотней повсюду, – сказала Хельга, которая слышала наш разговор.

– Это не шутка. Я видел во время поединка, когда стало темнеть. Его лицо изменилось. Я видел, как появляются клыки и шерсть. Потом, когда зажгли факелы…

– Принц стал самим собой, – закончил Гизур.

– Ну да.

Гизур, похоже, не счел эту новость неважной. Он выглядел очень встревоженным.

– Он не знает, что я это знаю, – добавил я. – Я притворился, что не заметил.

– Это мудро, – ответил Гизур уже не так тревожно. – Дар не оставил бы тебя надолго в живых с таким секретом. И король тоже… я думаю, Харальд в курсе.

– Что ж, я не боюсь.

– Морфир никого и ничего не боится, – с улыбкой вставила Хельга.

Гизур обернулся в седле, чтобы глянуть в глаза остальным.

– Никому об этом не говорите, поняли? НИКОМУ!

В этот момент Дафнир задрыгал лапками в своем мешочке. Он визжал, как поросенок, которого режут. Пора было дать ему молока.

Как мы нашли наш дом, как отыскали место, где копать, как спустились в тролльский коридор и откопали его при свете факелов – все эти события странным образом не оставили особого следа в моей памяти. Может, из-за страшной усталости, которая мучила меня после поединка с принцем Даром.

Воспоминания мои становятся яснее, начиная с испуганного крика, который остановил нас еще до того, как мы дошли до пещеры.

– КТО ИДЕТ?

– Ари? – спросил Гуннар. – Это ты, Ари?

Это был он, наш старый рыбак, и он упал к нам в объятия, плача от радости.

– Гуннар, ах, Гуннар! Бьёрн, о, Бьёрн! И Сигрид! И ты, мой дорогой, мой старый добрый Дизир! Друзья мои! Деточки! Ой-ой!

Ари рассказал, что вода в озере стала прибывать восемь дней назад и полностью затопила пещеру.

– От таянья снега, – понял Гизур.

– Мы сейчас в комнате великанских троллей, – сообщил рыбак. – У нас не осталось еды. Жуем землю уже три дня.

Он выглядел очень измученным.

В спальне троллей каждый занял одну из ниш. Я первым делом нашел свою сестренку – при виде того, как она свернулась клубочком, худенькая, с осунувшимся лицом, мое сердце сжалось.

– Бьёрн злой! – закричал Друнн издалека, как только меня заметил.

Мама подошла нас обнять. Она тоже выглядела измученной, но несмотря ни на что сохраняла горделивую осанку.

«Мама – настоящая дама», – подумал я.

– Ваш отец очень ослаб, – грустным голосом объявила она.

Эйрик спал в своей нише. Вытянув руки вдоль тела, бледный как пергамент, он походил на каменных рыцарей на могилах.

Я подошел на цыпочках и осторожно его потряс.

Он приоткрыл отяжелевшие веки, и взгляд, которым он меня встретил, я никогда не забуду.

– Мой сын Бьёрн! – воскликнул он с чудесной улыбкой.

– Я принес Востр, – объявил я. – У меня он здесь, с собой, смотри!

Он с трудом сел и взял свой меч, положил его на колени и долго гладил в тишине. Мне даже показалось, что он вот-вот заплачет.

– О, мой Великолепный, – сказал отец, и немного цвета вернулось на его впалые щеки.

– Мы видели короля, – сказал я. – Он шлет тебе привет.

– Бьёрн отнял этот меч у принца Дара, – сказала Сигрид. – Он рисковал жизнью, чтобы его отобрать!

– Харальд подарил Бьёрну дракончика, – добавил Гуннар.

– Много всего произошло, похоже, – удивленно сказал Эйрик.

– И король скоро позовет меня для одного поручения, – с гордостью объявил я.

Эта новость, видимо, отца не порадовала.

– Поручений короля я бы на твоем месте остерегался, – проскрежетал он.

Мы навсегда распрощались с коридором великанских троллей. И поскольку дома у нас больше не было, Гизур предложил нам пожить в Хаверре. Мои родители согласились.

Все отправились в обратный путь, на Зифьорд; спасенные ехали верхом, остальные шли рядом.

Усевшись на гигантского жеребца Гизура, Эйрик озирал долину в тоске и ярости.

– Этот снег – просто чудовище! – повторял он.

