В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 0+

© Дашевская Н., текст, 2018

© Сиднева Ю., иллюстрации, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом “Самокат”», 2018

Меня зовут Тео, и я живу в театре. Некоторые люди тоже говорят «я живу в театре»: значит, они работают тут целый день, а домой уходят только ночевать. Или ещё они говорят: «Вся моя жизнь – в театре!» То есть в жизни у них, кроме театра, ничего интересного не происходит.

Но я-то живу в театре по-настоящему. В этом преимущество мышей: они могут жить там, где им в самом деле нравится.

Моя мама любит оперу. И дедушка с бабушкой любят оперу; поэтому нет ничего удивительного в том, что мы живём в оперном театре. Внизу, под сценой, недалеко от оркестровой ямы. Здание старое, мышам тут просторно.

К тому же, театр – это такое место, где никогда не останешься голодным.

Я в оркестровой комнате. Здесь музыканты готовятся к спектаклям – переодеваются, настраивают свои инструменты, разговаривают. А иногда просто отдыхают – играют в шахматы, читают… Некоторые ещё пытаются заниматься, учить партии – но это не нравится всем остальным. Поэтому тех, кто стремится к совершенству, обычно выгоняют в коридор.

Сейчас они все в яме. Смешно, да? Ямой называют комнату под сценой, подвал, где сидят музыканты. Так принято в театрах: оркестр не должен загораживать сцену, поэтому он в яме.

Мне слышно, как разыгрывается там оркестр: музыканты проверяют свои инструменты, пальцы, губы. Каких только способов люди ни придумают, чтобы извлекать музыкальные звуки! Они дуют в тоненькие трубочки, дёргают за толстые струны, бьют колотушками в огромные медные котлы – не настоящие котлы, как в сказочной кухне, а литавры: такой музыкальный инструмент. И все эти звуки переливаются, вспыхивают – каждый играет своё. Но мне этого мало. Жду, чтобы началась настоящая музыка. Тогда я буду уверен, что все оркестранты в яме.

Видите ли, в чём дело: у оперных театров есть и один недостаток. В них всегда полно людей! Для мыши, как вы понимаете, человек – не самая лучшая компания. Хотя некоторые люди не так уж плохи. В конце концов, именно они придумали оперу. И кто, как не они, бесконечно тащит в театр еду! Но под ноги им лучше не попадаться.

Оркестр внезапно смолк, осталось лишь тонкое гобойное «ля». Это настройка: сейчас все проверят, звучит ли их «ля» так же, как у гобоя. Подкрутят колки, проверят струны и клапаны… Опять тишина; все стихло, как море перед бурей.

Я не вижу, но и так знаю, что происходит в оркестровой яме. Дирижёр поднял руки. Оркестранты в ответ приготовили инструменты, подняли смычки…

– Там, пам, парам-пам-пам, там-па-рам, пам-пам-па-рам!

– Ура! – кричу я во всё горло. – Началось!

Всё равно меня сейчас никто не услышит за этим весёлым шумом.

Я, честно говоря, не очень люблю балет «Щелкунчик». Там мыши злые, вы же понимаете. Но зато в нём прекрасное начало, когда весь оркестр занят, и ты спокойно можешь пройти в оркестровую комнату. И не торопясь выяснить, кто чего оставил там из еды.

Музыканты любят поесть, поэтому оркестровая комната отдыха полна чудесных запахов. Правда, всё перебивает кофе: чего они находят в этой ужасной, горькой жидкости?

Один раз я нашёл на полу такие славные раскрошенные леденцы, янтарного цвета. Обрадовался, схватил зубами… Оказалось – канифоль. Тьфу! Это такая специальная твёрдая смола, ею нужно натирать смычки. Всё из-за кофе, он перебивает все ароматы, вот я и ошибся.

Хотя с тех пор запах канифоли запомнил очень хорошо.

И сейчас сквозь кофе я чувствую: кто-то оставил печенье. С корицей! И, кажется, с изюмом. Вот повезло!

Я поскорее складываю раскрошившееся печенье в рюкзак. Пам обожает изюм, вот обрадуется! Потом я нашёл целый орех для Тома. Какой я сегодня удачливый охотник!

…И тут я вижу сыр. Он торчит из бутерброда, он даже не завёрнут в гадкий полиэтиленовый пакет, он – вот он весь, прекрасный, волшебный кусок счастья! Если бы кофе не перебивал тут всё, как тромбон, – я бы сразу учуял его! Чёрный хлеб с тмином, чуть подсохший. Этот невероятный бутерброд, всего раз откушенный, лежит прямо под объявлением:

«Господа артисты оркестра! Убирайте за собой еду, если не хотите, чтобы в театре завелись мыши!»

Ха, завелись. Мы жили в этом театре, когда самый старший из господ артистов оркестра ещё не появился на свет!

Кстати, владелец бутерброда, должно быть, совсем не против, чтобы мы «завелись», иначе зачем он оставил здесь это благоухание, это великолепие, этот подарок судьбы?!.

Вполне могу себе позволить подкрепиться прямо сейчас. Тем более, подарки для Тома и Пам уже упакованы в рюкзак.

Мои братец и сестрица никогда не ходят в оркестровую комнату. Надо сказать, сюда вообще никто из мышей не ходит, разве что ночью. Потому что в любой момент тут могут включить свет – и уноси ноги!..

Я – другое дело! Я хорошо знаю партитуры. Это такие нотные тетради, в которых показано, что и когда должен играть каждый музыкант в оркестре. Когда все заняты, можно смело идти в пустую оркестровую, и храбрость будет вознаграждена! Потому что я…

А-а-а!..

Щёлк – включается свет, и прямо перед моим носом опускается огромная рука с длинными пальцами!

– Тео, Тео, это я, не бойся.

Уф.

– О! Это ты… Как ты меня напугал!

– Зачем же ты был так беспечен? От сыра теряешь всякое соображение, – говорит мне бородатый человек.

– Это твой бутерброд?

– Да.

– Он… Он для меня?

– Конечно! Конечно, теперь уже да… Здравствуй, Тео, мы забыли поздороваться.

Я обеими лапками жму длинный палец. Ближе к ладони он перемотан пластырем, и другие пальцы тоже.

– Здравствуй, Костя. А почему ты не в яме?

– Ты будто не рад меня видеть! Что же ты – не слышал, что увертюра окончилась?

Забавным словом «увертюра» называют музыкальное вступление к опере или балету. Слушатели настраиваются на оперу, переключаются со своих обычных дел на театр. Ещё в увертюре дают услышать мелодии, которые будут звучать в опере. Как будто музыкальным способом приподнимают занавес, показывают, кто будет действовать в спектакле. Но этого не видно, а только слышно.

– Да, увертюра закончилась, – отвечаю я. – Но музыка продолжается: что ж ты не в яме?

– Так у меня большая пауза! Я подготовил все свои инструменты, сыграл в увертюре на треугольнике – и пока свободен. Ты же знаешь – я сижу возле двери и спокойно могу выйти из ямы во время спектакля. И спокойно выпить чаю, и доесть свой… и сделать себе новый бутерброд!

У Кости самая интересная работа в оркестре; и вместе с тем самая ужасная. Он ударник. Ударников иногда зовут барабанщиками, но это не совсем так. Ударник должен уметь играть не только на барабанах: ещё литавры, тарелки, гонг, ксилофон…

– Кастаньеты, – говорит Костя, – не забудь рассказать про кастаньеты!

– Что значит «рассказать»? Я, что ли, думаю вслух?

– Нет; но у тебя такой вид, словно ты сочиняешь книгу или что-то вроде того. Про музыку, что ли. Так что не забудь про кастаньеты. Они мне, кстати, сегодня пригодятся.

– Смешное название, – говорю я.

– Это от каштанов. Раньше зажимали в руке каштаны и щёлкали ими друг о друга; а теперь это специальный инструмент, – и он откусывает огромный кусок нового бутерброда.

Ух! Такую порцию можно неделю есть, а он прожёвывает за один раз!

– …А то ещё есть раганелла. Итальянское слово; а по-нашему – трещотка.

Костя может говорить о своих ударных бесконечно. Он много играет и стирает пальцы до крови своими палочками; поэтому и заклеивает волдыри пластырем.

– Не забудь рассказать в своей книге, как я играю на треугольнике!

– Я не буду писать никакой книги, – говорю я. – Ещё чего. Я не писатель. Я буду моряком.

– Ты будешь капитаном, – говорит Костя. – Ладно, мне пора. Смотри не попадайся, будь осторожен! Да, и я тебе оставил книгу.

– Спасибо!

– Только не вздумай грызть!

Я машу ему лапой, а он уходит, вертя между пальцами барабанные палочки.

Мы и познакомились благодаря книге.

Я часто ходил в оркестровую комнату и уже ничего не боялся, сидел за шкафом и просто ждал, пока все уйдут на спектакль. И случайно подслушал такой разговор:

– Костя, что ты опять читаешь?

– Эрнста Теодора Амадея.

– Кого?

– Гофмана!

– И не надоело тебе? Ладно, смотри не опоздай. Первый звонок уже был!

…Потом все ушли, а он остался. И я высунул из своего укрытия нос. Потом и всю голову; а затем вылез полностью – так мне стало интересно!

Во-первых, Теодор. Это же моё имя!

Во-вторых, Гофман. Ведь мама так любит оперу «Сказки Гофмана»! Когда я родился, в театре как раз шёл этот спектакль, она и назвала меня Теодором не просто так!

