11 августа 1961 года

Квартира располагалась на верхнем этаже израненного осколками здания на Бернауэрштрассе. Построенное еще до войны, теперь, по сравнению с более массивными соседями, оно смотрелось хоть и немного странно, но неожиданно мило со старомодной гипсовой лепниной на карнизах и узкими коридорами. Его мраморные полы и пыльные обои, казалось, за долгую жизнь пережили столько радостей и горестей, что принимали их как должное, и сейчас дом спокойно и равнодушно взирал на посетителей, будто не сомневаясь, что они покинут его так же, как пришли. Чугунный лифт громыхал, здороваясь с храбрецами, рискнувшими довериться его причудливому механизму, но разумнее было подняться по лестнице с некогда сверкающим мрамором, который за годы потускнел под ногами сотен прошедших по нему людей.

Лиза шагала вверх по ступенькам, скользя ладонью по перилам, и обветшалый дом, казалось, говорил с ней, сулил счастливое будущее, которое виделось с кристальной ясностью, – а впрочем, она больше радовалась не своим мечтам, а молодому человеку, который стоял на площадке и протягивал ей руку.

Пара остановилась возле четвертой двери налево. Лиза молча смотрела, как в ржавом замке поворачивается ключ, а в голове крутилась одна-единственная пьянящая мысль: сейчас ей предложат выйти замуж. Ули Нойман сделает ей предложение!

Дверь со стоном отворилась, и Ули с улыбкой повернулся к Лизе:

– Напомни мне, чтобы я смазал петли. Да, и будь осторожнее, тут доска болтается…

Лиза вошла в квартиру и завертела головой, восхищенно рассматривая поблекшие обои и вычурный, в завитушках, лепной фриз под потолком.

– Понимаю, местечко не лучшее, – пожал плечами Ули, – но если обновить обои и мебель, купить телевизор… – Он усмехнулся и пригладил темные волосы. – Просто скажи, что тебе здесь не слишком противно, о большем я не прошу.

– Противно?!

Как и очень многие другие многоквартирные дома в Берлине, этот пережил нескончаемые бомбежки благодаря одной только удаче, и ее Лиза здесь и чувствовала. Да, место ассоциировалось у нее именно с удачей, а отнюдь не с трудом, который им с Ули придется вложить, чтобы комнаты выглядели приличнее.

Справа от скромной прихожей располагалась крошечная кухонька с гарнитуром, выкрашенным в бледно-голубой цвет: Лиза подозревала, что этот закуток когда-то наспех оттяпали от спальни. Девушка потянула на себя ближайшую дверь, будто бы от стенного шкафа, но там оказалась уборная, и Лиза улыбнулась: ее догадка подтвердилась.

Она прошла дальше, почему-то стыдливо отводя глаза от спальни, смежной с кухонькой. А чего стыдиться, если квартира воплощала их с Ули обоюдное желание жить вместе, пусть и невысказанное?

– Мне очень нравится, – заключила Лиза, входя в гостиную в конце коридора. Девушка с улыбкой смотрела, как Ули суетливо придвигает потрепанные кресла к камину, и представляла, как будет выглядеть комната, когда они приведут ее в божеский вид: яркие свежие обои, новая мебель, диван и столик из универмага «Ка-Де-Ве», фарфоровые чашки, висящие на крючках вдоль крашеной верхней рамы раздаточного окна между гостиной и кухней. Вот Ули выкатывает барную тележку, чтобы смешать гостям напитки, пока сама Лиза заглядывает в духовку, проверяя, готов ли ужин, а где-то в колыбельке попискивает ребенок.

Ули наконец установил кресла на нужное место и поднял голову.

– Честно? Может, тебе бы больше понравилось в жутко дорогом новом доме рядом с Кудаммом [1]? Там хоть водопровод нормально работает.

– Да, водопровод – это здорово, – небрежно отозвалась Лиза, раздвигая пыльные шторы, чтобы впустить в комнату побольше солнечного света, – но нет. Наш дом здесь. Тут все какое-то свое, родное.

– Я мечтал, что ты так скажешь.

Он шагнул к ней, обнял и поцеловал, и Лиза с радостью прижалась к нему. Интересно, она когда-нибудь устанет от неугасимого оптимизма Ули? Казалось, его душу специально создали, чтобы разгонять мрак в сердце Лизы и заставлять ее радоваться, не давая привычно скатываться в меланхолию.

Ули отстранился, и его серые глаза блеснули за стеклами очков в роговой оправе. Высокий, стройный, широкоплечий, с копной темных волос, которых словно никогда не касалась расческа, он, по мнению Лизы, напоминал американского певца Бадди Холли, а когда Ули улыбался, вокруг глаз у него разбегались морщинки, каких не было больше ни у кого на свете.

Он подвел Лизу к окну, обнял и уткнулся щекой ей в шею, глядя на оживленную Бернауэрштрассе. Внизу по мокрой от дождя дороге катили привычные легковушки и грузовики, а по тротуару группками по два-три человека брели пешеходы, то пропадая за пушистыми кронами тонких молоденьких деревьев, то снова появляясь в поле зрения. Отсюда Лиза видела небольшой парк на противоположной стороне улицы; там Grenztruppen [2] в зеленом патрулировали город, ни на шаг не отклоняясь от маршрута мимо разбомбленных руин зданий на Шёнхольцерштрассе к дому на Рейнсбергерштрассе, 56, где на верхнем этаже в квартире с крошечными окнами жила сама Лиза с отцом и братом.

– Я знаю, что ты очень не хотела переезжать, – сказал Ули, и его дыхание согрело Лизе щеку. – А так хотя бы останешься в том же районе, и не придется разрываться между двумя домами.

Лиза посмотрела в окна родной квартиры, представляя, как ее отец Рудольф сидит в гостиной, перелистывая справочник по медицине, а брат Пауль допивает кофе и собирается на дежурство в полицейский участок. Между Рейнсбергерштрассе и Бернауэрштрассе пролегала невидимая граница между Восточным и Западным Берлином, и, хотя Лиза выросла в Восточном, западная часть ей нравилась больше, ведь именно здесь она поступила в университет, когда решила пойти по стопам отца и тоже стать врачом, и здесь же встречалась с Ули.

– А тебе самому-то не страшно жить так близко от моего отца? И от Пауля? – улыбнулась она.

– Мы с твоим отцом нормально ладим. Что же до Пауля… Мы просто слишком мало общались, вот и все.

Лиза промолчала. Ули наивно считал себя харизматичным человеком, способным не мытьем, так катаньем постепенно сломить сопротивление ее брата, однако она знала, что дело не только в личной неприязни. Впрочем, Ули обладал редкостной настойчивостью, а уж достоинство это или нет, каждый пусть судит сам. Именно благодаря настойчивости он и сошелся с Лизой: на заре их знакомства он сбегал с лекций по инженерному делу и мчался на медицинский факультет, чтобы дождаться ее с пар и прогуляться по кампусу – и неважно, что тот находился на другом конце города, куда совсем непросто добраться. А теперь упорство и настойчивость помогли Ули найти квартиру совсем рядом с домом любимой, но при этом в Западном Берлине, дабы Лиза могла жить так, как ей хочется, легко перемещаясь из одной части столицы в другую.

Лиза повернулась в объятиях Ули, провела ладонями по его плечам, по спине и прижалась губами к его губам. Потом почувствовала исходящий от него жар, тяжелый и пьянящий, и придвинулась еще ближе.

Они лежали в обнимку на скомканных простынях и прислушивались к гулу Бернауэрштрассе. Капельки пота начали подсыхать на коже Лизы, и она поежилась от холода. Ули укрыл ее одеялом и крепче прижал к себе.

– Помнишь, как мы познакомились?

Лиза рассмеялась, вспомнив вечер, когда ее жизнь кардинально изменилась: тепло ночного клуба, музыку маленького оркестра…

– Инге наврала метрдотелю с три короба, чтобы нас пропустили. Ей так хотелось познакомиться с каким-нибудь американцем…

– А потом пришел я, и ты весь вечер общалась не с ней, а со мной и моими друзьями, – подхватил Ули. – Надеюсь, Инге когда-нибудь меня простит.

– Ну, она ведь потом три месяца встречалась с Вольфом, значит, в обиде не осталась.

В клубе кишмя кишели туристы, британские и американские военные, и все танцевали под легкий джаз. За громкой музыкой Лиза практически не разбирала ничьих голосов, но ей понравились добрые глаза Ули, и она позволила ему угостить их с Инге коктейлями.

– Ты был таким красавчиком… Стоял там в костюме, в галстуке, будто гордый школьник.

– Школьник? – прорычал Ули. – Имей в виду, эти тряпки – последний писк, но раз вы, осси [3], ничего не понимаете в моде, то и бог с вами. И вообще, это ты тогда пришла с учебниками, а не я.

Клуб находился в американском секторе, совсем близко от Свободного университета, где Лиза училась на медицинском, но далеко от ее дома в восточной части города – слишком далеко, чтобы успеть занести вещи и вернуться. Она тогда только-только поступила на первый курс и с удивлением открыла для себя новую жизнь, неподвластную строгим правилам Германской Демократической Республики: университет стал своеобразным окном в западный мир, куда Лиза надеялась попасть после выпуска.

А когда она познакомилась с Ули, окно превратилось в дверь, и девушка уже тянулась ее распахнуть.

Лиза повернулась к любимому и провела костяшкой указательного пальца по его голой груди.

– Очень красивый школьник, – уступила девушка.

– До выпуска меньше года, – заметил Ули. – А потом я стану очень красивым инженером-строителем.

– А там и у меня будет последний курс.

