Фото́[2] положила руку на живот.

– Богородица моя, сделай так, чтобы не сегодня я родила, и пусть дитя не выйдет меченым.

Со дня, как узнала, что родит после Трех святителей, обливалась Фото холодным потом.

– Доброго Сретенья тебе, моя девочка, зима уже почти позади, и хорошо. Скоро придет пора разрешиться тебе от бремени. А зима не помогает растить детей.

– Бабушка, откуда ты знаешь, что я рожу именно тогда? А вдруг днем позже?

– Все будет хорошо. Не тревожь себя дурными мыслями.

Но дурные мысли тревожили Фото. Снова и снова она считала и пересчитывала дни, всякий раз отмеряла время по великим праздникам, коих после Трех Святителей еще три. День Святого Трифона – покровителя виноградарей. Принесение во храм, или день Богородицы, останавливающей мельницы, потому что и мельницы будут стоять, и мели-не мели, всё одно – молоть не будут. И – Симеон Богоприимец. В него-то дети и рождаются мечеными. И захоти Фото, забыть об этом она бы не смогла.

Разве не слышала она десятки историй о страшных событиях, что происходили в Симеонов день? Разве не в такой день на острове напротив родился ребенок с кривым ртом, ушами на затылке, глазами на макушке? Мать ничего не сказала из страха перед деревенскими: боялась, что те заберут малыша и оставят на перекрестке без воды и хлеба. Спеленала его хорошенько и никому не показывала. Рос этот ребенок, и росли его рот, уши на затылке, глаза на макушке. И таким он стал большим, что пеленки теперь его не укрывали. И взяла его мать как-то ночью, и поглотила их обоих черная тьма. С тех пор никто их и не видывал, никто о них и не слыхивал.

Фото перекрестилась. Поднялась и воскурила ладан, пройдя по всему дому, чтобы не было в нем места для злого. Но если зло и ушло, то мысли остались. И если бы только мысли, так еще же и тошнота, которая не оставляла ее целых девять месяцев.

Все эти месяцы Фото будто странствовала по бурному морю и на каждой волне изливала желчь. Она все наглаживала живот – вдруг да и успокоится, но как же, без толку. Поймала волну, встала и пошла. От подушки не отрывалась, да вовсе не отдыхала. Спала на ходу, и ничего ей не помогало. Двери, окна, каждую мачту чувствовала.

Тихую деревню, уцепившуюся за края скал, день напролет укрывала тень соседней горы. Море простиралось в двух шагах, но здешние люди чувствовали себя горными жителями. Рожденные под сенью Кофины – так гора звалась, – то же имя они дали и своему поселению.

Под Кофиной родилась и Фото, на пять лет позже Стратоса, своего мужа. С детства они были неразлучны. Жили в соседних домах. Впереди шел Стратос, позади Фото вышагивала. За всю свою жизнь она на всё привыкла смотреть именно так – из-за его спины.

Однажды Стратос обернулся и взглянул на нее:

– Что ты ко мне привязалась, малявка?

Фото чуть не ударилась в слезы – подумала, что ее сейчас прогонят. Мальчики в деревне были суровыми, с малых лет привыкали к трудностям. Когда они появлялись на свет, имена им давали по тому занятию, что ждало их, когда подрастут. Один должен был стать дровосеком, другой – возделывать землю, третий – ходить за свиньями, четвертый – за ослами. Стратос смотрел на Фото, и ей казалось, что она вовсе язык проглотила. Она знала, что Стратос идет кормить свинью, и в смятении выпалила то же и про себя:

– Я иду к нашей свинье.

– Да что ты говоришь, малявка, вроде как у вас и свиньи никакой нет?

Теперь Фото захотелось сбежать. Мало того, что она таскалась за ним безо всякой причины, так у них еще и свиньи не было. Стыдно-то как… В деревне семьи, которые не могли позволить себе свинью, считались самыми бедными. Говорили даже, что в дома, где в канун Рождества не раздастся визг свиньи, которую режут, новый год не придет.

Своими словами Стратос ранил Фото в самое сердце. Все отец виноват: покинул дом, уехав в другую страну и оставив семью. Мама делала что могла, лишь бы Фото росла без забот, но свинью они в этом году не купили. Фото толком и не помнила отца, но простить ему жизнь без свиньи не могла:

– Мама, я не перейду в следующий класс в этом году?

– Если умеешь читать, перейдешь.

– Но мы же не купили свинью.

– Фото, новый год и с вареной курицей прекрасно наступит, свинья для этого не нужна.

Фото маме не поверила. Во взглядах других детей ясно читалось: с ее семьей что-то не так. Она слышала плач и вздохи бабушки. Все дело было в свинье. Все, чего Фото страстно желала, – получить свинью. Этого она хотела даже больше, чем возвращения отца.

И теперь она стояла за спиной Стратоса.

Он засмеялся, как будто жалея, что был так резок.

– Ладно, малявка. Раз уж ты таскаешься за мной везде, пойдем к нашей свинье. Не плачь. Будем вместе за ней ухаживать.

С этого дня Фото собирала для свиньи Стратоса все объедки. Оказанную им великую милость Фото так и не забыла, все детство была ему благодарна. Они стали неразлучны: каждый день шли одной и той же тропой к свинарнику, сначала кормили свинью, а затем играли с ней. И какие только истории не выслушала та первая свинья. На Рождество ее зарезали. Фото плакала навзрыд, но Стратос сказал, что свиньи на то и существуют, чтобы их есть.

Вот так они и влюбились друг в друга – ухаживая за свиньей. Шло время. Фото потеряла уже обоих родителей. Они со Стратосом выросли. Однако даже спустя годы все самые важные разговоры они вели возле свиньи – как привыкли. Именно здесь Стратос рассказал о своей мечте – уйти во флот. Фото стало страшно – она не представляла своей жизни без него. А потом Стратос добавил, что на самом деле у него две больших мечты: море и Фото. Стратос получил и то и другое. Он сделал Фото своей женой, а через несколько дней после свадьбы уехал наниматься на корабль. К счастью, он не оставил Фото одну, их страсть уже принесла плоды. Фото чувствовала, как растет в ней любовь Стратоса. Она написала мужу, и тот обещал вернуться к рождению ребенка.

Фото не рассказывала ему в письмах о головокружении и тошноте: боялась показаться недовольной и сварливой. По морям ходит он, а на бури и шторма жалуется она, сидящая в тени Кофины. «В следующий раз, – решила она, – точно напишу». Фото никак не могла взять в толк, что тому было причиной. Может, ребенок плавал в ее животе неустанно? Или она каким-то загадочным образом следовала за Стратосом в его долгих путешествиях? Она ничего не знала о море, и ее беспокоило, что, тоскуя по мужу днем и ночью, она видела его только в бушующих волнах. «Стратос, – выдохнула она, но что-то в ней договорило остальное, – Ах, Стратос, пожалуйста. Брось все и приезжай. Я больше не выдержу без тебя».

Фото почувствовала, как толкается ребенок, и прижала руку к животу.

– Не торопись, детка. Завтра тоже будет день. Не надо рождаться сегодня. Давай потерпим еще денек.

Пришла бабушка, совсем крохотная от прожитых лет, и сразу отправилась на кухню. Фото услышала, как бабушка зажигает лампадку и кладет девять земных поклонов, и прошептала:

– Бабушка, мне страшно.

Бабушка вошла. Она подошла к Фото, поцеловала во взмокший лоб, а затем, опустив взгляд, прикоснулась к ее животу.

– Началось?

– Нет, бабушка, я могу продержаться до завтра. Скоро стемнеет. Завтра, он родится завтра. Мне страшно, бабушка. Я боюсь, что ребенок будет меченым.

– До полуночи, Фото, ты родишь до полуночи. Так что будь готова. Этого не изменить. Если уж суждено ребенку родиться сегодня, сегодня он и появится на свет.

Бабушка бросилась в свою комнату, зашуршала чем-то в сундуке. Слушая этот звук, Фото вдруг почувствовала, как ускоряется дыхание. Теперь она втягивала и выдыхала воздух часто-часто – как лошадь, идущая в гору.

– На дикие горы, на бесплодные деревья, на птиц в долине пусть перейдут оспины да рябины.

Наконец появилась бабушка – в руках у нее была длинная белая рубашка.

– Давай, детка, смени-ка одежду на эту, из поденного полотна. За один день моя мать спряла ту пряжу и соткала полотно, и я хранила эту рубашку долгие годы.

Фото, просияв, скинула платье и надела рубашку.

– Нет такого зла, что не исправило бы поденное полотно. Так говорила моя мама. Все оно отгоняет, все, от болезней до ворожбы.

Фото легла на кровать, отпустила бабушку за повитухой и погладила свой живот. Усмирила волны Стратоса и призвала его к себе. Море ее тела словно бы улыбнулось ей, впервые за девять месяцев шторм унялся, и она жалобно закричала, чтобы хоть так успокоить свою душу.

Ребенок родился, и был это мальчик. Бабушка положила его Фото на грудь, на полотно рубашки, сотканное за один день. И дитя, будто услышав биение сердца матери, затихло.

– Все у него в порядке. Настоящий мужчина – твой сын, – прошептала ей бабушка.

Фото обняла сына, погрузилась в сон, и теперь уже вместе они плавали в волнах. И добралась Фото до Стратоса, и показала ему сына.

– Смотри, я справилась. Все для тебя, Стратос мой. Настоящий мужчина – твой сын.

Тот поднял ребенка над свиньей. «Откуда на корабле взялась свинья?», – подумала было Фото. Но в своем крепком сне она уже ни о чем не могла спросить Стратоса.

Симос как угорелый бежал по деревенским закоулкам. Он поспорил, что не боится темноты. Остальные ждали его на площади – ждали и следили с самого верха за тем, как его тень змейкой скользит по переулкам.

Вдоль домов наверху это легче легкого, каждый сможет. Двери открыты, да к тому же еще немного света просачивается через замочные скважины. Вот Симос уже промчался мимо закрытой кофейни кир-Фомаса[3]. Запрыгнул на ящики, где догнивало несколько забытых помидоров. Какая-то кошка громко мяукала. В спешке Симос наступил на пластиковую бутылку, потерял равновесие и зашатался. Дети еще не успели отсмеяться, как увидели, что тень поднимается и снова пускается бежать.

Симос услышал смех друзей, резко остановился и устремил взгляд к площади. Но он увидел лишь тьму и на мгновение – маленький огонек, что заставляет ночь улыбнуться. Кажется, Йоргос включил фонарик, чтобы подать знак. Симосу тоже предлагали взять фонарик с собой, но он отказался.

– Да не боюсь я темноты, говорю вам. Если уж я и пускаюсь во все это, так хочу обойтись безо всякой помощи.

С самого полудня мальчишки спорили: измеряли разницу в росте, делая зарубки на коре кипариса, который высился на площади. Маркос достал складной нож и выцарапывал отметки – новые над сделанными в прошлые годы. Каждый посмотрел на свою черточку, потом все их сравнили. Маркос превосходил остальных на целую ладонь; за ним шел Йоргос, потом Вретос, Илиас и, наконец, Симос. Все обернулись и воззрились на него с жалостью. Ну не позор ли оказаться ниже всех? Однако Симос не сдался. Нет, он не рассчитывал с таким ростом стать вожаком в играх: так или иначе Маркос был старше всех. Ему уже много месяцев как исполнилось тринадцать, и он был прирожденным главарем, никому не уступал дороги. Он громко разговаривал, дрался, кричал на всех и каждого. В последние годы он окончательно отвоевал свое право лидерства, тут и вопросов не было. Все это знали. Симос принял это так же, как другие. Никто сегодня и слова не сказал, когда зарубка Маркоса на израненном кипарисе оказалась куда выше их собственных. Маркос тогда торжествующе вскинул руки, повернулся и показал им язык.

– Старший всегда останется старшим! – прокричал он. – Падите ниц перед вашим вождем.

Мальчики растерянно переглянулись. Маркос это всерьез, или это еще одна из его дурацких шуток?

– Что вы таращитесь, тупицы, сказано же, падите ниц перед вождем вашим!

Все слегка наклонили головы, Илиас упал на колени. Симос даже не шелохнулся.

– Ты почему не кланяешься, а?

– Ты выше всех, да. А я ниже всех, но никому кланяться не буду, да и тебя не боюсь.

– А чего же тогда ты боишься, ягненочек?

– Ничего не боюсь.

– И даже Аневалус или Леракий не боишься?

– Даже их.

Все обернулись и уставились на него. Даже Маркос не нашелся, что сказать.

Аневалусы и Леракии были злыми ночными духами. Они появлялись в селении Аневалуса и еще одном, чуть дальше, – в Леракиа. Эти существа были разными, да и вообще в каждом окрестном уголке водились свои темные силы. Не было в деревне человека, который бы не слышал о них.

Духи являлись только по ночам, потому что не желали иметь с людьми ничего общего. Симос немало слышал о них от маленькой бабушки – она была почти самой старшей в округе. Маленькая бабушка рассказывала, что духи живут здесь испокон веков, их видят с давних времен. Они похожи на младенцев – безволосые, с вытянутыми как кабачки головами. Но страшнее всего глаза – горящие угольки, что не погаснут никогда.

– То некрещеные детки, мальчик мой. Они лишены тела и крови Христовой и ищут свою мамочку, чтобы отнять ее душу и с этой взятой в долг душой войти во врата Нижнего мира, – так рассказывала Симосу маленькая бабушка. Она знала бесчисленные истории обо всем на свете, в том числе про русалок и злых духов, что жили в деревне.

Сказки не нравились Симосу, но слушать прабабушку он обожал. Он заставлял ее рассказывать то про одно, то про другое, и не было конца ее историям, и все они казались всамделишными. У каждого духа были имя и своя печальная история. Симос настолько сжился со всем этим, что где-то в глубине души и верил. Может, он даже хотел бы повстречать какую-нибудь одинокую тень с глазами, похожими на горящие угольки. Прабабушка обнимала его и говорила:

– Тебе, мой Симос, нечего бояться. Ты один во всей деревне родился на полотне, сотканном за день. Поденное полотно изгоняет все. И ворожбу, и демонов, и духов. Никогда ничего не бойся.

Эти слова звучали в мыслях Симоса, когда он выпрямился во весь рост перед Маркосом. В руках у того все еще был раскрытый нож. Маркос приблизился к кипарису и указал на зарубки.

– Ну, смотри сюда. Видишь, где я и где ты. Я тебя почти на две ладони, причем раскрытые, выше. А ты, птенчик, не хочешь признавать меня вожаком?

– Я уже сказал. Ты выше всех. Ты старше всех. Ты знаешь больше всех. Но кланяться тебе я не буду.

– Изображаешь тут умника, а сам несешь околесицу. Как это ты не боишься Аневалус и Леракий?

– Вот так – не боюсь, и все.

– Бери свои слова обратно, ты, грязный трус.

– Не возьму. Тебе-то что до того? Может, это ты боишься?

– Кто еще здесь боится, ты, малявка?

– Тогда почему бы тебе не прогуляться по всем деревням в низине? Через заброшенные дома, через Леракиа, через Дурную реку и через Обрыв.

– Захочу и прогуляюсь.

– А я вам говорю, что один, без кого-либо из вас, пройду до Камней Виолеты.

Мальчишки обернулись. Каждый взглянул на Симоса так, словно он только что выругался самыми страшными словами в мире. До Камней Виолеты? Да никого в целом свете не найдется, кто рискнул бы пойти туда. Лучше уж отправиться к краю вселенной без еды и воды, чем к дому безумной. Дома, конечно, уже толком не было – камни одни остались, обглоданные ветром и дождем. Прежде, когда там еще жили сестры Виолеты, это была большая крестьянская усадьба. Теперь от нее уцелела лишь малая часть – она выдерживала еще натиск времени, времени, которое пришло и превратило в руины все остальное.

Некоторые деревенские женщины поговаривали, будто дом уничтожило не время, но грехи – какое-то смертоубийство там случилось. Виолета была младшей из сестер и с первых своих дней отличалась от прочих: разговаривала с деревьями, с цветами, с птицами и животными. По утрам ее находили спящей в птичнике или в конюшне в обнимку с новорожденным жеребенком. Поначалу семья скрывала ее выходки, но чем старше Виолета становилась, тем хуже шли дела. А потом случилось что-то, и после смерти матери она стала дни и ночи проводить на кладбище. Сестры жаловались, что из-за Виолеты ни один жених и близко к их дому не подойдет. Отец подписал бумаги, Виолету заперли в клинике, чтобы вылечить; там ее и забыли. Годы шли, женихов так никто и не увидел, отец умер, а за ним одна за другой ушли сестры. Словно бы какое проклятие поразило дом. Усадьба впала в запустение, и мыши обгладывали ее.

И вот однажды кто-то из деревенских увидел, как из трубы вьется дымок. Он рассказал об этом всей округе, и каждый принялся судить на свой лад, что же там такое происходит. Одни утверждали, что это призраки, другие – что какие-то лиходеи превратили руины в тайное убежище. Наконец мужчины деревни собрались, отправились к тому дому и постучали в дверь. Им открыла женщина. Это была Виолета.

Как она добралась до деревни, не знал никто. Никто не видел, как она приехала. Она излечилась? Или из-за того, что все умерли, некому было больше подписывать бумаги, продлевая ее заточение?

Первое время все в деревне только и делали, что судачили о Виолете. Рассказывали истории о том, как она была маленькой. Каждый хоть что-то, да припоминал. Не было дома, где бы по вечерам про нее не болтали, но едва поблизости оказывались дети, разговоры тут же стихали. А уж если хотели их припугнуть, пугали Виолетой: «Вот ужо я тебе Виолету сейчас позову» или «Я тебя брошу в Камнях Виолеты». И вот теперь Симос бросает вызов всем их страхам.

– Да, говорю вам, пойду к Камням Виолеты.

– Придержи коней, никуда ты не пойдешь, а то…

Маркос попытался придумать что-нибудь ужаснее, однако не сумел, ведь ничего ужаснее на свете не существовало. Камни Виолеты были самым мрачным кошмаром мальчишек.

– Сказал, пойду.

– Иди, только сам будешь виноват, если вернешься в слезах! Так что не надо говорить своей матери, будто это мы тебя туда отправили. Эй, вы, дурачье, вы – свидетели. Он сам сказал, что пойдет туда.

– Не ходи, Симос. Свихнешься, как и она.

– А если она тебя съест?

– Если она меня съест, вряд ли я вернусь.

Йоргос отдал ему свой фонарик. Сколько Симос ни просил его раньше, друг ни за что не соглашался расстаться с фонариком, а теперь сам протянул.

– Он мне не нужен, Йоргос. Я сам должен это сделать, без помощи. Я справлюсь.

– Смотри не наделай в штаны от страха, – прошипел Маркос.

Симос попрощался со всеми и понесся по улочкам. Он был полон решимости. Ни за что не вернется, если не доберется до Виолеты. Он и раньше пробовал туда отправиться, безо всякого спора. Пробегал по пустынному селению в низине и на повороте к Камням Виолеты тормозил, карабкался на скалы и пытался разглядеть ее.

Однажды он видел Виолету меж камней: смотрел, как ее волосы развеваются на ветру, и не мог пошевелиться, пока та вдруг не обернулась и не устремила взгляд в его сторону. Невозможно – она не могла его увидеть. Но Симос испугался. Он кинулся прочь так, будто за ним гнались. Упал, ударился, вернулся с разбитыми коленками, чтобы услышать мамины причитания: «Ну, почему, мой мальчик, ты так неосторожен? Почему ты все время падаешь? Но ты не виноват. Это все крестный, которого тебе нашел твой отец. Одно прозвание, что капитан, а в карманах ветер свищет. Даже пары ботинок тебе не прислал. И что, нельзя было хоть разочек расщедриться? Хоть когда-нибудь? Как ты научишься правильно ходить, если не носил ботинки от крестного?»

Вот так она всегда: начинала его бранить, но на полпути обращала ярость на кого-то другого. Один Симос был у матери, отец же вечно пропадал в море. Ей всю жизнь приходилось все решать самой. И ей не нравилось его ругать.

Симос представил, как мама и маленькая бабушка сидят перед камином и ждут его. Прабабушка вовсе не была маленькой, она давно разменяла восьмой десяток, но все звали ее – такую крошечную и хрупкую – маленькой. Тростинка в юности, с годами, что легли бременем на плечи, она сгорбилась и стала совсем крошечной.

Свою бабушку Симос не знал: мама была совсем юной, когда осиротела. Вырастила ее прабабушка. Мама привыкла звать ее просто бабушкой, а Симос – маленькой бабушкой.

Наконец Симос домчался до края деревни. Тени следовали за ним все это время, трепетали, ложась на дорогу и на стены домов. Добежав до стены последнего дома, с ним простилась и последняя тень.

По грунтовой дороге он понесся еще быстрее. На следующем повороте начинались Аневалусы – маленькие усадьбы, участки. Как и в деревне Симоса, дома здесь тесно жались друг к другу, почти сливались, дворов не было. Сады каждого семейства находились за пределами деревни, и выращивали там только самое необходимое: салат, кабачки, помидоры, а летом можно было и арбузы увидеть.

В кустарнике за спиной Симоса послышался какой-то звук, и он остановился как вкопанный. Он не сомневался: еще мгновение – и вспыхнут два глаза-уголька, и появится одно из созданий, скитающихся по этой деревне. Шум не стихал, переходя теперь в чей-то плач. Все один в один, как рассказывала маленькая бабушка.

Симос бросился было бежать подальше от страшного звука, но тот его преследовал. Симос вернулся, подошел к кустам и услышал громкий лай. Наклонившись, он увидел собаку, привязанную за лапу к изгороди, – какой-то крестьянин, должно быть, оставил ее, чтобы отпугивать нежеланных гостей, да и забыл на много дней. Пес был весь в грязи и листьях и ощерился, когда Симос его погладил.

– Ты чего хочешь, чтобы я бросил тебя здесь или чтобы выпустил на волю, глупая ты псина?

Пес, словно поняв, что ему говорят, распластался на земле и больше не шевелился. Симос принялся бороться с веревкой – никак не мог ее распутать. Казалось, еще немного, и он придушит собаку. Когда руки задрожали, Симос наклонился, попытался потянуть узел зубами, и тот наконец поддался. За следующие несколько секунд Симосу удалось освободить пса.

– Ну, ты – счастливчик. Беги теперь. Ты свободен. Беги, тебе говорю.

Пес стоял и смотрел на него, не двигаясь с места.

– Ну, если ты не уходишь, то я точно пойду. У меня дела.

Симос сделал два шага, два шага сделал и пес.

– Ну, беги же, кому говорят.

Симос наклонился и сделал вид, что подбирает камень; пес в испуге снова спрятался в кустах. Симос бросился бежать. Он не оглядывался. Ему жаль было пса, но он не смог бы взять бедолагу с собой: мать и слышать не хотела о собаках. Не говоря уже о том, что Симоса мог увидеть тот, кто привязал пса, и принять за вора. Да и потом, как бы он вернулся на площадь с шелудивым псом? Так что все к лучшему.

Симос пулей пронесся через Леракиа, потом через высохшее поле. Чуть дальше он увидел Одинокое Дерево – так его называли в деревне, потому что оно стояло само по себе среди скал. Дерево. Гора. А дальше до самого горизонта – только море.

Когда-то, рассказывала маленькая бабушка, люди праздновали день Одинокого Дерева: один раз в году, в конце весны. Двадцать седьмого мая собирались здесь, принося еду, и пировали под его раскидистыми ветвями, взрослые даже и выпивали по рюмочке чего-нибудь покрепче. У всех было хорошее настроение, случались и танцы. Теперь же Дерево стояло в одиночестве. Вот уже много лет минуло с последнего счастливого праздника. «Вот когда вырастешь, Симос, сводишь меня на прогулку к Одинокому Дереву. Чтобы увидела я бесконечное море. Чтобы мы посидели и перевели дух. Что такой тени пропадать даром? Такой тени ни одно дерево не дает. Только это. Оно нуждается в компании. Мы и отцу твоему пошлем весточку на корабль, чтобы вернулся побыстрее и посмотрел на тебя, каким ты стал настоящим мужчиной», – так говорила Симосу бабушка.

Теперь же под покровом ночи Одинокое Дерево – предвестник волн – застыло молчаливым путником, остановившимся передохнуть.

Издалека увидел Симос Камни Виолеты. Как же доказать всей компании, что он сюда добрался? Он замедлил шаг. Ароматы тимьяна, орегано и базилика окружали его – точно такие же доносились к нему в комнату через окно. Он медленно-медленно подвигался вперед, чувствуя под ногами камни, оцепеневшие в дремоте. Полная темнота. Ни лучика света. Ни капли тени. Где Виолета? Что же ему взять с собой? Камни же везде одинаковые. До двери – два шага. Там внутри, должно быть, спит безумная Виолета.

Симос заметил окно, а на нем – три горшка. Он протянул руку, тронул листья базилика и замер, испугавшись, что поплывший от растения аромат выдаст его. И тут жутким проклятием загремел громкий лай. Пес – он шел следом, не отставая. Симос погиб. Теперь точно погиб! В отчаянии он замахал руками, чтобы прогнать пса, но тот стоял на месте, виляя хвостом. За спиной Симоса послышался женский голос:

– Где ты был, мой хороший? Где ты был, Мани? Три дня и три ночи я сижу здесь и слышу, как они зовут меня. Внутри моей головы. Их голоса. Как только их рты выдерживают такие слова? Они желают отмщения, Мани, слышишь меня? Что я им сделала? Мани?

Пес прошел мимо. Симос проводил его взглядом и только тогда обернулся. Виолета стояла метрах в двух от него, наклонившись и раскрыв объятия навстречу собаке.

– Кого это ты привел? Ты друг или враг? Почему ты молчишь? Кто ты такой?

На Симоса устремился взгляд, полный любопытства. Один глаз Виолеты был белый как молоко, мертвый, второй – черный как смоль, живой.

– Это просто я, госпожа. Я нашел вашу собаку, она была привязана в Аневалусах.

– Так ты ребенок? Мне нравятся маленькие дети!

На мгновение Симос представил, как Виолета вместе с Мани обгладывает его косточки, и тут же подумал, не броситься ли наутек, чтобы спасти свою жизнь. Но что-то в выражении лица Виолеты заставило его устыдиться собственных мыслей.

– Я не так уж хорошо вижу, потому и не встретила тебя поприветливее. Мне очень не хватало моего Мани, я уж решила, что потеряла его. А ты привел его обратно. Ты – его спаситель. Ты – мой маленький герой. Так, давай-ка начнем все сызнова. И давай познакомимся, как положено. Я – Виолета, а это – Манис. А тебя как зовут?

– Симос.

– Симос как Симеон, серебряное имя, драгоценное… Благодарю, мальчик мой.

– Не за что, госпожа, пес просто попался мне по дороге.

– Правда? А где ты живешь? Я уже много дней не говорила с людьми.

– Я живу в деревне, но пошел на наше поле в Аневалусах. По пути нашел вашего Маниса и так дошел сюда.

– Как же мне везет сегодня. И как бы я жила без Маниса? Он – мой друг, глаз, которого мне недостает, теплые объятия по ночам.

– Госпожа, мне уже пора идти.

– Не уходи так скоро и зови меня Виолетой. Теперь мы уже не незнакомцы. Друзья однажды – друзья навсегда. Предатель однажды – предатель навсегда. Так, господин Драгоценный?

– Так.

– Присядь-ка здесь, а я принесу тебе подарок.

Симос украдкой оглядел комнату, видневшуюся за приоткрытой дверью. Чисто и аккуратно прибрано. Цветастое покрывало брошено на кровать. Рядом – кресло-качалка. На столе – маленькая ваза со свежими полевыми цветами. Симос услышал шорох – Виолета что-то искала, затем – ее шаги, и торопливо устремил взгляд в сторону моря.

– Вот, я нашла.

Виолета села рядом с ним. В руках она держала маленькую подушечку в форме сердца. Ее украшала вышивка – цветок и под ним каллиграфически выписанная буква В.

– Это фиалка? – спросил Симос, дотронувшись пальцем до цветка.

Виолета тоже положила руку на подушечку. На мгновение ее пальцы коснулись ладони Симоса.

– Морская виола, дикая фиалка. Фиалка – знаменитый цветок, а виола более тихая, скромная, она расцветает на берегу моря весной. Похожа на фиалку, но цветы у нее не такие крупные. Фиолетовые, розовые, белые и красные. Виолы, дикие фиалки, счастливы на своем берегу. Они свободны.

– Очень красивый цветок.

– Я сама его вышила.

– Это слишком ценный подарок, я не могу его принять.

– Нет, я хочу, чтобы эта подушечка была у тебя. Ты еще совсем дитя. Такой же маленькой была и я, и, как и ты, я когда-то вылезала в окно и носилась по ночам. Знаешь, в те времена моя семья звала меня Виолой. Если придешь ко мне когда-нибудь еще, я могу рассказать тебе много историй. Тебе нравятся истории?

Симос кивнул.

– Придешь еще раз?

– Приду, госпожа.

– Виолета.

– Приду, Виолета.

– Манис и я будем ждать тебя.

Симос прижал подушечку к груди и помчался обратно. Он все бежал и бежал, остановился только неподалеку от Одинокого Дерева, обернулся и всмотрелся вдаль. Ему удалось разглядеть Виолету. Она все сидела на том же камне, а рядом, на соседнем, – Манис. Темнота, подобно реке, стекала к морю, а эти два белых пятнышка казались барашками на его первых волнах.

Сгустилась ночь. Снова. Как вчера. Снова день сменился ночью. Как каждый день.

По ночам я больше всего сожалею о том, что земля сливается с морем и мой глаз, тот, что видит, не может его различить. Что бы я там ни говорила, море – это компания. Лучшая, если не считать тебя, Манис. Манис, ты вернулся, и теперь мне не нужно разговаривать самой с собой, я снова все рассказываю тебе. Ты мне еще и друга привел сегодня вечером. Маленький слиток серебра. Симоса. Я не видела детей с тех пор, как сама была ребенком. В клинику детей приводить не разрешали, да и вправду, вряд ли это подходящее для них место. А я, маленькая, для клиники вполне подходила. Пусть заплатит за это отец, который со всей своей любовью подписал бумаги и запер меня там. Кто знает, сколько земли ему пришлось продать, чтобы меня туда взяли.

Незадолго до того, Мани, незадолго до того, как ты вернулся, я сидела в комнате и чувствовала биение бабочки, играющей со светом. Мне было страшно. Кто на этот раз, думала я. Кто из них пришел теперь, чтобы пугать меня. Я говорила тебе, что мертвые становятся бабочками? Что же, они никогда меня не забудут, вечно будут терзать? Что я должна им? Что я им сделала? Они погубили лучшие мои годы и теперь снова приходят, ненасытные. Чтобы не дать мне покоя.

Не бойся, Манис. Я не сбегу. Я не покину тебя. Вот что я скажу. Это им пусть будет страшно, пусть они бегут. Меня преследуют их голоса. «Виола, Виола, тупая Виола!», – так они называли меня, когда я была маленькой. Но меня это не задевало. Виолы были так прекрасны, что я спасала их от морских волн каждый раз, когда мы с матерью спускались по скалам набрать соли. Хочу как-нибудь выбрать время и спуститься к морю снова, с тобой, и показать тебе, где растут виолы. Боюсь только, что ты слишком слаб, а скалы там внизу слишком обрывистые для тебя. С одним глазом и мне трудно бегать там, как прежде.