И в-третьих – он читает. Я ведь тоже умею! Обычно мыши не умеют. А я научился по нотным тетрадям, которые для певцов. Там слова для пения печатают по слогам, очень удобно: люди поют, а я слежу за буковками, складываю звуки в понятные слова: «Ти-хо пор-ха-ет ве-тер про-хлад-ный. Си-нее мо-ре, си-нее небо…»

– Хочешь сыру? – спросил вдруг Костя. – Да, именно ты. Не бойся! Я давно тебя вижу. Ты же часто сюда ходишь, да? Как тебя зовут?..

…Что за книгу он оставил мне на этот раз? «Бегущая по волнам». Ещё и раскрыл специально для меня: мне трудно справиться с жёсткой обложкой.

Сейчас нельзя читать, иначе я и правда попадусь. Читаю я здесь только ночью, у меня есть фонарик.

Костя знает – больше всего на свете я хотел бы увидеть море. Конечно, стать моряком для театральной мыши – почти невозможно. Но он приносит мне книги про море, он очень хороший мой друг.

А люди считают Костю странным. Конечно; а что бы вы сказали про человека, который всё время с книжкой, сидит один в оркестровой и разговаривает неизвестно с кем? Никто же не знает, что это он со мной.

В оркестровой комнате нет окон. И в яме, и на сцене, и в зале – в театре люди оказываются совсем в другом мире, они и не знают, какая погода на улице! Но я слышу, я чувствую. Чувствую даже здесь – в воздухе скапливается электричество, слышен будто далёкий рокот контрабасов. Потом он будет приближаться, приближаться, станет всё громче – и начнётся гроза.

Я отношу свой рюкзак с добычей домой. Мой братец Том тоже постарался – он ходил в столовую и утащил там немного овощей. Мама проверяет наши припасы и напевает арию Царицы Ночи. Моя мама очень любит Моцарта, особенно его оперу «Волшебная флейта». Должен вам сказать, что у неё ария Царицы Ночи получается гораздо лучше, чем у человеческих певиц.

Дело в том, что у мамы очень тонкий голос! И после её пения человеческие певицы… нет, мне нравятся человеческие певицы… и даже некоторые певцы. Но как мама они петь не умеют. Совсем.

Всё дело в связках. Голосовые связки – такие специальные мышцы в горле. Чем они тоньше, тем выше голос.

У детей, например, бывают прекрасные голоса, тонкие-тонкие; когда поёт хор мальчиков – я даже немного жалею, что я мышь и так не умею. А потом мальчики вырастают во взрослых мужчин, и связки в их горле меняются, становятся толстыми. Не всем детям удаётся сохранить певческий голос, – они уходят из хора и даже иногда вообще из музыки. А некоторые начинают петь по-взрослому. Кое-кто, например, даже басом – это такой низкий, толстый голос, от него стёкла звенят. Если мышь окажется возле такого певца, ей лучше поскорее бежать в безопасное место, а то уши заболят! Я вообще считаю, что оперу лучше слушать на расстоянии – с балкона, например. В партере, в первых рядах сидят только отважные и мужественные люди!

Как всё-таки красиво поёт моя мама! Жаль, что человеческие композиторы не пишут музыки для мышиного голоса.

Я гордо достаю из рюкзака печенье для Пам, орех для Тома и огромный кусок бутерброда для всех взрослых.

– Тамино и Памина! – зовёт мама. – Смотрите, что принёс наш Тео!

…Она назвала близнецов именами из «Волшебной флейты». Там как раз есть принц Тамино и принцесса Памина, но я зову брата и сестру просто Том и Пам, так короче. Не люблю длинных имён. Хорошо ещё, что близнецов родилось двое, а не больше! А то в нашей семье были бы ещё Папагено и Папагена, они тоже действуют в этой опере.

…На сцене закончилась репетиция. А на улице начался дождь.

Я бегу наверх по вентиляционным ходам. Начался вечерний спектакль; мышам нечего делать в коридорах и на лестницах. Оркестр в яме, артисты на сцене, публика в зале, а в это время за кулисами, в рабочей части театра происходит беспорядочное движение: монтировщики, костюмеры, бутафоры… Их никогда не видит публика, но спектакль без них не состоится. И если кто-нибудь из них сейчас заметит мышь – боюсь, даже слушатели из зала могут услышать соло, которого нет в партитуре!

Поэтому я не высовываю носа на территорию людей; в театре полно ходов и тайных лестниц для такого существа, как я. Поднимаюсь из своего подвала до уровня сцены. Потом – выше, и ещё выше, к осветителям. Потом ещё выше, там работают швейные мастерские, – и наконец на чердак.

По чердаку я могу ходить спокойно. Крыша молчит; дождь закончился. Я бегу по длинной балке к полукруглому окошку неба.

Вид на город отсюда такой, что кружится голова. Ещё не совсем стемнело, сумерки – самый таинственный час. Осторожно выбираюсь на крышу; здесь скользко. Я вижу площадь возле театра, высокий собор – иногда в нём дают концерты, раза два я бывал там в гостях. Внизу разъезжают по лужам маленькие игрушечные автомобили.

Фонари пока выключены, светятся лишь окна магазинов и кафе.

Но я пришёл сюда не для того, чтобы смотреть на магазины. Есть тут одна точка, если правильно поймать ракурс… Прищуриваюсь и смотрю на крышу, ровную гладкую крышу, блестящую от дождя. Вдалеке торчат две полосатые трубы электростанции.

Я закрываю глаза. А потом открываю их – и вижу море. Тёмное, сумрачное море после дождя, и вдалеке пароход с полосатыми трубами.

– Лево руля! – командует капитан Тео.

Мой корабль слегка ложится на левый борт, я наклоняю голову к плечу, потом к другому. Сегодня на море качает. Поднимаю голову – горизонт выравнивается.

Над морем низко летают чайки. Капитан Тео их не боится. Корабль вдалеке даёт приветственный гудок.

…Мама говорит, я читаю слишком много человеческих книг. Ещё она говорит, что быть моряком далеко не так романтично, как кажется на первый взгляд: мокро и холодно. Ещё она говорит… Ещё она говорит, что я очень похож на моего прадедушку Магеллана. И это нравится мне больше всего.

Мой прадедушка Магеллан в юности был настоящей морской мышью. Он исходил множество дальних морей на корабле «Рихард Вагнер», умел подниматься на самые высокие мачты, знал морские узлы и не боялся шквального ветра.

Но мой прадедушка Магеллан очень любил прабабушку. А прабабушка очень любила оперу. А чего прабабушка совсем не любила – так это когда холодно и мокро.

Так они поселились в нашем оперном театре, за тысячи километров от моря.

Мой прадедушка Магеллан стал театральной мышью. Со временем он полюбил театр, хотя часто смеялся над театральным морем.

– Что это, эти пыльные тряпки, эти измазанные краской картонки? Они выдают этот хлам за море? Кого они хотят обмануть?.. Лучше бы направили в зрительный зал вентилятор. Устроили бы им настоящий ветер, набросали бы им соли и песка в волосы! Вот это было бы море!.. Да, я знаю, что поливать зрителей из шланга не разрешено по правилам безопасности… И вода из водопровода – это же не море, это просто вода…

Но всё же мой прадедушка Магеллан никогда не пропускал морских сцен в спектаклях. И потом, именно он нашёл это место на крыше, где после дождя в сумерки видно море и пароход с трубами. Видно самое настоящее море – за сотни километров от морского побережья.

Однажды на спектакле море сломалось – запутались тросы там, наверху. Тенор, моряк у штурвала, уже пел свою песню про южный ветер, а волны за его спиной не шевелились. В этой опере тут нужно, чтобы поднималась страшная буря, и в оркестре уже слышалось приближение шторма, а в декорациях – полный штиль! Монтировщики дёргали канаты так и сяк, ничего не получалось, и они понимали: до конца сцены слишком мало времени, чтобы лезть наверх…

И тут они увидели мышь. Маленькая мышь поднималась так ловко, будто канат не уходил под самую вышину потолка! Эта мышь кое-что понимала в узлах, поэтому там, наверху, она живо разобралась, в чём дело. Мышь не была юной, но зубы у неё были ещё крепкие, и она сразу же взялась за нужный узел.

Моряк пел свою песню и не подозревал о том, что где-то наверху под потолком маленькая мышь перегрызает канат. И только певец взял свою самую верхнюю ноту – море ожило, волны задвигались, оркестр заиграл громче, громче! Загремел гром, засверкала молния, и появился ужасный, чёрный, с багровыми парусами корабль-призрак!

Все не спускали глаз с корабля. И только монтировщики видели: маленькая мышь перегрызла трос и спасла театральное море.

…Не думаю, что прадедушка Магеллан намеренно рисковал своей жизнью. Наверное, он был уверен, что сумеет зацепиться, сделать кувырок в воздухе и поймать нужный трос. Но он уже давно не лазал по высоким мачтам, и мышцы его ослабели.

Публика аплодировала певцу и эффектной сцене. А там, за кулисами, разбился мой прадедушка Магеллан – погиб, спасая ненастоящее, игрушечное море из картона и пыльной ткани.

И вот что я думаю. Почему он бросился спасать театральное море? Он же всегда смеялся над ним, говорил, что оно ненастоящее! Ничего бы не случилось; бывают же ошибки в спектаклях. Всё бы исправили, и в следующий раз…

Подвиг это или бессмысленная глупость? Я долго думал об этом. И решил, что всё дело в музыке. Прадедушка Магеллан полюбил музыку почти так же сильно, как и море. А музыка – такая сила, которая способна превратить куски раскрашенного картона и ткани в настоящее море.

…Внизу, в городе, зажглись фонари. И я опять стал маленькой и немножко мокрой мышью на крыше театра. Услышал гудящие в пробке машины, увидел тяжёлый клюв чайки прямо над своей головой и поскорее убрался обратно на чердак.