Она представила свою жизнь через год: пары в Свободном университете, квартира в Западном Берлине, совместный быт с Ули, походы в гости к отцу и Паулю всего в квартале отсюда. Возможно, по окончании учебы они с Ули вообще уедут из Берлина куда-нибудь далеко-далеко и будут присылать домой открытки или же останутся здесь и у них появится круглолицая дочурка, которая сможет бегать к дедушке даже одна.

Ули приподнялся на локтях и потянулся к прикроватной тумбочке.

– Пожалуй, сейчас самый подходящий момент, – сказал он, и голос у него едва уловимо дрогнул.

Лиза села, прислонившись спиной к железному изголовью, и увидела в руке Ули бархатную коробочку. Сердце затрепетало.

– Ули, – прошептала девушка.

– Ты же знаешь, зачем я купил эту квартиру и зачем привел тебя сюда, – начал он. – Ты знаешь, какие у меня намерения; когда я впервые тебя увидел, то сразу все понял. Я люблю тебя, Лиза. – Он замолчал, а потом продолжил срывающимся от волнения голосом: – Будь у нас целая вечность – нам и ее показалось бы мало, но… но хотя бы эту жизнь я хочу провести с тобой.

Ули аккуратно открыл коробочку: внутри покоилось простенькое золотое колечко со скромным бриллиантом изумрудной огранки.

– Это тебе. Если ты согласна, конечно.

У Лизы аж дыхание перехватило. «Вот оно, – подумала она, подставляя палец, чтобы Ули надел кольцо. – Сейчас и начинается настоящая жизнь».

Она приподняла подрагивающую руку и невольно засмеялась: кольцо пришлось точно впору.

– Как ты узнал?

– Твой размер? – улыбнулся Ули. – Мне Инге подсказала.

Лиза восторженно кинулась целовать любимого, да с таким пылом, что повалила его на кровать.

– Это «да»?

– Это «да»! Да! – закричала Лиза, надеясь, что ее вопль счастья не заглушит ни закрытое окно, ни гул машин и он облетит весь Веддинг, Митте, Восточный и Западный Берлин – целый мир. – Да, Ули Нойман, я выйду за тебя замуж!

Через несколько часов Лиза открыла глаза и отметила, что прямоугольники солнечного света на потолке вытянулись и порыжели.

– Мне пора домой, – прошептала она и легонько потормошила дремлющего Ули. – Пауль скоро придет с работы, а он хотел уехать на дачу пораньше.

Ули со стоном перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку.

– Ты и так дома, – глухо пробормотал он, не поднимая головы. – Оставайся. Побудь со мной, а потом сходим куда-нибудь с друзьями, расскажем им хорошую новость.

Лиза перекатилась на край кровати, спустила ноги на голый пол и сделала себе зарубку на память, что в квартиру, помимо прочего, нужно купить ковер.

– Ты же знаешь, я и сама рада бы остаться, но мне надо идти: я же обещала. – Она дошла до угла комнаты, подняла с пола брошенные там колготки и опять села на край кровати. – Теперь все точно изменится.

– Само собой, – вздохнул Ули. Сейчас восточные немцы с пугающей частотой бежали из ГДР, и ревностные социалисты из числа друзей и родственников примут в штыки решение Лизы выйти замуж за весси [4] и переехать в другую половину города. Коммунистическая ГДР функционировала по принципу плановой экономики: каждый гражданин страны рабочих и крестьян имел равные базовые права на доход, здравоохранение и жилье, но при этом должен был добросовестно трудиться на благо государства.

В одних ситуациях система работала, но в других (их было большинство) – нет. По окончании школы молодежь обычно шла в техникумы или сразу на заводы и фабрики, но Лизе повезло: Государственный секретариат по высшему образованию позволил ей подать документы в вуз. Однако бюджетные места распределяло государство, а ему сейчас требовались не столько врачи, сколько ученые, поэтому ей предложили изучать физику в Университете имени Карла Маркса.

Вдобавок Лизу предупредили: если она откажется, то не получит вообще никакого высшего образования.

Уцепившись за последнюю соломинку, она подала документы в Свободный университет в Западном Берлине и с восторгом узнала, что ее берут на медицинский факультет. Поначалу Лиза хотела после выпуска вернуться в восточную часть города, но учеба открыла ей глаза на то, насколько неполноценна жизнь в ГДР. Здесь, в Западном Берлине, она могла выбирать профессию – да и стиль жизни – по своему разумению. Она видела людей со всего мира, которые ездили не только по братским соцстранам, разрешенным Reisebüro [5], и рассказывали о своих родных местах, где никого не сдерживал железный занавес.

Свобода увлекала и дурманила; по вечерам Лиза рассказывала домашним о жизни в капстранах, и хотя брат неодобрительно поджимал губы, сама она твердо решила, что хочет переехать на Запад. Даже если бы она не встретила Ули, все равно однажды собрала бы чемодан и отправилась в Мариенфельде, в лагерь для беженцев, и попросила бы спасти ее от ГДР и убогого будущего, которое ей там готовят. В конце концов, перебраться на другую сторону легче легкого, границы-то открыты: достаточно дойти до западной части города пешком или доехать на электричке. А благодаря Ули закрепиться в Западном Берлине можно на вполне законных основаниях: выйти замуж и получить местное гражданство, но при этом ее семья останется всего в паре кварталов.

Ули сел на постели и почесал голую грудь, прочерчивая ногтями розовые следы на коже.

– Когда твоим расскажем?

Лиза знала, что новость станет шокирующей, но не столько для отца, который к Ули благоволил, сколько для брата.

– Как только Пауль вернется с работы, мы сразу поедем на дачу, – пояснила Лиза, натягивая колготки и прикидывая, как все успеть. – Наверное, нам не помешает провести семейные выходные: только я, Пауль и папа. А в воскресенье приходи на ужин, и мы вместе расскажем. Или… – Она улыбнулась: ее вдруг осенило. – Ты попросишь у папы моей руки.

– Не слишком ли старомодно? – нахмурился Ули.

– Старомодно, но папа растрогается. К тому же, – она придвинулась к любимому и чмокнула его в губы, – мой ответ тебе и так известен.

– Что ж, тогда ждем до воскресенья, – заключил он, когда Лиза отстранилась. – Но ты точно не сбежишь? А то найдешь какого-нибудь симпатичного моряка или скромного священника, обручишься…

– В воскресенье всё скажем, – смеясь, пообещала Лиза. – Милый, ну подумаешь, два дня потерпеть! – Она мечтательно улыбнулась, представляя, какое прекрасное будущее их ждет. – У нас же вся жизнь впереди!

Одно из многочисленных достоинств новой квартиры состояло в том, что она располагалась совсем близко к заведению «У Зигги» – излюбленному местечку Ули и его друзей: Юрген, с которым Ули раньше снимал жилье, приходился хозяину родственником. Хоть пивная и находилась далеко от Свободного университета, после занятий парням нравилось заглядывать именно туда, потому что Агата, рыжеволосая тетушка Юргена, частенько поддавалась на уговоры и наливала молодежи лишнюю кружечку за счет заведения. Это преимущество с лихвой компенсировало темные углы кнайпе [6], пожилую публику и столы с пластиковым верхом, покрытые таким слоем грязи, что не брали никакие чистящие средства, сколько бы Агата ни старалась.

Сегодня она принесла всем бесплатный пильзнер, расставила кружки перед молодежью и чмокнула Ули в макушку, поздравляя с великим событием.

– Я знала, что она хорошая девочка, – заявила Агата и направилась обратно за барную стойку.

– Спасибо, Tante [7]. – Юрген поднял кружку, в которой колыхалась пушистая пена. – За Ули и женщину его мечты!

Все пятеро звонко чокнулись, и немного пивной пены выплеснулось из кружек.

– За Лизу! – провозгласил Ули и обвел глазами улыбающихся друзей: Вольфа с Юргеном, забившихся в угол виниловой кабинки, и Инге с Акселем, примостившихся на краешке банкетки. Не хватало только Лизы, и Ули провел ладонью по едва ощутимой выемке на диванчике: именно это место обычно доставалось Лизе. – Слава богу, она согласилась!

– Да ладно, Ули, как будто она могла тебе отказать! – со значением усмехнулась Инге. Ее точеные черты лица подсвечивала желтая лампочка, висящая над столом. – Едва мы с тобой познакомились, Лиза влюбилась в тебя как кошка. Но почти неделю тебе не перезванивала, потому что не хотела показывать своего интереса. – Инге звонко рассмеялась. – Я говорила, мол, не глупи. Ведь с самого начала было ясно, что вы с ней предназначены друг другу судьбой.

Ули слегка зарделся от таких речей.

– И я очень тебе благодарен, что замолвила за меня словечко перед ней.

Приятельница улыбнулась еще шире. Ули дружил с ней с тех пор, как встретил Лизу, и подозревал, что Инге здорово помогла ему сблизиться с возлюбленной. Когда Инге перевелась из родной Швеции в Свободный университет и познакомилась там с Лизой, они стали неразлучны; у них выстроились те честные открытые отношения, какие бывают у девушек, которые считают себя не столько подругами, сколько сестрами. Ули не сомневался: если бы он не понравился Инге, она бы его к Лизе и близко не подпустила.

– Жениться на осси… – с деланым сарказмом ухмыльнулся Аксель. Он тоже жил в Восточном Берлине и учился в Свободном университете, но только на историка искусств: специализировался на портретной живописи эпохи Возрождения. – Что на это сказали твои родители?

Ули притих, вспомнив, как мать погладила его по щекам, а отец молча спрятался за раскрытой газетой.

«Если ты так решил, женись», – сказали в итоге родители, и Ули невольно расстроился, что они не слишком-то охотно поддержали его идею. Но ведь у них самих брак толком и не сложился. Разве отцу с матерью знакомо чувство, которое испытывает сейчас Ули, – будто сердце вот-вот разорвется от счастья?