Но сегодня мы не будем говорить о грустном. Ты вернулся домой, и мы отпразднуем это. Пойдем-ка, ты, должно быть, очень голоден. Я тебе сказала? Я снова нашла сверток у двери, и внутри было все самое необходимое. Должно быть, это Василия прислала. Но почему она не приходит повидать меня? Как только буду готова, сама схожу и найду ее. Вместе с тобой. Вот увидишь, она и тебе понравится. Но теперь давай-ка я приготовлю тебе что-нибудь, а потом поставлю для нас с тобой музыку. Помнишь, как я тебе рассказывала о своем друге из клиники? Да-да, о Поэте. Родственники оставили его там, потому что он не очень-то радовался жизни. Забавно, правда? Меня там заперли, потому что во мне радости было даже слишком много.

Помню, мы со старшей сестрой, мне было шесть, ей – восемнадцать, пошли в церковь. Я бегала и хохотала. Аспазия схватила меня, подтащила к иконам и показала одного святого – разгневанного. «Видишь, как он на тебя смотрит? Ему совсем не по нраву, что ты так хохочешь». Я отвернулась и посмотрела в другую сторону, на свою любимую икону. На Богородицу с маленьким Христом на руках. Она глядела на меня с едва заметной улыбкой, притаившейся в уголках губ. Я испугалась того, что мне сказала Аспазия, но в то же время поняла, что вера, как и радость, не одинакова для всех и каждого. Разгневанный святой преследовал меня с тех пор, но каждый раз, когда его образ возникал в моем сознании, я представляла, как Богородица с той, другой, иконы улыбается мне. С того дня, бывая в церкви, я и близко не подходила к иконе разгневанного, целовала только икону Богородицы, что улыбалась мне. Никакую другую. Только ее и люблю.

Так вот, тот Поэт знал многое. Я-то школу не закончила. Он научил меня любить книги, понимать музыку. Он научил меня всему. В первые дни в клинике было очень страшно. По ночам слышались крики, и плач, и вой. Я сдергивала одеяло и затыкала им щель под дверью, но крики просачивались сквозь стены. Они преследовали меня. Я уже много дней не спала, когда однажды увидела его в саду. Поэта. Печального. Всегда печального. Очень тихого. Я думала, что он слеп, – так неподвижен был его взгляд, устремленный в одну точку, так странно сидел он, вовсе не двигаясь.

Однажды я начала прыгать прямо перед ним, и он спросил:

– Как тебя зовут?

– Виолета.

Вместо ответа он вдруг пропел: «Прощайте, прошлого счастливые сны».

Минуло немало времени, мы стали друзьями, и я наконец решилась спросить Поэта, почему каждый раз он начинает петь одну и ту же песню, стоит ему завидеть меня. Он поднялся и поставил пластинку в проигрыватель. Впервые я тогда услышала оперу – и вообще музыку. Впервые увидела проигрыватель. Впервые мне сказали, что я ношу имя одной из самых знаменитых оперных героинь. Виолета Валери. «Травиата». Когда Поэт рассказал мне историю той Виолеты, я рыдала навзрыд: она была еще ужаснее, чем моя.

Пришел день, когда я услышала, что моего Поэта выписали из клиники. Я помчалась в его комнату. Пусто. Только проигрыватель в углу и пластинка на нем. «Травиата». Он оставил их для меня. Проигрыватель перенесли в мою комнату. Еще он оставил короткую записку.

«Почему же то, что определяет счастье человека, становится и источником его несчастий?»

Я ничего не поняла в ней. Целыми днями, месяцами я сидела взаперти у себя в комнате, слушая «Травиату». Прописанные лекарства я прятала под матрасом. Когда это обнаружилось, мне пригрозили, что отнимут проигрыватель. Я не сопротивлялась. Проигрыватель забрали, но музыка уже играла в моей голове. Мне не нужно было нажимать на кнопку, чтобы запустить ее. Она играла постоянно. И все еще играет. Прощайте, старые мечты.

Иногда, Мани, я думаю о том, что я слишком сильно любила жизнь и семья мне за это отомстила. Теперь я старуха, слепа на один глаз, но я все еще хочу жить, вот только жизнь меня прогоняет. Но мы, Мани, сделаем так, что она полюбит нас снова. Просто меня не было столько лет, и это место меня все еще не вспомнило. Как же мне не хватало моря. Как не хватало этой соленой бесплодной земли. И люди, Мани, не так уж и плохи. Они держатся от нас подальше, потому что боятся. А вот ты разглядел этого друга, которого привел, Симоса? Ему понравился, как мне кажется, наш подарок. Мы – счастливчики, Мани. Один друг приведет и других.

Симос разглядывал еду перед собой – безо всякого аппетита. Тушеные улитки. Он не раз наблюдал, как в дождь они ползут по земле, оставляя след из слизи. В это время, говорит мать, улитки становятся жирными-жирными. Сытная еда – и дешевая. В такие дни Симос отправляется с друзьями на улицу, и они собирают улиток, ползущих по дороге, что ведет к монастырю. Мальчики смеются и кричат друг другу:

– Побежали переловим их, пока они в монахи не ушли.

Если улитки станут монахами, если уединятся в своих домиках-кельях, спасаясь от жары и влажности, то начнут худеть и перестанут быть такими сытными. Позавчера Симос собрал пятьдесят улиток. Лучше бы ни одной не нашел, но, с другой стороны, ему не хотелось, ни чтобы мальчишки смеялись над ним, ни чтобы мама расстроилась. Симос закрыл глаза и попытался представить, что ест крошечные колбаски. Даже начал улыбаться, но, как только улитка проскользнула по горлу, накатило отвращение.

– Ну, давай, Симос, ты что, только две съел? По крайней мере десять нужно. Давай же, мальчик мой.

Симос взял вилку и тайком препроводил вынутую из раковины улитку в салфетку, а за ней еще одну и еще, до тех пор, пока в красном соусе не осталось плавать десять пустых «домиков». Симос погрузил в соус кусок хлеба, подержал, пока тот не стал кроваво-красным, а затем запихнул в рот.

– Браво, мальчик мой, ты дочиста всё подобрал. Видишь, как это вкусно? Ну, беги теперь. А когда зазвонит колокол, возвращайся, пойдем в церковь! – сказала мама, а затем перекрестилась, ругаясь сквозь зубы.

Каждый раз, как речь заходит о церкви, она крестится и бранится.

– Мама, разве это правильно, ругаться, когда крестишься?

– Крещусь я ради святости и благодеяний Его, во имя Его великое, но этот козел, поп, которого прислали по наши души, вот уже где у меня сидит, – бросила она и провела рукой по горлу.

– Так ты отца Манолиса поносишь?

Она только отмахнулась, словно прогоняя Симоса. Его забавляли эти мамины дрязги с религией. Он спрятал салфетку с улитками в карман и побежал к курятнику, вытряхнул там несъеденный обед, и куры жадно набросились на таких жирных червяков. На Страстной неделе он с матерью пойдет причащаться, а перед этим в монастырь – на исповедь, к монаху. Большинство деревенских исповедуются священнику в церкви, но мать ни видеть его не желает, ни уж тем более поверять ему свои прегрешения.

– Его собственные – в самый раз для тюрьмы. Не ему рассказывать, сколько мне каяться за то, что возмечтала о чем-то большем, чем у меня есть.

Все священники считают Кофину местом ссылки. В такую даль никто не хочет ехать. За деревней нет даже никакого пути, дорога здесь и кончается. Почтальон, который появляется в Кофине раз в месяц, добирается сюда почти без сил.

– Мул вашу дорогу протаптывал, это уж точно. Нигде больше она так не кружит. Что ж за наказание такое! И что я такого сделал, что Господь меня так наказывает?

Почтальон, конечно, ни в чем не виноват. Он хороший человек, просто по долгу службы надо ему и в Кофину добираться. Она всего-то в двадцати километрах от последней деревни в долине, но проселочная дорога проложена абы как, вся в ямах. Зимой Кофину отрезает от мира на несколько месяцев. Лавины заваливают дорогу обломками скал, а в сильные дожди она и вовсе превращается в непролазное болото, кипящее водоворотами грязи.

До Кофины доезжают только те, кто здесь живет. И только в теплое время года раз в неделю, каждую пятницу, сюда добирается, пыхтя и задыхаясь, маленький грузовичок, а с ним – Димитрис Тактикос. Он газует, не двигаясь с места, у въезда в деревню и кричит:

– Хозяйки, сюда! К вам приехал Димитрис Тактикос, ваш бакалейщик! Фасоль, бобы, клубника и черешня! Нитки, гребенки и ленты!

При каждом доме в деревне есть свой крошечный огородик. Там растет все, что нужно: зелень, артишоки, помидоры, огурцы, дыни. Даже кира-Деспина, у которой сада нет, выращивает салат в ящиках у входа в дом. А нет сада, потому что продала она его ни за грош какому-то туристу, который в один прекрасный день потерялся в горах и забрел в их деревню. Никто даже не понимает, как это ему удалось. Всю ночь этот иностранец кричал: «Help! Help![4]».

Господин Никос проходил тогда поблизости, возвращаясь со своего скотного двора. Он услышал крики, но продолжил идти куда шел. Решил, то воют духи, собирающиеся ночами на холмах, и горе тебе, если вздумаешь остановиться и помочь им. Они затащат тебя в хоровод и не остановятся, пока ты последний свой вздох не отдашь Творцу. Господин Никос – хороший человек, но не дурак. Так что он не остановился, и остался чужеземец на всю ночь в саду киры-Деспины.

Утром, проснувшись и обнаружив вокруг дикие скалы, орлов и далекое море, он почти рехнулся: вообразил, будто умер и попал в Рай. Он лежал без движения, а потом проголодался – тут-то и понял, что все еще жив. Дошел до первых деревенских домов. Местные собрались вокруг, но никто не мог уразуметь, что он там толкует. Наконец пришел Стратос, отец Симоса, который в то время оказался в деревне. Он знал какие-никакие слова по-английски благодаря своим плаваниям. И попытался объясниться с иностранцем. Стоило тому обмолвиться, что дед его был немцем, как половина стариков взялась за камни, чтобы прогнать его, но Стратос их удержал.

– Да вы что, совсем на бедолагу не смотрите? Он даже не родился, когда его дед бесчинства творил. Чем он-то провинился за всю немчуру и за Гитлера? Оставьте его в покое и дайте сказать, что он хочет.

Оказалось, второй дед иностранца, по матери, был австралийцем и рассказывал ему множество историй про эти горы, где местные жители прятали союзников и помогали им бежать морем*. Вот он и приехал в Грецию и на Крит, чтобы найти тех, кто спас когда-то его деда. Так он сказал.

– И как его звали, того, кто спас твоего деда?

– Тодоросом, Тодораки.

Деревенские были потрясены – иметь таких несхожих дедов, немца и австралийца, причем последний воевал в их горах, ел вместе с ними и прятался в их домах! Они пообсуждали это все, взвесили, и возобладало в них в итоге волнение от того, что внук идет по следам прошлого своего деда. Они побросали камни на землю и начали думать, какой такой Тодоракис мог помочь тому австралийцу.

В каждой деревне хоть по одному Тодоракису да есть, как есть и Йоргос, и Николас. Поди разберись, что за герой спас человека от верной смерти. В Кофине единственным Тодоракисом был отец киры-Деспины, который скончался, когда ей было три месяца от роду. Слыл он, конечно, красавцем мужчиной, жена в нем души не чаяла. Когда он умер, так вдова над ним убивалась, что на три дня и три ночи бросила младенца в люльке некормленым; и крики ее заглушали детский плач. И кого винить – горькую вдову или Господа с великими его благодеяниями, одарившего ее столь богатым злосчастьем? Не менее матери была несчастной всю жизнь и Деспина – одинокой, невенчанной. Кому занадобится сирота? Мать ее умерла, когда Деспина была девушкой на выданье. Так она и куковала сама с собой – сама за животными ухаживает, сама в саду работает.

Да, единственный на всю деревню Тодоракис умер, но иностранец, поняв, что провел ночь в его саду, счел это знамением свыше. Напрасно ему твердили все подряд, что их Тодоракис в горах не воевал; напрасно пытались его образумить, говоря, что ничего тут не сходится. Иностранец уверился: ничто не случайно, суждено ему было заблудиться в этих горах, попасть в это прекрасное место, которое он даже не собирался посещать, и провести одинокую ночь в саду, принадлежащем дочери того самого Тодоракиса. Он был даже уверен, что здесь и прятался его дед, так что он бросился вперед, а вся деревня – за ним по пятам. Так добежал он до священного сада, начал целовать землю, точно там, где гадили курицы и все было в помете. Женщины совершали крестное знамение. Первое возмущение вскоре сменилось всеобщим изумлением, а затем все согласились, что происходящее только на чудо и похоже.

Вот так Тодоракиса, хотя узнать об этом он уже никак не мог, произвели в герои. А кира-Деспина обнаружила, что вся деревня относится к ней с почтением – как к дочери героя, не то что прежде. И так велико было ее удовольствие, что на радостях она согласилась уступить иностранцу свой садик.

Вначале не хотела даже и гроша принять в уплату, но иностранец настаивал, так что взяла, что дали. Много это было, мало, кто знает. Как будто кто-то здесь хоть клочок земли продал. В деревню приехал нотариус и поинтересовался у киры-Деспины, есть ли у нее бумаги, подтверждающие, что это – ее садик.

– Да что ты такое говоришь, мальчик мой? Что за разговоры? Моя это земля. Хоть кого спроси.

Тогда кире-Деспине, правду сказать, до того обидным показалось, что в ее словах сомневаются и требуют какие-то бумаги! И едва ей пришло это в голову, она сделала важное лицо и, как дочь героя, которой теперь стала, произнесла:

– Бумаги, мальчик мой, рвутся и теряются, тогда как слово остается. Стоит сказать его, оно пускает корни, и попробуй только забрать назад.

Нотариус склонился к уху иностранца и шепотом перевел ему услышанное. Иностранец взволнованно поцеловал кире-Деспине руку. Ей впервые целовали руку, и хотя была она от этого не в восторге, все же поняла: так ей выражают почтение. Забывшись на какое-то мгновение, она почувствовала вдруг, что могла бы начать жизнь заново и более того – начать ее как дочь героя.

Чего только она не вообразила в своем забытьи. Что, может, этот молодой человек хочет отблагодарить – всеми способами – дочь героя. Теперь же, когда он поцеловал ей руку, двадцать лет, разделяющие их, обрушились на нее. Пожалела она о проданном садике, да только о пути назад и речи быть не могло. Не она ли сказала, что слово пускает корни?

Райнер, так звали молодого человека, на следующий же день принес кире-Деспине чековую книжку, которую завел ей в банке. Впервые кира-Деспина видела такую книжку. И что делать с деньгами? Только сахар и кофе она покупала. Собирая соль с приморских скал, Деспина зарабатывала так, что хватало и на сахар, и на кофе. Она взяла книжку и, чтобы порадовать иностранца, положила на иконостас – рядом с коллекцией ракушек, за рогом тритона. Там, на этом подобии витрины, она хранила все, что ей очень нравилось.

Райнер просил ее оставить куриц и огород как есть. Но кира-Деспина сочла своим долгом перенести огород к себе. Она поставила три ящика в переулке перед домом и там выращивала все необходимое. Куриц она тоже пообещала перевезти, но, чем больше проходило времени, тем больше ее все устраивало. Пусть лучше куры будут подальше от дома – хороший повод прогуляться. Каждый раз, идя проведать их, она останавливалась и думала об иностранце, о Райнере то есть. Он мог бы быть и ее сыном. Как годы летят! Прежде Деспина их не считала, а теперь сочла разом все, наперечет. Сорок семь.

Большинство деревенских женщин не приходили к сорока годам с непокрытой головой. У каждой была причина надеть платок; хоть один родственник да покинул этот мир. Платок означал траур, и траура без платка не бывало. Кира-Деспина долгие годы носила платок, но после того как появился иностранец, сняла – сама не знала почему.

Первое время ее видели с тугим пучком. Волосы у нее были иссиня-черными, даже и одного седого не найдешь. Затем пучок стал свободнее и пышнее, затем превратился в растрепанную косу, что падала на спину. Однажды Деспина встала перед маленьким осколком зеркала, не вмещавшим ее целиком, и вгляделась в себя. Сорок семь лет, дева и старуха. Деспина сдернула резинку, и волосы волнами заструились по спине. Она же дочь героя, никто больше не осмелится сделать ей замечание, что неприлично взрослой женщине ходить с распущенными волосами.

Один только раз показался иностранец в Кофине, а сколько перемен принес. Деспина стала ощущать себя гораздо лучше, словно бы вместе с пучком распустила и узел несчастий, что связывал ее с рождения. Не такие уж это мелочи – когда ты собственной матери не нужна. Не то чтобы та вовсе не любила ее, пока она росла, но каждый раз, встречая взгляд матери, Деспина видела в нем все то же «почему». Почему выжил ребенок, а не Тодорос? Словно она могла их поменять местами. Словно смерть отца была платой за жизнь дочери. Но почему такой дорогой?

Когда мать заболела, Деспина была подле нее днем и ночью: мыла ее, переодевала, кормила – прямо в кровати. Но даже и тогда, кроме благодарности, Деспина читала в глазах матери все то же первое «почему». Почему ты жива?

Даже когда душа отлетает, «почему» остаются. Деспина унаследовала их вместе с крошечным наделом земли, который продала иностранцу. И в придачу к собственным вопросам теперь у Деспины были и «почему» от матери – чтобы терзать ее и не давать покоя. Почему ей жить, почему ей никогда не быть любимой?

На следующий день Симос мчался по переулкам деревни, чтобы встретиться с другими мальчиками. Подарок Виолеты он не стал брать с собой: вот только этого не хватало – проскакать по всей округе с подушкой в руках. Но если Маркос не поверит, Симос швырнет ему эту подушку в лицо.

Симос притормозил на подъеме – отдышаться – и увидел, как кира-Деспина машет ему из окна. Он вспыхнул, как если бы та могла прочесть его мысли. Но женщина улыбнулась, будто желая прогнать все его страхи. «Прекрасная кира-Деспина», – вдруг подумал Симос и сам поразился этой мысли. Еще совсем недавно она была одной из многих деревенских тетушек, а теперь стала куда меньше тетушкой и куда больше девушкой. Но как так? В деревне все женщины – или девушки, или тетушки. Девушки – это незамужние, только что вышедшие замуж или молодые матери. Все остальные – тетушки.

Черные волосы Деспины развевались. Это напомнило Симосу о Виолете, о том, как свободно ветер играл ее белоснежными прядями. Интересно, а Деспина считает Виолету выжившей из ума колдуньей?

Карабкаясь в гору по деревенским улочкам, Симос снова задумался о вчерашней встрече с Виолетой и о лжи, которую ей наплел: якобы он отправился на прогулку, нашел пса и привел ей обратно. Ну, а что он должен был сказать? «Знаете, госпожа Виолета, я поспорил, что доберусь до вашего дома, и вообще все в деревне считают вас сумасшедшей, а я вам не друг!», так, что ли?

«Друг однажды – друг навсегда. Предатель однажды – предатель навсегда». Он вспомнил слова Виолеты и почувствовал, как волна стыда нахлынула на него. Возле речки он услышал голоса мальчишек и бросился по спуску им навстречу.

Он не переставал сомневаться: рассказать им правду или нет? Если выложить все как есть, это уменьшит ценность его безумного приключения. Можно наболтать друзьям кучу жутких небылиц, ну, например, что он видел, как Виолета режет кур и пьет их кровь, или слышал, как она воет волком. Наверняка что-то такое они хотят услышать, и тогда он точно покажется им еще бесстрашнее. Может, они даже сделают его вожаком.

Он так и не решил, как поступить, и, может, даже остановился бы ненадолго, чтобы обдумать все хорошенько, но тут услышал воинственные кличи. Еще чуть-чуть – и он добежит до мальчишек. Вскоре он увидел их среди деревьев. Мальчишки выбрали себе мишень – злосчастную черепаху – и издалека швыряли в нее камни, соревнуясь, кто бросит точнее. Черепаха скрылась под панцирем и неподвижностью своей и сама напоминала камень. Симос подумал было остановить их, но малодушие победило. Только это ему и осталось сделать, чтобы стать всеобщим посмешищем. Его и так уже держат за блаженного. «И правильно, что тебя зовут Симосом, – сказал ему однажды Маркос. – У тебя точно есть отметина, дефект и пунктик».

Еще издалека Симос увидел, что Маркос попал камнем в цель. Черепаха слегка качнулась, затем снова замерла.

– Это должно было быть больно, что ты тут, святоша оцепеневшая, нам дохлой притворяешься! – закричал Маркос, и все засмеялись.

Но едва Симос показался из-за дерева, они оставили черепаху в покое и бросились к нему. Краем глаза Симос заметил, как черепаха поползла прочь, словно почуяв единственный шанс сбежать. «Вот и хорошо, – подумал Симос, – хоть чего-то мне удалось добиться своим появлением».

– Ну что, Симос? Виолета не съела тебя? Или, может, ты обмочился от страха и бросился наутек?

– Я расскажу тебе, как выглядят ее двор и дом. Если хочешь, пойди сегодня вечером и сам проверь, правду ли я говорю, – отозвался Симос, подначивая Маркоса.

Все хором загалдели:

– Брось эти свои глупости и расскажи, что делала старуха!

– Так что она делала, приятель? Ты что, язык проглотил?

– Да нет, вот только она ничего не делала, – сказал Симос.

– Чего ничего?

– Ну… Она спала… – прошелестел Симос так, будто и сам не особо верил своим сказкам.

– Она одна? У нее есть хоть какое-то животное?

– Нет, – ответил Симос, солгав и здесь.

– Отлично! – выкрикнул Маркос. – Сгинула наконец эта шелудивая псина.

– Какая шелудивая псина? О чем ты, Марко? – изумились остальные.

– Слушайте вы, отрепье, я эту Виолету сам с ума сведу, если она сама еще не рехнулась. Однажды, когда мы с отцом спускались собрать соли, наш осел вдруг встал как вкопанный посреди дороги. И на тебе. Какая-то убогая псина давай на нас лаять. Отец сказал, это собака помешанной. Он то и дело видел, как она проходит мимо и разговаривает с этим псом словно с человеком. Хорошо, что у нее собака есть, хоть кто-то ей компанию составляет, сказал отец. Одиночество сводит с ума и разумных, и безумных.

Все смотрели на Маркоса разинув рты, а тот, чувствуя их нетерпение, нарочно растягивал рассказ.

– Как вы понимаете, я с отцом отправился по делам, но по пути назад приотстал – там, где мы видели собаку. Отцу я наплел, что пойду собирать апельсины и вернусь домой позже, а сам, когда осел скрылся за поворотом, начал поиски. Псина растянулась у дороги и грелась на солнце. Едва меня заметив, она снова залаяла, но я сел рядом и сделал вид, что хочу ее погладить. Тупица потянулась ко мне – а я вытащил из кармана веревку, которую до того стянул из нашего мешка, обернул вокруг ее шеи да и привязал скотину к изгороди. Она и шагу не могла сделать. Там она и останется, а хозяйка пусть побегает поищет ее.

Маркос засмеялся. Один. Остальные мальчики, казалось, оцепенели от дикости услышанного. Может, они и хотели бы плюнуть в своего вожака, но кто станет мериться с ним силой? Да и потом, все они – одна компания. Если кому и хотелось возмутиться, тот боялся остаться один, без друзей, без компании. Никто не произнес ни слова, только Илиас спросил:

– И где ты привязал пса, Марко?

– Да за оградой госпожи… – Маркос осекся, будто хорошенько обдумав что-то. – Так, ничего я говорить не буду, а то этот недоросток, – тут он повернулся и указал на Симоса, – побежит отвязывать его и отдавать сумасшедшей старухе. Я-то в отличие от нее еще в своем уме, чтобы Симосу все рассказывать.

– Тоже мне преступление, – фыркнул Симос. – Все в деревне привязывают своих собак, чтобы они не давали козам пройти. А потом забывают их, оставляя без еды и воды целыми днями.

Симос будто снял камень с души у остальных. И то правда, все деревенские привязывают собак в одиночестве. Только однажды, когда появился тот иностранец, они побежали собирать своих сторожей по пустым полям: Райнер, если видел привязанную собаку, тут же ее освобождал, и козы заполонили даже главную площадь в деревне. Собаки для того и нужны, тут все были согласны, – чтобы пугать коз и не давать им зайти в поля. Никто в Кофине не держал собак в доме, да даже и во дворе. Райнер рассказал, что у него в городе собак пускают в дом, на кровать. Все посмеялись над такими странностями, но никто ничего не сказал чужаку, так как он им нравился. А вот между собой решили сделать цепи подлиннее и проведывать собак каждый день. Пока иностранец был с ними, все того соглашения держались, но, как уехал, оно подзабылось. Но уж на второй-то день никто собаку не оставлял голодать. Держали в уме, что надо позаботиться о живой душе. Однако во дворы их так и не пускали.

Маркос свирепо воззрился на Симоса: сказанным тот снова подпортил его триумф. Но он этого так не оставит.

– Говоришь, старуха не так уж и убивается по своей грязной собачонке? Так я пройду мимо вечером да и прикончу ее, – рявкнул он.

– А что бы тебе и не пойти? – пожал плечами Симос, зная, что Манис безмятежно пребывает под присмотром Виолеты. Однако надо бы предупредить ее, чтобы она не давала псу сбежать, потому что Маркос своего обещания не забудет.

От речки до площади обычным шагом будет с четверть часа ходьбы. Но дети не ходят, они бегают. Йоргос, Симос, Илиас, чуть позади – Вреттос. Он вечно отвлекался собрать цветов для матери, которую потерял в прошлом году. У него это вошло в привычку.

Кладбище было у въезда в деревню. Вреттос перепрыгнул через ограду, подбежал к маминой могиле, поцеловал ее фотографию и положил рядом цветы. Симос и Йоргос ждали его за забором, наблюдали, как Вреттос на бегу перепрыгивает могилы, чтобы добраться до маминой. Им было жаль его, но они не произносили ни слова. Да и Вреттос ни разу и слезники не проронил. Внезапно им стало холодно. Сырость стояла такая, что, казалось, до костей пробирало. Листья деревьев тут были вечно влажные, словно хранили слезы человеческие. Такое крошечное местечко, в двух шагах от деревни, а все же тут как будто стояла своя погода.

«В загробном мире тоже будет холодно», – подумал Симос, а потом вспомнил картинку с изображением Ада, которую ему показывал отец Манолис. Везде огонь.

Отец Манолис позвал его помочь с уборкой в церкви. Симос бесшумно вошел и увидел, как священник пересчитывает деньги в свечной лавке, а потом снова бросает в ящик. Отец Манолис обернулся в ярости и обрушился на Симоса с бранью за то, что тот как вор прокрадывается в церковь. Симос хотел было ответить, что тот сам же его и позвал и что в церкви, как говорил отец Григорис, нельзя шуметь, ведь здесь нас Господь поджидает. Но, испугавшись разъяренного вида нового священника, ничего не сказал.

Отец Манолис спросил, знает ли он что-нибудь о приношениях, издавна хранившихся в церкви, а потом исчезнувших. Симос проговорил, что ему ничего не известно, и пусть то была великая ложь, и пусть он находился в доме Божьем. Симос знал, но поклялся ни слова о том не проронить ни одной живой душе. Он узнал, когда исчезла икона Богоматери, та, что была древнее самой церкви. Затем начал пустеть и ящик в свечной лавке.

«Кто-то оказался в великой нужде, потому и взял эти деньги», – только и сказал отец Григорис, а отец Манолис потребовал, чтобы всех допросили. А как-то вечером отец Григорис окликнул Симоса и попросил помочь закопать все подношения за деревней. «Так мы их сохраним, – добавил он. – А когда-нибудь вернем туда, где они должны быть». Симос ни о чем не спросил отца Григориса, зная, что тот – святой человек и ничего худого замыслить не может. Отправившись в церковь на другой день, отца Григориса он не обнаружил, узнал только, что тот уехал – отшельничать, подальше от остального мира. Так новый священник остался один.

Отец Манолис ухватил Симоса за плечо и подвел к иконе, на одной половине которой был изображен ад, а на другой – рай.

– Станешь говорить неправду – сам знаешь, куда попадешь, прямиком в ад, – пригрозил он, и Симос вгляделся в языки адского пламени, горящие на иконе.

Йоргос толкнул Симоса.

– Слушай, ты правду говоришь?

На мгновение Симос подумал, что тот прочел его мысли и спрашивает про подношения, но Йоргос, видимо, заметил недоумение у него на лице и пояснил:

– Я про Виолету спрашиваю. Это правда, что ты с ней не разговаривал?

Симос пожал плечами и ничего не ответил. Да Йоргос и не дал ему заговорить:

– Пока ты бежал к Виолете, Маркос рассказывал нам жуткие вещи. Что видели, как Виолета ночью заходит на кладбище. Что она собирает ящериц, а потом их жарит. Что в полнолуние она воет волком.

Симос припомнил спокойный взгляд Виолеты и хотел было рассказать Йоргосу правду, но понял, что оказался в ловушке собственной лжи.

– Гадость какая. Маркос все это рассказывает, чтобы вас испугать.

– Не только Маркос это говорит. Другие тоже. И отцу Манолису не нравится, что Виолета вернулась. Он говорил моей матери, что у Виолеты дьявол внутри засел и что, может, это она во всем виновата. Я сам слышал!

Вреттос снова перепрыгнул через изгородь.

– Отлично, а теперь пойдем поищем остальных на площади.

– Вы идите, а я после догоню, я кое-что забыл! – крикнул Симос и бросился в противоположном направлении.

Он решил навестить Виолету и предупредить, что в деревне про нее говорят недоброе, а если получится, то и признаться в своем предательстве. Подходя к месту, где нашел привязанную собаку, Симос слегка замедлил шаг: он опасался натолкнуться на Маркоса, хотя и был уверен, что дикая болтовня у речки – лишь пустые угрозы.

Дальше Симос пустился бегом, не оглядываясь по сторонам, даже Одинокое Дерево не приметил. Только возле домика Виолеты он обернулся, пытаясь понять, стоит ли оно еще или какой-нибудь ветер его опрокинул. Но дерево было на месте – маленькая черная точка на горизонте. Симос разглядел, как ветер колеблет его листву.

– Ты посмотри, кто пришел! Кто пришел! – воскликнула Виолета, а Манис радостно залаял и запрыгал вокруг, стуча хвостом.

– Здравствуйте, – проговорил Симос срывающимся голосом, словно раскаиваясь, что пришел дважды за два дня. И как ему теперь оправдать свое появление?

– Давай, заходи-ка, я приготовила варенье из розовых лепестков. Попробуй. Может, сделать тебе еще и стаканчик вкусного вишневого сока?

Вскоре Симос и думать забыл о своих метаниях и уселся рядом с Виолетой, держа Маниса на руках. Того уже сморил сон. Виолета рассказывала Симосу, насколько деревня в былые времена отличалась от сегодняшней, а затем прервала рассказ и кинулась к проигрывателю – поставить пластинку. Казалось, она пришла в себя после волнений прошлой ночи.

– Расскажи мне о своих друзьях. В деревне много детей?

Симос покачал головой, а Виолета продолжила:

– Раньше в деревне было много детей. В каждом доме по десятку. Ну-ка расскажи мне, что твои друзья говорят обо мне.