– Ну, и чего там? Опять на крыше болтался? Вот свалишься когда-нибудь! – говорит мне Том, младший братец. Никакого уважения.

Ничего в нём нет от принца Тамино! Настоящий разбойник. Они с Пам носятся по театру, им дела нет ни до какой музыки. Том знает все ходы в столовую для артистов и в театральный буфет, а Пам – все зеркала. Как она любит зеркала! Надо сказать, она и правда очень хорошенькая мышка – гладкая шёрстка, глазки блестят, коготки как серебряные…

– Тео! – говорит мне Том однажды утром, – похоже, у нас проблемы.

– Чего ещё?

– Случился ужас. Пам увидела балет!

– Ну и что?

– Как что! Иди посмотри на неё!

Я-то подумал сперва, что Том говорит ерунду. Какой может быть ужас, если балет? А потом увидел сам.

…Пам стояла у зеркала (у нас дома стоит осколок настоящего большого зеркала из фойе театра). К зеркалу кто-то прикрепил зубочистку. Пам кладёт на неё передние лапки и тянется изо всех сил, стараясь встать на самые коготки! И самое ужасное – она пытается втянуть свой пушистый животик!

Том толкнул меня в бок, я его, и мы оба вылетели в коридор. И там уже мы с ним расхохотались.

– Ну, какова? А нос, ты видел, как она задирает нос к потолку?

– Да, а пуанты! Ты видел, как она встаёт на пуанты?

Я попробовал встать на коготки задних лапок, как балерины встают на пальцы. Не понимаю, как они это делают! Я упал, и мы с Томом опять покатились со смеху, а потом я спросил:

– Как это она так? И неужели она раньше не видела балет, почему именно сейчас?

– Она видела, ты же ей показывал спектакли. Она тогда ничего не поняла, потому что рядом было зеркало, и она разглядывала только себя. А тут она увидела не спектакль, а репетицию.

– Первый раз?

– Ну да! Раньше мы пробегали мимо репетиционного зала, а там в коридоре тоже зеркало – ну, и Пам даже не заглядывала в дверь! А тут я ей сказал – посмотри! Сам же и сказал…

У балетных всегда дверь открыта. Им жарко. Они работают как сумасшедшие: у них в зале и гири, и штанги… Партнёр должен поднять балерину, будто она легче пёрышка. И улыбаться, улыбаться! Балерины, конечно, очень худенькие и на вид ничего не весят; но если такая наступит вам на хвост – ой-ой! А балетные принцы их поднимают и носят на вытянутых руках, и делают вдохновенное лирическое лицо. Вот и кажется, будто балерины сделаны из пуха. А на самом деле балерины тоже очень сильные. Нужно очень много сил, чтобы гнуться во все стороны, и держать вот так руки, и стоять на одной ноге на самых кончиках пальцев… и всегда улыбаться, чтобы ни у кого и мысли не было, как тебе трудно.

Ещё балетные ходят по театру тихо-тихо, в тёплых носках или мягких тапочках. Ведь сначала они разминаются, разогревают мышцы, а потом долгий день репетиций, а вечером спектакль. Если дать мышцам остыть, то снова придётся разминаться и растягиваться. Поэтому даже летом балетные надевают шерстяные носки. И ходят тихо, как коты. Я отношусь к ним с опасением.

Но в эту балетную дверь я заглядываю часто. Все в неё заглядывают: и оркестранты, и певцы, и другие работники театра. Заглядывают и стоят, застывают. Так это бывает ослепительно красиво…

– Ты чего, Тео? Тоже решил податься в балет?

Оказывается, я закрыл глаза и повторяю разные движения. Вот, наверное, смешно было со стороны смотреть!

– А кто сделал Пам станок из зубочистки? – спрашиваю я.

Балетный станок – такая поперечная палка у зеркала. За неё держатся, когда отрабатывают разные движения. По-настоящему танцуют уже без палки, конечно. Станок – это только для репетиций.

– Ну, я, – говорит Том. – А что такого? Если ей хочется… Я же не знал! Я думал, она поиграет и бросит!

– Дети, ужин готов! – зовёт нас мама.

– Что на ужин? – сразу зашевелил усами мой братец. – О! Я чувствую запах сыра! Настоящего сыра с большими дырками!

– Я не буду, – слышим мы голос Пам. – Спасибо, я не голодна…

– Да-а, – переглядываемся мы с Томом.

Решила худеть. Совсем плохо дело…

– Слушай, Памина, – осторожно говорю я. – Конечно, балет – это очень красиво. Но это… Как бы тебе объяснить… Это для людей. Мышиного балета не бывает, понимаешь?

– Ну и что, – говорит Пам, стараясь поднять заднюю лапку повыше. – Человеческого балета тоже когда-то не было.

– Ты что, хочешь стать балериной-мышью?

– А почему нет!

– А ведь она права, – вдруг говорит Том. – Она может основать школу. Только представь: мышиная балетная школа Памины!

Пам опять задрала свой нос и скорчила такую рожу, что нам с Томом пришлось опять выскочить в вентиляционную шахту.

– Знаешь что? Пошли, – сказал Том, когда мы отсмеялись.

– Ты что-то задумал?

– Да.

– Какое-то опасное дело?

– Да, опасное, но совсем чуть-чуть.

Обычно всё, что задумывает Том, – сомнительные предприятия. Но если это ради Пам – я всегда готов.

– Тише ты! – говорит Том, хотя сам шумит больше меня.

Ночью театр тоже не спит. Спектакль окончен, артисты разошлись по домам. Но монтировщики уже готовят сцену к утренней репетиции. Нужно полностью поменять декорации, завтра будет другой спектакль.

Вот смешно, кстати. Художник спектакля придумывает декорации, и зрители потом восхищаются: как красиво! А монтировщики думают: да-а-а, тяжёлый спектакль!

Мы пробегаем мимо комнаты библиотекаря – ксерокс не умолкает, библиотекарь тоже не спит. Публика увидит и услышит новый спектакль ещё не скоро, но ноты на весь оркестр нужны уже завтра. Нужно сделать недостающие партии. Терпеть не могу эти новые ноты, они пахнут только типографской краской и белой офисной бумагой. То ли дело старые, пожелтевшие страницы!

Что же это! Ночь – мышиное время! Когда уже люди разойдутся по домам, они же не на самом деле живут в театре!

Мимо проходит монтировщик, бородатый, с серьгой в ухе. Тащит какие-то доски. Они потом могут оказаться чем угодно; но сейчас – просто доски, и тащить их должен на своих плечах живой человек. Он ещё и поёт что-то себе под нос.

– Сюда! – говорит Том.

И тут я начинаю понимать, что он задумал.

Мы в костюмерной. Тут хранятся костюмы королей и разбойников, принцесс и тореадоров, птиц и – да, мышей, я же говорил вам – «Щелкунчик». Мыши в этом балете противные; вот их головы с красными глазами! Как только в голову приходит сделать такие ужасные костюмы!

– Во, нашёл, – шепчет Том.

Да, я не ошибся. Белые пачки – такие лёгкие, воздушные балетные юбки.

– Ты с ума сошёл! – говорю я, но Том уже вгрызся острыми зубами в самую красивую, самую белоснежную!

– Почему мы не пошли на склад?!.

– Да ну… Там всё старое, пыльное! А тут – смотри, какая! – и он показывает мне длинные лоскуты, свою добычу.

– Заметят! Том, ведь этот спектакль скоро пойдёт, и заметят!

– Ну и что, – говорит Том. – Сошьют новую. Ты видел, сколько у них там швейных машинок? Целый цех! А балерина обрадуется, что ей сошьют новое!

Мы набиваем рюкзаки отгрызенными лоскутами и через щель под дверью пролезаем наружу.

– Позо-ор! – вдруг раздаётся вопль монтировщика.

А-а-ааа, он нас заметил! Мы лезем обратно в костюмерную, я застреваю со своим рюкзаком, еле-еле протискиваюсь…

– Тоска-а!

Ну и голосище у этого монтировщика!

– О жалкий жре-э-эбий мо-ой!!!

…Ну, конечно. Он же поёт! То тихонько пел, а теперь вот в полный голос. Мы здесь ни при чём, он нас и не видел.

Так бывает. Он, наверное, хотел быть певцом, но не получилось. Наверное, потому, что громкость голоса у певцов не главное. Так что теперь он работает в театре монтировщиком; но всё же хочется иногда попеть! И для этого, конечно, ночь – лучшее время.

…Том благополучно добирается домой. А я заглядываю в оркестровую, где для меня оставлена книга. Только бы не зашёл сюда библиотекарь! Книга толстая, мне такой хватит на месяц.

Через минуту я забываю, что сижу в пыльной оркестровой комнате, в которой даже окон нет. Я слышу запах моря.

А завтра мама сошьёт из наших лоскутов балетную пачку для Пам.

– Нет, Тео, вы совершенно обнаглели! Вы просто сошли с ума! – выговаривает мне Костя.

– А что такое? – делаю я непонимающее лицо.

– Зачем вам понадобилось лезть в костюмерную?!. Вы не представляете, какой был скандал! У вас что, еды нет? Зачем вам эти кружева!

– Ладно, какой уж там скандал, – говорю я. Ясно, что отпираться бесполезно. – Не могли взять на спектакль другую пачку?

– Это вы не могли взять другую! Почему понадобилось именно у солистки грызть? Теперь только и разговоров, что в театре мыши, и они совсем обнаглели! Так вы и за партитуры приметесь!