– Ну ты же понимаешь… – наконец протянул он, когда Аксель уже поднялся с банкетки, чтобы заказать еще пива. – Они боятся, что будет сложно перевезти ее сюда. Сейчас люди массово бегут с Востока на Запад, и родители думают, что с документами начнутся проблемы.

– Вполне возможно, – согласился Юрген и переглянулся с Вольфом. – Мой брат с женой живут в Бернау, и они рассказывали, что пограничники там потихоньку звереют. Задерживают поезда, проверяют паспорта, расспрашивают всех, кто едет на Запад. – Он понизил голос: – Карл и Биргит хотят перебежать к нам и попросить убежища в Мариенфельде, но последние два дня за Карлом следят от дома до работы. Поэтому брат решил подождать.

Ули медленно отхлебнул пива. Поговаривали, что Штази, тайная полиция ГДР, способна отследить на своей территории любого человека, уловить каждый его чих и даже прочитать каждую мысль. Если хотя бы половина из этих слухов была правдой, то агенты уже знали, что брат Юргена собрался на Запад, и если Карл заметил соглядатаев, то лишь потому, что те намеренно давали ему понять: им известны его планы.

Ули со стуком поставил кружку на стол, чувствуя, как в животе тугим комком скручивается страх. Если Штази и вправду так искусно следит за людьми, то там уже знают и о помолвке Лизы, – знают и, конечно же, не одобряют.

– Думаешь, это хорошая идея? – засомневался Вольф, когда Аксель вернулся с очередным подносом с пивом. – Слышал, что на днях Ульбрихт [8] по радио сказал? Все талдычит про границу…

– Он нам уже плешь проел с этой границей, – буркнул Аксель, – но что он может сделать? Восточный Берлин, Западный Берлин… пусть страны разные, но город-то один.

– И все же, – Вольф по-свойски похлопал Юргена по плечу, – ты наверняка хочешь вразумить Карла, что ему лучше поторопиться с воплощением своего плана, иначе потом будет сложнее.

Улыбка Юргена померкла.

– У Лизы ведь брат полицейский, да? Он тебе что-нибудь говорил?

Ули вспомнил Пауля, высокого, сурового, с карими, точь-в-точь как у Лизы, глазами, которые с подозрением поблескивали из-под козырька полицейской фуражки. Брат Лизы никогда с ним не ладил, несмотря на все усилия Ули растопить лед: Пауль, идейный социалист, поддерживал политику ГДР с горячностью, которой Ули не понимал. И еще он не сомневался: Пауль ни за что не одобрит их помолвку. Пусть Ули и нравится ему как человек и пусть даже Лиза переедет чуть ли не в соседний дом, фактически она пересечет невидимую границу между Востоком и Западом, поэтому брат будет против.

Восточный Берлин и Западный, Восточная Германия и Западная… какая разница? Главное, что Лиза и Ули любят друг друга.

Однако Юрген спрашивал совсем о другом.

– Пауль не больно-то со мной общается, – пожал плечами Ули.

– Вот вернется Лиза с озера Флакензе, может, тогда и поделится с нами подробностями, – заключила Инге и перекинула прядь светлых, почти белых волос через плечо. – Но если ГДР собирается ужесточить переход через границу, то лучше вам пожениться поскорее.

– Да я бы хоть сейчас на ней женился. – Ули отставил кружку на стол. – Я хочу сделать Лизу счастливой и провести с ней всю оставшуюся жизнь.

– По-моему, ты сейчас придумал начало вашей свадебной речи, – загадочно улыбнулась подруга, и Ули улыбнулся ей в ответ, стараясь забыть о многочисленных сложностях – о своих родителях, о семье Лизы, о границе – и просто представить, как любимая в белом платье стоит перед ним в загсе.

– Кстати, о Восточном Берлине… – Аксель допил последние капли пива и поднялся из-за стола. – Ночью поезда не ходят, так что мне пора. – Он похлопал Ули по плечу: – Поздравляю, дружище. Очень интересно, что скажет семья Лизы.

Он вскинул на спину рюкзак и направился к двери, протискиваясь через небольшую толпу старичков, которые сгрудились возле барной стойки и травили анекдоты под гогот товарищей.

– Очень мило просить руки девушки у отца, – заметила Инге, когда Ули проводил взглядом друга и снова повернулся к столу, – но мне кажется глупым вот так передавать женщину из рук в руки, будто вещь.

– Это традиция, Инге, – шутливо закатил глаза Вольф. – Ули же не собирается требовать приданое, а всего лишь проявляет уважение.

– К тому же Лиза и так уже согласилась, – поддакнул жених.

– А если Рудольф откажет? – усмехнулся Юрген.

– Юрги! – Вольф легонько пихнул друга в плечо, и тот выставил перед собой ладони, мол, ладно-ладно, сдаюсь.

– Что ж, если глупые вопросы у вас кончились, то мне тоже пора, – вздохнула Инге, встала из-за стола и, надев сумочку через плечо, чмокнула Ули в щеку. – Поздравляю! Жду не дождусь, когда меня позовут быть подружкой невесты.

12 августа 1961 года

На берегах озера Флакензе было яблоку негде упасть: всё заполонили отдыхающие берлинцы. Они волокли с собой корзинки и покрывала для пикника и громогласно звали собак, которые радостно кидались в воду вслед за ребятней в цветастых купальниках и плавках. Лиза тоже пришла на пляж с плетеной корзинкой, отыскала свободный пятачок и расстелила там клетчатый пледик, а Пауль поставил на песок маленькую сумку-холодильник с бутылками пива.

Затем он выпрямился, обвел взглядом окрестности и снял рубашку, обнажая крепкую загорелую грудь.

– Окунемся? – предложил он.

Лиза проследила за его взглядом и обнаружила, что из воды за Паулем с неприкрытым интересом наблюдает молоденькая незнакомка. Лиза подавила смешок: ее воображала-братец не в силах устоять перед поклонницами.

– Я лучше пока позагораю, – ответила она и, прищурившись, перевела взор с женщины на высокого широкоплечего парня. – Это не Хорст там в воде?

Пауль так бездарно разыграл удивление, что Лиза догадалась: ни о каких совпадениях не может быть и речи.

– Похоже, да. Позвать его к нам?

– Зови сколько угодно, но имей в виду, что ни на какие свидания я с ним не пойду! – крикнула Лиза вслед брату, уже нырнувшему в озеро, хоть и понимала, что Пауля так просто не разубедишь. Он много лет надеялся свести сестру с Хорстом, своим лучшим другом, и с удовольствием приглашал парня на все семейные сборища и вечеринки, мечтая, что однажды ледяное сердце Лизы дрогнет и она влюбится. Даже когда она сошлась с Ули, Пауль не отказался от своих планов: держался с Ули любезно, но воспринимал скорее как временное препятствие на пути к цели, чем как будущего зятя.

«Эх, если бы он только знал, – подумала Лиза и растянулась на пледе, вспоминая, как любимый сделал ей предложение. – У меня есть жених. Уже завтра мы объявим о помолвке. Интересно, как Пауль отреагирует?» Она знала, что брат непременно будет возражать, причем не столько против самого замужества, сколько против ее отъезда из ГДР. В отличие от Лизы, для которой жизнь в Восточном Берлине превратилась в обременительную обязанность, от которой ужасно хочется избавиться, Пауль искренне верил в идеалы коммунизма. Он был членом Социалистической единой партии Германии, служил в Volkspolizei [9] и защищал местные законы с невероятным рвением, которого Лиза, воспитанная в той же семье и той же культуре, совершенно не разделяла.

Пауль вышел из воды, махнул рукой Хорсту и направился к сестре. Высокий, широкоплечий и светловолосый, Пауль обладал теми же правильными чертами лица и глазами с опущенными внешними уголками, как и у Лизы; все соседки умилялись очаровательным малышам и сокрушались, что те растут без матери. Лиза до сих пор напоминала типичную девочку-отличницу, погруженную в собственные мысли, а вот Пауль, мускулистый и харизматичный, стал настоящим сердцеедом: если бы его поклонницы выстроились в очередь, она бы растянулась дальше Шталин-аллее, однако, хоть он и купался в женском обожании, время для сестры выкраивал всегда. Выезжая по выходным на дачу к берегам Флакензе, Лиза и Пауль засиживались допоздна за разговорами, и она очень ценила минуты, проведенные вместе с любимым братом, ее лучшим другом.

Он залез в сумку-холодильник, достал оттуда три бутылки пива и протянул одну Лизе. Та взяла ее и принялась суетливо искать открывашку – пожалуй, даже слишком судорожно и нервно.

Лизе не хотелось этого признавать, но ей было страшно расстроить Пауля новостью о своем обручении с Ули. Вот она переедет в Западный Берлин – и что дальше? Смогут ли они с братом точно так же выбираться на дачу и болтать до поздней ночи?

– Как дела у вашего папы?

Лиза вскинула голову: на их покрывало плюхнулся Хорст и взял бутылку пива. Здоровяк, каких поискать, – гора мышц, широкие плечи, – он подружился с ее братом еще во времена их полуголодной юности в Союзе свободной немецкой молодежи. И если Пауль отличался удивительным обаянием, то Хорст был прост как табуретка. Но, несмотря на разность характеров, парни по-настоящему подружились, вместе служили в Volkspolizei и патрулировали улицы Восточного Берлина плечом к плечу.

Размышляя, почему эти двое так спелись, Лиза приходила к мысли, что Паулю нравится в Хорсте именно примитивность натуры: на таком скучном фоне сам он сиял еще ярче.

– Папа в последнее время какой-то отрешенный, – поделился Пауль и глотнул пива из бутылки. – Хотя тревожиться вроде не о чем. В следующем месяце пойдет к врачу.