– Да ничего, – ответил Симос.

– Какой же ты хороший и благородный мальчик. Но разве возможно, чтобы дети удержались от разговоров о старухе, которую все считали сгинувшей, а она вернулась и живет себе на пустошах одна? Готова поспорить, что меня считают чудаковатой, если не сумасшедшей. Всем детям нравятся тайны, и все они сочиняют страшные небылицы.

Тогда Симос, словно освободившись от пут, задумался, что изо всего ей сказать. Первыми стали ящерицы, которых Виолета якобы собирает и готовит. Симос попытался изобразить смех, но вышло сдавленно и фальшиво, будто он чуть-чуть, но все-таки боялся.

– Ах, Симос, золотце, чудесный друг мой. Таковы люди. Всегда готовы извалять в грязи все, что не укладывается в привычную им жизнь.

– Но что плохого вы можете им сделать? Вы же живете здесь на пустошах совсем одна и никого не беспокоите.

– Одно то, что я существую, – угроза для них. С самого своего появления на свет я стала угрозой. Мой мать заболела при родах. Мой отец, которого это потрясло до глубины души, в первые годы даже видеть меня не хотел. А потом моих братьев страшила моя жизнерадостность. Нелюдимые, изможденные, переполненные гневом, они все таили в себе, не выплескивали наружу. И мои сестры, поджидая женихов, что не торопились явиться за ними, всю вину возлагали на меня, ведь меня эти брачные глупости вовсе не заботили. Неважно. Все прошло, и у меня снова есть друг.

Манис, будто что-то уразумев, заворчал во сне; Виолета обернулась и погладила его.

– Ты, Мани, – моя семья. Дыхание, что смягчает мои ночи.

– Госпожа Виолета, последите за Манисом, чтобы он снова не вырвался. Мальчики в деревне делают всякое. Вот сегодня, например, они упражнялись в меткости, бросая камни в черепаху.

– Годы проходят, а люди не меняются. Всегда деревенские мальчики были такими. А скажи-ка, Симос, отец Григорис все еще служит в церкви? Он был на несколько лет старше меня, но обладал нежным сердцем и острым умом. Мы очень дружили. Он беспокоился обо мне, а я им восхищалась. Это было, когда… Будь проклят мой отец, и что только он вбил себе в голову. Больные умы, грязные мысли. Не смогу думать о них лучше. Они сделали, что могли, оскверняя мою душу. Это все случилось, Симос, незадолго до того, как я уехала из деревни.

Симос рассказал ей, что отец Григорис уехал, но не в монастырь, – стал отшельником.

– А теперь у нас новый священник, отец Манолис.

– Жаль, я хотела исповедоваться отцу Григорису. Узнать бы, куда он отправился. Может, нашел пещеру в скалах. В одном мы точно можем быть уверенными: его убежище смотрит на море. Он очень любил море. Ты знаешь, что он хотел стать моряком, но в первом же плавании случился ужасный шторм? Волны смыли всех с палубы. Глядя, как дети цепляются за доски, а матери тонут, чтобы их спасти, он взмолился к Богу: если тот существует, пусть смягчит волны, а он взамен посвятит жизнь Его благу. Так и вышло. Море успокоилось, а отец Григорис сдержал клятву. Он только попросил, чтобы церковь смотрела на море, пусть даже она окажется на краю мира. И он получил, что просил. С тех пор многие моряки перед большими плаваниями приходили молиться в нашу церковь. Если присмотришься к стене позади псалтыря, увидишь на ней немало корабликов. Это молитвы моряков. Они верили, что, если выцарапают кораблик на стене нашей церкви, Господь их охранит.

«Как странно, – подумал Симос, – сколько лет хожу в нашу церковь, а корабликов на стенах никогда не видел».

– А потом люди стали богатыми и начали приносить в церковь подношения. Корабли – маленькие и большие, кому какие по карману. Когда золотые, а когда серебряные или из простого металла. Но они все были бесценными – нагружены слезами, жалобами и надеждами людскими. Отец Григорис каждого поминал в молитвах. Тогда говорили, корабль, что оставил свое горе в нашей церкви, никогда не пойдет ко дну.

Симос припомнил день, когда помогал отцу Григорису закапывать подношения. Он хотел спросить, почему так много кораблей, но почувствовал, что слишком это серьезный момент для таких вопросов, и своим детским разумом сам нашел объяснение. «Может, потому, что церковь наша смотрит на море». Он хотел и у маленькой бабушки о том спросить, ведь она была самой старшей в деревне, но тогда ему пришлось бы нарушить слово.

– Все эти подношения теперь утрачены, – сказал Симос Виолете.

– Как это утрачены?

– Утрачены.

Виолета взглянула ему в глаза.

– Они не утрачены, Симос. Они отбыли в чужие края ненадолго. А теперь вернутся туда, где им и следует быть. Это же корабли, – проговорила она, смеясь. – Может, они обожают путешествия.

Увидев, что Симос глядит в недоумении, она посерьезнела.

– Я хочу сказать, Симос, что ничто не исчезает навсегда. Давай-ка собирайся, тебе пора бежать. Тебя же будут ждать. Запоздаешь, и подумают, что я тебя съела. Передай от меня привет своей бабушке. Может, она меня помнит.

Симос поднялся, но замешкался. Ему не хотелось уходить, не признавшись в предательстве. Но снова он ничего не сказал. Только Виолета, склонившись, чтобы поцеловать его в макушку, проговорила:

– Это всегда нелегко, Симос. Но рано или поздно приходит момент, когда ты выпрямляешься и начинаешь мериться силами с жизнью. Ты пока мал, и твоя спина может выдержать не так много бремени – по одному за раз. Не торопись. Приходи снова, когда захочешь. И можешь привести с собой кого-нибудь.

Симос улыбнулся ей и бросился бежать. Слова Виолеты будто освободили его душу ото всего того, что случилось в последние дни. Словно бы она дала ему время исправиться после предательства. И это было очень, очень хорошо!

– Спасибо! – прошептал он, уверенный, что ветер донесет его слова туда, где им следует быть.

Деревня гудела – внезапно объявился Райнер. Больше всего жителей потрясло то, что с ним приехала маленькая девочка. Все считали его свихнувшимся исследователем, и никому в голову не могло прийти, что у него есть ребенок. И если в прошлый раз у Райнера с собой был только маленький рюкзак, то теперь он привез целую гору вещей.

У окраины деревни стояла машина: ее водитель ругался на чем свет стоит и проклинал тот час, когда согласился привезти Райнера из аэропорта в эту глушь.

– Да как мне вообразить-то было, что он погонит меня в этот орлиный край. Я-то думал, он иностранец, значит, должен быть человеком культурным. Посмотрел на его багаж и думаю: верно, едет в одну из больших гостиниц. И откуда мне было знать, что он потащит меня на край мира. Да я за столько лет и думать не думал, что такая деревня существует, – снова и снова возмущался водитель, едва успев закончить беготню с багажом от машины к дому киры-Деспины. – А вы тоже хороши, христиане называется, да что это у вас даже дороги в деревне нет? Чтобы вы могли спокойно на своих машинах приезжать и ставить их перед домом, как люди.

Слушал его кир-Фомас и ничего не говорил. Не хотел расстраивать человека, и так тот убегался, перетаскивая коробки. Да и что бы он ему сказал – что ни у кого в деревне нет машины? Что все свое добро по домам держат и никому ничего таскать наружу не требуется? Он испугался, что таксист примет их за некультурных, а потому только слушал и молчал.

– А этот человек, что он с собой привез? Переезжает, что ли? – все допытывался водитель.

Кир-Фомас сжалился и угостил его кофе, а на прощание вручил пакетик с крупной солью и горшочек меду, чтобы у таксиста не осталось дурного впечатления об их деревне.

Больше других изумилась кира-Деспина. Райнер попытался с ней объясниться на греческом, который едва-едва начал учить. Оказывается, он посылал ей письмо о том, что приедет ненадолго с дочерью на остров, но кира-Деспина письма не получала. Может, она и растерялась поначалу, но обрадовалась безмерно, и открыла двери своего дома, и, как могла, привечала гостей. Вот только она хотела бы все узнать заранее, чтобы испечь им пирог, а не потчевать миндалем и медом на добро пожаловать. Разумеется, гостиницы в деревне не было, так что Райнер должен был остаться в ее доме.

Как себя вести, Деспина не знала. Дом, привычный только к ее дыханию, теперь вдруг переполнился людьми. Деспина открыла комнату матери, запертую с момента, как та испустила последний вздох. Открыла окна, чтобы впустить свет, и увидела пауков на старом веретене. Сама на себя рассердилась, что на столько лет оставила комнату закрытой, – из страха, как бы не проснулись все «почему» усопшей. Всё на потом откладывала и всё находила предлоги держаться подальше.

Но Райнер был воодушевлен – как и всегда. Все он находил восхитительным, а девочка носилась по дому, зажав в руке какую-то книжку, и каждый раз, когда хотела сказать Деспине что-то, перелистывала страницы и зачитывала оттуда: νερό, ωραίο μέλι, ψηλό σπίτι[5]. Особенно ее поразило, что потолки в доме такие высокие. Одно только девочка знала наизусть: «Ευχαριστώ, θεία Δέσποινα»[6].

Кира-Деспина разобрала, что девочку зовут Ундина, наклонилась к ней и погладила детскую головку. Когда все коробки наконец занесли в дом, Райнер принялся их распаковывать. И чего только он не привез! Новехонький утюг, в который с одной стороны наливаешь воду, и он гладит легко и быстро. Миксер, про который кира-Деспина долго не могла понять, как он работает и для какой такой надобы требуется. Снова перелистав страницы книги Ундины, они разъяснили Деспине, что он помогает делать вкусные пирожные. Еще привезли кастрюлю, которую назвали «скороваркой». Всеми этими обновками кира-Деспина украсила свою кухню, да и отложила их на потом, когда Райнер будет знать греческий чуть лучше и покажет, как что работает.

А затем они все вместе – Деспина между Райнером и Ундиной – уселись на кровати ее матери. Хочешь не хочешь, а пришлось Деспине задуматься. Интересно, видит ли мать, как Деспина с двумя друзьями сидит тут? Сколько она ни жила, ни один чужой человек в их комнаты не входил. Чтобы прогнать эти мысли, Деспина подошла к иконостасу, открыла его, достала тритонов рог и приложила к уху Ундины.

– Голос моря, – сказала она как можно медленнее, чтобы девочка ее поняла. – Го-лос мо-ря, – повторила она, пытаясь придать голосу выразительности.

– Моря, – повторила за ней малышка, побежала к своей сумке и принесла маску для плавания.

– Браво, моя умная птичка. Скоро ты будешь болтать по-гречески лучше меня.

– Моя умная птичка, – повторила Ундина и начала было рыться в своей книжке, но Деспина забрала ее и знаками предложила девочке пойти прогуляться по деревне.

– Спасибо, тетя Деспина! – воскликнула Ундина, побежала к двери, но затем вдруг развернулась, бросилась к Деспине, обняла ее и поцеловала куда-то в фартук.

Деспина замерла, руки ее безвольно повисли. Не знала, что и делать, но наконец подняла одну, а потом и другую руку – и заключила девочку в объятия.

– Объятия, – сказала Деспина, снова медленно. На этот раз она и сама не знала, произносит ли слово, неизвестное Ундине или ей самой. – Объятия, – повторила она, наклонилась и поцеловала девочку в макушку. – Поцелуй. – Еще одно слово, которое не знает Ундина и смысл которого давно потерян Деспиной. Когда она целовала кого-нибудь? Иконы в церкви – в прошлое воскресенье и давным-давно ледяной лоб матери, прощаясь с ней навсегда. Но поцелуй, с которым она наклонилась к детской головке, стал праздником.

Ундина отошла и изобразила целую пантомиму.

– Объятия, – сказала она и показала руками, как обнимает кого-то, а затем приложила пальчики к губам и добавила: – Поцелуй!

Деспина засмеялась, и девочка, будто только того и ждала, чтобы уйти, побежала к двери.

– Давай-ка и ты тоже, пойди прогуляйся. До своего сада. Я хочу привести в порядок вашу комнату и приготовить что-нибудь на вечерний перекус. Давай, уходи.

Райнер засмеялся, а затем покорно встал и пошел на улицу. Деспина осталась одна, но дом больше не был прежним. Словно бы сами стены уже дышали чем-то новым. Объятия, поцелуй, спасибо, тетя. Она перекрестилась у иконостаса, взяла тритонов рог и положила рядом с чековой книжкой. Могла ли она представить, проснувшись сегодня утром, что вся ее жизнь перевернется с ног на голову?

Она открыла сундук, что стоял под кроватью, и посмотрела на свое аккуратно уложенное приданое – белые простыни, вышитые по краям цветными нитками. Она погладила полотно, вдохнула его аромат и выбрала самую любимую простыню, ту, на вышивание которой пришлось потратить дни и ночи без счета. Ее Деспина и постелила на кровати матери. Голубыми нитками вышила она море и с той, и с другой стороны простыни, спокойное и бушующее. Ладонью расправила Деспина складки у изголовья. Погладила морские волны, затем чайку, вышитую в углу. Всю свою фантазию, все надежды она вложила в эту простыню. Вышивала и воображала тогда, как кто-то приходит с моря и забирает ее с собой, в дальние страны. И эти мысли тоже выкинула из головы Деспина и сосредоточилась на том, что ей нужно сделать. Взбила подушки и наконец бросила поверх покрывало.

Симос шел домой, ловя себя на том, что поет как Виолета: «Прощайте, прошлого счастливые сны». Первый раз он услышал такую музыку. Опера. Пока Виолета рассказывала сюжет «Травиаты», он слушал как зачарованный. Трижды просил он поставить эту песню. «Прощайте, прошлого счастливые сны». «Арию», – поправляла Виолета, смеясь. Ему хотелось плакать, не из-за истории, но из-за музыки, из-за красоты этой музыки. Никогда прежде не слышал он ничего настолько прекрасного.

Он забрался на скалу и начал петь, как мог, насколько помнил мелодию. И тут за деревьями послышались аплодисменты. Симос, смущенный, спустился. И полсекунды не понадобилось, чтобы вспомнить издевки приятелей. Кто из них застал его поющим? Но из-за дерева показалась незнакомая девочка. В ее волосы были вплетены цветы, а глаза казались черными, как угли. Какое-то мгновение двое глядели друг на друга, потом девочка улыбнулась – и Симос бросился наутек. Он вспомнил о русалках – чуть более взрослых, но с такими же угольями в глазах. А если она не русалка и просто заблудилась? Но тогда кто она? Симос знал всех девочек в деревне. Как на пустоши оказалась незнакомка – и совсем одна? Да даже и чужая собака забрела бы к ним в деревню, и то бы он знал. Туристы сюда не приезжают. Только сумасшедшие альпинисты иной раз несутся с другого конца света, чтобы вместе с козами подняться на вершины окрестных гор.

Так или иначе, Симос опаздывал. Он спешил прямо домой, не заходя на площадь.

– Мама, бабушка, я вернулся! – крикнул он. Ни звука в ответ.

Симос принялся открывать двери – одну за другой, пока не вышел во двор. Сначала почувствовал запах дыма, а затем увидел отца, сидевшего впотьмах и смотревшего вдаль, на море. Симос замер позади и стал наблюдать за ним.

Он любил отца, но больше помнил его отсутствие, чем объятия. Помнил боль в животе – она приходила по ночам, стоило ему подумать об отце. Помнил он и свои молитвы о том, чтобы отец приехал на праздники, и тайные надежды на что-нибудь, из-за чего тот останется дома навсегда. В душе Симос почти умолял кого-то, чтобы для корабля не нашлось работы и отца не позвали в следующее плавание. Симоса не заботило, будут ли у них деньги на жизнь, к тому же он помнил отца всегда за каким-то делом. Каждый раз, возвращаясь, он принимался за тысячу и одну работу. «Сразу видно, что дом столько месяцев оставался без мужского пригляда», – говорил отец, смеясь. К тому же была еще и мамина работа в поле и на пасеке.

Пришло давнишнее воспоминание: как-то ночью, когда на улице бушевала буря, Симос, еще маленький, испугался молний и решил пойти к маме в постель. У двери он услышал, как мать с отцом обнимают друг друга, его тяжелое дыхание, а затем рыдание матери: «Не уезжай опять, Стратос. Я не хочу состариться в одиночестве. Останься с нами. И твой сын в тебе нуждается. Мы отлично справимся и с меньшими деньгами. Расширим пасеку. Будем собирать больше соли. Сад сделаем больше». Симос задержал дыхание. Он ждал ответа, но тщетно. Симос только услышал, как отец ворочается с боку на бок, и, не видя, почувствовал, как они опять обнимают друг друга. Позже высохли слезы матери, утихла ностальгия отца, и дом начал готовиться к следующему плаванию.

Сейчас же отец только день или два, как вернулся. Симос узнал это его молчание. Каждый раз так было, словно бы отцу требовалось немного времени, чтобы вернуться в жизнь своей семьи. В первые дни – после поцелуев и объятий – он отдалялся. Смотрел на море, будто оставил кого-то там, позади. Глядя сейчас на отца, Симос задавался вопросом, поступал ли он так же, возвращаясь на корабль. Смотрел ли он на сушу, думал ли о близких?

– Добрый вечер, отец.

– Добрый вечер, мальчик мой. Иди посиди со мной.

– А куда мама ушла?

– Они с бабушкой пошли поприветствовать гостей Деспины. Ты знаешь, приехал тот иностранец, Райнер. Так что готовься. Он снова начнет отвязывать собак, а мы – бегать по площади и собирать коз.

Симос засмеялся, а отец подвинул стул, чтобы сесть рядом с ним.

– Папа, а ты видел когда-нибудь русалок?

– Видеть не видел, а слышал о них немало. Они любят, как говорят, наши места. Если спросишь, каждый тебе тут расскажет свою историю. Русалок видят только те, у кого есть ангел-хранитель, глупыш. А что я сам приметил, когда был ребенком, так это странности воды в речке, у лисьей норы, за перекрестком. Мать рассказывала мне, что вода в реках один час в день, всегда в сумерки, спит. Помню, я как-то остановился попить и увидел, что вода совершенно бездвижна. Тогда я вспомнил, что мать заклинала меня никогда не пить спящую воду. Сначала нужно взбаламутить ее, разбудить, иначе вода подчинит тебя и отнимет твой разум. И мать была права. Бросил я камень в воду, и она снова побежала. Только вот я позабыл про жажду, обо всем позабыл. Знай только бегу изо всех сил, чтобы домой вернуться.

Смех отца был быстрым, как речное течение. Он снова повернулся к Симосу.

– А ты видел когда-нибудь хоть одну?

– Что?

– Русалку, дурачок, видел?

– Нет, я так спрашиваю.

– Я тебе как-нибудь расскажу про морских нереид. Ты знаешь, что есть и такие? Одно дело русалки в горах, другое – в море. И они, говорят, совсем не ладят.

– Расскажи мне, папа, расскажи про морских нереид!

– Да оставь ты это лучше. Не стоит это бередить лишний раз. Не хочу вспоминать.

– Ну, пап, расскажи. Ну я тебя прошу.

– Он спал рядом со мной. И вот однажды вечером пропал, тьма поглотила его. Днем и ночью сидел он на палубе и вглядывался в море. Говорил, что как-то ночью увидел русалку, что танцевала в волнах. Она позвала его. И он влюбился в нее со всей страстью. Кажется, он так и не узнал ни одной женщины на суше и обожал только это создание. Он перестал спать. Соль выела ему глаза. Не раз и не два я искал его, но постель его была пуста. Я видел, как он сидит на фальшборту и чахнет, поджидая ее. «Я схвачу ее, – только и повторял он, – схвачу и заберу с собой». Как-то вечером я искал его всюду, но так и не нашел. Стояло полнолуние, и море мерцало разноцветными огнями.

– И что с ним случилось?

– Ничего. Пропал. Море его поглотило. Она поймала его в свои сети. Казалось, я вижу его в волнах – как он плывет все дальше и кричит «Я схвачу тебя!». Никто не рискнул броситься за ним в воду.

– А сколько ему было лет?

– Немного старше тебя. Такой возраст, когда любовь бьет наотмашь.

Если бы и захотел, теперь Симос постыдился бы рассказывать о нереиде, которую увидел за окраиной деревни.

– Ну, вы бы только видели Деспину! Она просто сияла рядом со своими гостями. Открыла дом. Открыла комнаты.

– Лучше бы сказать, открыла свое сердце, – заметила маленькая бабушка.

Весь вечер они провели за разговорами о гостях Деспины. Только Симос молчал. Что-то подсказывало ему, что дочка Райнера и была той самой волшебной русалкой. Его охватил чудовищный стыд, захотелось, чтобы земля разверзлась под ногами и поглотила его. Он собрался было поинтересоваться, сколько дней они проведут в деревне, но не пришлось. Мама сама все рассказала:

– Дней пятнадцать проживут иностранцы у Деспины. Райнер хочет показать дочке все вокруг.

– Да ладно, на всю округу столько дней не понадобится. Двух-трех за глаза хватит, – сказал Симос.

Думал он лишь о том, что, если иностранцы проведут в деревне два-три дня, он может сказаться больным и не выходить из дома, держаться подальше от площади и остальных ребят. «Она наверняка, – размышлял Симос, – глупая кукла из города, которая все сделает, чтобы меня опозорить. Может, она уже и рассказала обо всем отцу и Деспине. И где мне теперь укрыться?» – вяло подумал Симос и вдруг почувствовал, как тяжелеет голова. Мать посмотрела на него пристально и бросилась поцеловать в лоб.

– Оставь меня, мама.

– Да ты весь горишь, у тебя жар.

– Да чей это дурной глаз на тебя обратился, мальчик мой? – вскинулась маленькая бабушка.

– Что вы такое говорите? У него жар, при чем тут глаз? – рявкнул отец.

Но маленькая бабушка уже начала читать молитвы и заговоры от сглаза и порчи.

– Никогда не знаешь, – бормотала она.

Целый день Симос провел дома. Жар спал, но голова все еще была тяжелой. К полудню он почувствовал себя лучше, встал с постели и начал помогать отцу в делах; вечером пододвинул свой стул поближе и составил отцу компанию в его молчании. На другой день, однако же, мать выгнала его на улицу.

– Что это с тобой такое, что ты засел дома?

Симос поднялся и поплелся на площадь, неустанно размышляя, какой путь выбрать. Деревня была невелика, всего-то две дороги. Или он пройдет прямо перед домом киры-Деспины, или сбоку от него, совсем рядом, но дороги, которая бы позволила проскользнуть незамеченным, нет. Симос был в ярости. Да что это с ним, он не боялся настоящих духов и настоящих нереид, а теперь шарахается от лже-русалки?

Поэтому он двинулся самым открытым путем. Перед домом Деспины он старательно напустил на себя безразличный вид, но не успел пройти мимо: услышал, что кто-то мурлычет себе под нос арию Виолеты. Он обернулся и увидел девочку.

– Привет! – Она махнула ему рукой.

Симос кивнул, и в это мгновение за спиной у девочки появилась кира-Деспина. Окликнув Симоса, она представила их друг другу:

– Это Ундина, ты не возьмешь ее с собой? Вы с остальными ребятами показали бы ей деревню. Ты знаешь английский, не зря же ты в школу ходишь. А она быстро учится.

Что было делать, Симос кивнул еще раз, и Ундина мгновенно оказалась рядом.

Симос мчался вперед, и быстро, но чувствовал, что она не отстает. Он даже не оборачивался, не глядел на нее, и все же шорох кроссовок подтверждал: Ундина ни за что не сдастся и не выпустит его из виду.

Они обежали всю деревню, но никого не нашли. Тогда Симос направился к речке. Девчонка тащилась следом, но в какой-то момент он вдруг понял, что ее шаги стихли.

Симос остановился и подождал, упорно не оборачиваясь. Ничего. Тогда, испугавшись, что потерял свою спутницу, он все же бросил взгляд назад – с показным равнодушием. Как он и думал, Ундины не было. Он повернул обратно и начал поиски. Симос прошел почти половину пути вдоль реки – ничего. А вдруг девчонка заблудилась? Что, если она поскользнулась где-то, а он даже не заметил? Пришло в голову самое страшное – что он найдет ее, но в какой-нибудь пропасти, с жуткими травмами. А вдруг она потеряла сознание и не может позвать на помощь? Симос разозлился на самого себя. Время убегало, а он кипел все сильнее. Как он мог быть так жесток к девочке, которая ни в чем перед ним не провинилась?

– Ундина! – крикнул Симос. Казалось, он расслышал сдавленное «Да», но разобрать откуда не сумел. Он закричал громче: – Ундина, Ундина!

Он обега́л деревья и осматривал их стволы, будто они могли разверзнуться и поглотить девочку. И в самом деле, скоро он увидел, как Ундина вылезает из ствола старой оливы, исцарапанная и растрепанная. Ну конечно, все дело в дереве – так Симос подумал, наблюдая, как она выбирается. В оливе было дупло, а он и не знал. Куст, росший рядом, закрывал отверстие. А Симос-то еще утверждал, что знает здесь каждое дерево наизусть и наперечет.

Ундина знаками поманила его за собой, а затем раздвинула кусты и пошла вперед. Вокруг было сумрачно – настоящее тайное убежище, полное листьев и пауков. Свет с трудом пробивался сквозь переплетения ветвей и пышную листву. Постепенно глаза привыкли к темноте, и тогда Симос заметил, что Ундина наклонилась над землей и что-то ему показывает. Он тоже наклонился и увидел Маниса.

Как это возможно, чтобы с собакой такое произошло всего за день? Ундина показала на лапу Маниса – одна сплошная рана. Она протянула руку, чтобы коснуться чего-то темного, но Симос перехватил ее запястье и крепко сжал. Капкан для птиц. Симос знаками показал, что это опасно, и Ундина всхлипнула.

Все это время пес тяжело дышал. Плач Ундины, казалось, разбудил его: он открыл глаза, взглянул на Симоса и снова впал в забытье. Симос взял его на руки, стараясь не потревожить рану, затем переглянулся с Ундиной – и они без слов договорились, что пса нужно забрать. Ундина раздвинула ветки, надежно скрывающие маленькое убежище, и пропустила Симоса. Тот пошел вперед, держа Маниса на руках.

– Тетя Деспина? – проговорила Ундина, пытаясь понять, куда они понесут собаку.

– Нет, Ундина, у Маниса есть семья. Мы отнесем его к Виолете. Пойдем!

Симос бросился вперед, Ундина – за ним. Они поднялись к речке, миновали Одинокое Дерево и дошли до Камней Виолеты. Сама она стояла у дома, поджидая их, словно бы знала, что они придут. Она не запричитала, не заплакала, только и произнесла «Манис мой» так, будто это и было вырвавшимся у нее рыданием. Затем побежала к дому, открыла дверь и показала Симосу на свою постель. Симос положил Маниса на белую простыню. Виолета осмотрела пса и тут же – так, словно занималась этим всегда, – принялась за лечение. Промыла Манису раны и положила на них что-то похожее на растертую душицу. Аромат был сильным, почти резким, но ничего не напоминал Симосу. Пес по-прежнему не шевелился, не открывал глаз, и только редкие, почти неслышные стоны нарушали его забытье.

– Спасибо, Симос, – проговорила Виолета. – Я звала тебя с самого утра. Думала даже пойти в деревню поискать тебя, но боялась, вдруг Манис вернется и не найдет меня. И ты услышал, кажется, и принес мне его обратно.

Ничего больше не сказала Виолета; не стала спрашивать, ни где Симос нашел пса, ни что произошло.

– Ундина услышала. Если бы не Ундина, я бы его не нашел.

Виолета повернулась и посмотрела на Ундину – все это время та стояла в углу и плакала. Виолета приблизилась, погладила ее по щеке, вытерла слезы, а затем приложила два пальца к уголкам губ девочки и слегка растянула их в улыбке.

– Спасибо, Ундина, маленькая русалка. Приходи снова, поиграешь с Манисом.

– С ним все будет хорошо? – спросил Симос.

– Он молодец, наш Манис. Он так легко меня не бросит. Особенно теперь, когда он должен познакомиться с твоей подружкой. Приходите снова, мы здесь будем. Когда захотите, тогда и приходите.

Симос и Ундина отправились в обратный путь, не говоря ни слова. Проходя мимо речки, они увидели, как Маркос и остальные мальчики поднимаются по склону. Похоже, они ходили к тайному дуплу, но пса там не обнаружили.

– Что случилось? Нашел себе союзника? – поинтересовался Маркос, оглядывая Ундину с головы до ног.

– Кто-то другой идет на войну, – отозвался Симос и потянул Ундину за собой.

Он решил, что во второй раз не предаст друзей – Виолету и Маниса. И нет, он не будет говорить с Маркосом так, будто ничего не случилось, только из страха остаться без компании. Ему не нравилось то, что делал Маркос, и даже если все мальчишки сговорились между собой, он все равно не отступится от своего решения.

– С каких пор ты приклеился к помешанной? Это ради нее ты отвернулся от своих друзей? Если сейчас же не остановишься и не расскажешь нам, куда дел чертову шавку, то получишь.

– Шавку зовут Манис, и я отнес его туда, где его ждали, туда, где он должен был бы быть, если бы не твои издевательства. Надеюсь, он быстро поправится, а не то…

– А не то что? Ты мне угрожаешь? Посмотрите на этого героя!

– С каких пор стало благородным занятием мучить маленькую беззащитную собаку? И как тебе только в голову пришло поставить капкан для птиц, чтобы его поймать!

– С тех пор как эта сумасшедшая заявилась в нашу деревню и мы решили, что это она виновата во всем. Если хочешь знать, я видел, как она пытается ночью войти в церковь. Я это и священнику сказал. И он тоже в это верит. Твоя Виолета украла все подношения. Но куда бы она ни пошла, мы их заберем!

– Виолета ничего не крала.

– А тебе-то откуда знать? Может, это ты их украл?

– Знаю, потому что… – Симос осекся. Ни за что на свете он не предал бы отца Григориса, но нужно было быстро сообразить, как спасти Виолету от клеветы.

– Потому что – что? Что ты знаешь? А ну говори!

– Виолета ничего не крала. Тебе просто этого не понять. Как бы объяснить… Она – про другое. Море, цветы и спокойствие – вот и все, что ей нужно. Ничего другого. На что ей эти подношения? Кому она их продаст?

– А с чего ты с ней не разлей вода? Ты нам сказал, что только подходил к Камням Виолеты. Что это ты вдруг ее защитником заделался?

– Ну что ж, ты прав. Я не сказал вам всей правды. Не знаю почему. Но я говорю правду сейчас. Я снова ходил к Виолете. Она мне нравится. Она любит музыку и знает такие вещи, которые никто в деревне не знает.

– Ну конечно, она же в университет ходила, – с издевкой фыркнул Маркос, намекая на прошлое Виолеты.

– Она не ходила в университет, умник ты этакий, но знает многое. Знает все растения, умеет рассказывать сказки.

– Так бы сразу и сказал. Она рассказывает тебе сказки. И какими такими сказками она тебе голову заморочила?

– Ты ничего не понимаешь.

– А я тебе говорю, мы заставим ее признаться, куда она спрятала подношения! А затем выгоним ее, пусть убирается туда, откуда пришла. В клинику, где ей самое место. Нам здесь она не нужна.