Ну, нет. Партитуры – это святое. Знаете, что это? Это ноты для дирижёров. Там записана вся опера или, скажем, балет. Вверху – нотная строчка солиста, потом партии скрипок, виолончелей, духовых, ударных… Иногда доходит до тридцати строк! Совершенно непонятно, как дирижёр видит их все одновременно.

И отмечает самые важные места красным или синим карандашом (о, дирижёрский карандаш! Сколько раз я ходил вокруг него – но никогда, никогда! Если кто и грызёт карандаши – то это не я. Люди сами же и грызут, между прочим). Например, у балерины в каком-то месте прыжок. Оркестр в яме сидит, он её не видит. И вот она прыгает, а дирижёр смотрит, смотрит, и… И – р-раз! Показывает. И оркестр, сто человек, играет один аккорд, будто они все вместе – один инструмент. И этот один аккорд совпадает с завершением прыжка балерины.

Или не совпадает. Это уж от дирижёра зависит, как покажет. Трудная работа вообще. Дирижёр должен всё видеть, всё слышать, всё чувствовать. И кончиками пальцев, локтями, плечами, даже всем телом должен объединять таких разных людей в один организм. У хорошего дирижёра оркестр даже дышит одновременно.

– Костя, ты же знаешь. Партитуры – никогда. Это правило.

Костя пожимает плечами.

– Кто вас теперь знает. Если уж вы портите пачки у прим-балерин… Ничего святого!

Это неправда. Про партитуры знают все.

Тем более, кроме этих тяжеленных партитур в толстых переплётах, в театре полно нот. У первых скрипок, например, отдельно партия первых скрипок. У кларнета – своя, у литавр – своя. И перед каждым спектаклем, перед каждой репетицией библиотекарь тщательно раскладывает для музыкантов ноты, каждому на подставку такую специальную – на пульт.

И вот эти ноты, как бы вам сказать… Ну, скажем, «Лебединое озеро», партия первых скрипок. Они такие толстенькие, пухлые… У них такие краешки… Ну…

Артисты переворачивают страницы, когда играют: казалось бы, что такого. Раз, и другой, и третий… И тысячный.

Вы представляете, какие волшебные уголки у этих нот? Обтрёпанные, затёртые, совершенно жёлтые… Часто рваные – музыканты торопятся перевернуть, чтобы играть дальше… В общем, на вкус такие ноты бывают почти такие же, как свечи. То есть не то чтобы я пробовал сам…

И потом, библиотекарь всегда может теперь напечатать новые, сколько можно играть по старым-рваным. Даже не знаю, почему артисты оркестра так любят старые ноты. Они в них пишут карандашом указания одного дирижёра, потом другого, потом стирают, потом опять пишут… Но в чистые ноты так легко перенести все старые записи! И даже если все оркестровые партии потеряны, их можно восстановить по партитуре. Правда, саму партитуру уже восстановить нельзя, только покупать новую.

В общем, оркестровые ноты – это можно только в праздник иногда, в день рожденья там, отгрызть крошечный кусочек. Совсем даже незаметный. А про партитуры – это зря, это мы никогда!..

– Значит, так, Тео. Вы совсем обнаглели, и вас будут травить.

– Что-о? Из-за каких-то балетных пачек?!.

– Да. Так что не вздумайте есть ничего незнакомого, и вообще… И вообще – лучше затаитесь пока. А лично тебе… Лично тебе я сам буду приносить еду. Понял? Ничего чужого не ешь!

– Спасибо, Костя, – говорю я.

…Не могу сказать, что мы ужасно боимся этой травли. Не первый раз, прямо скажем. Но всё равно неприятно. Хорошо, что у меня есть такой друг, как Костя.

Мы уже пятый день сидим в театре без еды. Конечно, у нас были запасы, но и они подошли к концу.

Я предупредил всех наших, и первые дни мы сидели дома и не высовывались. Иногда я пробирался в оркестровую посмотреть, что принёс Костя. Но все щели в театре обработаны какой-то гадостью, из-за неё очень кружится голова. Дедушка научил меня дышать через влажную ткань – обрывки лоскутов от той самой балетной пачки смачиваются водой и обматываются вокруг носа. Вид как у разбойника, готового ограбить банк. А я хочу всего-то добыть кусочек хлеба!

С самого начала вся семья была против моих походов, ведь несколько наших знакомых погибли от отравления. Но голодный паёк радовал только Пам, так что делать было нечего. К тому же я точно знал, где искать еду – под личным шкафом Кости, возле самой щели. Он заворачивает её в неприятный полиэтиленовый пакет – но теперь это к лучшему, туда не проникает запах едкой отравы. Я задерживаю дыхание, как могу, потом забегаю в тёмную оркестровую в своей разбойничьей повязке. Хватаю добычу, прячу её в рюкзак и мчусь домой через вентиляционную шахту. Через несколько минут можно уже снять повязку и вдохнуть по-человечески. Ну, по-мышиному то есть.

Мама даёт мне грызть измельчённые стебельки какой-то пахучей травы, запасённой с лета, и я отделываюсь лёгким головокружением.

А в это время всё наше семейство разворачивает пакет: печенье, корочки хлеба… И что-то маленькое, отдельно упакованное в обёрточную бумагу. «Тео лично в зубы», – написано на ней. Любая мышь догадается, что здесь, даже не разворачивая: бывает же такой сорт, твёрдый, светло-жёлтый, пахнущий солнцем и зелёной травой, с лёгкой горечью уходящего лета! Вот же Костя, какой он внимательный. Давно я не пробовал настоящего пармезана.

«Только не думай, что я буду кормить всю вашу братию, – говорил мне он. – Ещё чего, я не сумасшедший! Вас прикормишь, а потом вы сгрызёте мне начисто войлочные палочки. Мне дела нет до вашего семейства; а вот ты – другое дело, ты мой друг. Однако на многое не рассчитывай».

Я и не рассчитываю, однако Костя высокого мнения о моей личной прожорливости, и его подарка хватает на всю мою семью. Мама даже относит немного соседям.

– Мы должны помогать друг другу, – говорит мама. – Мышь – очень маленькое животное, против человека она никто. Да и человеку в одиночку трудно…

Потом она спрашивает меня, что написано на обёрточной бумаге. Никто в нашей семье не умеет читать, кроме бабушки – но она стала плохо видеть, поэтому прочесть буквы могу только я.

«Тео лично в зубы», – читаю я.

– Ты всё врёшь, – ворчит братец Том. – Так и я могу сказать всё, что мне угодно!

– Как тебе не стыдно, Тамино, – мама качает головой. – Тео сейчас единственный добытчик, а ты!..

– Ну и что, – говорит Тамино. – Между прочим, я хоть сейчас могу сбегать в пекарню.

– Не смей даже говорить об этом! – у мамы бледнеют уши.

Когда-то наш папа бегал в эту пекарню через дорогу, и каждое воскресенье мы завтракали крошками от рогаликов. Но однажды он не вернулся. Мама говорит – «он решил отправиться в путешествие», но мы-то уже большие и знаем, что из этого путешествия нет обратного пути. С тех пор мама и слышать не хочет о рогаликах.

– Слышишь, Тамино? Даже не думай! Мыши не должны бегать через дорогу, не смей носа высовывать из театра!

Тем временем я обнюхиваю бумагу: ужасно хочется вонзить зубы в жёлтый кубик сыра.

Но мы решаем оставить его про запас.

На следующий день я опять выхожу на охоту, но опаздываю. Передо мной поработала влажной тряпкой уборщица, и запах отравы уже не такой сильный – но и никаких подарков под шкафом я не нахожу.

Возвращаться с пустым рюкзаком гораздо тяжелее, чем с полным. Будто я обманщик. На меня все надеются, а я…

Значит, нас ждёт ещё один голодный день. Возможно, придётся открыть мой подарочный сыр и разделить на всех…

Но всё оказывается ещё хуже.

Мама лежит с головной болью, бабушка с дедушкой давно уже не встают. В комнате и пахнет той самой летней лекарственной травой – похоже, это вся наша еда на сегодня.

– Ты не видел Тома? Он пошёл тебя встречать, – говорит мне Пам.

– Меня?..

Ну конечно, этот мальчишка решил поиграть в героя!

Где мне его теперь искать? Неужели он и вправду решил найти еду за пределами театра?

– Просто вы разминулись, – говорит Пам. – Он сейчас вернётся. Не переживай, выпей лучше чаю, я сейчас сделаю.

Она пытается ухаживать за мной, как большая, – но всё же моя сестра-балерина не создана для домашнего хозяйства; и мы с ней вместе собираем осколки чайника и вытираем лужу на полу.

Мама даже не повернула головы. Плохой знак.

– Тео, это ты? – спрашивает наконец она. – А где Том?

– Он сейчас придёт, – хором говорим мы, и у меня тут же сводит живот. Не пойму: от голода или от страха.

Ведь я прекрасно понимаю, кто сейчас пойдёт искать этого героя. Встаю, но от слабости тут же сажусь на хвост.

Нет, так дело не пойдёт.

– Тео! Те-о! – шепчет Пам, и я открываю глаза.

Неужели я потерял сознание? К тому же, у меня начались галлюцинации – я чувствую запах сыра, так отчётливо, будто он у самого моего… Ой, он и правда перед моим носом!

– Съешь кусочек, – говорит Пам. – Съешь и пойдём.

– Куда пойдём, дурочка! Ты останешься с мамой и дедушкой, поняла? Посмотри, ты одна тут ещё на ногах!

Я хочу откусить совсем чуть-чуть, но отхватываю чуть не полкуска и глотаю не жуя. Даже вкуса не почувствовал – но теперь не до пармезана. Надеваю мокрую повязку и решительно отправляюсь на поиски брата.