– Как бы не нашли анемию, – подала голос Лиза и, порывшись в корзинке, выудила апельсин. Они оставили отца ковыряться на высоких грядках, которые Пауль специально оборудовал на огороде, чтобы папа мог выдергивать сорняки, не слезая с инвалидного кресла и не наклоняясь. Вообще отец всегда был задумчивым, но в последнее время стал особенно вялым и рассеянным. Лиза в который раз пожалела, что пока не успела многому научиться в университете, ведь иначе она могла бы гораздо лучше следить папиным здоровьем. Может, отца тревожат старые военные раны, или дело в другом?

– Вполне вероятно, – кивнул Пауль. – Поговори с врачами, они помогут.

– Конечно, помогут. У нас же лучшее здравоохранение в мире, – вклинился Хорст. Он смотрел на воду, и солнечные блики отражались в стеклах его темных очков. – И когда-нибудь ты, Лиза, пополнишь ряды наших медиков.

Она дежурно улыбнулась, срезая с апельсина кожуру. Комплимент был вполне в духе Хорста: такой же скучный и примитивный. Неужто Хорст и правда думал, что она мечтает пойти работать в восточногерманскую больницу, если ей даже не дали выучиться на медика в местном университете? К тому же в Западном Берлине квалифицированным врачам платят гораздо больше.

Лиза разделила очищенный апельсин на дольки, Хорст взял одну и сразу повалился обратно на песок, а вот Пауль замешкался.

– Это от твоего западного ухажера?

Лиза отвела руку, чтобы брат не достал до фрукта, и ехидно поправила:

– От моего западного жениха. Что ж, если не хочешь быть с ним приветливее, тогда никакого апельсина не получишь.

– Я просто спросил, – возразил Пауль и попытался выхватить у нее дольку. Американские самолеты привозили в Западный Берлин более чем достаточно фруктов с флоридских ферм, а в Восточном Берлине апельсинов не видели уже несколько месяцев. Вообще-то, проносить еду с Запада на Восток считалось уголовным преступлением, но гэдээровские пограничники частенько поддавались на уговоры контрабандистов и закрывали глаза на такую мелочь.

Но вот если что-то вывозилось в обратном направлении, из Восточного Берлина, контроль был куда строже: весси постоянно приезжали в ГДР, где цены были значительно меньше, и сметали с полок любые товары, а потом перевозили их к себе и толкали с огромной наценкой. И хотя Лиза не любила Восток и стремилась на Запад, даже ей такое положение дел казалось несправедливым. Однажды она наблюдала, как таможенник обыскивал в поезде женщину, которая пыталась провезти у себя за поясом аж двадцать две палки гройсенской салями.

– Он надеется с тобой подружиться, – сказала Лиза. – Дай ему шанс хотя бы ради меня.

– Я просто не хочу, чтобы ты страдала, – буркнул Пауль. – Особенно из-за патлатого западного капиталиста.

– Не такой уж он и патлатый, – рассмеялась она, перевернулась на живот и приподнялась на локтях, подставляя спину солнцу. – Ты же знаешь, я тебя люблю, но решения буду принимать сама: и насчет Ули, и насчет всего остального.

Пауль привстал и швырнул апельсиновую корку в озеро.

– Не торопись принимать окончательное решение, – посоветовал он. – Мужчины непостоянны… особенно если они привыкли всегда получать все самое новое и красивое.

– О чем это ты?

– Он же весси, – скривился брат. – Они думают не так, как мы. Взять даже ту квартиру, о которой ты рассказывала… Чем ему старая не угодила? Вот именно этим мы от них и отличаемся: они вечно меняют одно на другое, ищут свежих ощущений, тешат свою жажду новизны.

– По-твоему, они и с женщинами так поступают? – удивилась Лиза.

– Не обязательно, – пожал плечами Пауль. – Но где гарантия, что он от тебя не устанет?

Лиза игриво пихнула брата в бок, зная, что он просто шутит и его сомнения совершенно напрасны.

– Хочешь сказать, я скучная?

Он расхохотался, уворачиваясь от апельсиновой кожуры, которой сестра попыталась его шлепнуть.

– Я просто говорю, что мужики пресыщаются! Особенно те, кто привык каждый день получать новое. – Пауль улыбнулся и снова придвинулся к Лизе. – А как тебе Хорст? Он говорит, ты симпатичная…

Девушка посмотрела на Хорста, который мирно посапывал на песке.

– Ты пытаешься переключить меня на другого, но я тебе не позволю, – парировала она. – И почему ты вечно ищешь в Ули недостатки?

Пауль улегся на песок и подпер голову рукой, блаженно греясь на солнышке.

– Я не ищу. Честно. Просто… – он улыбнулся, обнажив идеально ровные зубы, – Ули мне не нравится.

– Не нравится он сам? – переспросила Лиза и вгрызлась в следующую дольку апельсина. – Или место, где он родился?

Пауль со вздохом поднял руки, показывая, что сдается.

– Если он переедет в ГДР, я вам и слова против не скажу.

– Он никогда сюда не переедет. – Лиза бросила апельсиновые корки в корзину. – Ули прекрасно помнит дни под конец войны… и помнит, как солдаты поступили с его семьей. – Она осеклась, понимая, насколько ей самой повезло обойтись без воспоминаний о весне 1945-го. В детстве она разве что играла на развалинах Берлина и сидела в разбомбленных классах, где учителя рассказывали, что страну довели до разрухи амбиции фашистов и алчность капиталистов. – Он никогда не переедет в ГДР, никогда.

Пауль досадливо вздохнул и буркнул:

– Хорошо, что ГДР не вошла в состав СССР. Мы все-таки живем в Германии, и здесь командуют немцы.

– Да, только мы по-прежнему платим России репарации.

– Советскому Союзу, – поправил брат, хотя Лиза принципиальной разницы не видела. – Именно из-за таких, как твой Ули, мы не можем двигаться вперед. И чего он цепляется за старые обиды?

– Знаешь, то же самое можно сказать и про тебя.

– Нет уж. Я обижаюсь за дело, – возразил Пауль и посмотрел на нее едва ли не умоляюще. – Против самого Ули я ничего не имею. Просто он такой… пижон. Разбрасывается деньгами направо-налево. Это очень по-западному: покупать подарки, будто нам нужна милостыня.

Лиза даже вздрогнула от такой резкости.

– Он просто щедрый.

– Пусть так, но мы в его подачках не нуждаемся, – презрительно фыркнул Пауль и приподнялся на локтях. – У нас здесь есть все самое необходимое. Почему ты этого не видишь? Нам в семье не нужны никакие проклятые капиталисты, которые собьют тебя с пути истинного.

– Поздно, я уже сбилась, – парировала Лиза.

– Говорил я отцу, чтобы не пускал тебя учиться на Запад, – нахмурился брат. – Знал же, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Она покосилась на похрапывающего Хорста. Дай Паулю волю, он будет спорить часами. У него, как и у Ули, остались воспоминания от 1945 года, которые и сформировали его личность: он стал полицейским и считал своим долгом и великой честью защищать близких и любимых. А уж сестру он любил больше всех, оберегал ее с самого детства, когда отец постоянно пропадал в больнице и Паулю с Лизой приходилось заботиться о себе самостоятельно. Сейчас Пауль тоже тяжело работал и был благодарен государству, которое дало ему все то, чего он не мог добиться собственным трудом.

Вот и теперь он продолжал защищать сестру – так, как сам это понимал.

А она опять вспомнила о кольце, которое оставила на тумбочке Ули, и о завтрашнем ужине с отцом. «Пусть брат считает, что выиграл в этом споре», – подумала Лиза. Она проводит на даче последние выходные, а совсем скоро ее жизнь изменится к лучшему. Так зачем омрачать счастливые часы ссорами?

Лиза расслабленно разлеглась на покрывале, закрыла глаза под ласковым солнышком и пошарила по песку в поисках руки Пауля.

– Ули завтра придет на ужин, и я хочу, чтобы ты вел себя любезно, – попросила девушка и сжала пальцы брата. – Пообещай, что будешь приветлив и не станешь рубить сплеча.

Наступало ясное воскресное утро, и Лиза смотрела из окна дачи, как бабочки и шмели лениво летают над крупными розовыми бутонами в саду. Как и другие домики по берегам Флакензе, этот был крошечный, с двумя маленькими спаленками и микроскопическим чердаком, который – удивительное дело – давно облюбовал высоченный Пауль. Когда брат приводил с собой какую-нибудь девушку и звал на ужин еще и Хорста, становилось совсем уж тесно, и тогда отца вывозили в сад, накрывали там длинный стол и зажигали свечи. Сегодня же обошлось без лишней суеты. Прошлой ночью Пауля и Хорста неожиданно вызвали обратно в Берлин, и Лиза неторопливо занималась хозяйством, пока папа копался в огороде.

Она оттирала от жира посуду, оставшуюся с ужина, и поглядывала в окно, как отец ездит от одной высокой грядки к другой. В молодости Рудольф отказался служить в гитлеровской армии и предпочел спасать жизни, нежели отнимать их. Он работал хирургом в одной из лучших берлинских больниц и как раз заканчивал операцию по удалению желчного пузыря, когда в здание попала американская бомба и сровняла больницу с землей; отец оказался погребен под обломками и просидел там два дня, а когда его спасли, выяснилось, что его парализовало от пояса и ниже, а в правой руке появился постоянный тремор.

В саду Рудольф громко поздоровался с соседкой фрау Боттчер и подкатил поближе к забору, чтобы перекинуться с ней парой слов.

Лиза не уставала поражаться оптимизму отца и тому, как легко он двигался по жизни. Казалось, он не оглядывается с горечью назад, не злится, что война отняла у него жену, работу, способность ходить. Нет, он растил детей, делился профессиональным опытом, преподавая медицину в университете имени Гумбольдта, ухаживал за огородом. Папа выстроил хорошую жизнь, тихую и удобную, и довольствовался тем, что имеет.