От ярости Маркос стал пунцовым и уже явно готов был к драке. Ундина взяла Симоса за руку и потянула за собой. Им в спины понеслись смешки, но Симос и Ундина не обратили на это внимания. Они и сами не поняли, как их пальцы переплелись в один жаркий кулак. Так, не разнимая рук, они и пошли дальше в сторону деревни.

Вечером Симос обдумывал случившееся за день. Однако куда больше он вспоминал о том, как рука Ундины сжимает его руку. Как все произошло так быстро? Даже матери он не давался в объятия, ни с одной деревенской девчонкой не разговаривал – а теперь руки не отнял. Он все думал и думал о маленькой Ундине, девочке в потертых джинсах и со слезами на глазах, о том, как бесстрашно она полезла в старое дупло.

Вскоре Симос уснул, и приснился ему странный, смутный сон. Они с Ундиной снова были вдвоем, но уже внутри оливы. Они спускались все дальше и дальше, но корни дерева все глубже уходили в землю. Лунный свет пробивался сквозь трещины в коре, но Симос видел только тени; казалось, это – летучие мыши, но нет, то были бабочки – и они переливались тысячей цветов. «И как бабочки могли оказаться внутри дерева?» – задался вопросом Симос. Они продолжали спускаться, пока не услышали что-то, более всего напоминающее плеск волн. «Море», – прошептала Ундина, повернувшись к нему. И Симос засмеялся. Он подумал, что, может, встретит здесь внизу отца и капитана-крестного, которого никогда не видел и который так и не подарил ему ни одной пары обуви.

За следующие дни Симос с Ундиной стали неразлучны. О том, как они шли, переплетя пальцы, никто из них больше не упоминал. Да и что бы они могли сказать? Вот только Симос думал об этом каждый вечер, прежде чем уснуть. Шли дни – а им все больше овладевало беспокойство.

Ундина совсем не напоминала других девочек. Она не была плаксой, не боялась ходить даже к самой дальней скале и на пустоши, куда ее водил Симос. Буквально за несколько дней она узнала об этих местах все. Они дошли до всех пещер, даже до Медвежьей. Ее так назвали не потому, что в окрестностях водились медведи, а из-за трудностей, которые подстерегали на пути. Чтобы добраться до пещеры, нужно было пройти несколько метров по самому краю скалы, нависающей над бездонной пропастью. И хотя деревенские мальчики, за исключением одного-двоих, справлялись с этим, но и здесь Ундина оказалась лучше прочих. Или Симос просто относился к ней иначе? Он радостно смеялся при одной мысли об Ундине, о ее готовности к любому приключению, о том, что она никогда не спрашивает, будет ли трудно.

Вначале Симос испытывал Ундину: сколько она сможет продержаться. А потом всей этой ерунде пришел конец, и Ундина стала частью его жизни. Потому его мучали мысли, что эти дни закончатся и она уедет. Что тогда будет? Как все сложится дальше? Все… изменится. Симос изо всех сил пытался вспомнить, как жил и что делал без Ундины. Они были знакомы лишь несколько дней, но словно целую жизнь. И теперь, когда они наконец нашли друг друга, он жаждал поделиться с ней всем, что знал сам.

Ундина ежедневно погружалась в свой словарь, заучивая все новые и новые слова и поражая Симоса такими, каких даже и сам он не использовал.

Он показал ей камень, потом гальку, а затем скалу.

– Это – камень, – сказал Симос, вложив его Ундине в руку и почувствовав, как раскаленный на солнце голыш остывает в ее влажной ладони.

Он поднял гальку и забросил так далеко, что она залетела в ветки оливы, росшей в соседнем саду.

– Галька, – проговорил он.

– Летает, – засмеялась Ундина.

Затем они забрались на скалу и растянулись прямо на голых камнях. С одной стороны можно было увидеть край горы, с другой – край моря. Показывая Ундине деревню и окрестности и сталкиваясь с ее вопросами, Симос и сам начал спрашивать себя о том, что, казалось, знал назубок. Множеству «почему», сыпавшимся из уст Ундины, не было конца и края, и нередко – иногда не зная, как объяснить, а иногда не зная самого ответа, – он просто пожимал плечами.

После обеда они ходили к Виолете – она-то могла объяснить все. Рассказывала про фрукты и растения. Открывала баночки и угощала то вареньем из инжира, то засахаренными грецкими орехами или бергамотом. Однажды их ждал пирог с зеленью и пряными травами. Смотри, Ундина, это – шпинат, это – лук, а это – кервель. Виолета смеялась, наблюдая, как Ундина управляется со всем на свете лучше, чем Симос.

Пришел наконец день, когда во дворе их встретил Манис. Он выбежал радостный, бешено вращая хвостом, и прыгнул прямо на руки к Ундине.

– Да, Мани, я знаю, знаю, спасибо тебе, я тоже тебя люблю! – воскликнула та, пытаясь правильно подобрать все слова, какие уже знала. – Люблю тебя, я, – повторила она. Симосу вдруг показалось, что в один крошечный миг она взглянула на него и что ему предназначалось это «Люблю тебя». Его щеки запылали.

– Вы уже ходили хоть раз к морю? – поинтересовалась Виолета.

– Люблю море я. Симос – нет.

– Мне очень даже нравится море, просто здесь спуск к нему опасный. Взрослые не разрешают нам туда ходить. Там коварные скалы. Несколько лет назад там погиб один иностранец: пошел набрать инжира, а когда внизу показалось море, решил, что до него всего-то два шага. Он начал спускаться по скалам и поскользнулся у края пропасти.

– Этот безумец просто не знал дороги. А вот я знаю. Есть одна тайная тропинка. Ребенком я спускалась по ней к морю почти каждый день. Не зимой, конечно: ветер тогда такой, что не дает даже замереть на месте, не то что идти. А вот весной или летом было лучше. В такие дни я с самого утра отправлялась в путь. Хочу вас порадовать кое-чем. Пойдемте туда вместе через два дня, в мой день рождения? И Маниса возьмем, он уже совсем поправился. Я вам и виолы покажу, что цветут на скалах возле моря. А если у вас хватит сил, то и искупаетесь. Да и я хочу посмотреть, как себя поведет Манис, когда увидит море.

Симос промолчал, но Ундина, хотя и не поняла все слова, тут же захлопала в ладоши. Симосу трудно было признаться, что он должен спросить разрешения у родителей. Виолета протянула им руку, и Ундина, осознав смысл жеста, поспешила положить свою ладонь поверх ее. Обе они взглянули на Симоса. Тот растерянно улыбнулся и все же присоединил свою руку к их рукам. Даже Манис подбежал, встал на задние лапы, а передними увенчал всю пирамиду.

– Итак, на море через два дня! – крикнула Виолета. Голос ее, полный воодушевления, звучал совсем как у маленькой девочки.

Пока они поднимались к деревне, Симос не проронил ни слова. Он все думал об обещании, которое дал матери, – что и близко не подойдет к скалам у моря. Такова была странная магия этого места: хотя море виднелось отовсюду и казалось, что до него всего-то несколько километров, неприступные горы отрезали деревню от него.

– Хоть и живем у моря, а все-таки мы – горцы, – не раз говаривала, посмеиваясь, маленькая бабушка. – Потому и деревню нашу не затоптали полчища туристов. Туристы хотят к морю. И пусть, так даже лучше. Зато нас оставили в покое.

Так или примерно так думали все в округе, и никто до сих пор не жаждал открыть путь к морю. Они предпочитали трястись на осликах добрых два часа и описывать целый круг по горам, добираясь до другого дальнего берега – на пляж Ай-Янниса, – чтобы собрать там соли. Там Симос и научился плавать, когда отец однажды летом много дней провел с семьей. Но пропасть, разделяющую деревню и море, все считали проклятой и старались в эти скалы не ходить.

– Даже не думай совать нос в Какоператос, – так говорили все взрослые.

Симос, когда был маленьким, никак не мог их понять.

– Почему? – спрашивал он.

– Потому что это место проклято, – отвечали ему, и Симос замолкал.

Только один раз он обратился тайком к маленькой бабушке.

– Слушай, разве ты не сказала, что не нужно никого бояться? Ни духов, ни колдуний, ни русалок?

– Сказала, но Какоператос – совсем другое дело. Эти скалы опасны. Не стоит связываться с Пустынным орденом.

– А кто это такие? Они рыцари? Что за орден такой?

– Даже не спрашивай. Не буду тебе ничего рассказывать.

– Но откуда приходит этот орден?

– С моря. Нет, ну, вы это видели? Что еще тебе рассказать?

– А как они приходят? На кораблях?

– Им не нужны корабли. Они их таскают на своем горбу.

– Они вообще люди, бабушка?

– Когда-то они были людьми, людьми, которых никто никогда не любил. И они отказываются покидать этот мир, пока не получат хоть немного любви, которая им причитается. Лунными ночами они поднимаются из моря и проходят сквозь ущелья Какоператос. И если кто встретится им на пути ночью безлунной, солнцем да месяцем ясным освещенной, у того отымут они разум, того сведут они с ума.

– И что, по-твоему, значит безлунной ночью? Это же ночь без луны. Тогда почему же ты говоришь, что ночью безлунной, солнцем да месяцем ясным освещенной, дорогая бабушка? Да и вообще все это странно. Ну что будет солнце делать ночью?

– Древние знали. Они знали что-то и потому так говорили.

И долго потом Симос видел во снах, как люди, которых никто никогда не любил, выходят из моря и несут на себе корабли. А потом слова маленькой бабушки стали слабым воспоминанием и уснули вместе со всеми прочими ее сказками. Теперь же Виолета со своей идеей отправиться в Какоператос, чтобы добраться до моря, вернула сказки к жизни. Если бы Симос решился быть честным с собой, ему пришлось бы признать: кое-чего он боится даже больше родительского запрета идти в поход или того, что они скажут о непроходимой, опасной дороге в этих скалах. Больше всего он боялся людей, которых никто никогда не любил. И теперь ему предстояло выбирать между этим страхом и радостью, которую ему приносила компания Ундины. Перед глазами ожила картина, как она обнимает Маниса и говорит ему на своем неуверенном греческом «Люблю тебя, я». Это воспоминание победило страх. Симос решил, что ни слова не скажет домашним и найдет плавки, чтобы быть готовым к купанию в море.

Симос повернул за угол. Его дом сверкал огнями, как рождественская елка. Обычно, если во дворе было слишком прохладно, семья собиралась в кухне. Все лампы включали только по праздникам или по возвращении отца из очередного плавания – когда соседи приходили в гости, чтобы поздравить его.

Симосу особенно нравилось возвращаться в дом, светящийся всеми окнами; нравилось, когда к ним приходило много людей. Он неизменно мчался в кухню – помочь бабушке с закусками к вину. Она придумывала что-нибудь, даже если отец возвращался совершенно неожиданно, а в шкафах не оставалось припасов. Смачивала сухарики оливковым маслом, выкладывала на блюде помидоры и щедро посыпала их душицей. Другую миску украшала салатными листьями и поверх них горкой насыпала оливки. Нарезала огурцы, очищала артишоки от листьев, поливала их лимонным соком и не забывала про крупную соль. «Соль создает настроение, – говорила бабушка доверительно, будто раскрывая Симосу самый большой секрет. – Она смягчает вино и приносит радость людям».

Симос бежал и расставлял тарелки на столе. Не успевал он вернуться в кухню, а бабушка уже заканчивала жарить крошечные пирожки и выдавала Симосу картошку, чтобы он положил ее в камин запекаться. А вскоре, когда тарелки завершали торжественное шествие по столу, а в кувшинах не оставалось ни капли вина, маленькая бабушка подмигивала Симосу и говорила тихонько: «Мы справились. Пустой стол – великие печали. Полный стол – великая радость».

Стол полнился угощениями всякий раз, когда отец возвращался из плавания, и пустел, когда дни утекали за днями, а его все не было. Домочадцы оставались втроем, и тогда Симос ел в кухне, в одиночестве, а большой стол в гостиной застилали красной бархатной скатертью, поверх которой еще и вазу ставили. Маленькая бабушка наполняла ее цветами; цветы были прекрасны, но совсем не радовали. Радость приходила вместе с оливками, артишоками и помидорами на сухариках, смоченных оливковым маслом.

Увидев дом, сияющий огнями, Симос не бросился вперед, как бывало прежде. Он словно бы испугался того, что все узнали о его решении спуститься в Какоператос и пришли помешать. Но стоило подумать об этом, как стало смешно. И какие только глупости не придут в голову.

Симос уже несколько дней не видел своих деревенских друзей: болтаясь с Ундиной по горам и ущельям, совершенно о них позабыл. А ведь когда-то они были неразлучны. Йоргос, Илиас, Вретос, да даже и Маркос.

– Кто твой лучший друг? – спрашивал отец, когда Симос был маленьким.

– Маркойорговретоилиас, – отвечал он, и отец покатывался со смеху.

– Да ладно, кого-то ты когда-нибудь полюбишь гораздо сильнее.

Лучше всего Симос относился к Йоргосу, но любил и Вретоса, особенно когда видел, как тот забирается на ограду кладбища. Ему нравился и Илиас, которому приходилось класть в кроссовки картонки, но и это не помогало: ступни сквозь истертые до дыр подошвы касались земли. Когда-то больше всех он любил Маркоса: восхищался его вечной готовностью к самым безумным поступкам.

«Ветер в голове у этого мальчика гуляет, – качала головой маленькая бабушка, встречая его. – Все ветры мира дуют в его голове, и тот, что поднимается с Ливийского моря, и те, что спускаются с верхушек гор. Дуют и не дают ему успокоиться».

Симос восхищался тем, как Маркос, словно коза, забирался к пустошам. Как он смотрел на гору напротив и видел тысячи разных вещей, в то время как перед глазами у всех остальных был только каменистый пустынный склон. Рядом с ним все чувствовали себя уверенно, таким сильным он был. Но все это осталось в прошлом. Теперь же другое – и немало – стояло между ними. Как будто Маркос перекормил того волка, что таился внутри него.

В далеком детстве они воображали сражения с дикими пиратами, приплывшими разграбить деревню. Ссорились только из-за того, кто из них выше. И клялись, что останутся друзьями навеки, что вырастут и повидают мир, а потом вернутся в родную деревню и будут пировать вместе, как взрослые на праздниках. Но все это было в прошлом. До того, как вернулась Виолета.

Симос вспомнил, с какой злобой Маркос говорил о ней. Называл ее сумасшедшей и взаправду считал ведьмой. Но Симос-то знал: с Виолетой все в порядке. Она смеялась немного странно, это правда. Смеялась громко, очень громко, так что на глазах выступали слезы. Но разве это безумие? Симос чувствовал, что Виолета еще и потому так любит смеяться, что долгие годы в клинике ее лишали смеха. Тот, кто голодал, увидев перед собой еду, ест и не может наесться. Так же и Виолета; она жадно смеялась и хотела делать все то, что не могла делать прежде. Может, ее волосы и побелели, но она этого не видела. Она пыталась связать два конца нити в узелок ровно в том месте, где та оборвалась, – в мгновении, когда она ребенком спускалась в Какоператос. Вот почему для нее так важно было снова пойти к морю – вместе с друзьями.

В это мгновение Симос понял: что бы ему ни говорили, он сделает Виолете этот подарок на день рождения. Потому что она – его друг, настоящий друг, и не только из-за того, сколько они смеются вместе, и не только из-за того, сколько они разговаривают и как – хотя так он не говорил ни с кем.

– Что ты тут торчишь и не заходишь в дом? Давай-ка пошевеливайся! – крикнула ему маленькая бабушка. – Тебя ждут.

Симос вошел в дом. Первым, рядом со своим отцом, он увидел отца Маркоса, Димитриса, – тот сидел и курил сигарету. Прежде чем посмотреть, кто еще у них в гостях, Симос бросил взгляд на стол. Его по-прежнему покрывала тяжелая бархатная скатерть, поверх которой стояла ваза – только теперь без цветов. Словно поймав взгляд Симоса, мать предложила подать что-нибудь, но гости ничего не хотели.

– Бог с ним, Фото, кусок в горло не лезет. Нам нужно найти подношения до Пасхи, а не то падет на наши головы огонь и всех нас погубит, – с трудом проговорил кир-Фомас.

Симос развернулся к матери и увидел, как та, сидя под лампадой, перекрестилась украдкой.

– Мальчик мой, может, ты что-нибудь знаешь о подношениях? Вы с Маркосом друзья столько лет. Я и слова дурного о тебе не слышал. Он рассказал мне только, что ты – единственный, кто знаком с Виолетой. Это правда, что ты ходишь к ней в гости? – спросил его отец Маркоса.

Симос посмотрел на отца Манолиса, затем на своего отца и опустил глаза. Нет, ни за что он не предаст доверие отца Григориса. Лучше наврать что-нибудь. Он не сомневался: у старого священника были причины закопать подношения за день до того, как исчезнуть.

– Ребенку-то откуда знать? – бросил Николас.

Совсем недавно его жена родила первенца. Все поздравляли Николаса, так что у него вошло в привычку кивать и приговаривать «Спасибо, спасибо». Симос настолько поразился, услышав что-то кроме извечного «спасибо», что даже сам захотел его поблагодарить. Но в последнюю секунду он спохватился и прикусил язык. Николас тем временем продолжал:

– Да что за глупости вообще – допрашивать ребенка, потому что пропали подношения? Может, кто-то решил, что мы недостойны такого сокровища, и, испытуя нас, сделал так, чтобы они исчезли.

Мать Симоса скрестила руки на груди. Она словно желала сказать, что согласна с этими словами, что наконец хоть кто-то в этой деревне мыслит разумно.

– Да что ты говоришь, Николас? Что за метафизика у тебя такая? Это что, Господь ниспослал нам ангела, чтобы тот собрал в мешок все подношения нашей церкви? Есть неоспоримые доказательства. Когда исчезли подношения? Когда сумасшедшая заявилась в деревню. До ее появления они вполне себе безмятежно украшали наши иконы.

Мать поднялась со стула. Симос решил, что она пойдет в кухню, но нет. Она просто осталась стоять, а потом, глядя прямо в глаза отцу Манолису, сказала все, о чем столько месяцев думала.

– А как насчет денег из свечной лавки? Они не исчезали до того, как эта несчастная вернулась в деревню? Их кто украл?

Отец Манолис отнял руку от рясы и совершил крестное знамение.

– А это, дражайшая моя госпожа Фотини, мы разве с вами не обсуждали? У нас тогда рабочий был, беженец, несчастный раб Божий, который просто не смог устоять перед соблазном… а иначе с чего бы ему было бежать отсюда так поспешно?

– Вы все ошибаетесь, Арут был хорошим мальчиком. Он уехал, потому что его терзала тоска по семье. Я его встретила незадолго до отъезда. «Ваши места, – сказал он, – похожи на мою родину. Лучше уж жить в городе, который ни о чем не напоминает и своим шумом заполняет мою голову, не оставляя места для размышлений». Человек, который носит столько боли в душе, не отнимет у других то, что для них дорого и свято.

– Какая же ты невинная душа, Фотини, дитя мое.

Мать одернула юбку, как если бы слова ее испачкали, а затем вернулась к лампаде и перекрестилась. Симосу захотелось подбежать и обнять ее. «Выросла и моя мама, – подумал он, – устала от вечного отсутствия отца». Прошло уже много времени с тех пор, как она перестала умолять отца оставить море. Симос устыдился своего порыва: такой большой мальчик побежит обниматься с матерью у всех на глазах? – и не сдвинулся с места. Разговоры все шли и шли, и, хотя времени тоже ушло немало, никто и губ в вине не смочил. Только Николас в какой-то момент подошел попросить стакан воды. Симос встал, и Николас последовал за ним на кухню.

– Это правда, что ты видишься с кирой-Виолетой? Моя мать всегда говорила, великая беда – то, что с ней сделали. В детстве они вместе играли. Отец постоянно запирал Виолету, чтобы из дома не смела выходить, так она через окно сбегала. Она немало глупостей понаделала, но так уж ей велело сердце. – Он допил воду и поблагодарил Симоса. – Скажи отцу, что я ушел. Не буду прерывать их беседу. А у меня жена только-только родила, не хочу ее надолго оставлять одну в темноте. Никогда не знаешь… – Он подмигнул Симосу и ушел.

Симос никак не мог взять в толк, почему Николас ему подмигнул – из-за Виолеты или из-за темноты, в которой не хотел оставлять свою недавно родившую жену одну? Но что бы он там ни имел в виду, в одном Симос был уверен: Николас – хороший человек, и, если когда-нибудь понадобится, он поможет Виолете.

«Теперь нас по крайней мере трое. Ундина, Николас и я», – подумал Симос и решил не возвращаться ко взрослым. Он выпрыгнул из кухонного окна во двор, а оттуда забрался в свою комнату и упал на кровать. Здесь слышен был продолжающийся в гостиной разговор, так что Симос навострил уши. Взрослые все искали способ забрать у Виолеты подношения. Предложения сыпались градом. Пойти к ней и вежливо попросить. Подкараулить, когда уйдет куда-нибудь, и обыскать дом. Проследить, куда она ходит и кого видит: вдруг решит продать их какому-нибудь чужаку?

Симос все пытался разобрать речь взрослых, пока глаза не начали слипаться от усталости. В какой-то момент ему показалось, что дверь комнаты открылась: мать пришла пожелать спокойной ночи. А затем Симосу вдруг померещилось, что к нему заходит Николас и обещает отправиться с ними на вылазку в Какоператос, взяв с собой и жену, и младенца. Симос хотел было возразить, что это небезопасно, но Николас его опередил: сказал, что не оставит семью в деревне, ведь здесь их может настигнуть тьма.

Во сне Симос приободрился от того, что Николас пойдет с ними. Обрадованный, он только повернулся, чтобы сказать об этом, как увидел отца Манолиса, который закричал: «В Какоператос спрятаны все подношения, поэтому она хочет вас туда отвести!». И не успели отзвучать его слова, как поднялся сильный ветер. Порывы бури взвивали ризу священника, и она хлопала на ветру, как крылья ночи.

В испуге Симос проснулся и услышал, как грохочут ставни. Он поднялся. В это мгновение, словно в приступе бешенства, створки окна распахнулись, и по комнате разрушительным смерчем пронесся яростный южный ветер.

Южный ветер только начал подниматься, когда Николас добрался домой. Уже издалека он различил стук ставен и понял, что Ангела наверняка уснула, лишь бы ничего не слышать. Он так и нашел ее – спящей, с младенцем у груди. Он взял ребенка нежно, как мог, и перенес в колыбель. Это стало уже его ритуалом: Николас широко шагал, чтобы поменьше скрипеть половицами, брал ребенка и укладывал в люльку, а затем замирал рядом еще на какое-то время, чтобы его тень не разбудила малыша.

«Тени будят детей», – говаривала мать.

Затем он поцеловал волосы Ангелы – черный шелк, что рекой тек по подушкам, – и пошел запереть ставни.

– Иди сюда, – послышался голос Ангелы.

– Погоди минутку, я закрою ставни. Поднялся южный ветер, они так и будут грохотать всю ночь, если не запереть. Как все прошло?

– С матерью? Успокоилась, бедняжка. Только два или три раза принималась за старое. Если ты голоден, у меня в печке блины есть.

Николас снял ботинки, собрался уже лечь, а потом, словно передумав, снова надел их и пошел в комнату к матери. Вот уже год она странствовала по собственному миру: сначала не могла вспомнить, ела ли и пила ли, потом ее покинули имена и лица. Мало-помалу она укрывалась там, где не было места никому, кроме нее самой и призраков ее прошлого. Мама думала, что она все еще юная незамужняя девушка или только-только вышла замуж, и просила Николаса быстро сделать уроки, чтобы пойти с ним на прогулку.

В другой раз она надела ночную рубашку Ангелы, заплела седые волосы в девичью косу, уложила ее короной на голове, а потом села поджидать жениха, отца Николаса, чтобы отправиться с ним гулять. Николас испугался, что Ангела рассердится и потребует выгнать мать, но та только нежно прижала свекровь к себе и горько заплакала.

А потом мать забыла все. Она сидела целыми днями молча, улыбаясь и лаская младенца взглядом, но Николас не знал, понимает ли она, что перед ней – ее собственный внук. Николас не знал также, помнит ли мать, что он – ее единственный сын, пусть она и смотрела на него с нежностью и благодарностью.

В его детстве они многое делали вдвоем. Мама отличалась от других деревенских женщин, которые весь день метались от одного дела к другому, и вечер заставал их изнуренными и изможденными. Маме Николаса же всегда удавалось освободить послеполуденное время для них двоих.

– Не страшно, – говорила она, – пусть в доме будет немножко не убрано, пусть мы соберем меньше оливок, соли и меда. Мне же не хватает только тебя и твоего смеха. Господь подарил мне такого чудесного ребенка, и я хочу радоваться ему.

Каждый день после обеда она брала его за руку, и они отправлялись исследовать окрестности. Когда Николас подрос и начал козочкой скакать впереди, мать бежала следом. Устав, они растягивались на какой-нибудь скале поближе, мать обнимала его и говорила:

– Только один, но счастья как от всех детей на свете… Мальчик мой, когда вырастешь, оставайся справедливым. И пусть твои глаза всегда будут широко открыты, чтобы ничто из красот этого прекрасного мира не ускользнуло от тебя.

– Мама, а расскажи про то, как ты была маленькой и про ваши проделки с Виолетой!

И мать рассказывала истории, которые Николас слышал уже тысячи раз и предпочитал всем сказкам мира. Виолета, мамина подруга детства, сама была сказочной героиней его детства. Историями про Виолету мать потчевала Николаса, когда он, совсем маленький, плохо ел; ими же убаюкивала его по ночам. Другие ему не нравились. Для него Виолета была самой сильной, свободной и благородной, лучше Амазонки, Робина Гуда и всех прочих. Он не разбирался, какие мамины истории действительно случились во времена ее детства, а какие она вынуждена была сочинить, чтобы утолить жажду сына. Но все их Николас знал наизусть, и, если иной раз мать забывала что-то и рассказывала историю не так, он ее поправлял, напоминая те или иные детали.

И вот Виолета вернулась – столь загадочная и в то же время столь знакомая. Когда Николасу рассказали о ее появлении, он разволновался так, будто спустя годы обрел давно утраченного родственника. Он хотел было пойти к ней пообщаться, но не решился. Однако все думал и думал о ней и очень беспокоился. Раз в неделю он приходил к ее дому и тайком оставлял корзину со всем необходимым у двери, но знакомство отложил до лучших времен. В глубине души он надеялся, что мать скоро поправится и они вместе пойдут повидать ее старинную подругу.

За много лет Николас ни разу не слышал, чтобы хоть кто-то из деревенских говорил о Виолете. Он даже думал, что, может, она уже и умерла. Только его мать, кира-Василия, вспоминала Виолету: иногда рассказывала сказки о ней, а иногда, отправляясь в церковь, просила поставить за нее свечку.

– Раз уж я не знаю, где она сейчас, и не могу послать ей весточку, так зажгу свечку, чтобы хоть так передать ей мои добрые пожелания, – говаривала она.

Николасу было грустно, что он никогда не знал такой дружбы, какая связывала когда-то Виолету и его мать. Он думал о том, что и своей подрастающей дочери будет рассказывать вместо сказок захватывающие истории про полное приключений детство ее бабушки и госпожи Виолеты.

– Расскажи мне, мама, ту историю, где вы полезли на скалу в Апатитос, чтобы поймать лисичку.

– Ах, мальчик мой, она, бедняжка, была совсем больна и хотела отвести нас к своим лисятам, чтобы мы о них позаботились. Что тут сейчас вспоминать?

– Нет, мама, не так. Расскажи с самого начала, как это было, все-все расскажи.

И мама Николаса подбирала нити воспоминаний и рассказывала историю с самого начала. У нее выходила настоящая сказка, только «жили-были в некотором царстве, в некотором государстве» не хватало. В конце – всегда при живом участии Виолеты – клубок разматывался, и загадка разрешалась.

– Мне, мальчик мой, было страшно. «Да куда мы пойдем, ты совсем уже с ума сошла, – говорила я ей. – В пустошах будем лису выслеживать? А если эта плутовка заведет нас туда, откуда не выйти? Пойдем отсюда, мы потеряемся в темноте, и волки нас загрызут». А Виолета знай твердит свое: «Ты бы видела ее глаза, Василия! Если бы ты посмотрела в них, то все бы там прочла». «Ну, раз уж ты видела ее глаза, что же там читалось?» «Виолета, возьми свою подружку Василию, приди с ней и спаси моих лисят до того, как начнется буря». Она всегда из меня веревки вила, всегда добивалась своего. Я потащилась за ней, но сама себе поклялась, что это – последний раз, больше я на ее уговоры не поддамся. Однако, когда мы вернулись из пустошей с расцарапанными ногами, зато с лисятами на руках, я была горда своей подружкой; знала, что, сколько бы раз она меня ни попросила куда-то пойти, я пойду: есть в ней что-то такое, чего ни в ком больше нет. Словно с ней говорят все живые существа этого мира, словно она понимает их язык.

– И где вы их спрятали, мама, тех спасенных лисят? – спросил Николас. Он никогда не мог уснуть, не дослушав историю до конца, пусть и знал ее наизусть.

– О, мы устроили их в старой заброшенной конюшне на окраине деревни. Каждый день ходили кормить их, пока их мать боролась с судьбой. Ее сильно ранили, но она не хотела оставлять своих беззащитных крошек. Однажды мы пришли, а она уже окоченела. Лисята чуяли ее запах, пытались ее вылизывать, да только жизнь уже покинула ее. Мы отнесли ту лисицу к Одинокому Дереву и похоронили под ним, как положено, а затем вернулись в конюшню. В тот день Виолета не пошла к своим, хотя и понимала, что потом получит взбучку, какой прежде не видывала. «Я не оставлю лисят одних. Ты не знаешь, что это такое – потерять мать», – сказала она мне тогда. Она провела с ними два дня и две ночи, не отходя ни на секунду, а когда вернулась домой, отец избил ее – так, что вся ее кожа почернела от синяков. Непреклонным он был, жестким, ни с кем в деревне не водил дружбы. Злобой лютой, говорили многие, свел в могилу собственную жену. Слушала я это и дрожала за свою Виолету, но она все терпела молча, ни слова мне не сказала о том, что ей приходилось выносить.

– А лисята, мама, с ними что?

– Они выжили, мальчик мой. Мы отнесли их туда, где взяли, и отпустили, но они упорно ходили за Виолетой по пятам, будто за родной матерью. Поняв, что лисята так и будут возвращаться в деревню, она однажды взяла камень и притворилась, будто хочет бросить в них; они испугались и убежали. Обратно мы вернулись молча. Только когда показалась деревня, Виолета сказала: «Лучше пусть они злятся на меня, но остаются свободными в горах, чем начнут таскать наших куриц, и их убьют». Но лисята недолго злились. Они и позже часто приходили к деревне, садились чуть поодаль, чтобы повидать Виолету. А когда ее увезли в клинику, я видела, как лисята, точнее, уже взрослые лисицы, болтаются вокруг деревни. Они искали Виолету. Во второй раз они потеряли мать…

Не все истории были грустными; большинство – даже смешными, и все же каждая таила в себе горечь. Горечь потери Виолеты. Николас чувствовал: мать винит себя в том, что не смогла помочь Виолете, не спасла ее от заключения в клинике. Николас делал вид, что спит, а сам слушал, как мать тихонько оплакивает свою судьбу.