Легко сказать – на поиски. А куда идти? Унюхать след Тома я не могу: кажется, мамины травы отбили у меня все обонятельные способности. К тому же, весь театр воняет ядом – не так сильно, как неделю назад, но особенно не принюхаешься.

Всё же не думаю, что он пошёл в пекарню. Мама не будет есть рогалики даже под страхом голодной смерти. Наверное, он где-то в театре.

Я решил обследовать весь театр, от подвала до чердака. Но, видимо, довольно скоро нанюхался всякой дряни и совершенно потерял все ориентиры в пространстве.

Голова кружится, лапы заплетаются, иду, как лунатик, сам не зная куда. Понимаю только одно: надо идти. Кажется, я интуитивно забирался всё выше и выше, к воздуху на крыше. В какой-то момент оказалось, что подо мной нет пола – только решётка, и провалиться сквозь неё – пара пустяков. Вокруг какие-то провода, осветительные приборы… Главное – не смотреть вниз, не смотреть!

Я всё-таки посмотрел. И увидел.

Это Малый зал. Сквозь решётку на тросах свисают прожектора. А там, внизу, сидит оркестр. И почему-то тишина, полная. Может, я оглох? Нет, слышу, как лампочка трещит. А, вот дирижёр стоит, поднял руки. Значит, это затишье перед бурей: сейчас начнётся…

Два хлёстких удара – пиццикато струнных. И тут же взлетели скрипки, и альты, и виолончели – я даже перестал дышать. Трель наверху – как натянутая тетива лука, сейчас, сейчас будет! И – выдох; началась мелодия. Я не могу сказать, про что она – ведь там нет слов; но как будто про меня. Как я живу. Живу в театре, безо всякого моря. Но море есть. Далеко-далеко, за тысячи километров, но есть. Я слышу.

Музыка стихла. А потом начался марш – не военный, без труб и тромбонов, но всё же решительный, он будто говорил мне: надо идти, надо идти!

Тамино! Как я мог забыть, я тут уши развесил, а мой брат, может быть, зовёт меня на помощь!

Я тут же уверенно побежал по решётке, в голове стало ясно, и уже не страшно упасть, и дальше в коридор, и вниз по лестнице: конечно, Том мог пойти в театральный буфет для зрителей, а он как раз возле Малого зала!

Марш закончился, сменился нежной мелодией. Я уже не мог понять, на самом деле я её слышу или она только в моей голове…

А, нет! Слышу. Музыка стала смешной, будто кто-то изображает из себя героя, а сам… а сам – такой, как мой брат Тамино!

О, вот же он!

Под пустой буфетной стойкой наклонно стоит пластиковая бутылка. А в ней сидит мой незадачливый братец.

– Что ты тут делаешь! Вылезай скорее, я тебя по всему театру ищу!

– Я не могу вылезти, – объяснил Том.

– Что за ерунда?

Бутылка наклонена, горлышко свободно – почему он не может выбраться?

– Потому что это мышеловка. Очень остроумной конструкции.

Том засеменил лапками, побежал к отверстию – и тут бутылка под его весом перевернулась, вход оказался закрыт специальной дощечкой.

Только тут я понял: она закреплена посередине и устроена, как качели. Пока бутылка пуста – горлышко её смотрит вверх и свободно. Глупый Том полез туда и оказался в западне. Когда он у донышка бутылки – выход смотрит вверх и открыт, но как только он подбегает к горлышку – качели приходят в движение, горлышко внизу и заперто.

– Интересные качели, – сказал я.

– Да уж, качайся сколько влезет. Пока не… Пока не.

– Пока тебя не вытащат, – сказал я. – Чего ты полез туда?

– Там был сыр, – ответил Том коротко.

Да, это многое объясняет.

– Зато наелся, – сказал я.

– Ну давай, ещё поиздевайся надо мной!

Надо сказать, это очень гуманная мышеловка. Она не прищемляла хвост, не калечила лапок; но мышь оттуда выбраться не могла. Совсем.

Сначала я пытался сунуть Тому свой хвост, но чуть сам не оказался в бутылке. Поискал какую-нибудь верёвочку и нашёл браслетик – должно быть, какая-то девочка потеряла. Такие браслеты ещё называют «фенечками», девочки часто их плетут из ниток. Какие они всё-таки молодцы!

Я спустил Тому в бутылку фенечку, он вцепился в неё лапками и полез к выходу… Нет, бутылка всё равно перевернулась, горлышко закрылось. Что же делать?

Я ходил вокруг бутылки, а Том сидел внутри, и вид у него был глупый и несчастный.

Сейчас закончится оркестровая репетиция, и сюда придут люди. Кто же поставил эту мышеловку? Хотел, наверное, принести мышку домой, показать детям.

– Ага, – сказал Том, – а может, кто питона домашнего мышами кормит, бывают такие люди.

Точно, бывают. Думай, Тео, думай!

– Есть! – закричал вдруг Том. – Физика!

– Какая ещё физика?

– Ты должен залезть на бутылку сверху. С моей стороны, с донышка. Тогда эта часть станет тяжёлой, не перевернётся – и я смогу выбраться!

А ведь точно! Я залез на бутылку, лапы скользят по пластику, не за что зацепиться, но как-то держусь…

Том стал подниматься – получается! Удержаться!.. Ещё чуть-чуть… Эх!

Он перевесил. Я подлетел в воздух, сделал сальто и плюхнулся на живот. А Том остался заперт в мышеловке. Всё из-за того, что он слопал дурацкий кусок сыра! Толстяк!

Оркестр за стенкой играет всё громче, всё быстрее! Это началась кода – самый хвост произведения. У нас совсем нет времени!..

– Вот вы где! – говорит Пам.

– Как ты нас нашла?!. – я чуть не расцеловал её.

– Искала, вот и нашла, – сверкает глазами сестрёнка.

Вдвоём удержаться на гладкой пластиковой поверхности почти невозможно, коготки скользят, но Пам не напрасно занимается балетом – она оказывается даже ловчее меня, и мы удерживаемся целых две секунды. Для Тома этого достаточно, и он уже на свободе!

…В оркестре из тишины расцветает последний аккорд, всё громче и громче! Всё, музыка кончилась, – и мы, не дожидаясь аплодисментов, уносим ноги подальше от этих гостеприимных мест.

– Наконец-то, – говорит мама. – А мы уже начали волноваться.

Она как ни в чём не бывало разгрызает напополам крупные сушёные горошины.

– Откуда? – спрашиваем мы в один голос.

– Соседи принесли. Им удалось пробраться в столовую.

Значит, наши голодные дни миновали, и мы все остались целы. Как хорошо, когда все помогают друг другу!

Я теперь часто стал забираться туда, на решётку над Малым залом. Я раньше не знал про это место; меня занесло на этот чердак в голодном отчаянии, я искал брата и ничего не соображал. А ещё я раньше не знал, что оркестр иногда играет сам по себе, без спектакля. Не опера и не балет – просто музыка. Костя объяснил мне: в нашем театре иногда проходят симфонические и камерные концерты. Камерные – небольшие, значит, когда не весь оркестр, а только несколько исполнителей.

Если просто музыка, а не спектакль, тогда не делают выразительных декораций, артисты не разыгрывают драматических сцен; можно сказать даже, что смотреть тогда не на что. И всё же ты видишь разные картины, воображаешь себе целые истории… Музыка всё равно о чём-то тебе говорит, рассказывает что-то и показывает.

Иногда от неё хочется прыгать и размахивать хвостом, иногда – закрыть глаза и мечтать, а бывает (у меня очень часто бывает), что хочется плакать. Я не могу понять, почему. И ещё бывает, что мне музыка кажется весёлой и праздничной, а Костя, например, говорит, что она трагическая. Мы с ним часто не сходимся.

И ещё Костя говорит, что так бывает. Что в музыке много всего, она как волшебный кристалл: одному слушателю поворачивается одной стороной, а другому – другой. Зависит от того, о чём человек думает в этот момент.

– Ты часто думаешь о грустном? – спросил я его тогда.

– Случается, – ответил он.

– Почему? – мне и правда кажется странным, как можно всю жизнь играть на барабанах и тарелках и при этом грустить.

– Потому что, Тео, бывает такое: тебе нравится какой-то человек. А ты ему нет. Вот и всё. И от этого грустно.

Мне показалось, я его понял. И решил больше ни о чём не расспрашивать. Хорошо, что у Кости есть музыка. Всё же с музыкой легче думать даже о самых грустных вещах.

Я вспоминаю, как первый раз меня будто захлестнуло волной. Это было очень похоже на море, которого никогда не видел: подхватило и закрутило. И я забыл про брата Тамино, и про голод, и про всё на свете. Как будто оказался в совсем другом мире! А когда очнулся – голова стала ясная, мысли пришли в порядок, и я сразу нашёл Тома и смог ему помочь.

Так что иногда музыка работает как лекарство. Костя рассказывал, что иногда приходит на спектакль совсем больной, с температурой, а выходит здоровым.

Я теперь люблю слушать оркестр и смотреть, как он репетирует. Хотя мне непонятно почти ничего из того, что говорит дирижёр. Я не люблю, когда он опускает руки и музыка прерывается. Он называет какие-то цифры, просит инструменты сыграть отдельными группами или по одному. И тогда я слышу будто отдельное волокно, из которого потом соберётся ткань музыки. Иногда это волокно – красивая мелодия, а иногда непонятное «пум-пум».

Зато потом из отдельных частей, будто головоломка, собирается целое, и оно подхватывает меня, и я начинаю различать внутри отдельные голоса, и будто понимаю больше.