– Да, так и есть, – соглашался Гизур Белый Волк.

Мы добрались до Хаверра к вечеру 16 августа. Тетуна приняла нас радостно, приготовив огромное рагу. Началась новая жизнь.

Гизур уехал на следующий день – сначала в свой дом в Хофне, потом – в столицу, куда его вызвал король. Хельга осталась в Хаверре с нами.

Обитатели Коя являлись к нам каждый вечер петь и танцевать. Постоянство этого праздника приводило в восторг Дизира, и мои родители тоже его оценили. Мама, всегда такая строгая, оказалось, умеет веселиться не хуже других. Тролли и полутролли сперва робели при такой знатной даме, но вскоре полюбили ее всей душой. А она принялась лечить у них больных и давать уроки детям.

Когда Флосси Викинг-без-Семьи впервые увидел маму, он вдруг застеснялся, как желторотый юнец. Понадобилось несколько визитов, чтобы он решился пригласить ее на танец. Скоро он стал постоянным гостем нашего дома и ни разу не пришел к нам без подарка для мамы: расписанный кистью камушек, зуб нарвала, хирогварский кинжал-пила… всякие вещи, которые женщине ни к чему, но мама всегда с благодарностью принимала его подарки.

Флосси ее боготворил. Она же воспринимала его как воина-дикаря, до которого она взяла на себя труд донести слово Иисуса Христа. Флосси, который всю жизнь клялся Рагорром, богом кровавых битв, впитывал христианство как губка. Он даже стал меньше пить огненной воды.

Мой отец ничуть не ревновал к восторгу, который вызывала у Флосси его супруга, наоборот, его это забавляло.

– Надо признать, мой соперник красив и высок, – часто иронизировал он. – И страстно увлечен твоим Иисусом к тому же.

– Не будь дураком, – сердилась мама.

– Держу пари, он скоро помоет голову.

И действительно, через три дня Флосси явился к нам причесанный, как добропорядочный паж, и благоухающий духами больше, чем сам принц Дар.

Эйрик снова набрался сил. Я выискивал у него, Гуннара и Дизира симптомы отравления снегом, но все трое чувствовали себя хорошо.

Отцу нравилось в Хаверре, он с удовольствием занимался лошадьми, а вечером не отказывался сплясать тролли-волли. Он полностью забросил идею писать воспоминания и вроде не горевал об утрате своих пергаментов. Единственное, что его огорчало, – то загадочное поручение, о котором говорил мне король.

– Это мне не нравится, – повторял он. – Не нравится совсем.

– Ты должен отказаться, – предлагала мама, тоже очень встревоженная.

– Я уже согласился.

На этих словах я их оставлял и шел кормить Дафнира.

Время летело, как бывает, когда ты счастлив. Пришла зима со своими днями в темноте и завихряющимися ветрами. Стояла середина октября, и снег все еще не показывался.

– После великого снегопада в 1015-м люди тоже не видели ни снежинки целых два года, – рассказывал Ари-рыбак.

– Ну дай-то бог! – восклицала моя младшая сестренка.

Инге, раз уж мы заговорили о ней, за эти месяцы полностью изменилась. Раньше она была такой серьезной и скромной, такой робкой; теперь же она превратилась в настоящую ведьмочку. Они с Лалой надолго сбегали в Кой и там играли с детьми троллей и полутроллей, которые редко воспитаны как ангелы.

Она играла с детьми троллей и полутроллей

Домой она возвращалась поздно ночью, не мылась и хамила родителям… Настоящая ведьма, я же говорю.

– Поговори с ней, тебя она послушает, – умоляла меня мама, когда у нее кончалось терпение.

Я шел искать Инге, чтобы уговорить ее прислушаться к голосу рассудка. Я читал ей нотации целое утро, используя все доводы, которые приходили в голову. Она вежливо меня выслушивала, но в ее поведении это ничего не меняло.

– Подождем, пока само пройдет, – предлагал мой брат, доказывая, что у него интересная жизненная философия. – Пусть только перестанет таскать мои рубахи.

Новости о жизни королевства мы получали от гонцов, которых посылал Гизур. Мы узнали, что Хакон II стянул к границе большое войско, война ожидалась летом, если не случится чуда.