– Она бы мне помогла. Она бы нашла способ. Прости меня, Виолета.

Одного не мог понять Николас – почему вообще Виолету взяли и увезли в клинику. Казалось, мать скрывает какую-то тайну, не хочет о ней говорить. Когда он спрашивал об этом в детстве, она отвечала «Вырастешь – узнаешь», а когда вырос, мать делала вид, будто не понимает, о чем он, и утверждала, что никто не знает, а во всем виноваты нелюдимый отец и братья с сестрами, сухие и бессердечные.

Однако в глубине души Николас всегда подозревал, что есть еще одна история, которую мать решила навечно оставить во тьме своей памяти. Не о той ли истории она думала сейчас, погрузившись окончательно в свой беспросветный, бессолнечный мир; не потому ли все звала и звала Виолету? «Виолета, смотри, не упади! Виолета, они идут!»

Кажется, никого другого не было в мамином мире, только свою подругу она звала. А потом начинались сдавленные рыдания, слезы и бесконечные «Прости меня, я не знала, я испугалась, прости, что меня не было там, когда ты упала».

Всем сердцем жалел Николас мать. Не раз и не два он составлял ей компанию по вечерам, сидя рядом в потемках. Он предпочитал не видеть ее взгляда – оцепенелого, потухшего. Так и сейчас Николас вошел на цыпочках, чтобы не потревожить маминого сна. Он слушал ее дыхание и вой южного ветра, тосковавшего по морю и страстно желавшего с ним воссоединиться. А море то нежно шуршало волнами, то с грохотом билось о берег. Он испугался, что мать проснется и снова начнет плакать, но, приблизившись, увидел, что она спокойно спит. Ресницы ее были сомкнуты черным занавесом над темными кругами, уже много лет как появившимися под глазами.

– Мама, почему у тебя такие темные круги под глазами? – спрашивал иногда он, когда был маленький.

– Это, сыночек мой, морской берег, а глаза – само море. Кажется, к моему берегу приплыло множество кораблей, спускаются с них толпами пассажиры, все мечутся туда-сюда, и ботинки их оставляют на песке следы. Разве это плохо? Плохо тем, кого никто никогда не посещает.

– А что в этом плохого? – задумывался Николас, но мать никогда не давала ему загрустить. Она смеялась и тянула его за нос, чтобы слегка подразнить.

– Что за маленький носик у тебя, Никола. Тебе нужно научиться немножко привирать, чтобы он у тебя хоть чуть-чуть стал подлиннее. Пойдем приготовим блинов и будем есть их, обмакивая в мед.

Именно блинами всегда завершались их беседы. Каждый раз, когда разговор становился слишком уж серьезным или что-то огорчало Николаса, мама предлагала ему блинов с медом – единственное стоящее средство.

Ее веки дрогнули. Занавес подняли, и раздалось все то же судорожное рыдание: «Прости, что меня не было там, когда ты упала». А затем полились слезы. Николас бросился к матери и обнял ее, чтобы успокоить.

– Никола, не позволяй им забрать ее. Она ни в чем не виновата. Это я, я одна виновата, что не рассказала всю правду.

Звук ее голоса перевернул все в душе Николаса. Правда, он не слышал, что ему говорят; одно свое имя слышал, имя, которое не срывалось с губ матери почти целый год.

– Вот увидишь, мама, все теперь будет хорошо. Виолета вернулась. Ты поправишься и сама ей все расскажешь! – сказал он ей.

Ответа не было. Николас посмотрел на мать и натолкнулся все на тот же взгляд – прозрачный, зачарованный, невидящий.

– Давай, мама, вставай. Мы это отпразднуем. Я угощу тебя блинами. Если уж ты один раз вспомнила мое имя, может, оно вернется к тебе навсегда.

Мать подала Николасу руку, и он отвел ее в кухню, укутал в шаль, а затем открыл духовку. Достал блины – они уже остыли, но нестрашно. Николас взял кувшинчик с медом и щедро полил стопку блинов, потом отрезал кусочек вилкой и поднес к губам матери. Они так и остались сомкнутыми. Николас вспомнил, как сам сжимал губы, не давая накормить себе ненавистным горохом или фасолью. Как тогда поступала мама? Он решил заговорить с ней ее же словами, рассказать ей ту же историю, которую она рассказывала ему, притворяясь, что не замечает сомкнутых губ.

Сказано – сделано:

– Сезам, откройся. Я расскажу тебе историю о тех временах, когда моя мама была маленькой. Однажды они с подружкой решили выяснить, что получится, если курица высидит утиные яйца. Кто же у нее вырастет: цыплята или утята? Они пошли на птичий двор и перемешали там яйца: утиные подложили курице, куриные – утке и принялись ждать, что выйдет. Они очень хотели увидеть, как те себя поведут, когда скорлупа треснет…

И снова произошло чудо. Как его собственные губы когда-то, губы его матери теперь, пусть на мгновение, смягчились, словно по ним пробежало воспоминание об улыбке.

Кусочек блина оказался в рту, а мед потек по губам.

Симос открыл глаза. Первым, что он увидел, была подаренная Виолетой подушка с большой буквой В, вышитой на лицевой стороне. Похоже, мама нашла ее и взбила, так что теперь она выглядела еще лучше.

Дом казался тихим. Симос встал, умылся, прошел в кухню и обнаружил, что мама там сворачивает долму. Она хорошенько разглаживала на столе виноградный лист и выкладывала посредине начинку – ложечку риса. Увидев Симоса, мама тут же смахнула все в сторону и поставила перед ним чай, блюдце с двумя пшеничными бубликами и мисочку с медом.

– Молока я не наливала. Завтра Страстная пятница.

– А папа?

– Папа пусть делает, что хочет. Мы будем держать пост.

– Я спрашиваю: где папа?

– Он ушел рано утром. В сад отправился. Соберет там, что найдет, и принесет. Давай, садись, а я пока и себе сварю кофе и посижу с тобой, мне всего-то осталось несколько штук свернуть.

В спешке мама наспех свернула оставшуюся долму и бросила в кастрюлю. Затем залила в джезву воду, насыпала кофе и, как обычно, совсем немного сахара. Едва кофе начал закипать, она перелила его в чашку.

– Давно мы уже с тобой вдвоем не болтали. Когда приезжает твой отец, я сама себя не помню – вместо того чтобы порадоваться, что дел убавилось, вовсе ничего не успеваю. В одном доме живем, а я по тебе скучаю. Скажи мне, эта Ундина, приемная дочь Деспины, – хорошая девочка?

– Хорошая.

– Большой подарок для Деспины. Она открыла свой дом, пустила к себе людей и, сама не успев понять как, получила семью. Ты знаешь, что Райнер хочет построить в саду дом на две комнатки, чтобы приезжать сюда летом? А может, и насовсем переедут, говорит, что дочке очень здесь нравится. А Деспина ему сказала, что не нужно ничего строить, пусть живут с ней вместе. И пусть наша деревня станет больше благодаря этому.

Симос обмакнул бублик в мед, потом в чай. Все внутри него пело. А он еще переживал, что Ундина уедет и никогда не вернется. Но кстати. Почему Ундина ничего ему не сказала про мысли своего отца?

– Ну, и какова эта Виолета?

Симос вспомнил подушечку на кресле и понял, что мать все знает. Да и не потому ли здесь собралась вся деревня? Маркос сказал им, что он водит дружбу с Виолетой.

– Очень хорошая. И еще у нее есть симпатичная собака.

– Маленькая бабушка говорит, что Виолета всегда страстно любила животных и всем сердцем болела за каждое создание. Это ее и погубило, такие ходят слухи…

– А что произошло, что заставило ее уехать из деревни? Ведь она тогда была, должно быть, ненамного старше меня…

– Что-то случилось, но что, я и сама не знаю. Бабушка, может, знает больше. С Виолетой поступили очень несправедливо, и теперь некоторые утверждают, что она вернулась отомстить. Но кому? Ее отец умер много лет назад, а о злополучных братьях и сестрах и вовсе давно ничего не слышно. Но все говорят, было в них что-то зловещее.

– А что ты еще про все это знаешь, мама? Расскажи.

– Да ничего, в сущности. Я никогда Виолету не встречала, с чего бы мне было беспокоиться о том, где она. Но помню однажды… я была совсем девочкой и пошла как-то в церковь с маленькой бабушкой. Ужасно устала стоять, решила уже прислониться к стене в одном месте, где бы никто меня не увидел, но бабушка не пустила. «К этой стене прислонился убийца, – сказала она, – и заплакала Богородица. Видишь, как ее икона здесь побледнела? Она теперь совсем другого цвета. Здесь была скамейка, на которую он присел, вот почему все так». Когда же я спросила, кого он убил, бабушка ответила, что жену – не топором, но своим нравом, а потом и дочь выгнал. «Великая вина на нем, и Богородица его не прощает, потому что не раскаялся». Потом я узнала, что убийцей называли отца Виолеты. Вот что я знаю, ничего больше. Бабушка всегда говорит, что не хочет осквернять свой рот его преступлениями.

– Странно, что никто в деревне не помнит, что случилось. Виолета не так уж и стара.

– Мальчик мой, люди забывают то, что портит им настроение. Годы стирают чужой позор. Людям едва хватает сил, чтобы со своими кошмарами справляться.

Симос смотрел на мать. Та вернулась к стряпне: налила в кастрюлю немного воды, плеснула несколько ложек оливкового масла, а затем выложила сверху те виноградные листья, что остались без начинки. Наконец прикрыла все это сооружение большой миской, перевернутой вверх дном.

– Мама, а миска не лопнет от огня? – спросил Симос, клюнув ее поцелуем в щеку.

Но прежде чем Фото успела порадоваться внезапному проявлению любви у сына, он уже прикрыл за собой дверь.

«Жалко, – подумала Фото. – Будь у меня сейчас чистые руки, я бы успела его обнять».

Как же ей хотелось сжать Симоса в объятиях – как прежде, когда он был маленьким и они проводили так целые часы. Теперь же подросший сын начал стесняться поцелуев и избегать объятий. Ничего, был бы только он здоров.

Накануне, прибираясь в его комнате, Фото нашла подушечку с буквой «В» и начала было думать о тех нескольких девочках, что жили в деревне: какая могла ее вышить? Мальчики в таком возрасте сторонятся девочек, но опять же никогда не знаешь наверняка. Кто же дал ему подушечку? Но вечером, когда к ним в дом набились чуть ли не все мужчины деревни, да еще и козла этого, попа притащили… «Прости меня, Господи, но…» – мысленно проговорила Фото. И вот тогда, услышав, что Симос ходит к Виолете, она сразу поняла, чья это подушечка. Это обеспокоило Фото, но она не стала выпытывать у сына подробности. Сам решит, когда лучше поделиться. К тому же она никогда не верила в россказни про Виолету. Никого и ничем не задела бедная женщина с момента, как вернулась в деревню. Ее и не видно было и не слышно все это время.

Фото не сомневалась: Симос поступает правильно. Он был очень чувствительным, пусть и скрывал это. С малых лет он жадно слушал истории маленькой бабушки. Мать умерла, когда Фото была совсем еще девочкой, и маленькая бабушка во всем ее заменила. Те же истории она рассказывала и Фото в детстве – страшные предания про существ из другого мира, что предпочитали уединенность их деревни. Припоминая бабушкины сказки, Фото посмеивалась, но была уверена: Симос в них верит. Маленькая бабушка ему рассказывала… Да чего только она ему ни рассказывала, в том числе и то, что он не должен ничего бояться, так как родился на полотне, сотканном за день. Так что Симос проходил сквозь тьму и тени с гордо поднятой головой.

Фото повернулась к закрывшейся двери:

– Будь здоров, мой сыночек, счастья тебе великого за всю радость, что ты мне подарил, за всю твою любовь, что заставила меня позабыть и о море, и о Стратосе. Что бы я только делала, не будь тебя?

Снова вернулась Фото к делам, но этот почти незаметный порыв сына наполнял ее радостью. Она начала распевать песни, сама того не заметив.

«Да я видно совсем ума лишилась, завтра Страстная пятница, а я тут песни пою», – спохватилась Фото. Но, даже принявшись красить яйца, она продолжила петь.

Симос направлялся к дому киры-Деспины, когда навстречу бросился Йоргос. Было очевидно, что он давно его тут поджидает. Он приблизился к Симосу нерешительно, и на губах его появилась натянутая улыбка.

– Привет.

– Привет.

– Идешь куда? Мать тебя отправила по делу какому?

– Да нет, гуляю просто.

– Хочешь, вместе пойдем?

– А что бы и не пойти.

– Хлопушки будем запускать на Пасху?

– Ну, не знаю…

– Но мы всегда так делали.

– Всегда.

– И тебе нравилось.

– Да, но ты их боялся, а еще больше ты боялся в этом признаться, чтобы, не дай Бог, тебя не начал Маркос высмеивать.

– Маркос на тебя очень зол. Нас стращает, чтобы мы с тобой не общались, потому что знает, как он говорит, всякое про тебя. Страшное.

– Ну, так не говори со мной.

– Да ты что, Симос, мы столько лет дружим, я не хочу потерять такого друга.

– Тогда не теряй.

– Слушай, ты бы отклеился от Виолеты, а? Ее выгонят, и ты останешься один. Ты что себе думаешь? Ведь приемная дочка Деспины тоже скоро уедет. Кира-Деспина говорила моей матери, что они здесь пробудут самое большее еще несколько дней.

– Про Ундину не знаю. Ну, а Виолете зачем уезжать?

– Это ты так говоришь. Спроси лучше Маркоса, он-то все знает от своего отца и от священника.

– Да наплевать, что Маркос там знает. Ничего-то он не знает, твой Маркос.

– Вот увидишь, что знает. Вчера мы увидели, как она шарится по деревне, и взяли ее под наблюдение.

– Виолета была в деревне? Я думал, она никогда сюда не заходит.

– Слушай, приятель, ты слишком веришь в то, что она вся из себя благородная, и очень ее уважаешь, да только одно мы думаем, а другое…

– Прекрати, Йоргос, ты меня совсем запутал. Где вы видели Виолету и что она делала?

Йоргос молчал.

– Если ты мне друг, скажи.

– Но ты-то не рассказываешь свои секреты.

– Да потому что нет у меня их. Просто мне нравится Виолета, она очень взрослая, но совсем не такая, как остальные. Ей нравится общаться с детьми, мы играем с Манисом, она учит нас разбираться в травах и грибах, рассказывает нам истории про оперу.

– А еще говоришь, нет секретов? Что такое эти оперы? Я никогда о таком не слышал в нашей деревне, и зачем вы собираете грибы? Что она с ними делает, с этими грибами?

– Йорго, дружище, и что ты вечно везде подвох ищешь? Оперы – это грустные истории, в которых много музыки и песен, а грибы очень нравятся Ундине.

– А тебе-то что за дело до девчонок? Мы же раньше не разговаривали с ними.

– И очень зря. В конце концов, скажешь уже, зачем ты меня подкарауливал, или мне уйти?

– Так, слушай, Маркос следит за Виолетой. Он хочет найти подношения, вернуть их в деревню и стать героем. Так вот он много раз видел ее здесь ночью. Она приходит с фонариком в руках. Чтобы воровать, так считает Маркос. Идет в церковь и сидит там часами, пока не рассветет, то есть я точно не знаю сколько, потому что накануне Маркоса одолел сон и он не увидел, как она ушла. Но она ни свечку не зажигала, ни крестное знамение не совершала, только сидела перед иконой Богородицы, а не перед какой другой, и разговаривала с ней, будто знает ее с давних пор. А в другие разы Маркос видел, как она ходит меж домов, ищет что-то, но он всегда терял ее след и не знал, куда она идет. Вчера попросил нас всех выйти с ним в дозор, чтобы она не сбежала.

– И куда она пошла?

– Умотала нас ходьбой по улицам, но потом взяла и остановилась перед домом Николаса. Мы подумали, просто устала, потому что она присела на скамейку. Но она точно строила какие-то планы! Едва заплакал младенец, она забеспокоилась и начала искать открытое окно. К счастью, Николас все их запер. Тогда она пошла, села под каким-то окном и сидела там очень долго. Еще и этот южный ветер вчера дул и…

– И?

– Ну, в какой-то момент, когда он несся по деревне, сметая все на пути – горшки, стулья и все-все-все, – нам пришлось укрыться понадежнее. А когда мы вылезли из убежища, Виолета исчезла. Словно земля разверзлась у нее под ногами и поглотила ее, словно южный ветер поднял и унес ее. Мы глянули туда, посмотрели сюда, бросились вверх, бросились вниз, но нигде не было видно ни ее, ни ее фонаря.

– Может, ветер его погасил. Как бы она без него вернулась домой, когда ночью темно так, что хоть глаз выколи?

– Ну, так я ему и толкую, что тут магия замешана, а он мне говорит, может, она ушиблась по дороге домой. Не говоря уже о том, что другое куда важнее.

– Что еще за другое?

– Чего она искала в деревне в такой час? У нее соль, что ли, кончилась или мука, и она пришла занять? Нет, конечно.

– И что такого ценного есть у Николаса, дурачок, что она во тьме пришла это у него украсть?

– Ребенок. Ребенок Николаса – единственный младенец в деревне сейчас. Ей младенец нужен, так Маркос считает.

– Да ты спятил, на что ей младенец?.. Нет, правда, на что?

– Она знает, на что.

– Так, Йоргос, вы там все окончательно рехнулись. Так и передай остальным.

– Куда ты сейчас?

– По делу.

– Не расскажешь мне про оперу?

– В другой раз, и скажу, и расскажу, и даже спою.

– Да ну тебя, иди ты, ты сам спятил! Симооооос!..

Йоргос кричал вслед, что будет ждать его, но Симос бежал, едва это слыша. Он не успел даже хорошенько задуматься, куда, собственно, направляется, – а потом оказался у Одинокого Дерева. Он рыл, рыл и рыл яму; к рукам его налипала земля, а под ногти забивалась грязь. Наконец Симос заплакал – не потому, что никак не мог добраться до простыни, в которую они вместе с отцом Григорисом завернули подношения, но потому, что не знал, как поступить. Он хотел помочь Виолете, но не хотел предавать старого священника. У того должна была быть причина просить не рассказывать об этом – никому, ничего и никогда. Мысли кипели в голове Симоса – беспорядочные, горькие: то, что случилось; то, что он услышал; то, что узнал за последние дни в деревне. Он попытался выстроить их по порядку, зернышко к зернышку, найти хоть какую-то закономерность – вдруг это поможет принять решение? Как бы ему сейчас хотелось, чтобы пришел кто-то и скомандовал: «Делай так, я – с тобой». Но кто знает, как поступить правильно?

Симос вспомнил Николаса, младенца, что плакал в ночи, и Виолету, стоявшую под окном. Потом вспомнил то, что накануне вечером Николас бросил остальным мужчинам деревни, собравшимся у них дома. Как он сказал? «Может, кто-то решил, что мы недостойны такого сокровища, и, испытывая нас, сделал так, чтобы они исчезли». Отец Григорис спрятал их, но почему «мы недостойны» и почему затем исчез и он сам? До того как приехала Виолета. До того как все началось… Теперь факты вроде бы начали выстраиваться более-менее складно, вот только Симос по-прежнему не мог найти ответ на вопрос, что же делать.

Легкий ветерок качнул головку красного мака, росшего рядом. Она задела его руку, так что стало щекотно. Симос наклонился почесать это место и увидел божью коровку.

– Красная божья коровка, так тебя и маленькая бабушка называет, откуда же ты взялась?

Симос обернулся. Оказалось, всюду вокруг пестреют красные маки. Он поднялся и начал собирать букетик. Он рвал маки одной рукой, а в другой держал божью коровку. Он может отнести маки Виолете, до ее дома десять минут ходу. И он спросит ее про вчера, просто посмотрит, что она ему скажет. Но на него внезапно накатила тоска по дому, по семье. Захотелось оказаться рядом с родными: с отцом, матерью и маленькой бабушкой. Симос разжал ладонь. Божья коровка в волнении заметалась кругами. Маленький огонек напоминал свечки на праздничном торте. Их задувают на день рождения – так говорила маленькая бабушка. Делаешь «фух» и не забываешь прошептать желание. Фуууух… Божья коровка улетела. Симос не успел загадать желание.

– Ничего страшного, ты же и так его знаешь, – прошептал он.

– Он знает. – Симос услышал, как отец говорит это матери, помогая той накрывать стол. – Мы многое объяснили ему, когда следовало. Мы в его возрасте… Помнишь, малявка?

Симос не разобрал ответа, только смех, и открыл дверь. Тут же он увидел, как отец обнимает мать за талию, и засмущался: впервые на его глазах они обнимали друг друга вот так, днем. Мать тоже вспыхнула и резко отодвинулась от отца, но Симос был только рад. Значит, они все еще любят друг друга, его родители. Это их быстрое объятие подняло ему настроение и заставило ненадолго отбросить тяжелые мысли.

– Иди помой руки.

Все сели за стол.

– Мне позвонил капитан. Через несколько дней выходим в море. После праздников.

Симос поднял взгляд и посмотрел на мать. Та опустила глаза, а маленькая бабушка начала шептать прощальные пожелания:

– В добрый путь иди, Стратос, и добрым путем возвращайся.

Отец поднял бокал.

– Твое здоровье, госпожа Ирини, сколько лет тебя знаю, столько лет только хорошее от тебя слышу. Будь счастлива и здорова. Ты – мой ангел-хранитель и хранитель всего нашего дома. И твоими молитвами, уверен, все наши путешествия только добром и выходят.

Внезапное благодушие Стратоса вызвало у всех невольные улыбки.

– Хотя, правду сказать, уж ты мне, конечно, и устроила взбучку в свое время, да только и в этом ты была права.

Мать растерянно переводила взгляд с мужа на бабушку. Симос понял, что и она не знает, о чем речь.

– Но я слово свое сдержал и никому о том не рассказал.

Маленькая бабушка покачала головой.

– Я была уверена, что ты сдержишь слово, Стратос. Знала, что ты – правильный человек.

– Теперь же, спустя годы, госпожа Ирини, позволь мне рассказать.

Маленькая бабушка снова покачала головой.

– Да не такой уж это и страшный секрет. Я был лет на пять-шесть старше тебя, Симос, когда пришла ко мне твоя бабушка и завела этот разговор: «Любишь ее – позаботься о том, чтобы любить красиво. А не любишь – так скажи об этом быстро, не тяни». «Я ее люблю», – ответил я. «И молодец, раз так, потому что Фото, как я чувствую, полюбила тебя на всю жизнь».

– Бабушка, как тебе не стыдно! – проговорила его мать, смеясь.

Симос не помнил, когда в последний раз видел отца таким разговорчивым и радостным, – обычно он отмалчивался или ронял слово-другое. И внезапно все показалось Симосу проще. Если бы только он мог поговорить с семьей открыто, покончить с тревогой, что снедала его. Мать, словно догадавшись о его мучениях, вздохнула.

– Если бы только не уехал отец Григорис, – сказала она.

– Если бы, – повторила бабушка. – А сейчас, сама видишь, на него все навесят. Да еще и та старая история с Виолетой.

– Какая история, бабушка?

Та взглянула на отца, словно прося разрешения продолжить разговор.

– Люди иногда судят весь мир по себе и даже самую бесхитростную дружбу начинают преследовать как преступление. Все ее отец. Ему не нравилось, что Виолета общается с отцом Григорисом. Какие-то доброхоты нашептали, что видели их вдвоем, так он решил прирезать обоих. И он того добился – по-своему. Девочку услал в клинику. Отец Григорис из-за всей этой истории даже и потом ничем не мог ей помочь. Все мы в том виноваты. Может, мы и не знали подробностей, но подозревали, что приходится выносить девчушке. Они жили далеко, и мы не слышали ее криков, но ведь мы знали, что он за варвар. Умерла ее мать – тогда-то они и начали жить как дикари. Не спускались в деревню, только в исключительных случаях. Однако те немногие, кто проходил мимо их дома, рассказывали, что слышали его вопли. Человек он был черствый, а владения его – все бесплодные. Он и стал грубее даже и пересохшей земли, что ему приходилось непрестанно орошать.

– А ты-то в чем виновата, госпожа Ирини? Ты-то что сделала? Ты тогда была совсем юной.

– Всегда можно что-то сделать. Как я теперь думаю, можно было приготовить что-то сладкое и пойти проведать девочку, посмотреть, как там она, когда дни шли за днями, а о ней никто и слыхом не слыхивал. Но я тогда думала только о своем ребенке. У меня была моя Теофано, смотрела я, как она расцветает, и казалось, что я касаюсь рукой небес. Я испугалась. Ничем не хотела запятнать свою радость. Поступала, как мне удобно. И, когда однажды я услышала, как маленькая Виолета пытается залезть в мое окно, меня охватил ужас. Не открыла окно, не отдернула штору, – из страха, что она попросит о помощи, что расскажет о своих страданиях, и я потом не смогу спать по ночам. Не хотела, чтобы чужие печали омрачали мое счастье. Я одна растила дочь. Две одиноких души мы были с Виолетой. Только я струсила, что у меня попросят помощи, а эта несчастная девочка никогда и никого ни о чем не просила. И никогда не жаловалась. А я, бессердечная, так и не спросила ее ни о чем.

Симос отвлекся, вычерчивая вилкой линии в рисе на своей тарелке. Ему представилось, как маленькая Виолета встает на носки, чтобы заглянуть в окно. А потом он подумал об уже состарившейся Виолете, о том, как она вчера ночью разволновалась у дома Николаса из-за плача младенца.

Маленькая бабушка продолжала говорить, и Симос, вынырнув из мыслей, снова ее услышал:

– Всегда можно что-то сделать.

Об этом и думал Симос, выходя из дома в полдень. «Что-то я должен сделать, но что?» Он вспомнил бабушку, спрятавшуюся за шторой, и почувствовал укол в сердце: как будто стало немного стыдно за нее.

Проходя через площадь, он увидел пустые ворота – на самом деле просто два ящика, но Симос знал, что это ворота. Как же ему не хватало футбола. Может, он и не вышел ростом, но в игре в мяч его не мог превзойти даже Маркос. Тот обыгрывал его в шарики, в сражениях и в метании чего-либо, но здесь Симос был лучшим. Он остановился в нескольких шагах от ворот и сделал вид, что подает.

– Гол! – крикнул Симос сам себе, а затем с наслаждением продолжил игру.

Он делал вид, что обводит, финтит, чеканит мяч, но тут – о-о-о-о-о, угловой. Будь в тот час кто-нибудь на площади, наверняка принял бы его за умалишенного: мальчик в гордом одиночестве носится по полю без мяча, подает, падает, обливается потом, снова встает, делает ложные пасы, обводит и радуется победе…

К перерыву между таймами Симос выдохся. Со всей силы ударил он по пустой пластиковой бутылке, и та пролетела над ящиками.

– Чистый аут, – послышался голос за спиной.

Симос повернулся и увидел Николаса.

– У тебя сильная подача, – продолжил тот, улыбаясь. – Во всяком случае, без мяча. Можем сыграть с тобой как-нибудь, что скажешь? Раньше я твердил, что никогда не перестану играть в футбол, но, взрослея, о многом забываешь. Тебе ни на что не хватает времени, и первым ты отсекаешь то, что приносит тебе радость. Как будто нам стыдно смеяться. Столько хлопот, до футбола ли тут? Хотя если бы мы начали думать по-другому, позволили себе поиграть и хоть как-то развеяться, то, может, и решение бы нашли.

Николас засмеялся, глядя на задумавшегося Симоса, а потом наклонился и потрепал его по волосам.

– Я ухожу. И, знаешь, если пойдешь к своей подруге Виолете, скажи ей, что к ней заглянет при случае сын Василии: хочет ее повидать. И что, если она сама захочет зайти к нам в гости, так мы ее ждем. Пусть только приходит днем и через дверь.

Эти слова подняли целую бурю в душе Симоса. Николас сказал это случайно или то была угроза? Значит, он знал, что Виолета вечером приходила к ним под окна?

Погруженный в размышления, Симос бросился к дому Деспины, чтобы найти Ундину. Кира-Деспина была на кухне, одна: высыпав на стол чечевицу, перебирала ее. Увидев Симоса, она предложила ему присесть рядом и объяснила, что Ундины нет. Ее позвали другие девочки – набрать цветов, чтобы украсить вечером Плащаницу.

– Садись, мальчик мой, рядышком. Помоги мне перебрать чечевицу. Я ее приготовлю заранее – сегодня. Без масла. Завтра разжигать огонь не годится. Садись-садись, я хочу тебе что-то рассказать по секрету. Ундина мне как дочь, ты знаешь. Она выучила уже столько всего! Позавчера притащила мне пакет с травами. Да и все их названия, плутовка, знала: цикорий, эндивий, что хочешь. Кто бы мне только рассказал о таком еще несколько лет назад! Я ведь и вправду вижу в ней дочь и люблю ее так, как меня никогда не любила мать. Будь счастлив, Симос. Я всегда знала, что ты хороший мальчик. Особенный. Будь счастлив. Тысячи тебе самых лучших пожеланий. Из того, что мне кое-как объясняет Ундина, я поняла, что вы вместе ходите к Виолете. То, что говорят в деревне, будто она забрала подношения из нашей церкви, это правда?

– Она их не брала, госпожа Деспина.

– Это хорошо, это хорошо, я-то тебе верю, а говорю лишь то, что твердят другие. Мне это вранье и священник наплел сегодня утром, на исповеди. Но я-то о другом хотела тебя спросить. Я и не знала, что Виолета снова у нас в деревне. А теперь со всеми этими историями, которые гуляют сейчас всюду, услышала ее имя и распереживалась. Потому что моя мать… – Деспина повернулась в ту сторону, где висела лампада, и перекрестилась, – прости, Господи, ей ее грехи, так вот моя мать незадолго до смерти что-то сказала о Виолете. Я прежде думала, что и она тоже – кто-то, кто пришел из другого мира встретить ее. До того ведь она всё покойников звала – свою мать, отца, мужа, сестер. Но больше всех прочих Виолету пыталась докликаться. Странные вещи она говорила. Я до сих пор их помню. Ночи напролет я слушала, как она воет: «Ох, горе мне, горе! Снова пришла?.. Пожри меня тогда! Чего ты ждешь? Сожри меня и избавь от мучений». А потом просила у этой Виолеты прощения. «Ах, бедняжка, ты помутила мне разум, – все кричала она, – и лекарство твое я превратила в нож острый, и пронзила им Виолету, только чтобы не видеть глаза ее, что так любили жизнь. Потому что она спасла девчонку, а я же хотела, чтобы мы умерли, чтобы не выжила ни одна из нас. Ох, горе мне, горе! Снова пришла?.. Пожри меня тогда! Чего ты ждешь? Сожри меня и избавь от мучений».

Симос содрогался от ужаса, слушая Деспину. Она вся побелела; слезы побежали по ее лицу. Она все кричала и кричала: «Ох, горе мне, горе! Снова пришла?.. Пожри меня тогда! Чего ты ждешь?». Симос запутался и окончательно перестал понимать, говорит ли кира-Деспина о себе или же повторяет слова матери. Он встал и подал ей воды. Взял ее за руку. Встряхнул. Только тогда Деспина пришла в себя.

– Прости меня, мальчик мой, я забылась. Беги поищи Ундину. Лампадка погасла. Беги. Прости, что я тебя испугала. Не знаю, что на меня нашло. Я ведь и на исповедь сегодня утром ходила, и вот…

– Давайте я все же помогу вам, госпожа Деспина, перебрать чечевицу? Мы и с мамой так иногда делаем.