Лиза отставила сохнуть только что помытую тарелку и вспомнила, как Пауль вчера отзывался об Ули: «Мужики пресыщаются! Особенно те, кто привык каждый день получать новое». Это было нечестно по отношению к Ули: он доказал, что мыслит и поступает совершенно по-другому. И все же тот разговор не давал ей покоя. Сможет ли Пауль когда-нибудь перешагнуть через свои моральные принципы?

Наверное, душевный ужин помог бы снизить градус напряжения. Лиза прикинула, что из продуктов надо купить по приезде в Берлин: тушенку, морковь, лук, перловку… Ули, конечно, принесет вина, а во внутреннем кармане парадного пиджака – еще и кольцо.

Лиза опять погрузила руки в мыльную воду и краем глаза заметила, как отец с неожиданно грозным видом закатывается по пандусу в дом. Она схватила полотенце, чтобы не заляпать дверь, и открыла ее. Все мысли об ужине напрочь вылетели у Лизы из головы, уступив место дурному предчувствию.

– В чем дело?

– Включи радио, – с порога потребовал отец. – Что-то случилось.

Лиза вытерла руки и включила приемник, настроенный на новости. Сквозь жуткий треск донесся далекий удивленный голос диктора:

– По непосредственному приказу первого секретаря Вальтера Ульбрихта Национальная народная армия воздвигла на территории страны Антифашистский оборонительный вал, чтобы защитить граждан Восточной Германии от западного вторжения. – Лиза ошарашенно уставилась на не менее шокированного отца и открыла рот, собираясь заговорить, но Рудольф поднял трясущуюся руку, и девушка осеклась. – В полночь на тринадцатое августа граница между Восточной и Западной Германией была закрыта.

13 августа 1961 года

Ули уставился в окно своей квартиры, слыша, как гулко стучит кровь в ушах. Семью этажами ниже вдоль всей Бернауэрштрассе тянулась спираль Бруно [10], отделяющая Восточный Берлин от Западного; по обеим сторонам столпились зеваки, которые наблюдали за происходящим и негромко переговаривались. Пограничники в зеленой форме и в защитных перчатках отбойниками проделывали в асфальте углубления, ставили туда бетонные столбики, а между ними натягивали новые и новые мотки колючей проволоки. От негодующих восточных берлинцев строителей прикрывали ряды народной полиции.

Неужто началась война? Ули всматривался в лица Grenztruppen, ища там признаки паники или страха, но пограничники выглядели решительными и совершенно невозмутимыми. Получается, это спланированная операция? Провокация?

Нужно срочно найти Лизу. Ули натянул брюки и рубашку и выскочил в самую гущу событий.

По обеим сторонам от проволоки взбешенно голосили берлинцы, кричали, ругались, но их вопли тонули в непрестанном реве отбойных молотков. На Востоке спиной к Западу плечом к плечу стояла куча мужчин в форме: полицейские, пограничники, солдаты – все они защищали строителей от людского гнева.

– Ули!

Он отвернулся от проволоки и увидел, как к нему бежит коренастый парень с пшеничными волосами – Юрген.

– Ты говорил с Лизой?

– Нет, – покачал головой Ули, глядя, как возле телефонной будки через дорогу собирается толпа. – Я только вышел, еще ничего не могу понять… Что происходит?

– Ульбрихт закрыл границу.

– Закрыл?

– Ага. – Юрген прикусил губу, и Ули догадался, что друг думает о семье: о брате, невестке и племяннице, живущих в Бернау. – Вокруг твердили, что у него есть такие планы, но я и подумать не мог… – Он осекся. – Ты не видел Лизу?

– С пятницы. – Ули повертел головой по сторонам, ища, куда бы взобраться, чтобы рассмотреть окрестности с высоты: скамейка, машина – сойдет что угодно. На глаза попался ржавеющий «мерседес», припаркованный через дорогу, и Ули махнул рукой Юргену, чтобы не отставал. – А ты с братом говорил?

– Пытался ему позвонить, но провода перерезали. Я слышал, еще и все железнодорожные пути заблокировали… Наверное, никто ни с кем не может связаться.

Ули запрыгнул на капот «мерседеса». Чего ради перереза́ть телефонные провода? Ули протянул руку Юргену и втащил его на машину; отсюда парни видели, что происходит за плотными рядами пограничников и строителей: там сновали потрясенные восточные берлинцы.

– Лиза ведь за город уезжала, да? – пробормотал Юрген. По пустынным восточным улицам в сторону Бранденбургских ворот один за другим катились советские танки, но почему им навстречу не идет западная бронетехника? Ули обернулся, надеясь увидеть британских или американских солдат, но заметил вдалеке только парочку французских военных, которые смотрели на разрастающуюся толпу, но даже не думали к ней приближаться. Но ведь они должны вмешаться, разве нет?

Ули снова повернулся к колючей проволоке, и сердце у него екнуло: по Брунненштрассе спешила Лиза. Он окликнул ее и помахал, чтобы привлечь внимание; Лиза заметила его и подняла руку в ответ.

Ули спрыгнул с машины и ринулся к заграждению. Вместе с Юргеном он протиснулся сквозь собравшихся, то и дело привставая на цыпочки, чтобы не потерять Лизу из виду.

– Фашисты! – раздался крик откуда-то сзади, и толпа волной хлынула вперед. Ули не удержался на ногах и едва не упал, но его подхватил местный полицейский.

– Осторожнее.

Ули выпрямился.

– Моя невеста. Она на Востоке, – начал он, и голос предательски сорвался на фальцет от тревоги. На противоположной стороне Лиза тоже пробиралась к заграждению, и ее светлая макушка маячила уже совсем близко: девушка пыталась урезонить кого-то из пограничников. – Мне нужно поговорить с ней. Пожалуйста, пропустите, она вон там…

– У меня приказ никого не подпускать к проволоке, – жалостливо и в то же время испуганно пояснил полицейский.

Тут к ним повернулся местный пограничник, который стоял чуть поодаль и все слышал.

– Стену строят на территории Восточного Берлина, мы не вправе вмешиваться, – развел он руками.

– Да они же город пополам режут! – взорвался Ули, не в силах принять абсурд, творящийся вокруг. Он кинулся к проволоке, ища в ней хоть какой-то зазор. – Мне бы только поговорить с ней!..

Но полицейский немилосердно схватил Ули за руки и оттолкнул прочь, прошипев сквозь зубы:

– Хочешь развязать новую мировую войну? Давай! Я ничего не могу сделать, приятель. Все претензии – к Ульбрихту.

Ули натолкнулся на Юргена и отступил в сторону, дрожа от небывалой ярости – бессильной и беспомощной, как в детстве.

– Не кипятись… это временные меры, – подбодрил его Юрген и крепко взял за плечо. – Надо дойти до Бранденбургских ворот. Там журналисты, политики – они расскажут, что тут творится…

Ули видел, как Лиза пытается договориться с восточными пограничниками, но тщетно; в итоге она отступила, и на лице у нее появилось удрученное выражение.

– Если Ульбрихт правда закрывает границу, надо действовать прямо сейчас; нам нужно как-то добраться до Лизы, перетащить ее к нам… – Ули замолчал на полуслове и отвел взгляд от возлюбленной.

– Знаю.

Вид у Юргена был такой уверенный и решительный, что паника Ули немного утихла, и он наконец-то вынырнул из пучины отчаяния и ярости и начал соображать здраво.

– Надо действовать как можно скорее, но только не здесь, – продолжил друг. Он был прав: не выйдет пробиться через заграждение на глазах огромной толпы людей. – Найдем какую-нибудь дыру в заграждении, просвет…

– Они не могут охранять проволоку по всей длине сразу, – согласился Ули.

– Идем, – шепнул Юрген, и сердце Ули забилось тревожнее. Лиза смотрела на них через заграждение, и Ули слегка качнул головой, зная, что любимая поймет, – и она действительно поняла, кивнула и юркнула обратно в толпу.

– Пошли, – негромко скомандовал он, и они с Юргеном поспешили вдоль улицы.

Лиза дошла до угла Брунненштрассе и Бернауэрштрассе; она поначалу обрадовалась, что вернулась в Берлин, но с ужасом обнаружила, что ее худшие опасения сбылись: город пересекало длинное-предлинное заграждение, которое охраняли военные с автоматами Калашникова; туда же то и дело подъезжали грузовики со стройматериалами. Бесконечная паутина колючей проволоки. По дороге домой Лиза переключала радиостанции и слушала, как дикторы сухо описывают картину, которую она теперь видела собственными глазами: как Западный Берлин отсекают от Восточной Германии, словно лишний орган.

– Это временно, – твердил отец, когда Лиза вела их «трабант» по пригородным шоссе. – Слишком уж много восточных немцев бежало на Запад именно через Берлин: подумаешь, пешком дойти до Митте или Кройцберга, а оттуда на самолете можно улететь в Западную Германию. Ульбрихт просто заявляет свои права на наших граждан. К концу месяца все закончится.

Но действительно ли отец в это верил или же просто пытался ее успокоить?

Она представила себе карту Германии: страну и так поделили на Восток и Запад, а Западный Берлин оставался единственным островком капитализма внутри социалистического государства, простирающегося на сотни километров во все стороны. До сегодняшнего дня люди спокойно переходили из одной части в другую, и было странно и безумно даже помыслить, что восточногерманское правительство столь жестоко отрежет Западный Берлин от пригородов и от ГДР как таковой. Зато западные берлинцы могли наслаждаться весомым преимуществом: налаженным авиасообщением с союзными странами – Америкой, Британией и Францией. В западной части работали аэропорты, вещали радиостанции, процветала свобода мысли и перемещений.