Мой бой с принцем Даром долго давал пищу для разговоров в столице и в провинциях, а над его исходом многие смеялись. Дара прозвали Спящим красавцем. Он об этом узнал, естественно, впал в дикую ярость и вышел на улицу, колотя прохожих направо и налево, потом он засел дома на целый месяц, выдумывая ужасные пытки, которым он меня когда-нибудь подвергнет. В конце концов Дар вышел из дома только по личной просьбе своего отца, чтобы совершить подвиг для общего блага: уничтожить великана Драуга, который терроризировал людей, живущих к западу от Мидфьорда.

Принц Дар выманил Драуга из берлоги и своим мечом Тысяча Ран, недавним подарком отца-короля, прикончил его. Он доставил огромную голову в столицу, где народ встречал его как героя. О Спящем красавце больше не говорили.

Он доставил огромную голову в столицу

Но это приключение принесло принцу Дару еще одну радость. В берлоге Драуга среди сокровищ, накопленных великаном, он обнаружил красивую корзинку. В ней лежал детеныш дракона – весь белый и с твердой кожей. Это был невероят. Сам не свой от счастья, Дар поклялся воспитать из него бойца, которому нету равных, лучшего в его поколении. Он дал дракону имя Непобедимый.

Мой же дракончик требовал постоянной заботы. Пить ему надо было давать по часам, иначе ему грозили обезвоживание и смерть. Мы дежурили днем и ночью: Тетуна, Дизир, Сигрид, Хельга и я.

Дочь Гизура сперва смотрела на Дафнира снисходительно, звала его заморышем и недоноском, но скоро привязалась к нему, как и мы все. Теперь Хельга первой пугалась, если он кашлял или затрудненно дышал.

Когда я повторил Тетуне советы короля, она воскликнула:

– Нельзя обощей? Обять эти дурацкие зказки! Драгонам нужно разнообразное питание, как и троллям, и людям. Фрукты, обощи, лозозь и моллюзки… Им нужно бсё, и как можно больше.

– Но ему только четыре месяца, – напоминал я.

– Здоровая пища дужна в любом возразде!

Она готовила Дафниру похлебки, не слишком вкусно пахнущие, но ему они явно нравились, и он шел на поправку. Тем не менее я втайне боялся, что Дафнир,правда не переживет зиму, как предсказала Хельга. У него случался то сильный жар, то приступы астмы, раз десять он впадал в летаргический сон… К счастью, Тетуна всегда знала, что нужно делать, как спасать.

Пришло лето (снега за зиму не было ни разу), Дафнир как-то утром проснулся без соплей на мордочке, и дыхание его было тихим и ровным. Мы нашли его сидящим в своей колыбельке, он был очень горд и улыбался.

Это был первый раз, когда он смог провести сидя больше трех секунд.

– МРООООГ! – проблеял он, радуясь своей победе.

– Думаю, двой козленок в безопазнозти! – объявила Тетуна. – Но не надейзя выразтить из него чемпиона, он на взю жизнь озтанется хрупким и болезненным.

– Послушанец в любом случае не может стать чемпионом, – заметил Гуннар.

– Зколько раз вам бовторять, я видела дрех малышей-послушанцев, и они были зовзем не похожи на Дафнира.

Мы все знали мнение Тетуны: по ее словам, Дафнир был угрюмец.

– У угрюмцев серая кожа, – спорил я. – А Дафнир прозрачный, бесцветный.

– Он еще не показал звой назтоящий цвет, вот и взё. Кстати, цвет разный у разных озобей даже в одной земье. Вот Зигурнир-послушанец…

– Я его видела, – похвасталась Сигрид.

– …он яблочно-зеленый, а его мать Фни, мир ее праху, была физдашкового цвета.

– А какие из себя угрюмцы? – спросила Хельга.

– Такие же пугливые и мирные, как послушанцы.

– РРААВРРР! – рыкнул в эту минуту Дафнир.

Можно подумать, ему не нравился ярлык вежливого дракона, который ему пытались навязать.

– И у них тоже нет огня. Зато они летают. Так что если за незколько мезяцев у нашего Дафнира подразтут крылышки, мы поймем, что это угрюмец.

– А черные? – блестя глазами, расспрашивал Гуннар.

– Да уж, вам черных подавай! Пламя мощное, лёт отличный, когти и зубы длинные… и езтезтвенно, они говорят. Я тебе двадцать раз раззказывала!