– Нет, Симос, беги. Не буду я делать чечевицу. Не стану разжигать огонь до самой Великой субботы. Пойду на кладбище. Зажгу у нее на могиле лампадку.

Дикарем звала Маркоса мама. Блестящие черные завитки топорщились на его голове. «Разрешение есть?» – спрашивал он и протестующе поднимал руки всякий раз, когда она – Маркос тогда еще был маленьким – пыталась причесать его. Теперь мать наконец смирилась и перестала оставлять ему щетки рядом с ванной. Маркос и не помнил, когда последний раз ей удалось его причесать. Сейчас он уже обогнал ее в росте, и даже речи больше не заходило о гребенках и прическах.

Он помыл голову, встряхнулся, сгоняя лишнюю воду, а потом собрался на улицу.

– Маркос, куда ты? – послышался из кухни голос матери.

– Да прогуляться, – ответил он неохотно.

– Будь осторожен, мальчик мой. Не заблудись. Не связывайся ни с кем. Ты с малых лет как был дикарем, так и остался.

– Ну, хватит уже, мама, с этим твоим дикарем.

– Так ты, сыночек, с первых дней только о драках и мечтаешь. И в животе у меня все кулаками размахивал. И чего мне только стоило дать тебе жизнь. В гневе ты хватал мою грудь, чтобы молоко пить. Мне каждый раз кормить тебя было страшно. И чем старше ты становился, тем больше воевал – с курицами, козами, собаками и кошками. Смягчись хоть немного. Я же тебя знаю, одна только я тебя и знаю. Ты хороший мальчик. Не набрасывайся ты на всех. И что ты завелся с этими подношениями? Дай взрослым разобраться, что к чему. Не надо распинать эту женщину, не зная правды.

– Во-первых, дорогая мама, священник сказал все ясно и четко. А во-вторых, у меня и свои глаза есть. И я тебе так скажу, лучше мы от нее избавимся и побыстрее.

– Да куда же она пойдет, мальчик мой, эта несчастная? Оставь все взрослым – пусть они ей скажут как положено, чтобы она вернула то, что взяла и что ей не принадлежит, а там посмотрим.

– А если она колдунья, так мы и это ей спустим? Как будто мало мне было басен про духов и прочие мерзости, которыми ты меня пичкала, сколько я себя помню! Я в итоге уже и собственной тени бояться начал по ночам.

– Лучше бояться. К тому же во все, о чем я тебе рассказывала, я и сама верила, – громко произнесла мать, а потом прошептала про себя: «И по-прежнему верю».

Последнее Георгия почти выдохнула – не хотелось, чтобы Маркос услышал и снова начал ее высмеивать. Пришло его время указывать ей на место. Она и на мгновение не отлучалась из деревни – с тех пор, как появилась на свет. И ее мать тоже. Где родился, там и пригодился. Георгия любила это место со всеми его достоинствами и недостатками. Все у нее шло прекрасно, только вот она с детства хотела много детей, о двенадцати мечтала, когда была совсем юной и глупой, но жизнь дала ей лишь одного. И ладно, главное, был бы он здоров и счастлив.

Маркос стоил двенадцати и даже больше. Жизнь бурлила в нем, гнев кипел. Георгия даже себе боялась признаться, что он пошел в деда, ее отца. Дикий зверь, а не человек. Ее отец лучше ладил с животными, чем с людьми, чем даже с семьей. Когда он не находил себе места, а в душе его закипал шторм, он бежал на вершину Кофины. Там гнев смягчался: он смотрел на мир и видел, что тот велик, а он мал. Там он оставался на несколько дней, в компании одних только орлов и соколов, а возвращаясь, становился другим. Он сжимал семью в объятиях и любил всем сердцем – пока снова в его душе не начинало темнеть и не приближалась буря. На этого-то отца, которого Георгия так обожала и боялась, и походил ее Маркос. Со всеми ветрами, что гуляли в его голове.

Георгия никогда не встречала Виолету. Если бы увидела хоть разок, то знала бы, доверять ей или остерегаться. Таков был дар Георгии – только вот она его старательно скрывала, никому о том не рассказывала. Мать говорила, что она не одна такая в деревне. В их местах издавна жили люди особенные: предсказывали будущее, видели призраков – потому и выбрали уединение. Они пришли издалека, с моря. Предвидя войны и несчастья, нашли место настолько богом забытое, что трудно было сюда добраться событиям и прогрессу. Когда-то они были избранными, сейчас же долинные жители считали их слегка помешанными и нелюдимыми – из-за того, что они предпочитали оставаться на горных пустошах и думать не думали о всяких там удобствах.

Правда заключалась в том, что большинство жителей деревни уже и не помнили, почему предки пришли сюда и остались. Как сказки рассказывали они детям истории о тех, кто жил здесь раньше. Мало-помалу, пусть исподволь, слова добирались до их сердец и там поселялись. Потому-то всем им так нравилось, хотя они и сами не могли объяснить этого, довольствоваться малым. Те, кто женился или выходил замуж не за местных, бросали свои бедные пожитки и уходили в долину. Нелегко было чужакам приспособиться к жизни в их деревне. Да и к лучшему. Единственное, о чем тревожилась Георгия, – чтобы был в деревне учитель, чтобы не закрыли школу и не заставили посылать детей учиться куда подальше, потому что тогда всему придет конец.

Чужаков и в самом деле здесь не особенно жаловали – только вот Райнеру удалось завоевать всех и стать своим. Но и Виолета была своей. Особенной. А особенных нужно принимать такими, каковы они есть, и не пытаться переделать по своей мерке.

Особенным был и отец Георгии. Мать с уважением относилась к его странностям, даже любила их. Никогда и слова дурного не сказала детям про отца. Не говорила, что он свиреп, но ласково звала дикарем. Верила, что он умеет разговаривать с ветрами и потому время от времени ему нужно покидать дом, чтобы побыть одному. А когда он возвращался, мать всегда встречала его с тазом воды – чтобы он мог умыть лицо и сполоснуть ноги. Вытащив мужу все занозы, целовала его глаза и лицо.

Она называла его Мужчиной, с заглавной буквы, потому что другого мужчины для нее в целом свете не существовало. Словно сон вспоминала Георгия, как смотрела на родителей сквозь маленькую щелочку – она была совсем крошкой, стояла босая, ночная рубашка еще теплая после сна.

Если бы только она могла поговорить с сыном открыто обо всем, что он чувствовал… Но тут уж лучше так, ведь вряд ли она подобрала бы правильные слова. Пусть лучше будут сказки и легенды. Она не сомневалась: однажды Маркос успокоится и найдет верный путь. Пока же одно только и могла она делать – оберегать его своими молитвами и любить, не лишая воздуха, который так нужен был ему, чтобы вырасти.

Отец Манолис ждал Маркоса в церкви.

«Да чтоб ее, что ж мне так не везет-то? – повторял он снова и снова. – Не спорю, и я грешен, но не до такой же степени, чтобы оказаться в этой дьявольской дыре!»

Он рассчитывал, что в эти дни ящик для пожертвований хоть немного потяжелеет, но там по-прежнему было совсем немного монет. Когда он додумался свалить на дурачка Арута свое воровство – из страха, что жена Стратоса его заподозрила, – он сам заказал в городе новый ящик, у столяра, которому более-менее доверял. С этим давним товарищем по трудным временам они вместе провернули не одно грязное дело, и тот был ему должен. Столяр проделал потайное отверстие, чтобы можно было, не отпирая ящик, его все же опустошать. Как говорится, везде преуспеешь, и ни кота, ни вреда. Деревенские не придавали значения тому, что, отпирая ящик, видели на дне всего несколько монеток. Каждый думал, что это те, которые он положил, и ни слова о том не говорил. Вдобавок у людей были свои способы отблагодарить Всемогущего. Они намывали и начищали до блеска церковь, сажали во дворе новые цветы и растения, так что земля при ней была больше похожа на ботанический сад.

– Это, конечно, все недурственно, – обратился отец Манолис к своей пастве, – но надо бы и свечки иной раз зажигать.

Что поделать, пришлось и на это пойти: с тех пор как он выбрал «правильную дорогу» и до момента, пока вынужден идти ею, следовало ограничиваться мелким жульничеством.

Он бы и раньше сбросил рясу, если бы его не прельстили так подношения, хранившиеся в этой церквушке. Архиепископ звал ее местом покаяния, а сам отец Манолис считал исключительно местом ссылки, державшим его подальше от тяжелых столичных ящиков для пожертвований. Да уж, давно бы он зашвырнул рясу подальше, хватит с него, но вот поди ж ты! С первых почти дней заприметил он эти подношения и мгновенно понял их невероятную ценность. Некоторые были очень, очень старыми – их возраст насчитывал десятки лет, если не века. По прежним делам он наловчился сразу унюхивать выгоду и понял, что эти подношения – особенные; можно выгодно продать их какому-нибудь иностранцу, найдя простофилю, что будет собирать для него старье по церквям. Но пока он разрабатывал свой прекрасный план, подношения исчезли, будто им кто крылья приделал, будто сама земля разверзлась и поглотила их. Сначала он решил, что это старый священник, отец Григорис, который и сам – конечно, совершенно случайно! – исчез и уполз в какую-то горную пещеру отшельничать. Кто знает, что за траву он там жует столько дней. Но без помощи старик бы такую работенку не провернул.

Тогда Манолис увлек в сторонку любимчика отца Григориса, этого святошу Симоса, и пригрозил ему, чем мог, но тот и рта не раскрыл. Уж сколько ему наобещали кар небесных, мальчишка бы точно заговорил, если бы что знал, в этом отец Манолис был уверен.

В один из дней он увидел, как эта помешанная, Виолета, шляется вокруг церкви и выкликивает отца Григориса. Пришло в голову, что вот оно наконец, вместе они задумали эту авантюру, а теперь она ищет своего подельника. Он поспрашивал женщин в деревне, тех, кто чаще всего ходил в церковь, и выяснил, что отец Григорис был еще юным и безусым, когда приключилась та история с Виолетой. Он встал на ее защиту, да только родственнички сплавили девчонку по-тихому, ночью. Ба, да не любовная ли тут интрижка намечалась? Не за то ли ее выгнали из дома? Отец Манолис не вчера родился и немало повидал жизнь. Так что это бы все объясняло.

Виолета вернулась уплатить по старым счетам, и вместе они сговорились украсть подношения. Манолис, конечно, не держал отца Григориса за особо ушлого; вряд ли он такой уж мастер на подобные дела, но кто знает? Если так, то у кого из двоих припрятаны подношения? У Виолеты наверняка всего было немало, и он бы распял ее на кресте, лишь бы вызнать, что да где.

К счастью, ему удалось привлечь на свою сторону некоторых деревенских, но самой большой удачей, как он прекрасно понимал, стал Маркос. Ему, должно быть, стукнуло уже тринадцать, лучший возраст. В эти годы кровь кипит, а ярость растет не по дням, а по часам. Отец Манолис приблизил его к себе; слово за слово – и удалось настроить мальца против Виолеты.

К великому его удовлетворению, никому и в голову не приходило, что подношения он так страстно разыскивает исключительно корысти ради. Это, ребятки, вам задача на потом – будет чем заняться и что обнаружить, когда я исчезну. Сегодня же главное – натравить Маркоса, чтобы тот начал угрожать Виолете и, если понадобится, прибил бы ее чертову собаку прямо у нее на глазах. Может, тогда она и сдастся.

Едва Маркос показался в переулке перед церковью, священник сунул в карман последние гроши, выуженные из ящика для пожертвований, схватил курильницу и начал громогласно возносить молитвы. Маркос, подойдя, обнаружил его в облаке дыма. Мальчик приложился к распятию, а затем к руке священника. Отец Манолис повел его в алтарь, объясняя, что тот должен сделать.

– Таков твой величайший долг, – закончил он и пожелал ему успеха.

Маркос сразу направился к Виолете. По дороге он услышал остальных мальчиков: они играли. Решил было подозвать их, но тотчас передумал. Поручение дали ему, и он должен был сам все выполнить. Проходя мимо Одинокого Дерева, Маркос увидел, что под ним расцвел ковер из красных маков. А затем взгляду открылись Камни Виолеты.

Тут ему показалось, что погода начинает портиться, – черные облака поползли по небу. Нужно было со всем покончить быстро, чтобы буря не застигла его посреди дела.

Не дойдя до дома нескольких метров, Маркос остановился. У него не было никакого плана. Если бы сейчас против него вышла сама колдунья или ее шелудивая шавка, что бы он сделал? Указания священника были размытыми: выяснить, кто взял подношения и куда спрятал. Поначалу дело казалось простым, но теперь Маркос никак не мог понять, что же именно нужно сделать. Спросить Виолету? Он бы предпочел в ее отсутствие без помех обшарить дом. В этом он был хорош; всегда находил, где мать прячет варенье, шоколадки или его карманные деньги – их она прибирала подальше, чтобы Маркос не спустил все сразу. Одна только мать могла подумать о нем такое, поэтому Маркос и брал по чуть-чуть, когда было нужно. Мать ни разу ничего не поняла. Это сводило Маркоса с ума. Она так ему доверяла; всем и каждому – и, что хуже всего, самому учителю – твердила, что он очень хороший мальчик.

– Да? И что же тогда представляют собой плохие? – фыркнул учитель, глядя на Маркоса, когда мать ушла, довольная, что выполнила долг и защитила сына добрым словом.

А то, что он делал теперь, прячась в зарослях за домом Виолеты, это хорошо? Или все-таки плохо? Хотя нет, тут-то Маркос был совершенно уверен: он помогает священнику, а значит, и всей церкви.

– Завтра! – раздался над ним чей-то голос.

Он рискнул слегка высунуться из убежища и увидел, как Ундина машет рукой и убегает. А красивая эта мерзавка, подумал Маркос. Ее волосы украшал венок из желтых маргариток.

Юбка Ундины вдруг зацепилась за колючки. «Сейчас она наклонится и увидит меня!» – Маркос занервничал и немного съежился. Но девчонка как ни в чем не бывало дернула подол и побежала дальше.

– Завтра приду с Симосом! – прокричала она, и сердце Маркоса сжалось.

Снова этот Симос. На целый год его младше – а уже завел девушку. У него самого-то ни намека на это. Он переглядывался с Матулой, но упорно не отказывался от своих обычных насмешек. Девчонки. Нет в мире никого глупее девчонок! И все же Матула ему нравилась. Он видел ее во сне. Чувствовал, как сердце разгоняется и бьется как безумное, стоит им случайно столкнуться. В прошлом году на Пасху все толпились в церкви, чтобы первыми получить благодатный огонь, и как-то так вышло, что Маркос оказался рядом с Матулой перед священником. Она повернулась, улыбнулась и уступила ему очередь. А Маркос смутился, что как дурак торжествует тут с зажженной лампадой, в то время как девчонка ему улыбается. Он подкараулил Матулу во дворе перед церковью и, едва та вышла, бросил ей под ноги хлопушку. Она испугалась, вскипела от злости и крикнула: «Идиот! А я-то еще думала…» Только это, ничего больше, но тут Маркос и понял, что она влюблена в него. Кровь бросилась ему в голову, а потому он швырнул еще хлопушку, и Матула кинулась прочь. Ну а что еще с ними делать, с этими девчонками? Только воевать. Только так всегда и было. И нате вам, теперь этот Симос, не оторвешь от Ундины, и они целыми днями вместе шляются по горам.

– Мани, Мани, иди сюда! Мальчик мой, куда ты снова сбежал?

Маркос услышал, как Виолета подзывает пса. Ах, так. Значит, хоть грязной шавки нет; можно подобраться чуть ближе, не боясь, что та поднимет лай. Маркос пополз по камням и колючкам, слушая, как Виолета разговаривает сама с собой:

– Завтра мы наконец-то пойдем в Какоператос, дойдем до моря, может, и ноги сможем в нем омочить. И все будет, как прежде. Все будет таким, каким я оставила в последний раз. Какой же сюрприз их ждет. Мы сможем собрать столько виол! Где же ты, малыш? Я слышу, что ты где-то здесь.

Маркос оцепенел, увидев, как Виолета поворачивается в его сторону. Ее белоснежные волосы сияли на свету. Это она с ним говорит? Но тут над головой раздалось ворчание, и Маркос все понял: собака его учуяла и готовится к нападению. Он поспешно вскочил, выдав свое укрытие, взял с земли камень и замахнулся. Пес попятился. Маркос решил не испытывать судьбу и бросился бежать.

– Давай, Мани. Где же ты? На кого ты рычишь? Не прогоняй его. Все-таки прогнал. Ну зачем, мальчик мой? Что он тебе сделал? Ну ладно, ладно, я тебя не ругаю. Если ему нравится наша компания, он еще вернется.

Маркос мчался, а Виолета все разговаривала с собакой. Впервые он слышал, чтобы человек так говорил с животным. Да эта тронутая с собакой общается больше, чем его мать с отцом, когда тот возвращался домой. Ну, да и это уже неплохо. Во всяком случае Маркос узнал, что хотел. Завтра дом будет пустым, так что он сможет прийти и обыскать его. А Виолета пусть идет с Симосом и Ундиной в Какоператос. Он вообще правильно расслышал? Никто, никогда не спускается к морю через Какоператос. И что она болтала о том, что они всё соберут? Может, она сказала и о том, что они всё раскопают? Маркос не помнил в точности. Терзая память, он всё спрашивал себя, не обмолвилась ли она и о подношениях.

Маркос бежал и бежал. Уже темнело, а он раз за разом повторял одно и то же. Что же они будут делать там, внизу? Точно какие-нибудь дурные делишки обделывать.

Добравшись до дома, он уже уверился: все то, о чем он думал по дороге, Виолета и сказала. Да, точно, он помнил это: «Мы пойдем туда и найдем всё так, как я оставила в последний раз». Значит, она имела в виду подношения. Завтра его ждет великий день. Завтра он всех разоблачит. Завтра какой день? Великая пятница.

Мать разрезала артишок на четыре части, добавила немного оливок и посыпала крупной солью сухарь, смоченный в оливковом масле.

– Ты по колючкам шатался? – только и спросила она. – Ползком с горы спускался?

Но Маркос ее не слышал. Он размышлял о том, как поступить завтра. Пойти в дом и обыскать его? Или последовать за Виолетой в Какоператос? Последнее казалось слишком опасным, но все же он не сомневался: именно это и следует сделать.

Более того, он должен сделать это один.

– Чай на столе, Симос. И не исчезай, пожалуйста, сегодня, – крикнула мать, закрывая за собой дверь.

Симос был рад, что все домашние ушли с самого утра: не хотел, чтобы они с ним столкнулись и начали задавать вопросы; боялся, что сразу всё поймут. Особенно прабабушка. От нее он никогда ничего не мог скрыть.

– А ну-ка посмотри мне в глаза, – говорила она, и ноги Симоса подкашивались. Он чувствовал, что маленькая бабушка видит все – даже то, что он сам еще толком не успел понять.

Но в кухне, когда он украдкой бросил туда взгляд, никого не было. Он зашел, глотнул чая, который даже еще не остыл. Взял сухарик и обмакнул в мед.

Итак, сегодня великий день. Конец вранью. Всю ночь он видел кошмары про Какоператос. В какой-то момент он даже проснулся, уже было бросился, как прежде, в спальню к родителям, а затем услышал ветер и взмолился, чтобы утром пошел дождь. Но утро сулило яркий солнечный день. А ведь сегодня Страстная пятница! В Страстную пятницу и небо плачет, так говорила маленькая бабушка. Но небо явно пребывало в отличном настроении, так что последние надежды Симоса пошли прахом.

Пора было собираться, и чем быстрее, тем лучше.

Он бросил в сумку несколько фруктов и немного сухариков, бутылку воды, складной нож и фонарик. В тот самый миг, когда он выходил из дома, раздались шаги маленькой бабушки. Кажется, она заметила Симоса и даже позвала, но все же шла еще слишком далеко, так что вряд ли заметила тревогу в его глазах. Чтобы избежать встречи, он метнулся в проулок, крикнув на ходу: «Мне некогда, потом поговорим!»

Ундина уже ждала его на улице перед домом. У нее-то настроение было просто прекрасное. Она поинтересовалась, не забыл ли он плавки, и Симос знаками показал, что уже в них. Они направились прочь из деревни и всю дорогу до дома Виолеты пробежали, не останавливаясь.

– Ну, проходите, ребятки. Я уж боялась, как бы не случилось чего-то такого, из-за чего вы не придете. Мы с Манисом с самого рассвета сидим наготове. Всю ночь не могла глаз сомкнуть. Как же давно я не отправлялась на такие долгие прогулки! Просто настоящий поход. И только вообразите, что когда-то я ходила туда почти каждый день. Шляпа, узелок – что ж, в путь!

Виолета распахнула дверь, и вся компания вышла к дороге.

Все это время за ними тайком следил Маркос. Он засел в своем укрытии у дома куда раньше, чем пришли Симос и Ундина, и успел понаблюдать за тем, как Виолета собирается. Он пытался разглядеть, что она там кладет в мешок, лежащий на столе в саду. Она то и дело что-то туда засовывала, но Маркос не заметил ничего похожего на мотыгу или лопату. И все же он не сомневался: Виолета их взяла, и только расстояние мешает увидеть наверняка.

Когда компания двинулась в путь, первым делом Маркос бросился в дом. Естественно, было не заперто. Толкнув дверь, Маркос вошел в крошечную комнатку. Три в одной, вернее. В одном углу раковина и керосинка намекали на кухню. Вплотную к ним – крошечный столик, на нем – ваза с маками и маргаритками, вокруг – три стула. Еще чуть дальше – аккуратно застеленная кровать. Кресло. Все прибрано. На единственной полке, прибитой к стене, несколько книг и ящик. Он открыл его и понял, что это проигрыватель. Учитель показывал такие на фотографии. Рядом – диск. Кажется очень старым. «Травиата». Маркос сделал еще круг по комнате, но ничего больше не увидел. Где искать? Где Виолета держит свои самые ценные вещи?

Маркос вспомнил, как мать прятала деньги под матрасом; нагнулся, чтобы приподнять его, и увидел под кроватью маленькую коробочку. Сев на пол, он поставил ее себе на колени. Открыл. В измятую салфетку завернуто было два засушенных цветка; рядом лежала пожелтевшая газета. Текст было почти не разобрать. Маркос хорошенько разгладил страницу и принялся за чтение.

«Поэт Стратос Камилери обнаружен мертвым в клинике, где в последние годы проходил лечение из-за психологических проблем. Отпрыск состоятельного семейства, он родился в Неаполе, где до сих пор живут его родственники. Но он полюбил нашу страну и выбрал ее в качестве места постоянного проживания».

Две-три строчки стерлись от времени. Ниже было стихотворение. Маркос не любил поэзию и не стал его читать. В коробочке лежали еще несколько камней и фотография: девушка с длинными волосами и какой-то юноша, ненамного старше ее, но очень серьезный и худой, в круглых очках. Они сидели на скамейке в саду. Маркос взял фотографию и неожиданно для себя улыбнулся. Странно, что некоторых людей всегда представляешь с седыми волосами и постаревшим лицом. На фотографии юная Виолета широко улыбалась. Она была почти миловидной и совершенно обычной. Маркосу стало стыдно при мысли, что она смотрит на него со снимка и смеется, а он тайком обшаривает ее дом. «Сколько же лет прошло с тех пор? Миллионы?» – пронеслось у него в голове. Он перевернул фотографию и положил в коробку. Там была еще какая-то тетрадка. Пролистав ее, Маркос понял, что это дневник, и остановился на одной из страниц.

«Сегодня Поэт поставил мне послушать музыку. Оперу. Очень грустную. У героини – такое же имя, как у меня. Виолета. Виолета Валери пережила несчастную любовь. Принесла себя в жертву, чтобы спасти возлюбленного. Ее любовь стала крестом, на котором ее распяли. И у меня все было примерно так же. Я была счастлива в деревне. Бегать, смотреть, как растут цветы, как солнце прячется за Кофиной, спускаться к морю через Какоператос, считать, сколько распустилось виол. А они меня наказали. За что? Потому что я была не такой, как они.

Поэт спросил, какая она – моя деревня. В ней живут ангелы, ответила я, а потом и сама испугалась своих слов. Значит, мне ее не хватает? И все же я их не простила. Как там поживает новорожденная девочка, плач которой мы слышали с Василией? Я не могла выдержать этот плач. Я вовсе не хотела ее красть. Хотела только помочь ей выжить. Я тайно вошла в их дом. Услышала, как несчастная ее мать все воет о гибели мужа, – никогда этого не забуду. Я не могла оставить ребенка мучиться одного. Поэтому я много вечеров провела у них. Слушая причитания, сидя под веретеном с младенцем на руках. Я приносила ей молоко и кормила ее. Меняла пеленки. Мать ее совсем забросила. Я же любила ее, и она тоже, кажется, любила меня. Видя, как я крадусь к ней в темноте, она улыбалась мне. Ты, добрая моя Василия, говорила мне не ходить, но я не могла. Ты говорила мне, Василия, быть осторожной, но ты не знаешь, что это такое – потерять мать. А этот ребенок, так я видела, остался сиротой при живой матери. Сестричка моя. И что с того, что ее мать была жива? Она не была ей нужна. А я не нужна была своей семье: отцу, братьям и сестрам. Они были чужими. Не хочу вспоминать о них. Изгоняю их даже из снов. А они пытались меня преследовать и там. Я когда-нибудь излечусь от них?»

Маркос пришел в смятение. Ему захотелось закрыть тетрадь и сбежать отсюда. Вернуться в деревню. Но он перевернул несколько страниц и вновь принялся за чтение. Под рисунком бабочки было написано:

«Поэт уехал. Он оставил мне свою музыку и записку:

«Почему же то, что определяет счастье человека, становится и источником его несчастий? Живи. Ты любишь жизнь. А за те печали, что уже ушли, ты еще получишь воздаяние».

Но сегодня мне не нужна жизнь. Сегодня, когда уехал единственный мой друг в этом месте. Я спряталась под покрывалами. Крики. Я слышу крики. Я взяла простыню и заткнула ею щель под дверью. Снова тот же кошмар. Мои призраки. Они преследуют меня. «Виола, Виола, тупая Виола!». Не хочу, чтобы они меня схватили. Я встала и поставила диск – пусть музыка играет громче. Я заснула, слушая другую Виолету, Виолету Валери, то, как она поет о своей любви. По крайней мере, она любила и была любима, и пусть даже это длилось недолго. Хорошо, что я этого не знала. Быть любимой, любя!

Я буду жить, Поэт. Я буду жить, потому что я хочу жить. Буду жить, потому что ты меня об этом попросил, где бы ты ни был сейчас сам. Всегда свободной. Ты вернешься за мной? Однажды ты сказал, что отвезешь меня туда, где жила Виолета. Сначала в Париж, а потом за город. Я буду ждать тебя. А потом я тебя отвезу в мои родные места, в деревню, и покажу тебе не камелии, но виолы, что расцветают весной, рядом с морем».

Широкополая шляпа Виолеты виднелась впереди. Ундина бросала Манису камешки, а пес бегал и подбирал их. Симос изо всех сил пытался радоваться прогулке, солнцу, но его никак не оставляли мысли об ужасах, рассказанных маленькой бабушкой о Какоператос. «Люди, которых никто никогда не любил. Поднимаются из моря. Несут корабли на своих плечах. Выходят ночью безлунной, солнцем да месяцем ясным освещенной, и, если кто встретится им на пути, у того отымут они разум».

Симос посмотрел на небо. До появления луны еще много часов. Что может случиться, когда солнце сияет? Они уже сошли с дороги и двинулись по узкой тропинке. Все было отлично. Ничто не предвещало беды. Маки, маргаритки да дикие оливы на окрестных скалах. Ундина наклонилась сорвать цветок, но Виолета ее остановила:

– Твои руки тебе понадобятся свободными. Скоро дорога станет потруднее.

Несколько шагов – и тропинка оборвалась у самого края скалы. Симос, шедший позади всех, решил было, что они сбились с пути: вокруг было только небо и ничего больше.

– Море! – воскликнула Ундина.

Симос подбежал и увидел, что море прямо под ними, только очень далеко. Дороги к нему не было. Виолета ласково провела рукой по камням, словно пытаясь найти тайный проход. И в самом деле, чуть дальше она приподняла ветки, а за ними показалась крошечная пещера, скрытая тенями нависших над нею скал.

– Смотри, Симос, это мое открытие. Я опасалась, что за столько лет тропинка исчезла, но нет, она здесь.

– Это похоже на пещеру.

– Таинственный переход, так я называла это место. Давайте за мной.

Виолета пошла вперед, Симос и Ундина последовали за нею. Вскоре стало так темно, что они даже себя не видели. Симос вытащил из сумки фонарик и включил его. Послышался шелест; скала пришла в движение. Летучие мыши, напуганные светом, запорхали вокруг, непрерывно попискивая. Симос оцепенел от ужаса, Ундина расхохоталась, а потом вытащила из кармана цветастый платок и прикрыла волосы. Симос тоже слышал, что летучие мыши могут в них вцепиться. На всякий – на любой – случай он надвинул кепку пониже и прикрыл уши. Его пугал писк, но вдруг повисла тишина. Теперь только шорох крыльев разрезал темноту. Симос представил, как мыши бьются в камнях, перепуганные, пытаясь найти укрытие получше. Представил их ледяные влажные крылья, и его передернуло. Так, спокойно.

Виолета крикнула Симосу, чтобы тот осветил потолок пещеры. Оттуда спускались многометровые сталактиты: одни казались огромными странными чудовищами, другие так переплетались, что напоминали корабли, разбитые мачты, птиц, тела людей.

– Как будто они целуются, – проговорила Ундина.

– Как будто они любят друг друга, – поправила ее Виолета. – Моя мать утверждала, что сюда стремились и здесь прятались те, кого преследовали. Горе становилось жаль несчастных, и она превращала их в сталактиты, давая навечно слиться в объятии. С каждым годом сталактиты растут. Когда они доходят до земли, люди рождаются заново и, свободные от прошлого, могут жить своей любовью и радоваться ей. Она часто приводила меня сюда, когда я была маленькой. Мы и имена им дали. Йоргос и Мадо танцуют. Василис и Теофано – их любовь бесконечна. Она научила меня любить их, моя мама. Рассказывала мне истории об их страстях. Мало-помалу я стала воспринимать их как членов семьи, и они были лучше, чем куклы, в которые я никогда не играла. Статуи, лица – ты забываешь их, а потом они возвращаются, когда ты рассматриваешь старые фотографии. Мы воображали, как по вечерам статуи оживают, сбрасывают свою неподвижность и танцуют. И тогда приходят другие приглашенные на бал. Те, что бежали ради моря, и те, что вернулись бы, если бы могли, но пропали бесследно. Они, словно опьяненные, болтали, кричали. Призраки в ночи. Долгие годы они были моими спутниками, эти статуи. Даже уехав из деревни, каждый вечер незадолго до сна я пыталась собрать их в воображении, представить, какими они были при жизни, до того, как их предали. Так говорила моя мать каждый раз. Любовь, преследуемая теми, кто не знал ее и потому боялся.

– Смотрите, луна! – крикнула Ундина.