А может, и не больше.

Честно сказать, я мало что понимаю в музыке. Понимаю только, что без неё моя жизнь уже невозможна.

Очень хочется освоить какой-нибудь инструмент. Но они все для меня слишком велики.

Палочки, которыми работает Костя, кажутся лёгкими в его руках, но мне даже не приподнять такую.

Я пытаюсь бить чечётку на малом барабане, но звука почти нет.

Костя смеётся надо мной:

– Ты, Тео, разве что можешь прыгнуть сюда с большой высоты.

Я думаю, надо самому сделать себе инструмент. Скрипку, конечно, я не смогу; трубу и валторну тоже никак… Может, маленькую дудочку?

На полу в оркестровой я нашёл маленький ключик, наверное, от футляра. В ключике дырочка. Я пробую туда свистеть – ничего не выходит.

Тут открывается дверь, включается свет и в комнату заходит огромный человек.

От неожиданности я дую в ключик изо всех сил! И слышу нежный звук, почти как в «Волшебной флейте» Моцарта.

Огромный бородатый контрабасист поворачивает голову на звук и смотрит прямо на меня из-под косматых бровей.

Я роняю ключик и бегу прочь со всех лап.

Не могу заснуть. Только закрою глаза – сразу вижу это лицо: толстый нос, рыжая борода и лохматые брови – в таких можно потеряться, как в лесу. И глубоко посаженные сверкающие глаза.

Прямо пират с картинки. Морской разбойник!

А с другой стороны, ведь у меня получился звук. Такой красивый!.. Настоящий.

– А мы едем на гастроли, – сказал Костя.

– Какие ещё гастроли?

– К нам ведь приезжают иногда другие театры. Вот и мы отправляемся в путешествие.

– Куда? – спрашиваю я как можно спокойнее.

– В северные страны, – отвечает Костя.

– А, – говорю я, – далеко. На самолёте полетите?

– Сначала, – говорит Костя, – самолётом. У нас первый концерт в городе Таллине.

У меня начинает дрожать хвост. Что значит – сначала самолётом? Я хорошо знаю географические карты, особенно те, где есть море.

– А после Таллина?

– После Таллина – морем, – говорит Костя.

– Понятно, – говорю я.

Нет, конечно, я не попрошу, чтобы они взяли и меня. Ещё чего.

Но зачем он мне это сказал?

Надо всё выяснить заранее. Какой спектакль везут, какие декорации. Может, спрятаться в декорациях?..

– Понимаешь, какая штука, – говорит Костя. – Если бы мы поехали поездом, я бы взял тебя с собой. Хотя за границу провозить животных нельзя. Вернее, можно – но нужно делать тебе документы и прививки.

– Какие ещё документы?

– Спросил бы лучше, какие прививки. Нет, как домашнее животное я не могу тебя взять. Разве что контрабандой мог бы провезти.

– Контрабандой?

Я знаю, «бандой» называют медный духовой оркестр. Может, это медные плюс контрабас?

– Контрабанда – это запрещённый к провозу товар. Его провозят тайком через границу. Есть cпециальные люди, таможня, они следят, ловят нарушителей. Но можно было бы что-то придумать. Если бы поездом, я бы провёз тебя в рукаве, например. Спрятал бы в карман. Но самолёт… Понимаешь, Тео, какая штука. В самолёт проходят через рамку.

– Какую рамку?

– Специальную. И там всё просвечивают, и людей, и багаж. Тебя заметят, Тео, и это плохо кончится.

– Зачем просвечивают?

– Чтобы никто не пронёс в самолёт, например, бомбу.

– Разве я похож на бомбу?..

– Кто знает, Тео. Биологическое оружие. Ну, или диверсант. Мыши в самолёте могут погрызть какое-то оборудование… Нет, мы не можем так рисковать. Извини!

Извини. Конечно, спасибо, что предупредил. А то я забрался бы в декорации, и меня бы вышвырнули на этой таможне, как… Как мышь.

А так – что! Останусь в театре. А они поедут. Самолётом и морем.

И морем.

Я вдруг понял, что не люблю музыку. Совсем. Уши от неё болят. И книжки я больше не люблю, нет мне дела до этой выдуманной Фрэзи Грант.

Я перестал ходить на крышу, смотреть на своё «море». И оркестр слушать перестал.

– Тео, смотри, что я тебе принёс! – кричит Том.

Какой он стал заботливый. Сыр притащил, нашёл же где-то такой здоровый кусок.

– Спасибо, я не хочу.

Сыр и сыр, ну и что. Не так-то интересно.

– Представляешь, какой я бутерброд нашел! Сыр с сыром!

– Где нашёл? – спрашиваю я из вежливости.

– В оркестровой комнате.

– Ты научился ходить в оркестровую?

– Ха! А ты думал, один такой смелый!

…Да, если честно, я так думал.

– Не хочешь – не надо, – обиженно говорит Том и нарочно погромче чавкает своим сыром.

– Ой! Тут что-то… Бумага какая-то!

– Ну-ка, дай сюда!

Между кусками сыра лежит записка. Точно, это мне! Разворачиваю промасленный листок и читаю:

«Тео, приходи вечером после спектакля к нам! Есть дело.

Твой друг Костя».

Какое у него может быть дело?

– Значит, этот бутерброд был сделан специально для тебя? – догадался Том.

– Выходит, так. Дай отщипнуть, что ли!

Неужели Костя что-то придумал?!.

Я долго жду окончания спектакля. Как они долго в этот раз! И потом ещё поклоны, аплодисменты – никак не уйдут со сцены! Когда же опустят занавес!

И потом, в оркестровой, артисты никак не расходятся: долго обсуждают, как певец ошибся в тексте, а оркестр подхватил, и никто ничего не заметил; какой быстрый темп был в финале, какое было соло гобоя… Что им, домой не хочется, что ли?

Наконец я слышу голос Кости:

– Тео! Выходи, не бойся!

Я сразу же запрыгиваю на стол, и – о ужас! – вижу огромную руку с рыжими волосками. Это не Костя! Поднимаю глаза – точно, косматые брови и рыжая борода, это он! Пират!

– Не бойся, – повторяет Костя. – Это Роджер, мой друг.

Даже имя пиратское!

– Он из Голландии. Он играет на контрабасе.

– Привет, Тео, – говорит Роджер хриплым пиратским басом и протягивает мне толстый палец с мозолью на подушечке, это от струн. Я пожимаю его.

– Я узнал, ты хочешь смотреть море, – Роджер говорит по-русски, но очень неправильно. – Я думаю, как тебе помогать. Возможно, я могу провозить тебя в мой инструмент. Мой контрабас, ты там.

– Где-где?!.

– Внутри! Ты внутри мой контрабас!

– А его… инструмент разве не просвечивают на таможне? В этой… специальной рамке?

– Просвечи-ва-ют, да-да, но не совсем… не совсем понимательно. Там люди не как я, или Костья, или разный другой музыкант. Не понимают, как надо контрабасу быть правильно. Инструмент есть совсем сложный! Люди не знают, что внутри где, какая деталь. Я уже это так знаю! Я много уже был провозивший внутри инструмент! – и он хохочет басом.

И правда – пират. Контрабасист-контрабандист!

– Иногда бывает отдельный билет для контрабас! Он летит на самолёте, как пассажир, ему отдельно есть место. И отдельно есть обед, как для пассажир тоже. Тогда два обеда – оба мне!

Тут смеёмся мы все.

Но в этот раз, объясняют мне Костя и Роджер, они сдают инструменты в багаж. Контрабас помещают в специальный металлический кофр, огромный, как несгораемый шкаф. Снаружи жёсткий, а внутри бархатный, чтобы контрабасу было уютно, чтобы он не чувствовал тряски…

– Турбулентности, – сказал я.

Роджер посмотрел на меня… как на мышь. На морскую мышь, есть такой моллюск.

– И что, – спрашивает Костя, – Тео там будет сидеть весь полёт, как в гробу?

– Тео не такой, кто будет испугаться? – то ли утверждает, то ли спрашивает Роджер.

Конечно, не такой. Чего мне – посидеть в темноте! Ну, внутри контрабаса… ну, несколько часов. Но ведь я буду знать, что потом – море…

– Но вижу одна проблема, – говорит Роджер. – Имею сам… что-то испугаться. Воздух для Тео достаточно хватит? Кофр будет совсем закрытый, воздух там не пойдёт внутри. Мышь может умирать. Весь умирать, когда воздух не хватит.

– Хватит! – говорю я уверенно.

Чего там, целый контрабас воздуха!

– Не имею себе так уверенности. Надо считать, сколько бывает воздух тебе внутри, когда ты много-много дышаешь…

– Ну, давайте проведём эксперимент, – предлагаю я. – Можете запереть меня в вашем контрабасе хоть на всю ночь!

– О да, – хмыкает Роджер. – Запереть на всю ночь, и если плохой случай – утром я открываю мой инструмент и вижу один без-ды-ханный мышь. Правильно слово так? Бездыханный, который теперь не живой уже.

…Да, мне такая перспектива тоже не нравится.

– Ладно, Тео, мы что-нибудь придумаем, – обнадёживает меня Костя.

Они придумали через два дня.

– Смотри, я принёс тебе что-то! – сказал Роджер. – Ты знаешь такое слово, да?

Какой-то металлический баллончик… Написано «Oxi». Кислород!

– Да! Это кислород, тебе дышательный запас. И это надевать на твоё лицо, давай, сейчас попробуй!

Маска! Я понял, на что это похоже. На акваланг!

– С этой штукой я смогу нырять в море?!.