– А характер у них какой? – настаивал брат.

– Говорят, они неукротимые и злые, а еще большие обманщики. А другие говорят, что они дружелюбные, нежные, прямо овечки! Но те, кто на замом деле, звоими глазами видели черных драконов, давно уже умерли, и я бы зказала, что мы уже не знаем точно, какими они были. О черных драконах раззказывают зказки, и это всех запутало.

Моя слава морфира постепенно распространялась по миру. В одно прекрасное утро Флосси обнаружил воина, вооруженного луком, который прятался у нас за домом. Этот молодой дурачок пришел пешком из Скудландии и планировал убить меня, чтобы покрыть себя славой. Наш Викинг-без-Семьи сломал его лук, немного попортил лицо, а потом ударом ноги проводил в родную Скудландию.

Мы с Сигрид отпраздновали нашу официальную помолвку в конце мая, после стрижки овец. Гизур Белый Волк специально приехал, как и родители моей милой, прибывшие из глубин Аггафьорда. Это был отличный праздник, где речи соревновались в поэтичности, а тосты сменяли друг друга до бесконечности. Мы пели. Мы танцевали. Тетуна не убирала свою флейту до рассвета.

Флосси явился с тюленем-ревуном и тремя полуголыми девушками-троллицами. Инге и Лала затесались в группу танцоров-хирогваров, подражая их неловким движениям и странностям (хирогвары лишены музыкального слуха, поэтому не могут двигаться под музыку).

– Вот так танец Святого Витта, – потрясенно воскликнул мой отец.

Гуннар исполнил потом танец с кинжалами, который чуть не закончился плохо. А Друнн разглядывал всех с недовольным видом и злобно бурчал.

– Не нравится! – крикнул он прямо в лицо отцу Сигрид, который чуть не свалился со скамейки.

Мои будущие теща и тесть не привыкли к такому количеству людей, они вообще никогда не выезжали из своей деревни.

– У нас в Аггафьорде нет ни троллей, ни хирогваров, – призналась мне Сигрид. – И танцуем мы тихие агавоты, а не дикие тролли-волли, как тут.

Мои будущие родственники рано ушли спать, Сигрид проводила их до спальни. Они настояли, чтобы она зашла на минуту, и вот какой разговор за этим последовал – так мне его пересказала Сигрид:

ОТЕЦ: Получается, Бьёрн настоящий и подтвержденный морфир…

СИГРИД: Да.

ОТЕЦ: И он победил посланца снегов и дал урок обращения с мечом принцу Дару…

СИГРИД: Да.

ОТЕЦ: И король скоро вызовет его, чтобы дать некое поручение.

СИГРИД: Да.

Молчание.

ОТЕЦ: Знаешь, я хотел бы твою помолвку отменить. И чтобы ты вернулась с нами в Аггафьорд и вышла замуж за Холли, сына Готара. Ты его знаешь. У него большие уши, вообще нет своего меча, но он добрый парень, работящий, и жизнь твоя с ним будет спокойной.

МАТЬ: Он унаследует большие владения. Вы будете жить в краю, где много пастбищ.

ОТЕЦ: Да, я хочу, чтобы ты вернулась с нами. Это мое желание. Только ты же не согласишься.

СИГРИД: Нет.

ОТЕЦ: Потому, что ты влюблена в Бьёрна и не можешь без него жить.

СИГРИД: Да.

Опять молчание.

ОТЕЦ: Тогда ладно. Что ж поделаешь. Мы с твоей мамой будем молиться каждый день, чтобы ты была счастлива, но мы не прочтем ни одной молитвы о том, чтобы у тебя была спокойная жизнь. Потому что с таким спутником, какого ты себе выбрала, это просто невозможно.

Гизур Белый Волк ничего не ел весь вечер, зато он выпил бутылку медового пива и заставил себя пробыть на празднике до самого конца.

– С ним такого не было уже очень давно, – растрогалась Хельга.

На следующий день после помолвки Гизур подозвал меня. С озабоченным видом он протянул мне свернутый пергамент с печатью короля. Я развернул его и прочел слова, начертанные рукой Харальда I:

Получается, дом примерно 4,5 метра и труба – еще примерно 6 метров.

Переводится с древних языков как «Хвала Богу».

Примерно 9 килограммов. – Прим. ред.