Разве что за город жители выехать не могли, потому что им теперь мешала стена, змеящаяся по улицам. Но почему тогда Лиза чувствовала себя так, будто это ее посадили в заточение?

Наверное, отец прав и укрепления возвели лишь временно, но, когда Лиза довезла папу до дома и побежала на Бернауэрштрассе, ей показалось, что бесконечные витки колючей проволоки, тянущейся от здания к зданию, останутся там очень надолго. Возле вооруженных охранников собралась группка восточных берлинцев, но на противоположной стороне толпа была куда гуще и больше.

Лиза привстала на цыпочки, выискивая в море людей Ули. Где же он?

Наконец она увидела, как он машет ей от угла Брунненштрассе: жених вместе с Юргеном стоял на капоте машины, слегка возвышаясь над людьми. Лиза подняла руку в ответ, ощущая и облегчение, и тревогу; разумеется, Ули пришел искать ее, как и она его. Но где гарантия, что ей удастся пробиться к нему поближе?

Между тем Ули и Юрген спрыгнули с автомобиля и, продираясь через толпу, двинулись к проволоке. Лиза кинулась им навстречу, поглядывая на пограничников в надежде найти среди них того, кто ей поможет. Да, она гражданка ГДР, но учится в западном университете и собирается замуж за весси, а значит, вполне может рассчитывать на послабление.

Она подошла к пограничнику с едва заметной щетиной, жалея, что тут нет Пауля или Хорста: было бы куда проще поговорить с кем-то из своих, нежели с абсолютно равнодушным представителем власти. Теперь становилось ясно, зачем ребят вызвали в город: чтобы они исполняли долг и помогали Grenztruppen строить стену и отгонять недовольных. Однако здесь среди мужчин в форме и с автоматами Лиза никого не знала.

– Извините, пожалуйста, – улыбнулась она: вежливость никогда не будет лишней. – Вы не могли бы мне помочь? Понимаете, я живу в Митте, через дорогу…

– Вы из Западного Берлина? – уточнил пограничник и посмотрел куда-то ей за плечо, щурясь от солнца. – Пройдите на Фридрихштрассе, там ваших пропускают через Антифашистский оборонительный вал.

– Нет, вы меня неправильно поняли, – возразила Лиза, порылась в сумочке и достала паспорт. – Я из ГДР, но учусь в Свободном университете. Мой жених живет в Западном Берлине, вон он стоит, видите?..

– А, так вы grenzgänger [11]. – На каменном лице охранника появилась саркастическая ухмылка. – Из-за таких, как вы, нам и приходится страдать.

– Вы о чем? – опешила девушка и попятилась. – Разве учиться в Западном Берлине – это преступление?

– А что, паразитировать на собственных согражданах – тоже не преступление? Все вы одинаковые! Гуляете туда-сюда через границу, пользуетесь преимуществами социализма: бесплатной медициной, низкими ценами, а сами выскакиваете замуж за капиталистов, вместо того чтобы оставаться здесь и трудиться на благо страны рабочих и крестьян…

Лиза заглянула пограничнику через плечо: по ту сторону проволоки Ули безуспешно пытался договориться с западным полицейским.

– А как же любовь? – привела новый аргумент Лиза, ощущая подступающую панику. – Как же мой жених? Он вон там, через дорогу, мне надо только поговорить с ним…

– Не поверите, сколько раз я сегодня уже слышал эту историю, но ни у кого никаких колец не видел, – заметил охранник и красноречиво глянул на пальцы Лизы, где не было ни единого украшения.

– Оно… оно дома, мы… мы не… – пролепетала она, стараясь сдержать слезы.

– Вы ведь подали заявление на регистрацию брака? – вздохнул пограничник. – Вот и идите на КПП, там все проверят. Но пропустят ли – это еще вопрос.

Лиза попятилась, словно ее отбросила назад безжалостная морская волна: слова охранника прозвучали чудовищно. Можно написать прошение в правительство, чтобы ее пропустили на Запад, но без кольца чем она докажет, что они с Ули действительно помолвлены? Все произошло слишком быстро. «Мы не успели, – думала она, едва сдерживая рыдания и глядя, как возлюбленный мечется за заграждением. – Не успели подать заявление, рассказать…»

– Абсурд, – пробормотала она вслух, размазывая слезы по щекам тыльной стороной ладони. Завтра на пограничных пунктах скопится ворох прошений пропустить на Запад точно таких же влюбленных, как Лиза и Ули, разлученных волей правительства, а еще тех, кто попросту выдумает какую-нибудь душещипательную историю, чтобы пробиться на ту сторону. Но без документов и даже без кольца кто воспримет Лизу всерьез?

Она потеряла Ули из виду и в ужасе завертелась, ища его взглядом, но вскоре заметила их с Юргеном уже не в гуще толпы, а с краю. Ули посмотрел на Лизу, качнул головой и вместе с другом поспешил дальше по Бернауэрштрассе.

Лиза насухо вытерла слезы и покосилась на пограничника, с которым только что разговаривала. Тот уже отвлекся на кого-то другого, и она побежала в ту же сторону, что и Ули с Юргеном.

Лиза быстро шагала по тротуару, нервно вцепившись в сумочку. Девушка шла с Ули и Юргеном параллельными дорогами, подальше от проволоки, и старалась не смотреть в сторону Западного Берлина: а вдруг заметит кто-то из многочисленных пограничников или Volkspolizei? Она замедлила темп, пропуская парней вперед, а сама искоса наблюдала за ними – и не одна: чуть вдалеке на двух друзей совершенно безучастно поглядывал народный полицейский.

«Тише, тише», – мысленно заклинала ребят Лиза, чтобы они не выдали себя излишней спешкой. Зачем привлекать к себе ненужное внимание? Ноги несли ее вперед, но она усилием воли заставляла себя идти медленнее, хоть и понимала, что времени остается все меньше и меньше: с каждым часом заграждение между Востоком и Западом только высилось, ширилось и укреплялось – тюрьма, построенная руками ее же узников.

Вот чем был вал: тюрьмой, чтобы заточить восточных немцев внутри и окончательно подчинить их государству. Сколько бы Ульбрихт ни пытался представить стену как оборонительное сооружение, кого и от кого она обороняла? Нет, она просто делила город на две части и не давала людям жить так, как они хотят.

Лиза пересекла Воллинерштрассе, борясь с порывом обернуться и проверить, смотрит ли на нее фопо [12]. Здесь, через несколько кварталов от загруженного перекрестка на Брунненштрассе, пограничников было гораздо меньше, но и тут вдоль дороги от одного массивного деревянного столба к другому тянулись спирали колючей проволоки; просто охрана больше сосредоточилась на людных улицах.

Еще через сотню метров забор резко сворачивал на заброшенную железнодорожную станцию – бесполезный пустырь, поросший за двадцать лет сорняками и дикими цветами, проклюнувшимися через трещины и обломки мусора, который свезли сюда еще в конце войны. Ули и Юрген бросились туда, и Лиза направилась вслед за ними, вспоминая, как в детстве часами играла с Паулем в руинах разбомбленных зданий, служивших своеобразным фоном для воображаемых приключений.

Ненавистное заграждение не пощадило даже станцию: видимо, рабочие трудились всю ночь, расчищая среди развалин место, дабы наспех поставить там уродливый забор, ощетинившийся поблескивающей на солнце колючей проволокой.

Справа от Лизы искореженные обломки поднимались невысоким крутым холмиком, закрывающим ее от района Пренцлауэр-Берг. Она оглянулась через плечо и с облегчением отметила, что вокруг никого нет: пограничники, похоже, были слишком заняты укреплением Бернауэрштрассе, чтобы держать под контролем еще и заброшенную станцию. А Ули и Юрген уже пытались сломать забор или хотя бы отогнуть проволоку, проделав в ограде достаточно широкий лаз, чтобы Лиза могла проскользнуть.

Она все-таки побежала, размахивая сумкой, и вскоре поравнялась с парнями. Лиза с сожалением подумала о папе и Пауле: придется бросить их, даже не попрощавшись. Но она знала, что отец хотя бы поймет: решение надо принимать срочно, иначе она упустит свой шанс.

– Ули, я…

– Знаю. – Он смотрел на нее, а грудь у него ходила ходуном от натуги: парни пытались отодрать от забора кусок проволоки. Ее натянули в четыре-пять слоев; Лиза тоже вцепилась в нее, чтобы помочь, но казалось, будто одна дрогнувшая нить от малейшего усилия только крепче сплеталась с другой, безжалостно отрезая девушке путь к свободе. Юрген обеими руками ухватился за ближайший столб, Ули тоже кинулся туда, чтобы подсобить другу и сдвинуть бревно с места.

– Не получается!

– Глубоко врыли…

Вдруг за спиной у Лизы грохнул выстрел, и Ули испуганно вскинул голову, а его серые глаза расширились.

– Скорее!

Ребята бросили воевать со столбом и, упав на колени, снова попытались проделать зазор в проволоке. Лиза помогала, ругаясь сквозь зубы, когда колючки в кровь расцарапывали ей руки; к несчастью, у нее не оказалось с собой ни ножа, ни плоскогубцев – хоть чего-нибудь, чтобы проковырять лаз. Она слышала сзади возгласы и топот людей, которые бежали вниз по склону.

Наконец проволока начала поддаваться. Юрген выпрямил руки, изо всех сил нажимая на нижний прут, а Ули приподнял тот, что повыше, и протянул свободную ладонь Лизе.

Та схватилась за нее и попыталась прорваться на ту сторону; в крови девушки бушевал адреналин, и она даже не чувствовала боли от царапающих кожу колючек. Ей было важно держать Ули за руку, и она уже представляла, как стоит с ним в зале регистраций, дает клятву, а потом, через какое-то время, качает ребенка, выпускается из университета…

И тут ее сзади схватили чьи-то безжалостные клешни. Лиза еще крепче вцепилась в ладонь Ули, а тот задрожал от усилия: держать проволоку было очень тяжело, а если ее отпустить, она может спружинить и ударить девушку по голове.