– Для начала нырять в контрабас!

До аэропорта я доехал в кармане у Кости.

– Главное, не волнуйся, – повторил он раз сто.

Я понял, что он сам волнуется больше меня. Я-то что, я спокоен! Только хвост почему-то дрожит и уши мёрзнут.

Роджер заслонил меня своей широкой спиной от чужих глаз и от камеры аэропорта. Раскрыл огромный кофр с контрабасом внутри.

Я надел свой акваланг и на шнурке опустился внутрь контрабаса, через эфу.

Эфа – резонаторное отверстие контрабаса, в виде буквы f. Я сижу в темноте, только две буквы f светятся, как окошки. Контрабас изнутри просторный, как дворец. Посередине – колонна. Она называется душка – такая палочка, стоит враспор между деками контрабаса, поэтому он такой выпуклый.

Пыли по углам в этом дворце! Как бы не расчихаться!

– Порядок? – спросил Роджер, и в ответ я дёрнул шнурок условным знаком.

Свет погас, щёлкнули замки кофра. Я оказался в полной темноте, и кофр куда-то повезли. Внизу у него колёса, потому что таскать такую громадную штуку на руках не под силу даже великану Роджеру.

Ну и транспорт у меня! Настоящий гроб на колёсиках.

Меня куда-то грузят, куда-то везут… Я даже не понимаю, в самолёте я уже или нет.

Наконец я слышу рёв двигателей и понимаю: мы выруливаем на взлётную полосу.

Время тянется бесконечно. Я думаю о Фрэзи Грант. Вот она бежит по волнам, бежит на свой остров… а потом? Куда она бежит? Какой смысл бежать, если неизвестно, куда бежишь? А куда бегу я? Маленькая мышь с аквалангом внутри контрабаса посреди бесконечного неба.

И тут у меня в голове зазвучала мелодия. Откуда она? Не могу вспомнить, кажется, раньше такую не слышал. Она тоже бежит, бежит куда-то, не касаясь земли. Неужели я сам её сочинил, прямо сейчас?!.

Я думал о музыке, самолётах, книгах и, конечно, о море. Всё это перемешалось у меня в голове, и я уснул.

– Эй! Ты живой там? – услышал я голос Роджера и очнулся.

Где я? А, в контрабасе. Ослепительный свет льётся из эф; я зажмурился. И только через несколько секунд сообразил, что возле меня висит верёвочка на выход.

С меня быстро сняли снаряжение и запустили в карман к Косте. Потом мы долго тряслись в автобусе из аэропорта, и Костя тихонько говорил со мной, чтобы никто не слышал.

Кружилась голова и слегка мутило весь день. Я плохо помню даже вечернюю репетицию спектакля в чужом оперном театре. Она прошла как во сне: я сидел в Костином рюкзаке, вместе с палочками, и один раз даже куснул их, вот до чего плохо соображал.

А потом наступил вечер, и мы вышли на улицу все вместе. И я понял, что голова у меня кружится не только от перелёта. В этом городе был особенный запах, везде; я чувствовал его, но не мог понять, что это. И тут одна скрипачка из оркестра сказала:

– Морем пахнет.

И ещё она сказала:

– Пойдёшь с нами ужинать, Костя? У нас есть сыр и помидоры.

Но Костя ответил ей:

– Нет, я пройдусь. И правда, морем пахнет.

И мы пошли. Совсем стемнело, и Костя безбоязненно посадил меня себе на плечо. Я мог бы спросить, куда мы, но чувствовал, что не надо.

Мы шли и молчали. Долго. Шли и шли. Мне даже показалось, что мы заблудились. Но я всё равно не стал ничего спрашивать.

Потом новый запах стал очень сильным; но под ногами всё ещё был асфальт. И впереди, за огнями фонарей – темнота.

А потом Костя облокотился на перила и сказал мне:

– Смотри.

Было очень темно, только несколько огней вдалеке. Сбоку от меня были сложены тяжёлые канаты, один из них обмотан вокруг низкого чёрного чугунного столба. Он называется кнехт, я знаю.

Рядом, сразу за перилами – огромный белый дом, какой-то странный. Я не сразу понял, что это корабль.

В этот дом-корабль снизу тихо плескалась чёрная вода. Вода была и дальше, за кораблём. И ещё дальше, и ещё. Вдалеке видны были огоньки-точки судов, стоящих на рейде.

Я никак не мог подумать про себя это слово, пока Костя не произнёс его вслух.

– Вот твоё море, Тео.

– Большое, – ответил я.

Просто чтобы что-нибудь сказать.

Наверное, я должен чувствовать восторг? Или счастье? Или… Ну, хотя бы какая-то мысль о море должна прийти мне в голову?

Но вместо всего этого я думал: какое же чудо, что среди людей у меня есть друг. Такой друг, который не спал всю ночь и после перелёта и репетиции не пошёл в гостиницу ужинать с симпатичными девушками.

А пошёл со мной.

– Пойдём на берег, – сказал он.

И мы шли вдоль воды, а потом назад: вышли из порта, и мне казалось, что мы уходим. Но потом мы опять вышли к морю.

Тут не было высокого парапета. Бетонные плиты уходили в воду, и волны тихо плескались в них. Потом и плиты кончились, и Костя спустил меня на песок.

– Смотри только, чтобы тебя не унесло водой, – сказал он.

Песок мокрый, лапы сразу увязли. Я взял маленький морской камешек и положил его за щеку.

Потом Костя перенёс меня на большие камни и расстелил там куртку.

– Побудем здесь немного, – сказал он.

– Ты разве не устал? Не хочешь в гостиницу? – спросил я его.

Он помолчал. А потом ответил:

– Думаешь, ты один скучал по морю?

…И вот что я подумал.

Костя больше меня в пятьсот раз. У него нет хвоста, нет таких усов, как у меня, нет лапок. Зато есть огромные ноги и руки. У него нет мягкой серой шёрстки, как у меня; и при этом страшная чёрная шерсть на голове, всегда непричёсанная.

При этом никто из мышей никогда не понимал меня так, как Костя. Человек.

Мы сидели так долго-долго, пока небо не начало светлеть. А потом пошли домой.

– Спасибо, – сказал я Косте.

– Это тебе спасибо. Спасибо за то, что я здесь не один.

Я долго думал, спрашивать его об этом или нет. А потом всё же спросил:

– Скажи, Костя. Ты ведь хотел пойти ужинать с этой девушкой вместе, да? Ведь она сама позвала тебя. Почему ты не пошёл?

– Потому что она позвала меня из вежливости, – ответил он. – У меня отличный слух, и я различаю, когда зовут из вежливости и когда по-настоящему. Из вежливости – ещё хуже. Это во-вторых.

– А во-первых?

– А во-первых, я хотел пойти с тобой.

На следующий день был назначен спектакль, а после него рано утром – паром.

Паром – такое многоэтажное судно, оно возит людей, автомобили и даже огромные грузовики с декорациями. Уже завтра! Завтра в это же время я буду в открытом море, на огромном пароме величиной с дом!

– Хочешь, не ходи на спектакль, оставайся в гостинице, – предложил мне Костя. – Выспишься.

Нет, что мне делать в гостинице. Я лучше с Костей, это во-первых. И во-вторых, интересно всё же посмотреть чужой театр. Вчера я там был, но не вылезал из рюкзака. И мало что соображал после перелёта внутри контрабаса.

Чужой театр мне не понравился. Сразу. Потому что как только я выскочил из кармана своего друга, тут же увидел мисочки. Две такие прекрасные мисочки в коридоре. Да, с кошачьим кормом и водой.

Они развели котов в театре! С ума сойти.

Ходить пришлось осторожно, оглядываясь. Завтра сбудется моя мечта; не хватало не дожить одного дня и именно сегодня попасться в зубы к совершенно чужому коту!

Какой огромный театр; и совершенно не похож на наш. Чужие запахи, чужие коридоры, какие-то страшные металлические двери – не проскочить.

Мне захотелось поскорее к своим, но они уже начали репетировать перед спектаклем. А быть рядом с Костей в яме невозможно: он только раз ударит в свой барабан, и у меня лопнут барабанные перепонки; да и вообще всё внутри разорвётся. Рядом с ударниками никто в оркестре не любит сидеть, хотя иногда их и отделяют специальной ширмой: глушить звуковую волну.

Я совсем заблудился в этих коридорах, переходах и лестницах. И главное – коты! Вот я чувствую, что их полно в театре. Почему я не остался в гостинице?

Я проскользнул в одну из дверей и попал в осветительскую. Провода кругом, как змеи; софиты пока выключены, людей нет. Я забрался на бортик балкона и вдруг с высоты увидел зрительный зал. Огромный, в бархате и золоте. Тёмный притихший зал похож на таинственную подземную пещеру. И в одном углу сияет огонь: это оркестровая яма, у музыкантов включены лампочки на пультах.

Звучит увертюра. Всё-таки осветительский балкон – лучшее место для слушателя! Тут прекрасно всё видно – и сцену, и оркестр; и слышно всё вместе, а не отдельные инструменты. И очень хорошо видно, как дирижёр руководит оркестром: будто держит в руках невидимые ниточки, и по его движению вступают то валторны, то скрипки все вместе, то Костя ударит в свои тарелки.

Я его сейчас хорошо вижу: группа ударников прямо подо мной, так интересно смотреть! Музыкантов трое: один на литаврах – стоит и следит за своими огромными котлами-литаврами, будто варит волшебное зелье. Другой на ксилофоне – палочки так и мелькают! А Костя отвечает за тарелку, большой барабан и всякие мелкие инструменты: он там будто фокусник-иллюзионист.