Все то время, что Виолета говорила, а ей был не слишком понятен смысл, она носилась по пещере кругами, как дикая козочка. Симос обернулся. Какой-то камень и вправду сиял в темноте так, будто вообразил себя луной на темном небе пещеры.

– Откуда-то идет свет. Всегда так было. Ундина права, я об этом и не подумала! Видимо, есть здесь какое-то отверстие, что смотрит прямо в небо. Ты только посмотри, как похоже на луну!

Симос почувствовал, как пещера ходит ходуном под ногами. Статуи вдруг стали его пугать. Люди, которых никто никогда не любил, преданная всеми любовь или что там еще было? Он уже ждал, что они вот-вот оживут – теперь, когда старое пророчество осуществилось. Как ночью безлунной было в темной пещере, хотя за ее камнями сияло солнце, а теперь еще и луна взошла. А он-то еще твердил, что такого быть не может. Прежние люди знали, что говорили. Впервые в жизни Симоса охватил ужас. Он ничего, вообще ничего не сможет сделать. Виолета молча смотрела на свои бесценные статуи. Кто знает, сколько вечеров они наводили чары на ее сны? А он-то чем провинился? Он был юн и вовсе не жаждал, чтобы его принесли в жертву. Бежать отсюда со всех ног – вот чего он хотел. Бежать. Спастись. Ундина скользнула к нему и прошептала:

– Что-то мне немного страшновато.

Симос взмахнул фонариком, чтобы осветить пещеру получше, но тот внезапно погас. Ундина вцепилась в него и начала шептать что-то на языке, понять который он не мог. Да он вообще уже ничего не понимал. И тут какая-то тень двинулась к ним. То она замирала на стенах пещеры, то оказывалась у самой «луны». Симос застыл. Ундина стояла, прижавшись к нему; казалась, она тоже оцепенела. Так, значит, чувствуют себя летучие мыши? Манис залаял, но лай его все больше походил на рычание волка.

– Мама? – вырвалось у Виолеты. Ее крик разорвал молчание пещеры, но эхо принесло его обратно, и не один.

«Мама, мама, мама…»

«Перестаньте, вы сейчас разбудите их всех», – хотел было сказать Симос, но ни звука не вырвалось изо рта. Словно в кошмарах, губы его сейчас были запечатаны. Он бы крикнул «На помощь!», но не мог. Ему наконец удалось разглядеть Виолету, и показалось, что с места, где она стояла, донеслось рыдание, а затем громкий голос:

– На помощь!

Множество голосов подхватили: «На помощь! На помощь! На помощь…»

Они ожили, сказал себе Симос. Это не его голос. И не Виолеты. И не Ундины. Это те, кого никто никогда не любил, те, кто поднимается из моря и несет корабли на плечах.

А потом, сквозь туман в голове, он увидел, как Виолета выпрямляется и, вглядываясь в тени, спрашивает: «Кто здесь?». Симос растерялся. Так Виолета и вправду рехнулась и разговаривает со сталактитами?

– Кто здесь? – повторила Виолета и повернулась к Симосу. В темноте он ощутил, как ее взгляд остановился на нем, и замер. Чего она хочет? Симос закрыл глаза, чтобы не видеть, что сейчас произойдет.

– Что с тобой, Симос? Темнота отняла у тебя голос? Ты что, не слышишь? Кто-то зовет на помощь. Попытайся включить фонарик. У меня тоже есть один в сумке. Ну-ка погоди, я сейчас поищу.

Вскоре уже два фонарика осветили пещеру. Симос искал луну и не видел ее – только сталактиты, статуи, лишенные голоса, движения и смеха. А рядом с ним прежняя чудесная Виолета беспокойно направляла луч фонарика в каждый уголок, куда никак не хотел забираться свет.

Маркос был раздосадован своим дурацким «На помощь!». Оно вырвалось нечаянно, и теперь он пытался плотнее втиснуться в щель между камнями. В свете фонариков он различал три силуэта.

Он и думать не думал, что рядом с деревней есть такая пещера. Он перепугался насмерть еще до того, как у Симоса погас фонарик и все замолкли. Казалось, он никогда не сможет сам найти выход отсюда и вернуться домой. Охваченный ужасом, он даже не вслушивался в то, что они там болтали. Но теперь следовало определиться, что делать дальше. Появиться перед ними, вернуться или продолжить слежку?

– Я уверена, что кто-то звал на помощь. А вы слышали?

Ундина не ответила. Симосу было стыдно: он хотел сказать, что во весь голос звал на помощь, только про себя. Маркос же в этот момент решил, что повременит с подношениями ради сохранения своего достоинства. Даже речи быть не может, чтобы он появился перед Виолетой и остальными, как перепуганная букашка. Он вернется обратно. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, он ясно видел, где выход. Он подождет их у пещеры. Возьмет с поличным, когда они, нагруженные церковными сокровищами, будут возвращаться. Он выведет их на чистую воду, и тогда посмотрим, что они скажут.

Виолета тем временем размышляла об отце Григорисе. Она подумала, что он и есть та тень, но почему тогда звал на помощь? Отец Григорис ведь прекрасно знал секреты пещеры; давным-давно она привела его сюда и открыла их все. Или, может, она забылась ненадолго? Может, ей почудилось, что она маленькая девочка, какой мать привела ее сюда впервые? Мать разговаривала со сталактитами, будто они были ее семьей. Они обе тогда сидели здесь, в темноте. Виолета все кричала и кричала: «Мама, помоги мне, мама, мне страшно!», но та не слышала. Виолета боялась, что и мать станет сталактитом, а может, и ее превратит в камень. Возможно, в том был виноват отец, называвший мать рехнувшейся духовидицей и утверждавший, что Виолета – ее копия, один в один. Его голос, как прежде, начал просачиваться в ее мысли, снова Виолета услышала его шипение: «Ах ты, дрянь черномазая, всю ее придурь унаследовала». А затем опять зазвучали отвратительные голоса сестер: «Виола, Виола, тупая Виола».

Виолета разозлилась на себя. Никогда больше она не позволит им преследовать ее. Все они сгинули, она не будет возвращать их, они того не стоят. Даже во сне. Гнев все рос и рос в ней, пока не начал душить удавкой. На себя одну она сердилась и ни на кого больше. «Воспоминания о них поглотили мою жизнь. А теперь они пытаются сожрать и память мою, все то хорошее, что я хочу сохранить, но страшусь вызвать тех, других, и гоню их от себя, чтобы хорошее не привело с собой зло. Хватит, я покончила с ними. Мы вспоминаем тех, кого любим. Никого больше. Встречаются люди, что так и не рискнули прожить жизнь. Как ты, мама. Но я не хочу быть похожей на тебя. Я хочу жить», – разъяренная Виолета додумала мысль с трудом, словно еле захлопнула дверь в прошлое. Затем она повернулась, взглянула на Симоса и Ундину и только тогда поняла, что они ждут и им страшно. Сколько времени она потратила на этот бред?

– Кажется, совсем состарилась, – проговорила Виолета растерянно. – Вспомнила что-то и напрочь счет времени потеряла. Что мы тут сидим в темноте? Нас же ждет море.

Она начала петь – громко – детскую песенку.

– Громко, громко, я хочу смеяться и очень громко! Ха-ха-ха!

Ундина тут же смекнула, что к чему. Эхо вернуло их голоса, и пещера наполнилась смехом, а вскоре и тьма стала рассеиваться – они приблизились к выходу.

Симос разве что не прыгал от радости. Первым побежал он к свету, Ундина – за ним. Манис носился и прыгал, тоже вне себя от счастья.

Они вышли на пляж. Солнце припекало, и Ундина начала сбрасывать одежду прямо на бегу. Симос последовал ее примеру, и вскоре оба бросились в море. Оно было холодным, но самым прекрасным на свете. Песок усеивали маленькие разбитые ракушки. Ундина в восторге принялась собирать самые красивые. Симос повернулся к морю. Ветер наполнял его легкие свежим воздухом, и он обдумывал следующий большой нырок. Глаза он оставит открытыми, чтобы разглядеть дно.

«Я счастлив, я вижу мир во всех его красках», – все повторял и повторял Симос про себя. Он улыбнулся маленькому, да нет, крохотному осьминогу, который спрятался в испуге под камнем. Мгновение, пока еще хватало воздуха, Симос думал о том, что осьминог боится его, потому что не знает. Так и ему самому было стало страшно в пещере. А затем воздух кончился, и Симос резко вынырнул на поверхность.

Не вылезая из воды, он посмотрел на Ундину и Виолету – они собирали цветы. Что там ему прошептала Ундина, пока они были в пещере?

– Выходи! – закричали они ему.

Симос вылез, и Ундина показала ему цветы, которые держала в руках:

– Это виолы.

Они сплели три венка – по одному для каждого. И еще один. Симос бросил взгляд на Виолету: а четвертый венок зачем ей понадобился? Виолета, словно они только что прекратили беседу, повернулась к нему и сказала:

– Это для Василии. Ты ее знаешь? Мама Николаса. Я собираюсь пойти ее повидать. Прямо сегодня. Так что нам пора возвращаться.

И как так получается, что возвращение из похода всегда занимает меньше времени, чем сам поход? Симосу показалось, что обратный путь через пещеру длился совсем недолго. Они с Ундиной уже ничего не боялись и всю дорогу распевали песни. Как же все-таки прекрасно море и великолепны горы.

– Как называют эти фигуры? – спросила Ундина.

– Сталактиты, – отозвался Симос. Только так. Только камни. Никаких душ. Никаких образов людей.

– Они похожи на слезы, – проговорила Ундина.

– Они и есть слезы, – кивнул он.

– Ну, и кто прибежит первым? Ты?

– Точно.

Они помчались. Словно солнце вернулось в пещеру, впустило сюда свет, так что они могли видеть каждый свой шаг. Фонарик в мешке Симоса болтался и постукивал его в спину. Пока Симос поправлял мешок, Ундина обогнала его и крикнула:

– Догонишь меня, и я расскажу, кого люблю!

Она уже вырвалась далеко вперед. Симос почувствовал, как быстро забилось его сердце, и остановился.

– Я-то люблю тебя, – проговорил он неслышно, – и буду любить всю жизнь.

Виолета подошла к нему, и он обернулся посмотреть, как она. Солнце тронуло ее щеки легким загаром, так что они порозовели. Симос подал ей руку, и вместе они вышли из пещеры. Сталактиты остались за спиной. «Влюбленные, которых преследуют», так говорит Виолета. «Люди, которых никто никогда не любил», – так говорит его маленькая бабушка. «Слезы», по мнению Ундины.

– Скажи, Виолета, а в следующий раз, когда мы придем сюда, сталактиты еще будут здесь или нет?

– Кто знает? Если пройдет много лет, и слезы, как говорит Ундина, прольются на землю, то, может, и влюбленные, которых преследуют, освободятся. Мне нравится, как это звучит. Что скажешь?

Симос рассмеялся. Ему всегда нравились сказки с хорошим концом.

Маркоса уже несколько раз одолевал сон. Он нашел отличное место в теньке и развалился там, поджидая, пока Виолета, Симос и Ундина выйдут из пещеры. Они могли уже пройти мимо, а он не услышал. Маркос вскочил и прислонился спиной к дереву, чтобы снова не поддаться сну.

Вскоре он услышал их. Первой нос показала Ундина. Она запыхалась. Маркос встрепенулся и подумал: «Что-то там такое произошло». Ундина согнулась вдвое, будто ей не хватало дыхания. Маркос уже начал подниматься, когда услышал, как она расхохоталась от всего сердца. Еще немного – и он выскочил бы из своего укрытия и встал бы перед ней на дороге как дурак.

– Давайте уже, сюда, сюда! – закричала Ундина, когда Симос и Виолета появились у выхода из пещеры.

Они начали подниматься, держа в руках цветочные венки. Маркос остался один посреди какого-то странного спокойствия. Словно в один момент кто-то выключил все звуки: щебет птиц, стрекот цикад и щелканье жуков.

Маркос покинул укрытие и огляделся – посмотрел на скалы, на ущелье, на море вдалеке. Дошел до самого-самого краешка скалы. Носки его ботинок балансировали над бездонной темнотой. Он поднял руки, вытянул их и почувствовал, как пропасть влечет его; услышал, как дикая, неудержимая радость кричит внутри: «Лети!» Маркосу стало страшно. «Сколько же всего в нас дремлет, а мы и знать не знаем», – подумал он.

Вспомнил он и то, что далеко не впервые ему захотелось летать. Как-то, еще в раннем детстве, дед взял его в свою хижину на вершине горы. Земли вокруг было на два шага, но последние годы, с тех пор как умерла бабушка, дед постоянно жил там один; спускался раз в месяц, чтобы принести семье молока или йогурта. Однажды вечером Маркос остался с ним. Сначала ему не понравилось. Дед, хижина – все вокруг пахло овцами. Маркос не решался сказать, что запах вызывает у него тошноту. Дед, однако, все понял и предложил провести ночь под звездами. Взял его за руку и отвел на самый край скалы. Бобовым зернышком казалась отсюда деревня, бесконечными – горы и море.

– Я прихожу сюда, чтобы вспомнить, как я мал, – прошептал дед у него за спиной.

– Дедушка, а что там дальше?

– Много доброты, много боли. Справедливость и несправедливость.

– А мы?

– Путешествуем от одного к другому.

– И мы?

– Что мы?

– Мы, дедушка, мы с кем?

– С кем мы? – Дед засмеялся раскатисто, а потом внезапно замолчал. – С тем, что говорят весы внутри нас, пусть даже мы о том не знаем. У каждого в душе есть весы, чтобы взвешивать малое и великое, легкое и трудное. Иногда, правда, в суете мы забываем о своих весах и начинаем все мерить по чужой мерке. И делаем то, что нравится другим. Потому-то я и ухожу сюда так часто, подальше от людей, – чтобы забыть ненадолго о том, чего хотят другие, и вспомнить, что нужно мне.

– Я, дедушка, проеду по всему миру, а потом вернусь и расскажу тебе, что я видел.

– Э, мальчик мой, везде одно и то же. Я не одно путешествие совершил, оставаясь на месте сам по себе. У каждого из нас есть камень. Я свой нашел. Я провел здесь долгие годы, здесь и хочу остаться. Внизу, под этим камнем. И если мне повезет, я прорасту деревом, и ветви мои будут вглядываться в тот же мир, что и я сейчас. Но ты – ты делай то, что хочешь. Только когда вернешься из путешествий, не забывай приходить сюда. Давай отдохнуть своим весам, чтобы они не ошибались. А я буду здесь и буду ждать тебя.

Воспоминание о деде смутило Маркоса. Вот уже много лет, как тот умер.

Маркос все еще стоял, вытянув руки над пустотой, но теперь у него не было ни малейшего желания прыгать вниз. Да и в Какоператос не хотелось соваться. Он повернулся и взглянул на гору. Там, наверху, все еще стояла та хижина. Отец, когда дед умер, забрал животных и отправил на пастбища за деревней, на склоне.

Внезапно Маркоса охватило неодолимое желание подняться и посмотреть, на месте ли еще старые камни, из которых была сложена хижина. Он начал взбираться на гору. Он не так хорошо помнил, где она, но был уверен, что дорогу найдет. Он еще маленьким запомнил все приметы пути туда. Каменная стена, чуть дальше смоковница, красный камень. Маркос не сомневался: приметы его выведут, он отыщет путь, придет к деду. Поправит свои весы, а потом найдет подношения.

В деревне госпожа Георгия отправилась на кладбище с охапкой цветов. Дойдя до могилы родителей, она перекрестилась, поцеловала две фотографии и засучила рукава. Взяла ведро, наполнила водой и начала оттирать мрамор.

Чуть подальше она увидела Деспину, Фото и даже недавно родившую Ангелу. Где же она ребенка оставила, задумалась Георгия. Как правило, тем, кто только-только разрешился от бремени, на кладбище ходить не позволяли, но Ангела потеряла мать за несколько дней до родов, и это ей тяжело далось. Георгия помахала ей, потом посмотрела на мрамор, который только что терла: белоснежный. Вокруг росло множество цветов. Осторожно, чтобы не повредить маргаритки и цикламены, она попыталась прополоть сорняки; затем присела на краешек могилы и устремила взгляд на фотографию матери. На отца Георгия не смотрела: каждый раз, сталкиваясь с ним взглядом, видела в его глазах боль, к которой не могла привыкнуть.

В последние годы, потеряв жену, он отвернулся от мира и заперся в своей горной хижине. Каждый раз, когда отец спускался повидать семью, Георгия бранила его. «Да что ты там делаешь в одиночестве? – твердила она. – Еще накличешь на нас беду».

– Какую беду? – удивлялся тот. – И хорошо бы смерть пришла за мной туда, в тишину и покой. Для меня одно – беда, для тебя – другое. Потому и хочу, чтобы ты дала мне слово, что встанешь против всех и сделаешь, как я прошу. Похорони меня там, наверху, рядом с моим камнем. Не слушай никого, кто будет тебя отговаривать.

Все вышло так, как он и боялся. В день, когда отец спустился повидаться с семьей, ему стало нехорошо. Он хотел было уйти, но его не отпустили. Он испустил дух, еще и врач прийти не успел. И все смотрел Георгии в глаза, напоминая об обещании. Когда начали сговариваться про похороны, Георгия не решилась рассказать священнику о его последней просьбе. Знала: церковь с таким ни за что не согласится, да еще накануне увидела во сне мать в подвенечном уборе, а та сказала, что ждет мужа. Георгия знала, как мать его любила и сколько натерпелась при жизни. Чтобы хоть немного унять чувство вины перед отцом, Георгия подумала о том, что пусть хоть разок он пойдет матери навстречу. Только вот с тех пор не могла она смотреть на его фотографию. И даже во сны свои отца не пускала.

О нарушенном обещании вспоминала она всякий раз, видя, как вспыхивают яростью глаза Маркоса – точь-в-точь глаза ее отца. Потому и не водила сына на вершину горы, никогда со дня, как умер отец. И пусть при жизни он повторял, что все это принадлежит Маркосу. Боялась Георгия, как бы не прицепилось к малышу то же безумие, что терзало ее отца. Как бы ему это не понравилось – вот чего она боялась.

Как во сне Георгия обернулась, услышав чей-то вопль «Пожар! Пожар!».

Над деревней поднимался дым.

– Сыночек мой! – вскрикнула Георгия, словно кто-то принес ей дурные известия о Маркосе. Она посмотрела на других женщин, но те, кажется, ничего не услышали. Она снова перекрестилась и побежала к ним. – Ах, Господи, сделай так, чтобы ничего дурного не случилось!

Женщины по глазам ее поняли, что пришла беда, и обернулись к деревне.

– Дитятко мое! – заплакала Ангела. – Что же я наделала! Я оставила Матулу, младшенькую Ламприниса, посидеть с моей дочкой. Я во всем виновата, я это знаю.

Остальные даже сказать ей ничего не успели. Как обезумевшая, бросилась Ангела к дому. Неслись за ней по пятам Георгия, Фото и Деспина, неслись, не говоря ни слова. Они торопились, а мысли Георгии все сбивались на беды – Ангелы, их детей, всех остальных.

Ангела верно все почувствовала: из ее дома валил дым. В деревне никого не было: все разошлись по полям и на кладбище. Как ветер, пролетела Ангела по пустым проулкам, добралась раньше всех, увидела во дворе плачущую Матулу и ворвалась в дом.

В языках пламени маячило привидение – оно держало в руках венок из цветов, а на венке покоилась ее дочь. Почудилось Ангеле, что это сам Харон пришел забрать ее малышку. Силой вырвала она ребенка из его рук, а потом услышала, что девочка плачет.

Ангела выбралась на улицу, положила дочь на землю и начала осматривать. Пальчики девочки крепко вцепились в виоловый венок, и сама она походила на маленького ангелочка. Расплела Ангела все цветы и начала покрывать дочь поцелуями; та же, похоже, почувствовала, что мать рядом, и стала просить грудь. Только в этот момент вспомнила Ангела про свекровь.

Она вскочила с ребенком на руках и крикнула женщинам, которые заулыбались девочке:

– Мать, мать осталась в доме!

Женщины переглянулись. В суматохе они тоже позабыли о матери Николаса, прикованной к постели.

– Василия! – в ужасе прошептала Деспина и побежала к дому, но тут раздался треск, и крыша начала проваливаться внутрь. Все принялись креститься.

– Призрак! – вскрикнула Ангела. Она, захлебываясь от рыданий, указывала наверх, на окно комнаты, где жила Василия.

Все обернулись и увидели седую женщину, пытавшуюся вскарабкаться на подоконник. Кто-то словно подталкивал ее в спину, но она крепко за этого кого-то цеплялась. Все кинулись на помощь – и только тогда разглядели в дыму Василию и Виолету. Виолета поддерживала подругу и умоляла ее прыгнуть первой, чтобы спастись. С оглушительным грохотом рухнула крыша. Но за миг до этого Виолета, не выпуская Василию из объятий, сама ринулась вниз.

Подбежав к дому, Николас нашел на его месте дымящееся пепелище. Но он только засмеялся, когда увидел, как в одном углу двора Ангела кормит их дочь, а в другом Виолета и его мать, держась за руки, плачут и смеются. Он улыбнулся жене и бросился к матери. Та подняла на него взгляд.

– Сынок, помнишь, я тебе говорила, что однажды Виолета вернется? На этот раз, Виолета, я тебя не бросила.

С этими словами Василия лишилась чувств.

Очнувшись, Василия обнаружила, что она дома у Виолеты. Та тушила на керосинке мясо с ксинохондро[7], и ароматы разносились по всему дому.

– Прости меня, – прошептала Василия ей в спину.

Виолета обернулась и взглянула на нее, только-только раскрывшую глаза.

– Прости за тогда, прости, что ничего не сделала, прости, что пальцем не пошевелила за столько-то лет, чтобы найти тебя. Дня не было, чтобы я не вспоминала, как тебя увозят из деревни. Вдова, мать Деспины, обвинила тебя в том, что ты решила украсть ее ребенка. Она визжала и кричала, что ты – маленькая ведьма и мать твоя была такой же похитительницей детей. Ты и слова в свою защиту не сказала. А я слышала визг вдовы, но не вышла. От страха, что мать и отец снова устроят мне взбучку за то, что я с тобой вожусь и во всем покрываю. Они еще накануне вечером заперли меня в детской. Услышали, как твой отец в кофейне грозил тебя прибить: кто-то ему нашептал, что ты с мальчиками ходила в Какоператос. Я знала, что это вранье. Не то что мы не ходили в Какоператос. Но мы же были детьми. Я знала, что ты принесла бы себя в жертву за всех. Разве не то же было с ребенком вдовы? Хоть кто-нибудь задумывался о том, как вдова растила ребенка, если она только рыдала да стенала? Только ты и стучалась в их двери снова и снова, а когда тебе не открыли, залезла в окно и обнаружила, что ребенок лежит на полу под веретеном. Все это я знала и ничего не сказала. «Выбирай, – кричал мне отец, – она или мы». И я выбрала, и ни слова не сказала в твою защиту. И я заплатила за это, Виолета. Когда я решила, что наконец забыла тебя и смогу быть счастлива, деревом проросла боль в мое сердце и ветвями своими задушила меня. Я похоронила ее на долгие годы, и она меня заколдовала. Тяжелее всего было мне вспоминать – и чаще всего я это вспоминала – миг, когда твой отец вышвырнул тебя из дома вдовы и потащил в переулок. У тебя сандалия слетела с ноги, а отец то ли не увидел, то ли ему не было дела. Ты наклонилась поднять ее, а он дернул тебя и продолжил тащить волоком, как мешок. Ты обернулась посмотреть на свою сандалию и вот тогда, так мне показалось, взглянула на мое окно. Мне стало стыдно. Ты знала, что я видела, как ты упала, и я не помогла тебе встать. Когда все разошлись, я вышла на улицу и подобрала твою сандалию. Я все думала, в чем же ты уехала. Ведь у тебя не было второй пары. Каждую ночь мне снилось, как ты приходишь ко мне и требуешь свою сандалию назад. Наконец прошло время, сандалия должна была уже стать тебе мала, и ты перестала приходить в мои сны. Но снова и снова я видела, как отец волочет тебя по земле, как ты падаешь, а меня нет рядом, чтобы поднять тебя. Когда я родила Николаса, то вместо сказок стала рассказывать ему истории про твои приключения и мучения. И он полюбил тебя, сыночек мой. Но я так и не смогла ему сказать, что предала тебя.

– Но ты не предавала меня! Я знала, что ты меня любишь. Знала, что будешь ждать. С тобой я говорила все эти годы. В первые же дни в клинике я познакомилась с одним поэтом. Он не был греком, но выбрал Грецию своим новым домом. Я очень его любила, может, даже была немного влюблена. Он многому меня научил. Благодаря ему я стала понимать этот мир. Когда он предпочел покинуть его навсегда, я была безутешна. Начала думать, что я и вправду сошла с ума. Перестала принимать лекарства. Мне пригрозили наказанием, и пришлось подчиниться. Я не могла противостоять им. Но как-то ночью ты появилась в моем сне, Василия. Ты пришла и напомнила мне о прежней Виолете, которая не боялась наказаний, всегда гналась за радостью, свободной носилась по пустошам. На следующий же день я придумала план. Со мной все будет хорошо, и я вырвусь оттуда. А потом мне повезло. В клинику приехал адвокат и рассказал, что мой Поэт, прежде чем исчезнуть из моей жизни, завещал мне все, что у него было и чего не было. Его родители в Италии попытались оспорить завещание. Сначала я испугалась. Мало мне было собственной семьи, терзавшей меня с самого появления на свет, так теперь еще и какие-то совершенно чужие иностранцы пытаются объявить меня сумасшедшей и из своих краев шлют проклятия на мою голову. Я известила их, что дарю им все, пусть только оставят меня в покое. Они окончательно убедились, что я не в себе, прекратили войну, и я о них забыла. А они обо мне – нет. Спустя много лет, когда те двое ушли из жизни, я получила небольшое возмещение – ответный дар из того, что мне завещал их сын. Все остальное они отписали клинике. Когда мне объявили, что я могу вернуться домой, я испугалась. Я была не готова. Я призналась в этом, и тогда мне предложили пожить в домике садовника и взять на себя его работу. Так я и провела много лет. Там я и жила, пока однажды не проснулась и не поняла, что хочу увидеть море, деревню, нашу гору, икону Богородицы, статуи в Какоператос и тебя, Василия. И вот я вернулась, и мы снова встретились. Помнишь, мы говорили, что состаримся вместе? Я вернулась, чтобы мы состарились вместе. Но у меня есть и другие планы. Я хочу, чтобы ты поскорее поправилась и мы поехали в путешествие. В большое путешествие.

– Да ты что ты такое говоришь? Ты меня снова на подвиги потащишь? Теперь-то и захоти я, все одно не смогу принять участие в твоих безумствах.

– Вот увидишь: все ты сможешь, и мы поедем. Позже. А пока я тебе поставлю послушать кое-что и расскажу одну историю. Историю другой Виолеты. Виолеты Валери.

Виолета встала и поставила пластинку в проигрыватель. И тот, поскрипев иголкой в свое удовольствие, позволил музыке рассказать эту историю…

Маркос нашел свои вешки и добрался до хижины. Наклонив голову, он зашел внутрь. Ему казалось, что, придя, он найдет и самого деда – тот будет сидеть здесь и ждать внука. Хижина все еще пахла овцами. К горлу подступил знакомый комок, и Маркос вышел наружу. Тут же он увидел камень, где любил сидеть дед, и сел на самый его краешек. Так они когда-то делали, чтобы уместиться здесь вдвоем.

– А теперь, дедушка, что мне делать теперь? Все так запуталось. Я хотел помочь деревне, найти утраченное. Думал, все сумасшедшие – грешники, порабощенные духами. С тех пор как Виолета вернулась в деревню, все переменилось. Пропали подношения, и отец Манолис сказал, что это она их взяла и что я должен их найти, иначе нас ждут великие бедствия. С каждым днем мой гнев рос из-за всего того, что, как я думал, Виолета сделала. Я хотел спасти деревню. Я рассорился с Симосом, потому что он видел все совсем по-другому. Да и остальные мальчишки теперь мне не больно-то доверяют. Я должен был им показать, как много я могу сделать. Я должен был.

Маркос почувствовал, как какая-то тень скользнула позади. Дедушка сел рядом, и Маркос подвинулся дальше, уступая ему побольше места.

– Дедушка, я сплю?

– Иногда мы спим с закрытыми глазами, а иногда – с открытыми. Ну и как, спас деревню?

– Ничего я не спас. Запутался еще больше и не хочу возвращаться. Я тут останусь, с тобой.

Какое-то время они молча смотрели вдаль, и взгляды их терялись за горизонтом.

– Ты прав, дедушка. С высоты видишь весь мир иначе. Он велик, а я чувствую себя совсем маленьким. Я не могу его спасти. Я тебе расскажу. Я пробрался в ее дом. Незадолго до этого я видел, как эти трое уходили, смеясь. Меня разозлила их радость. Когда-то Симос был моим другом. Мы ругались, но по-дружески. А теперь мы столько всего друг другу наговорили и столько всего случилось между нами. Больше ничто не будет, как прежде. Вся деревня изменилась. Я не хочу туда возвращаться. Так вот я вошел в дом Виолеты. Начал обыскивать, а затем наклонился и нашел под кроватью ту коробку. Я все прочел, посмотрел на ее фотографию, и она мне показалась очень…

Маркос запнулся: никак не мог подобрать подходящее слово.

– Очень нормальной, Марко? Таким же человеком, как все? Ты не виноват. Твои весы просто взвесили кое-что неправильно. Помнишь, что я тебе говорил? Иной раз мы забываемся и все начинаем мерить по чужой мерке. И меня деревня считала тронутым, потому что я любил одиночество больше людей. К счастью, твоя бабушка ни дня не судила неверно. Она любила меня, и на ее весах мое счастье перевешивало все остальное. Если бы она шаталась по улицам, сетуя, что муж снова бросил ее одну с оравой ребятишек, то всю бы деревню против меня настроила. Она никогда такого не делала, потому что любила меня. Иной раз я думаю… может, ей даже нравилось то, что я не как все? Нужны и не такие, как все, чтобы мы могли взглянуть на жизнь иначе. Не знаю, Виолета ли взяла подношения. Но думаю все-таки, что ты пошел по ложному пути.

– Дедушка, как целая жизнь может поместиться в одной коробке?

– Не знаю, помещается ли.

– А тебе подошла коробка?

– Как видишь, нет, потому я и сижу сейчас здесь с тобой.

Маркос положил голову ему на колени.

– Спасибо, что тебе никогда не подходил обычный дом. Никто из моих друзей не разговаривает с дедушками так, как мы с тобой. Я был зол, когда ты умер.

– Я говорил, что не уйду, что всегда буду здесь, когда бы тебе ни понадобился. Может, я и не могу надоить тебе сейчас молока, чтобы ты попил, но…

– Так даже лучше. Никогда не любил молоко, которое ты мне давал. Оно пахло противно, и я пил, только чтобы ты надо мной не смеялся.

– Ты растешь, Марко. Поэтому ничто не будет, как прежде. Не деревня изменилась. Ты стал другим. Ты растешь и хочешь большего. Но ты должен вернуться и научиться жить с ними. А когда еще подрастешь и тебе тесно станет здесь, уезжай. Пойми, чего ты на самом деле хочешь.