Лиза почувствовала, что ее хватка слабеет, и закричала:

– Нет!

Ее буквально оторвали от руки любимого и вернули на восточную сторону: оказалось, к заграждению подоспели двое крепких полицейских и один солдат, который сразу направил автомат Калашникова на Ули и Юргена.

– Лиза!

По лицу и плечам Ули текла кровь, но он по-прежнему пытался достать до возлюбленной сквозь щель в витках проволоки, а вот Лиза уже понимала, что ничего не получится и Ули такими темпами раздерет себя в клочья. Она почти не видела его за пеленой слез, но, пока полицейские силком волокли ее прочь, продолжала смотреть, как Юрген оттаскивает друга от заграждения и их фигуры медленно тают вдали.

Сентябрь 1961 года

Ули еще неделю назад пришла по почте открытка, и теперь он постоянно носил ее в нагрудном кармане, как талисман. На лицевой стороне красовалась фотография немецких Эльбских Песчаниковых гор: словно инопланетный пейзаж с нагромождением крутых скалистых утесов; неровные слои мелового песчаника выросли в огромные колонны, потрясающие воображение своим величием. Ули знал, что Лиза выбрала именно такую картинку из-за его любви к геологии. Края открытки быстро обтрепались, потому что он постоянно доставал ее, переворачивал и проводил пальцами по коротенькому посланию: «Я в безопасности. Люблю тебя», поверх которого поставили огромный штемпель, подтверждающий, что текст прочитан и проверен восточногерманской почтовой службой.

Ули глянул на дату, указанную сверху. Лиза отправила карточку через три дня после закрытия границы – после того момента, как полицейские поймали ее на заброшенной станции и силой увели прочь.

Ули изучал взглядом ровный девичий почерк и представлял руки, которые вывели эти буквы: короткие, не покрытые лаком ногти, длинные большие пальцы, чуть кривоватый средний с ямкой на верхней костяшке – след от ручек и карандашей, которые Лиза годами сжимала слишком крепко. Ули так долго носил открытку с собой, что из нее совсем выветрился и без того слабый аромат духов Лизы. Вот бы выяснить, как они называются, ведь они ассоциировались у него именно с любимой.

Сколько раз он доставал карточку? Ему отчаянно хотелось узнать хоть какие-то новости о Лизе, пусть даже совсем крупицы: по-прежнему ли все в порядке или что-то изменилось? Но Ули знал, что открытка – это самое большее, на что он мог рассчитывать: добавь Лиза подробности, и восточногерманские цензоры не передали бы ее послание на почту.

Он вышел на Бернауэрштрассе и оглядел пустынную дорогу. Несколько дней назад колючую проволоку убрали, а на ее месте воздвигли тяжелые бетонные плиты и намертво зацементировали их между восточногерманскими домами по Бернауэрштрассе; пограничники, похоже, решили использовать здания как часть вала, а потому заложили нижние дверные и оконные проемы кирпичами, что не мешало жильцам верхних этажей посматривать в сторону Западного Берлина, а разгуливающим по проходу охранникам – не менее зорко посматривать в сторону любопытных жильцов.

Ули повезло больше: из его новой квартиры открывалась хорошая панорама восточной части города. Оттуда виднелся и парк через дорогу, и окна Лизы, поэтому парень завел привычку, приходя домой, всегда включать свет: а вдруг любимая заметит и поймет, что Ули думает о ней?

Он сунул открытку обратно в карман – на ее законное место, поближе к сердцу. Ули так тосковал по Лизе, что боль была почти физической, и он согласился бы еще хоть тысячу раз пораниться колючей проволокой (а эти глубокие порезы на руках и груди у него заживали очень долго и мучительно), если бы ему удалось такой ценой протащить возлюбленную на свою сторону.

После закрытия границы, когда поднялась жуткая шумиха, они с Юргеном ходили митинговать к Бранденбургским воротам; туда же приехал мэр Западного Берлина Вилли Брандт, который вместе с американским президентом Линдоном Джонсоном выступил против абсурдной стройки, затеянной ГДР. В словах политиков еще чувствовалась какая-то надежда, и воодушевленный Ули отстаивал длиннющие очереди в полицейские участки и местные администрации, а потом умолял чиновников помочь ему переправить Лизу через стену. Но, несмотря на его отчаянные усилия и возмущение всего западного мира, ситуация практически не изменилась: ГДР оставалась суверенным независимым государством и поступала так, как считала нужным, даже если от этого страдали ее граждане.

Ули перекинул ремень сумки через плечо и зашагал по Бернауэрштрассе: хоть город и раскололся на две части, лекции продолжались, разве что кампус Свободного университета заметно опустел, лишившись изрядной доли студентов. Ули миновал небольшую группку молодых людей и приветственно кивнул им; возле заколоченных домов на противоположной стороне улицы теперь частенько собирался народ, словно на пикет, и раздавал петиции, которые Ули добросовестно подписывал, впрочем, полагая, что никакого толку не будет.

Он покосился на шестиэтажное здание и встретился взглядом с восточногерманским часовым, расхаживающим взад-вперед по крыше, небрежно положив ладонь на автомат. Ули притормозил и еще долго сверлил презрительным взором пограничника, пока тот не отступил и не скрылся за карнизом.

«Вот так-то, – подумал Ули. – Пусть постыдится, что тоже участвует в этом безобразии».

Вдруг он краем глаза заметил какое-то движение чуть ниже и замер, глядя, как на четвертом этаже распахивается двустворчатое окно и оттуда высовывается мужчина средних лет, явно изучая мостовую.

Собравшиеся зеваки молча вскинулись и ручейком потекли к зданию, подняв лица и одобрительно шепча: «Прыгай!»

Ули тоже стал подбадривать мужчину вместе со всеми, а тот на мгновение скрылся в недрах квартиры, но вскоре снова вернулся уже с объемистой матерчатой сумкой.

– Слишком высоко, – пробормотал себе под нос Ули и заметил, как к дому кинулась женщина с шерстяным одеялом в руках. – Он себе шею сломает.

Между тем незнакомка всучила Ули и еще кому-то уголки одеяла, и люди растянули полотнище этаким батутом, дабы смягчить падение.

– Прыгай! Сейчас или никогда, давай!

Мужчина поколебался немного, а потом сбросил сумку вниз и полез на подоконник; сердце Ули быстрее забилось от этого зрелища. Он с ужасом вспомнил про часового, который ходил по крыше, а ведь в здании были и другие пограничники. Только, может, они и не подумали, что найдется отчаявшийся безумец, который рискнет спрыгнуть с десятиметровой высоты.

– Давай!

Мужчина перекинул ноги через подоконник и замер. Выглядел он так, будто совсем растерял решимость, и Ули его прекрасно понимал. С такой высоты растянутое одеяло казалось не больше почтовой марки. Попадет ли он именно на импровизированный батут и выдержит ли тот его вес?

– Прыгай!

Вдруг мужчина резко дернулся, а из открытого окна донеслись чьи-то крики: в квартиру ворвались пограничники. Время утекало сквозь пальцы, и Ули присоединился к хору западных берлинцев, призывающих незнакомца прыгать.

До смерти перепуганный мужчина осторожно скользнул вниз и повис над мостовой, держась руками за подоконник: хотел за счет собственного роста уменьшить высоту падения. Зеваки подвинули одеяло поближе к стене, прикидывая, где лучше встать, чтобы точно поймать страдальца, но часовые уже подоспели к нему. Беглец разжал пальцы буквально на долю секунды позже, чем следовало: один из пограничников высунулся в проем и ухватил мужчину за запястье.

Тот повис, дрыгая ногами, а страж закона попытался втащить его обратно в комнату; тут вмешался второй полицейский и вцепился в другую руку беглеца.

Пока Ули смотрел, как мужчина прямо в воздухе сражается с часовыми, у него замирало сердце. «А вдруг все-таки упадет?» – мелькнула шальная мысль, и Ули на мгновение представил на месте незнакомца Лизу, как она будет извиваться в чужих руках и колотить ногами по кирпичным стенам, но тут второй часовой высунулся из окна почти по пояс и не без труда ухватил беглеца за предплечье.

С воплями и проклятиями мужчину все-таки затащили обратно в комнату и куда-то увели с глаз долой.

Октябрь 1961 года

Лиза смотрела на письмо, которое пришло из Государственного секретариата по высшему образованию, и в голове у нее роились невеселые мысли.

«Ваше заявление на перевод на медицинский факультет университета Гумбольдта отклонено», – читала девушка и так напряженно вглядывалась в строчки, будто от этого смысл мог измениться. Ей ответили очень коротко и прямолинейно, но не потрудились объяснить, почему отказали, однако она и так знала: студентка западного университета и grenzgänger, перебежчица, представляла угрозу для неокрепших умов восточных немцев. Вдруг диссидентка станет рассказывать о том, как чудесно живут капиталисты, и подорвет верный идеологический настрой молодежи, начнет разлагать общество изнутри?

Наверное, университет и закрыл бы глаза на ее западное образование – зачем терять потенциального врача? – но после неудачной попытки прорваться через проволоку к Ули Лизу задержала восточногерманская полиция, а это уже не шутки.

Девушка смяла в руке письмо и встала. Она слышала, как из кухни доносится мерный стук капель из подтекающего крана, годами сопровождавший ее жизнь; иногда его, впрочем, заглушали покашливание отца и скрежет вилки о чугунок, когда папа готовил ужин.

Лиза давно привыкла не замечать недостатков их маленькой квартирки: мокрого пятна на потолке в ванной, неисправного крана на кухне и приглушенных голосов соседей за слишком тонкой стенкой. Но сегодня от ритмичного стука капель у девушки заломило зубы, и она подошла к окну в гостиной, чтобы хоть как-то отвлечься.