Я заслушался и потерял бдительность: вспыхнул софит, и я чуть не свалился со своего места. Пришёл осветитель – хорошо, меня не заметили!

В общем, я быстро сбежал обратно в оркестровую комнату, затаился в Костином рюкзаке и, кажется, заснул. Потом слышал сквозь сон, как приходили люди, разговаривали, смеялись, настраивали свои инструменты; а я всё спал.

Под конец мне приснился огромный рыжий кот. Он играл на контрабасе, а я сидел на конце смычка, подъезжал то ближе, то дальше и не мог оторвать глаз от кошачьих огромных усов.

Ужасный сон, хуже не придумаешь!

Когда я проснулся, в комнате никого не было. Я вылез из рюкзака и увидел: на диванчике спит Костя. По радио шла трансляция из зала: спектакль уже шёл вовсю.

Я тихонько куснул Костю за палец.

– Все в порядке, – пробормотал он. – У меня ещё восемьсот тактов паузы. А потом всего раз в тарелку ударить…

Ну ладно, паузы так паузы. Бедняга не выспался ночью, ходил со мной на море… Я побродил по комнате, поискал съестного, нашёл только противный кофе и жестяную банку: возможно, в ней лежит сахар, но закрыто плотно, не достать.

Тем временем Костя сел на диванчике, потянулся, зевнул.

– Надо же, я как будто выключился. Спасибо, что разбудил. А то мог бы всё на свете проспать.

Он не спеша сделал себе кофе, осторожно выпил его, зашнуровал концертные ботинки и взял свои палочки.

Подошёл к двери и дёрнул за ручку.

– Что за чёрт!

Подёргал ещё раз.

Дверь была заперта.

Костя повертел в руках телефон – бесполезно, телефоны в оркестровой яме запрещены. А что делать? Стучать в дверь кулаками, звать людей… Нет, никто не слышит.

Костя чуть не плакал.

– Как они могли? Закрыть и не заметить, что я здесь! Как?!. Что же делать?

Что делать, что делать. Ясно, что. Хорошо, у него есть я. Мышь не человек, мышь умеет проходить под закрытой дверью.

Щель была совсем узкая, но и я не толстяк, кое-как протиснулся. И помчался в яму.

Скорее, нужно успеть! Найти Роджера, подобраться тихонько и объяснить ему про ключ. Бегом!

Я помчался со всех лап, не разбирая дороги. И тут прямо перед собой увидел огромные усы и рыжую лапу с кривыми когтями. О ужас!

Я стрелой летел по коридорам неизвестно куда; кот за мной. Мне хватило бы узенькой щели, но щелей нигде не было. Я на лестницу – он за мной. Я опрокинул его миску с водой и спрятался за какой-то ящик; он просунул туда лапу. Но мне некогда выжидать: надо попасть в оркестровую яму! А если эта зверюга меня схватит – кто поможет Косте выбраться из комнаты? И кто потом сыграет соло на тарелке!

Я мчался дальше, совершенно потеряв голову. Я уже не понимал, куда я бегу – лишь бы спастись от этого зверя. Наконец, увидел знакомую чуть приоткрытую дверь – и кинулся туда; кот за мной. Но тут на него тихо топнули ботинком.

– А ну, кыш! – сказали сердитым шёпотом и закрыли дверь.

Я вздохнул с облегчением. И сейчас же опять замер от ужаса.

Я узнал место: меня занесло на осветительский балкон. Это тупик. Как мне выйти отсюда?!. И потом, даже если мне каким-то чудом это удастся – бежать до оркестровой ямы, добраться до Роджера, всё ему объяснить, чтобы он нашёл ключ и выпустил Костю… На это уйдёт целая жизнь.

А соло тарелки должно случиться через несколько тактов. И оно не случится. Если только…

Нет, так не пойдёт. Мы так не договаривались. И вообще, это невозможно!

Совсем невозможно и бессмысленно, – говорил я про себя. Но в голове всё громче звучал голос моего друга Кости: «Ты разве что можешь прыгнуть на барабан с большой высоты».

Во-первых, очень высоко. И я попаду отсюда не в тарелку, а в публику, в первый ряд. Прямо в причёску вон той даме. И её визг заглушит всё на свете; но он не заменит соло тарелки.

Во-вторых, это глупо. Я понимаю, что это будет последний мой прыжок. Очень высоко. Я просто разобьюсь, и это будет нелепо и бессмысленно.

В-третьих… В-третьих, у меня был прадедушка Магеллан.

Я стою на бортике осветительского балкона. Мне совершенно наплевать, заметят меня люди или нет. Я смотрю вниз, в оркестровую яму. И вижу маленький блестящий круг тарелки. Посередине торчит винт. Если я попаду на винт – нормального звука не получится. А если я попаду мимо тарелки, то звука не будет вообще. Просто уборщики вечером выметут из ямы дохлую мышь.

Нет, это не дело. У меня мама есть. Она меня любит! И сестра Памина, выдающаяся мышь-балерина, и брат Тамино, выдающийся искатель приключений… Я бы поклялся никогда не грызть нот, никогда не пробовать пармезана, только бы оказаться сейчас рядом со своими, в нашем тёплом доме.

Нужный момент приближался. И надо было решить. Прямо сейчас.

Я решил – нет. Нечего строить из себя героя. Я не прадедушка, я просто Тео. Тео, который мечтал увидеть море…

И ведь я увидел его!

Мой друг Костя показал мне море.

Настоящее море.

Настоящий друг.

– Это что, мышь? – шепнул один осветитель другому.

Я не помню, как оттолкнулся от балкона. Я лечу. Я лечу как во сне и вижу, как дирижёр замахнулся палочкой, чтобы показать тарелке вступление; палочка опускается медленно-медленно; и дирижёр раскрывает глаза от ужаса: в яме на месте ударника никого нет! И ещё я вижу, как маленький блестящий круг тарелки становится всё больше, больше, всё ослепительней, и наконец он становится размером с весь мир.

«А всё-таки я видел море», – подумал я.

И дальше я уже ничего не думал.

Когда я умер, вокруг был свет. Много-много света. Я никогда не видел столько света раньше, даже под прожекторами осветительской.

И ещё пахло морем. И было очень тепло и уютно. И немного качало.

Я шевельнул головой, попробовал двинуть лапами… Ой! Больно!

Это значит… Это значит, я жив!

– Тео очнулся, – услышал я женский голос, певучий, как флейта.

Я оказался забинтован от ушей до кончика хвоста. И меня держал в тёплых ладонях человек!

– Тихо, тихо, Тео, не шевелись. Тебе нельзя двигаться.

– Где я? – спросил я.

Голоса не было. Я попытался вдохнуть через боль в рёбрах и повторил:

– Где я?..

– На пароме. Смотри, – ответила мне девушка-скрипачка (а это была она). – Смотри!

Она осторожно приподняла и придержала меня рукой.

И я увидел море. Море сияло бликами, насколько хватало глаз. Бутылочного цвета волны перекатывались, догоняя друг друга. Море дышало, изменялось каждую секунду. И оно было совсем не такое, каким я представлял его на мокрой крыше театра. Гораздо, гораздо больше. И оно было совсем живое.

– Ты теперь наш друг, Тео, – говорила девушка, – для всех нас. После спектакля мы открыли комнату и увидели Костю. «Кто играл на тарелке?» – сразу спросил он. Никто не знал, только предположили: что-то упало сверху. И тут зашёл Роджер и принёс тебя. Костя всё понял. Я первый раз видела, как он плачет. Он… Я ведь и не знала, что вы друзья. Сначала мы думали, что ты умер; потом – что ты не выживешь, но всё равно держали тебя на руках по очереди со вчерашнего вечера. А ты оказался упрямым, – она засмеялась.

Она ещё что-то говорила, но я уже не слышал. Я смотрел, как по морю ходят волны, и думал, что моя маленькая мышиная жизнь оказалась не такой и глупой. Думал, что море похоже на музыку. Такое же бесконечное и разное. И его нельзя объяснить словами.

Я слышал, кажется, голос Кости; но уже не понимал – это на самом деле или нет. Силы кончились, и я совсем провалился в сон.

Ну что, вы переживали за меня? Хотя бы чуть-чуть? Честно?

Конечно, я не умер! А то кто бы рассказал вам эту историю?!.

Роджер сделал мне из крошечного ключика флейту, и я учусь на ней играть. Непонятно, как он смог своими толстыми пальцами сделать такую тонкую вещь!

А Костя оказался прав: мне ужасно захотелось написать книгу. А ещё он говорил, что я стану капитаном; это тоже обязательно сбудется. Потому что если друг в тебе уверен, то, считай, твой будущий корабль уже наполовину построен. И море тебя ждёт. Даже если ты всего лишь маленькая мышь, которая живёт в театре.

НАД КНИГОЙ РАБОТАЛИ

Обложка и иллюстрации Юлии Сидневой

Верстка Валерия Харламова

Литературный редактор Мария Порядина

Корректор Юлия Лосева

Арт-директор Влада Мяконькина

Выпускающий редактор Мария Соболева

Главный редактор Ирина Балахонова

ООО «Издательский дом “Самокат”»

119017, г. Москва, ул. Малая Ордынка, д.13, стр. 3

Почтовый адрес: 123557, г. Москва, а/я 6

info@samokatbook.ru

Тел.: +7 495 506 17 38

Электронная версия книги подготовлена компанией http://litres.ru/, 2018

ДАВАЙТЕ ДРУЖИТЬ!

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

https://docs.google.com/forms/d/1Ed6snxT6Jx6Ue3BnbYAj7U7WnzhELvWyC8JuwKf-F_c/viewform