– Иногда я вспоминаю птицу, которую мы нашли птенцом и кормили изо рта. Я хотел оставить ее себе, а ты сказал, что лучше отпустить ее, чтобы она жила по своей природе. Я тогда тоже на тебя разозлился, дедушка. Почему ты хотел, чтобы она улетела?

– А, наш ястребенок. Я назвал его Маркосом. Редкая была птица. Костяник. Так его называют, потому что он высасывает только костный мозг, а сами кости бросает. Я часто вижу, как он летает высоко в небе.

– Мне кажется, и я его вижу, дедушка, этого другого Маркоса. Ястреба, что высасывает костный мозг, бросая кости белеть на солнце.

– Когда рассветет, Марко, ты должен будешь уйти, твоя мать будет беспокоиться. Хотя я и уверен, что она поймет.

И Георгия поняла. Она снова почувствовала тяжесть на сердце, – как в дни, когда видела, что мать ждет отца, а тот все не приходит. Но теперь у нее и желудок скрутило, и голову сжало тисками. Ни одну беседу не могла она поддержать, будто пришел суховей и сжег все слова. И потому, когда муж спросил, спит уже ребенок или нет, она только качнула головой. И да и нет. Ее муж выбрал «да», хотя постель Маркоса была пуста.

Далеко за полночь она поднялась. По привычке пошла сварить себе кофе, но джезва выпала из рук. Она побежала и зажгла лампадку. «Сделай так, чтобы Маркос скоро вернулся», – взмолилась она, а потом высунула голову в окно, где ночь бушевала и ярилась всеми ветрами, и крикнула:

– Послушай, отец, пришли мне его обратно как можно скорее! И я сдержу обещание, которое дала тебе! Прежде чем наступит лето, я отвезу тебя в твой дом, и сражайся там с ветрами. Только сделай так, чтобы он скорее вернулся домой!

Затем она подняла джезву с пола, сварила кофе, присела у стола и начала отмерять время маленькими глотками, чтобы изгнать ночь из мыслей, чтобы заставить день прийти скорее. И день наступил, потому что так всегда происходит, и тьма ушла, но Георгия спокойнее не стала. «Сделай так, чтобы он вернулся скорее», – шептала она.

Она умолкла, только чтобы приготовить кофе мужу и дождаться, пока тот уйдет. Едва он закрыл за собой дверь, как Георгия бросилась в комнату Маркоса, будто в глубине души верила, что сын вернулся, что чудо случилось. Но постель была по-прежнему пуста. Георгия обняла подушку, присела на край кровати и снова начала ждать.

Как только рассвело, Маркос направился обратно в деревню. Он шел не торопясь. Смотрел, как просыпается день, разглядывал цикламены, растущие вокруг старого камня, и все поднимал взгляд к небесам, выискивая среди парящих птиц своего ястреба – того, что носил его, Маркоса, имя; того, что любил высасывать мозг из костей. В какой-то момент Маркос вроде разглядел его. Он вскарабкался на камень, словно собираясь добраться до ястреба. Гордый охотник высматривал добычу. Маркос поднял руку и помахал ему, но ястреб не остановился. Он летел все дальше и дальше.

Маркос спрыгнул с камня и побежал. Вот теперь он захотел вернуться домой – и как можно быстрее. Представил, как мать плачет и убивается. Может, уже заставила отца отправиться в горы на его поиски. Но и тут он ошибся.

Дома было тихо, когда Маркос вернулся. Он попытался забраться в свою комнату через окно, но ставни оказались заперты. Какая-то тень мелькнула внутри, так что Маркос наклонился и припал глазом к отверстию, которое вырезал карманным ножом, чтобы ставни пропускали свет луны. Он увидел мать – та сидела на кровати, одна, очень спокойная. Маркос затрепетал – впервые. Захотелось броситься ей в объятия, поблагодарить за то, что не кинулась на улицу с криками, за то, что поняла: ему нужно немного побыть одному, совсем одному и вдалеке от людей.

Он всегда считал, что любовь матери чрезмерна. Он знал: ей непросто было выносить ребенка; прежде она не раз теряла детей во время беременности. Он услышал однажды, как про это судачат в деревне. Она сама никогда об этом не заговаривала, а он не спрашивал. Но с тех пор к Маркосу стали приходить другие мальчики – почему он всегда думал о них, как о мальчиках? – и зачаровывать его. С тех пор он ни разу не обнял мать. А теперь он снова захотел этого, кинулся к двери, оказался за маминой спиной, сам не поняв как, и раскрыл руки, но так и застыл, не в силах сомкнуть объятие. Словно ощутив тяжесть его тени, мама обернулась и посмотрела на него. Слезы наполнили ее глаза, но она не произнесла ни слова – только встала, ушла в кухню и уже оттуда крикнула ему, чтобы поторапливался, а не то чай остынет.

Когда Маркос снова вышел из дома, разум его был пуст или скорее впервые за долгое время ясен: никакого отца Манолиса и его проклятий, никакого Симоса и его разлюбезной Ундины, никакой Виолеты и подношений. Мать за два глотка, в какие Маркос выпил чай, успела рассказать ему все: что дом Николаса сгорел, что ни его, ни жены не было дома, что Виолета спасла сначала ребенка, а потом Василию. Но больше чем о Виолете Маркос думал о Матуле, которая, вся в копоти, сидела в углу двора и плакала от беспомощности, от того, что бросила ребенка в дыму. Он остановился перед домом Николаса. Обугленные руины.

– Видал, Марко? Но все прекрасно, – крикнул Николас из-за ограды.

– Что прекрасно? – невольно вырвалось у Маркоса.

– Прекрасно, что в итоге все в порядке. Моя дочь, моя жена, моя мать и Матула целы и невредимы. Все остальное поправимо. Знаешь, вчера вечером, когда я всех устроил по чистым кроватям – даже и не думал, что в деревне столько кроватей… – проговорил он и, будто забыв, с чего начал, застыл с глупой улыбкой.

– Ты сказал, вчера вечером…

– Да, так вот вчера вечером я сел и подумал, что вся жизнь состоит из мгновений – больших и малых. Какие-то остаются с нами навсегда, другие утекают как вода со двора. Секунды хватит, чтобы потерять все, чтобы тьма поглотила тебя навеки. А потом я подумал: почему это случилось со мной? И сам себе говорю, а почему бы и не со мной? Все беды – для людей, все радости и чудеса – для них. И вместо того чтобы сидеть и ужасаться катастрофе, я начал думать о чудесах, что мне подарила жизнь. Мы говорим, наслаждаемся хлебом, греемся у очага, используем инструменты, забрасываем сети в море, а затем жарим рыбу. Еще и вино делаем… Да мало ли в жизни вещей, что нам кажутся простыми, но только представь на мгновение, что их больше нет. И что тогда будет? Так что, Марко, теперь, грея руки у огня, я буду вспоминать не мой сгоревший дом, но человека, что когда-то, тысячи лет назад, ударив камнем о камень, увидел первую искру. Можешь считать меня тронутым, но, честное слово, с этого момента и навсегда, после постигшего меня несчастья, собираясь выпить вина, я прежде всего подниму бокал за человека, который додумался выращивать виноградную лозу и давить ее ягоды. А ты, Марко, как хочешь, но запомни мои слова. Ты еще мал, но, когда вырастешь, возможно, тоже однажды захочешь поднять бокал, как курица, прежде чем напиться, задирает клюв, славя Господа. Так что не жалей меня. Лучшей считай меня самым удачливым человеком на свете. После Пасхи я отстрою дом заново и сделаю его еще лучше прежнего.

– Если хочешь, Николас, и я тебе помогу.

– Конечно, хочу. И Симос пообещал мне прийти на помощь. И Илиас, и Йоргос, и Вретос. Вы отличной компанией были когда-то…

– Да, когда-то, пока не приехала…

Маркос запнулся, не успев произнести имя Виолеты, – не потому, что боялся Николаса, но мать сказала, что теперь Василия будет жить у Виолеты. Да и сам Маркос уже не понимал, так ли уж ненавидит ее сейчас, как ненавидел прежде. И все же кто-то должен быть виноват в необъяснимых событиях, что произошли в деревне.

– Ты хотел сказать, пока не приехала Виолета?

– Пока не пропали подношения, вот что я хотел сказать.

– А в их пропаже мы всей деревней безосновательно обвиняем Виолету.

– Я не знаю, Николас. Отец Манолис утверждает…

– Отец Манолис сегодня здесь, а завтра его и след простыл. Уж сколько времени он с нами, но так и не сумел полюбить нашу деревню. Виолета же отсюда родом и много лет мечтала вернуться, так что я встану на ее сторону. Деревня принадлежит ей так же, как и нам. Подумай об этом.

Маркос ушел. Он чувствовал, что все в его голове снова перепуталось. Однако ему понравилось, что Николас держал его за своего друга. Как будто их не разделяла такая разница в возрасте. Да и сам он теперь все воспринимал по-другому.

Тут Маркос увидел, как чуть дальше идет Матула. Несколько часов назад он бы сделал вид, что не заметил ее, или, будь рядом другие мальчишки, начал бы высмеивать, а в лучшем случае просто свернул бы за угол. Но теперь он остановился и подождал, пока та подойдет. Она еще не видела его. Когда наконец она подняла взгляд, то была уже очень близко. Матула беспокойно огляделась – будто искала выход, будто хотела броситься прочь. Маркос начал приближаться к ней.

– Что тебе нужно? – спросила она раздраженно.

– Я все знаю про вчерашнее. Прошел мимо дома Николаса. Вот, хотел тебе сказать, что мне жаль и что я счастлив.

– Что я только о своей шкуре думала? Ты это хочешь сказать? Этому радуешься?

– Я счастлив, что с тобой все в порядке. За других тоже очень рад, конечно, но и за тебя.

Матула посмотрела ему в глаза. Он точно над ней издевается. Маркос, которого она знала прежде, так бы и сделал, и она уже готова была вцепиться в него ногтями. Но Маркос только смотрел на нее – безмятежно, без привычной ярости во взгляде. И Матула поняла, что он говорит искренне, и ее сердце захлестнула волна благодарности.

Со вчерашнего дня она сбивалась с ног, – хотела помочь Ангеле, которую с ребенком взяли к ним в дом. Никто ни в чем не винил Матулу, но ни у кого не было для нее времени. Она сама пошла и сменила закопченную одежду, сама помылась и решила скрыть ото всех свои раны. Даже мать ее, будто чувствуя вину, что дочь не помогла другим так, как следовало, обняла ту лишь разок и не стала ни о чем расспрашивать. И на тебе, Маркос, который раньше и за человека ее не считал, теперь первым вспомнил, что и она была там, в бушевавшем пламени. Ей оказалось не по силам молча выдержать это участие, не по силам справиться с морем кипевших в ней чувств, и она разрыдалась.

– Не знаю, как это все случилось. Наверное, Ангела оставила что-то на огне и забыла мне сказать. Вода выкипела, кастрюля загорелась, а когда я поняла, что что-то горит, было уже поздно. Огонь пополз по занавескам. Я не знала, что делать. Балка с потолка упала рядом со мной. Бежать? Спасти ребенка? Спастись самой? А как же бабушка Василия? Я пыталась подобраться к люльке, пыталась. Вот тогда я ее увидела. Призраком она была, ангелом. Я боялась даже шелохнуться. Смотрела на венок, что украшал ее волосы, – из одних виол сплетенный. Я не хотела, чтобы она забрала младенца. «Я – подруга Василии! – крикнула она. – По прежним временам! Я своя, я из деревни. А ты беги, иначе тебе не спастись». И я побежала. Ты бы видел ее там – как она вытащила сначала ребенка, а потом бабушку Василию. И пусть мне потом сказали, что это Виолета, которую мы все называли помешанной, а я все одно буду ее ангелом считать. Никто другой не рискнул сделать то, что она сделала. Вот что я тебе скажу, Марко.

– Я верю тебе, Матула, не волнуйся.

– Не делай ей зла, Марко. Даже если Виолета и взяла те подношения, то, я уверена, уже раскаялась. Не прогоняйте ее из деревни. Это тяжкий грех.

Фото была очень рада венку из виол, который принес ей Симос. Она прикрепила его на входную дверь, и неважно, что до первого мая еще далеко. Фото даже не стала спрашивать, где он нашел цветы. Взрослел ее мальчик; она видела, как он меняется, день за днем, и гордилась им – только трепетала в глубине души, не отнимет ли море на долгие годы и его тоже.

Прошлой ночью Стратос крепко сжал ее в объятиях, пока она спала. Фото проснулась и испугалась того, что ее ждало, – она хорошо знала такое объятие. Муж зарылся лицом в ее волосы.

– Как ты чудесно пахнешь, малявка, – прошептал он. – Кажется, я вырос, и теперь мне трудно с тобой расставаться.

Она повернулась и пристально на него посмотрела. Глаза его были полны слез. Фото уже хотела спросить о следующем рейсе, но он не дал ей заговорить и снова крепко обнял.

– Я вот думаю, давай купим свинью, – сказал Стратос. – И мед у нас в этом году удался. Что скажешь, если мы поставим еще несколько ульев? Чтобы мне было чем заниматься? У меня кое-что скоплено от последнего рейса. Но если вдруг захочешь, чтобы мы отложили это для Симоса, я возражать не буду.

– Нет, – ответила она, не задумавшись ни на секунду. – Не надо свинью, и пасеку расширять не будем. И отложить для Симоса еще успеем, у нас годы впереди. Посади виноградник, о котором ты всегда мечтал. Начнешь с самого начала. А мы поможем.

– Не боишься?

– С тобой я ничего не боюсь. Еще бы тысячу раз я родилась на этот свет, и снова бы тебя выбрала.

– Я тосковал по тебе все эти годы в море, – проговорил Стратос. – Ровно столько же лет, сколько нашему Симосу.

Она хотела спросить его и о другом: уверен ли он в решении оставить море ради семьи, не пожалеет ли вскоре, но не стала. Ничем не хотелось портить такое мгновение, пусть даже и собственными сомнениями. Об этом она думала, когда Симос принес венок из виол. Она знала, что виолы растут у моря, но не стала задавать ему вопросы. За нее поинтересовалась маленькая бабушка.

– Где ты нашел эти цветы?

– Там, где они растут.

– Виолы растут возле моря.

– Там я их и нашел.

– Вас повела Виолета?

– Да.

– Через Какоператос?

– Да.

– Ох, малыш. Ты видел статуи?

– Сталактиты? Да, видел.

– Они, верно, теперь стали очень большими.

– Ты их видела, бабушка?

– Много лет прошло с тех пор. Это все было до твоего рождения. Даже твоя мама еще была маленькой девчушкой.

– А что тогда случилось?

– Расскажу тебе как-нибудь потом.

– Ну давай, бабушка, сейчас расскажи.

– Это слишком больно, Симос.

Симос смотрел на бабушку, которая на самом деле была его прабабушкой, маленькую бабушку, что растила его все эти годы. Он ее слышит? Это она жалуется? Симос ничего не понял, но увидел, как она вся подобралась, словно съежилась и почернела. Пожалев, что надавил на нее, он попытался сменить тему:

– Я плавал в море, бабушка, – сказал он, надеясь, что сейчас она рассердится, накричит на него и перестанет смотреть мертвым взглядом.

– За одну смокву мы потеряли Теофано. Ты, мальчик мой, не знал ее. Мою дочь. Твою бабушку. Она упала со скалы вместе со своим мужем Василисом. И никто не знает почему – ведь они столько раз ходили по той дороге. Теофано понравился спелый плод инжира, Василис потянулся к ветке сорвать его и… упал. Вот как это было. Она кричала и звала его. Он не отвечал. Тогда она тоже прыгнула в пропасть. Их нашли только на следующий день.

– Ты никогда мне этого не говорила.

– Есть вещи, которые не рассказывают. Они не сгорают во времени. Ты хоронишь их поглубже в памяти, а потом учишься жить в тени, которую отбрасывает их мрак.

Симос никак не мог подобрать слов. Казалось, ни одно из них не было уместно.

– Тогда я часто уходила в Какоператос – чтобы никто не слышал мои крики и рыдания. Проводила там ночи напролет, не ела, не пила, маковой росинки во рту не было. Когда жажда одолевала меня и напоминала о себе, я слизывала влагу с камней. В один из дней мне привиделась моя прекрасная дочь: она танцевала и казалась очень счастливой. Я проснулась. Рассвет только занимался. Мне казалось, я правда вижу Теофано – как она бежит и прячется между сталактитами. Я тоже слышала истории древних – о влюбленных, что становятся слезами скал и заново рождаются, когда сталактиты касаются земли. И я ждала. Я ждала, но сталактиты растут медленно. А вот мы живем очень быстро. И мне целой жизни не хватило, чтобы смириться с уходом Тео.

– Но, бабушка, у тебя же есть моя мама.

– Да, как собственное дитя я ее вырастила, только что своим молоком не вскормила. А затем, когда появился ты… я мечтала о тебе, пока твоя мама носила тебя, и воображала тебя прекраснее всего в мире. Но когда ты родился и улыбнулся мне, я поняла: ты больше, гораздо больше всех моих ожиданий. Будь счастлив, мальчик мой.

– То есть ты не сердишься на меня?

– Сержусь?

– Ну, за то, что я пошел в Какоператос.

– От сумасбродной Виолеты вполне можно было этого ожидать – что она поведет вас в Какоператос, кто бы сомневался… Ребенком она часто там бродила. Ее целыми днями не видали в деревне. Все искала, бедняжка, свою мать. Я знала об этом, но никому не говорила.

Ирини улыбнулась своему правнуку, и он нежно ее обнял.

«Он очень вырос, – подумала Ирини. – А я только ссохлась с годами».

Услышав, что Симос вышел из комнаты, она дала волю слезам. Столько лет она училась скрывать горе. Маленькая бабушка подошла к лампадке и перекрестилась.

«Ты видела, Теофано, видела, доченька моя, как вырос наш Симос? Ты поняла, что это – твой внук, когда он приходил сегодня на тебя посмотреть?»

Маркос большими прыжками несся вверх по дороге к церкви. Он хотел увидеть отца Манолиса. Маркос еще не знал, что сказать; единственное, о чем он думал, – снять с себя бремя ответственности за подношения. Не дойдя до церковного двора, он учуял запах базилика.

Ко дню Воскресения каждая деревенская семья приносила к церкви по горшку базилика и оставляла у входа. Маркос невольно пробежался взглядом по горшкам и признал тот, что дала их семья: мать выбрала в этом году ярко-красный цвет. Вообще все деревенские женщины покрасили горшки в самые занятные цвета: розовый, аквамариновый, желтый, оранжевый, салатовый – словно у церкви расстелили пестрый ковер. «Хороший базилик должен так разрастись, чтобы даже сильнейший из мужчин не мог его обхватить», – говорили в деревне. До самого августа базилик вытеснял остальные растения во дворах. Каждая хозяйка сажала базилик с мыслями о том, кого любила; обычно посвящала его мужчине – брату, сыну или дальнему родственнику. Маркос фыркнул при мысли, что мать, сажая свой базилик, вспоминала о нем.

Он еще стоял возле горшков – и тут раздалось бормотание отца Манолиса:

– И на что мне сдался этот базилик? Сколько раз я им твердил, чтобы хоть какой-нибудь грошик кинули в ящик для пожертвований, а толку?

Маркос подошел поближе. Далеко не впервые он слышал, как отец Манолис говорит сам с собой.

В темноте церкви мерцали свечи – они остались от утренней литургии и уже наполовину истаяли. Маркос наспех перекрестился и аккуратно вошел в притвор. Он сразу заметил: чего-то не хватает. Справа все было пусто, ящик для пожертвований исчез. Маркос поднял взгляд и увидел в глубине отца Манолиса. Тот стоял у письменного стола, почему-то в обычной одежде – поначалу Маркосу показалось, что это кто-то другой.

Отец Манолис, словно почувствовав тень за спиной, схватил рясу и набросил поверх одежды. Рядом с ним зиял откинутой крышкой ящик для пожертвований – пустой. На мгновение Маркос не поверил тому, что увидел. Он хотел оказаться неправым, хотел ошибиться. Может, сам он – грешник с дикими мыслями? Отец Манолис опустошил ящик для пожертвований и готовится скрыться?

Маркос почти уже решил дать деру, но тут отец Манолис обернулся и взглянул на него. В руках священник держал мешочек с монетами. Маркос вспомнил мать – каждый раз, отправляясь в церковь, она крепко зажимала в ладони свои скромные монетки, заготовленные для пожертвований, и все переживала, как бы их не выронить.

– Маркос, мальчик мой, это ты? – окликнул его отец Манолис.

Вместо ответа Маркос в два прыжка пересек расстояние, отделявшее его от двери, потянул ее и захлопнул, заперев священника в кабинете. Лишь бы не видеть, как отец Манолис оскверняет монеты, окропленные потом его односельчан. Не успев положить ключ в карман, Маркос уже пожалел об этом.

– Да что это ты себе позволяешь, паршивый мальчишка! Гореть тебе в аду за это!

Болтаясь по деревенским улицам, Симос подумывал поискать Ундину. Проходя мимо ее дома, увидел, что кира-Деспина и Райнер пьют кофе во дворе. Он поздоровался и спросил об Ундине. Райнер покрутил в воздухе пальцем: то есть Ундина гуляет и может быть где угодно.

Симос представил, как его подружка заходит во все дома подряд. Он столько лет живет тут, а в гости ходил куда меньше. Иногда Ундина его ужасно забавляла. Она не выпускала фотоаппарат из рук и снимала всех жителей деревни: господина Лефтериса на ослике; Гаруфалью, выправляющую сети для рыбаков; Ангелу, собирающую артишоки, Маламо, красящую что-то во дворе. С Ундиной деревня вдруг сильно выросла для Симоса. Он и вообразить никогда не мог, что такое скромное количество людей делает столько разных вещей.

– Ты знаешь, – заметила она позавчера, – что Деспина в жизни не видела карту? И думаю, ее просто потрясли мои слова о том, что Земля круглая. Зато она все тебе расскажет про каждый камень в Кофине.

Симос попытался на своем скудном английском объяснить ей, что никто здесь – за исключением его отца и еще нескольких человек, работавших в море, – вообще не покидал деревню. Так они привыкли. Здесь были их занятия, их семьи. А денег у них никогда не водилось в избытке.

– А ты? – заинтересовалась Ундина. – Тебе никогда не хотелось путешествовать?

Симос неопределенно кивнул. Ундина не сдавалась.

– Ты разве не хочешь увидеть Африку, Париж, Мексику?

Симос снова кивнул.

– Хочу, – ответил он, а сам подумал все то же: с появлением Ундины мир стал больше.

В поисках Ундины Симос увидел мчащегося ему навстречу Маркоса и приготовился к ссоре. Тот, пылающий и красный, несся так, будто его преследовали. Симос подумал, что вдруг ему повезет и Маркос просто промчится мимо без остановки, но тот бросился прямо к нему.

– Сим, я тебя искал. Я понимаю, что тебе это покажется странным, но мне нужно срочно найти отца Григориса.

– Снова насчет подношений будешь приставать?

– Нет, кое-что поважнее. Ты мне поможешь?

– Откуда мне знать, что ты не врешь? Ты точно хочешь впутать меня во что-то.

– Нет, даю тебе слово.

Симос смотрел на него и пытался по взгляду понять, правду ли слышит. Он никак не мог выбросить из головы зверства, что Маркос учинил с Манисом.

– Даю тебе слово, говорю же, – повторил Маркос. – Помнишь, как мы были маленькими? Помнишь, мы тогда стояли на часах и караулили, не покажутся ли на море пираты? Помнишь нашу клятву? Вместе стоим – ни шагу назад…

– …черных корсаров отправим в ад! – воскликнули уже они вдвоем.

– И что, на горизонте появились черные паруса корсаров? – язвительно поинтересовался Симос.

– Кое-что похуже. И не на горизонте, а в самом сердце деревни. Ты мне поможешь?

– А у меня есть выбор? Клятву же дал, – отозвался Симос, смягчившись.

– Тогда бежим. У меня есть идея, где мы можем найти отца Григориса.

Маркос и Симос мчались вперед, а время мчалось вместе с ними – только в другую сторону. Они вернулись в детство и стали не разлей вода, как раньше, когда состязались в беге, футболе и всем прочем. Задыхаясь, мокрые от пота, они остановились глотнуть воздуха. Чуть поодаль, на дороге, ведущей к морю, они увидели Одинокое Дерево – оно сияло и мерцало как маяк. На его ветках сверкали и переливались полумесяцы, кораблики с поднятыми парусами, развевающимися вымпелами и сигнальными флажками.

– Подношения! – закричали оба.

Никто и никогда не видел, чтобы столько кораблей бороздило ветви деревьев. Само море бы им позавидовало.

Когда в ночь на Воскресение ударили колокола, первые верные увидели отца Григориса – он ждал у входа в церковь. Всем уже было известно про великое чудо, про то, что подношения обнаружились на ветках дерева.

– Ты видал? – повторял один другому. – А мы-то напрочь про него позабыли и больше не устраиваем праздников в его честь!

И один другому напоминал, как пировали они некогда в тени раскидистых ветвей. Так все и сговорились отметить пасхальное воскресенье вместе – на другой день, за пределами деревни.

Погода была прекрасной, солнце – щедрым на тепло, так что приготовления начались с самого рассвета. Мужчины чистили окрестности и вместе с детьми собирали для костра опавшие ветки олив и прочий хворост. Вокруг костра они положили камни квадратом и поставили между ними вертела с насаженными кусками баранины.

– Мясо мы лишний раз не переворачиваем, – разъяснял кир-Фомас мальчикам, которые были у него на подхвате, – только когда оно уже занялось с одной стороны. Потому-то мы и называем его антикристо[8], супротивным. Супротив огня мы его устанавливаем, а не над ним и не под ним.

Мальчикам не терпелось сбежать и поиграть в мяч, но кир-Фомас продолжал наставления:

– И помните, что правильное антикристо мы только солью присыпаем. Много крупной соли требуется. Но никаких других специй. Даже перцу там делать нечего. Поняли?

– Да, барба-Фомас, даже перцу там делать нечего, – прокричали мальчишки и стремительно исчезли, пока он снова не нашел для них работы.

Каждое семейство бросило свои покрывала на землю, а поверх них расстелило скатерти. Женщины распаковывали тюки и добывали из них тысячи чудес: пироги, фаршированные тыквы, свежие артишоки, улиток, сыры и мытые овощи. Дети носились и играли в прятки и салочки, пока взрослые поднимали первые бокалы. Все наперебой приглашали друг друга присесть у их покрывала и угоститься. Бокалы пустели все быстрее и быстрее, а общее настроение становилось все веселее и веселее. Уже и музыкальные инструменты достали, и песни начались. То тут, то там вспоминали о кир-Фомасе, который самопровозгласил себя ответственным за вертела и ни в какую не соглашался оставить их без присмотра.

– Дуй сюда, Фома, пропустим по стаканчику винца, давай выпьем раки![9]– кричали ему.

– Э, друзья, я свой пост ни за что не оставлю, – отнекивался он. – Я свою первую закуску никому не уступлю.

Свою долю внимания получила и Деспина. Новость потрясла всех: Деспина уезжала вместе с Райнером и Ундиной. Она проведет с ними два месяца, а потом они вместе вернутся на лето.

– Теперь-то она поймет, что Земля круглая, хочет она того или нет. И она выучит меня говорить по-гречески лучше, чем сейчас, – щебетала Ундина, пока Симос пытался справиться с тоской, нахлынувшей из-за внезапного известия. – Ты будешь меня ждать? – спросила Ундина. Симос только кивнул, а она наклонилась и поцеловала его в щеку. – Ты – лучший мой друг в Греции и Австралии.

Каким далеким показалось Симосу лето! Нет, он был рад, что Деспина поедет с ними. Так Ундина не забудет об их крошечной деревне, когда вернется в свою страну.

Когда все было съедено и выпито, а танцевать никто больше не мог, все растянулись на земле. Они смотрели на корабли, что покачивались в ветвях Дерева, и каждый думал о своем. Только Виолета продолжала рассказывать истории детям, которые завороженно слушали ее.

Фото вытянула руку и коснулась Стратоса. Она опасалась, что серебряные корабли поднимут настоящую бурю в его душе и море увлечет его обратно, а ей останется только прыгнуть со скалы и разбиться о камни. Но Стратос, видимо, думал о другом:

– Видишь, как красиво могут плыть корабли даже по веткам дерева? Я сыт морем по горло, малявка. Теперь я мечтаю о том дне, когда мы попробуем наше первое вино.

Николас был очень доволен, что жители деревни решили праздновать Пасху у Дерева: ему не хотелось, чтобы Ангела все тосковала о своем доме. Он смотрел теперь, как жена укачивает младенца, и любовь переполняла его до краев. А она, словно почувствовав эти мысли, обернулась и взглянула на него.

– Николас, а тебя очень заденет, если мы не назовем малышку Василией?

– Ничуть. Назови ее в честь своей матери. Назови ее как угодно, как ты хочешь.

– Я назову ее Виолетой. Надеюсь, имя ей подойдет.

– Ангела, какой ветер принес тебя ко мне? – Николас обнял жену и затем прошептал в ее косы то, что должны были услышать только они. – Вот теперь твои корни переплелись с моими, и мы будем вместе навеки.

– Никола, пойдешь поиграть с нами в мяч? – прокричали ему Симос, Йоргис и Вретос.

Высоко в небе, над самым хребтом горы, появился орел. Он летел высоко, распростерши крылья. Внезапно он нырнул вниз. Хлопая крыльями, спускался он ниже и ниже, боролся с потоком ветра, пока не оказался прямо над Деревом. Маркос следил за его полетом как зачарованный, прыгал с камня на камень, чтобы подобраться к орлу поближе. Осознав, что он такое делает, Маркос оглянулся посмотреть, не заметил ли кто. К счастью, всех занимал лишь футбольный матч.

– Если бы только мы обладали даром древних, что умели читать будущее по полету птиц, – проговорила Виолета за его спиной.

– Вот эту птицу я знаю, – отозвался Маркос. – Это костяник. Он поедает костный мозг, а кости выбрасывает.

– Ну что ж, желаю тебе стать похожим на него.

– Чтобы я летал высоко или чтобы поедал костный мозг?

Виолета пожала плечами и улыбнулась. За этой улыбкой Маркосу почудился веселый смех девушки с пожелтевшей фотографии, которую он увидел в коробке под кроватью. И Маркосу вдруг показалось, что он слышит, как Виолета говорит: «Я вернулась в свою деревню. Только об этом я всегда мечтала. Вернуться сюда, где весной рядом с морем расцветают виолы».

«Баллада морской воды», в переводе А. Гелескула.

Фото – уменьшительное от женского имени Фотини.

Господина Фомаса.

На помощь! На помощь! (англ.).

Вода, вкусный мед, высокий дом.

Спасибо, тетя Деспина.

Ксинохондро – на Крите и некоторых других греческих островах так называют перемолотую на ручной мельнице пшеницу, смешанную с молоком и йогуртом и высушенную.

Антикристо – один из способов запекания баранины на Крите. Камни укладывают квадратом вокруг разведенного огня. На них частоколом устанавливают вертела или даже обычные прутья, на которые нанизаны куски баранины. Мясо, которое, по сути, находится вокруг – супротив – огня, запекается несколько часов от жара костра, но не от прямого контакта с огнем. Когда с одной стороны мясо готово, вертела переворачивают другой стороной.

Раки, или иначе цикудья – критский крепкий алкогольный напиток из виноградного спирта.