Яркий погожий день клонился к насыщенному золотому закату, пусть за домами и не было видно солнца. Лиза глянула в сторону далекого квадратного окна квартиры Ули, ища там какое-нибудь движение: колыхание шторы или отблеск лампы. В последние дни девушка черпала призрачную надежду только из наблюдения за жилищем жениха, но сегодня свет у него не горел.

Ули еще в университете? Или у родителей? Или вообще топит печали в алкоголе, сидя с друзьями в баре «У Зигги»?

Она перевела взгляд на Бернауэрштрассе, где рабочие продолжали укреплять заграждение. За последние недели забор из спирали Бруно убрали, а на его месте установили громоздкие и тяжелые бетонные блоки, по верху которых приделали рогатины и натянули между ними колючую проволоку. Под присмотром пограничников облаченные в белое рабочие заложили окна уже на всех этажах домов по Бернауэрштрассе, чтобы, насколько Лиза понимала, отбить охоту прыгать у тех отчаявшихся, кто рвался на свободу. Однако этот путь, как и все остальные, был быстро отрезан: людей, живших у самого вала, начали переселять в другие районы города. Перекрыли даже канализацию: поставили там массивные железные решетки, а полиция принялась на лодках патрулировать Шпрее, чтобы никто из диссидентов не отважился пуститься на Запад вплавь.

Если бы Лизу не задержали в участке на трое суток за попытку бегства, она тоже рискнула бы выпрыгнуть в окно или пересечь реку.

Прошло уже шесть недель, и шумиха, вызванная закрытием границы, заметно улеглась: видимо, восточные берлинцы смирились с новым положением вещей. Они занимались повседневными делами, но вот от стены, как начали называть заградительный вал, старались держаться подальше и обходили ее окольными путями, чтобы не попасть в поле зрения подозрительных пограничников или, того хуже, грозной тайной полиции.

О закрытии границы никто не говорил, официальных заявлений от правительства тоже не было, и Лизу это пугало. В последние недели она пыталась выяснить, как получить эмиграционную визу, но ее усилия приводили лишь к новым вопросам: она ходила в архив и в местную префектуру, но нигде не получила внятного ответа. В отчаянии Лиза даже отправила письмо канцлеру Западной Германии, надеясь на сочувствие, но вот дошло ли ее послание до адресата?

Дни утекали сквозь пальцы, она теряла время, которое могла проводить с Ули или на учебе. Чтобы совсем не отстать, Лиза подала заявление в университет Гумбольдта, хоть и знала, что придется повторить семестр заново, когда она вернется в Свободный университет.

Вернее, если вернется.

Она скрестила руки на груди, проводя пальцами по зарубцевавшимся царапинам от колючей проволоки, и снова глянула в сторону дома Ули.

Если бы любимый просто подошел к окну…

Если бы у нее хватило смелости прорваться через спирали Бруно, когда еще был такой шанс…

Если бы она сразу надела помолвочное кольцо и побежала подавать заявление в загс, сейчас их союз уже считался бы fait accompli [13].

Ее ладонь скользнула на живот: с последнего свидания с Ули прошло сорок два дня – сорок два дня страданий и тоски.

Сорок два дня ожидания месячных, которые, как догадывалась Лиза, и не придут.

– Какая ты серьезная.

Она обернулась, торопливо смахнув с глаз некстати выступившие слезы, а в комнату вкатился отец. Проезжая мимо обеденного стола, он покосился на груду бумаг, которые Лиза разбросала по узкой скатерти, и девушка едва уловимо улыбнулась в ответ на папину мягкую улыбку. С тех пор, как построили вал, она чувствовала себя просто ужасно, но ей грело душу, что отец и Пауль продолжают ее поддерживать. В отличие от нее, они новую действительность приняли совершенно спокойно.

Лиза представляла, как могла бы жить на той стороне Бернауэрштрассе: они с Ули смотрели бы из окна на то же самое ограждение, и она так же сильно скучала бы по отцу, как сейчас скучает по любимому. Получается, окажись она на Западе, ей и тогда было бы плохо?

– Ужин почти готов. – Отец погладил Лизу по руке и проследил за ее взглядом на западную сторону. – Твой брат скоро вернется. Бойлер опять барахлит, так что вода в душе будет только холодная. Скорее бы уже нам дали новое жилье. – Он ободряюще сжал руку дочери: – Поможешь накрыть на стол?

Лиза прошла на кухню и достала из ящика приборы, чувствуя благодарность отцу, который умел молча ее поддержать и, даже видя ее слезы, не лез в душу.

Это было очень в духе папы: в отличие от его приятелей-хирургов, которые по роду профессии привыкли бахвалиться и рисоваться не только перед пациентами, но и перед семьей и близкими, Рудольф всем вокруг сострадал, и поэтому люди ему открывались и доверяли. Такой навык ему очень помогал как в клинической практике, так и в преподавании. И хотя Лиза с удовольствием промолчала бы весь вечер, она понимала, что кое-какие разговоры откладывать никак нельзя.

Между тем отец убрал со стола бумаги, взял скомканное письмо из Государственного секретариата и с любопытством его разгладил.

– Можно?

Она кивнула, ощущая неприятный ком в горле, и стала наблюдать, как папа читает и на лице у него появляется гримаса разочарования.

– Ох, доченька. – Он раскрыл ей объятия, и Лиза бросилась к нему, уже не сдерживая рыданий. – Мне так жаль, дорогая…

– Я тут подумала, – всхлипнула она, уткнувшись лицом в его шершавую льняную рубашку, – может, ты через свои связи в университете…

– Живи мы на Западе, это сработало бы, – вздохнул отец. Хоть он и был уважаемым ученым, в Восточной Германии места в университетах доставались в основном детям пролетариата, а не интеллигенции. – Но, полагаю, ректорату приходится принимать во внимание новые обстоятельства.

– Это еще не все. – Лиза отстранилась. – Мы с Ули… в общем… когда мы обручились… – Она умолкла, боясь посмотреть отцу в глаза. – Я… я жду ребенка.

– Ничего, как-нибудь справимся, – заверил он и притянул ее к себе, угнездив подбородок у нее на макушке. – Всегда есть выход.

Лиза тупо таращилась в потолок, не в силах заснуть. За ужином она рассказала о своей беременности и Паулю, и хотя раньше боялась, что домочадцы воспримут новость в штыки, они оба почему-то отреагировали вполне благосклонно.

Правда, мысль о том, чтобы растить ребенка без отца и нести все тяготы родительства одной, не радовала, но еще больше огорчало, что теперь Лиза точно не сумеет заниматься любимой профессией. Девушке, конечно, не хотелось расставаться с семьей, но она нисколько не сомневалась, что собирается связать свое будущее с Западным Берлином, вернее, не только с ним, но и с Западной Германией или другой капиталистической страной, а главное – с Ули.

И вообще, правда ли она перепробовала все способы пробиться через границу?

Лиза подрыгала ногами, сбрасывая с себя одеяло, вскочила с кровати, подбежала к рабочему столу, достала ручку с блокнотом и сунула между страниц письмо из Государственного секретариата. Она слышала, что люди строчат в восточногерманское правительство прошения об эмиграционных визах, но не знала, в какую именно инстанцию обращаться. Но ведь если она как следует обрисует свои обстоятельства, ей непременно помогут, верно?

Она вышла в гостиную, чтобы написать заявление там, включила свет и с удивлением обнаружила Пауля, который сидел в темноте, сжимая в руке стакан.

Брат вскинул голову и посмотрел на Лизу.

– Тебе тоже не спится? – хмыкнул он и поднес стакан к губам, отчего лед на дне тихонько звякнул. – Я бы предложил тебе водки, но ты ведь в положении…

Лиза села в кресло напротив.

– Ты, наверное, на меня злишься, – заметила она, поскольку Пауль уставился в стакан, словно изучая его прозрачное содержимое. – Но вообще-то я тогда была помолвлена, если тебя это утешит.

– По-твоему, меня заботят мелкие буржуазные формальности вроде того, не пострадала ли твоя добродетель? – ухмыльнулся брат и уперся локтями в колени. – Поверь, я не такой ретроград. Ты современная женщина и вправе поступать так, как считаешь нужным. Но не скажу, что ты выбрала легкий путь.

Лиза поудобнее устроилась в кресле и поджала под себя ноги, с облегчением поняв, что Пауль не так уж и злится.

– Мне жилось бы гораздо проще, если бы рядом со мной был муж, – призналась она, теребя лежащий у нее на коленях блокнот. – Пауль, давай по-честному: в Западный Берлин правда никак не попасть?

– Никак, – отрезал тот, поднялся с кресла и поправил абажур на настольной лампе, который Лиза чуть не свалила, пока искала выключатель. Белокурые волосы Пауля в неясном свете отливали золотом. – Закрытие границы – очень важная мера. Я знаю, тебе тяжело, но ты должна понимать, что это ради нашего же блага.

– Ради нашего же блага, – с невольным сарказмом повторила она. – Ведь нам нельзя доверять.

– Лиза, – жестко продолжил брат, – может, я и не пограничник, но я много лет работал с ними плечом к плечу и успел насмотреться, с чем мы воюем. Весси нами просто пользуются! Они приезжают в нашу часть города со своими деньгами, девальвируют нашу валюту, сметают с полок продукты и другие вещи, которые нужны нашим гражданам. Переманивают работников с наших фабрик… – Он умолк с искренне расстроенным видом, и Лиза догадалась, что дальше последует лекция о средствах производства. – Только не надо думать, что мы слишком неадекватно реагируем на мелкую контрабанду: дело куда серьезнее. Вал – это наш первый защитный рубеж от западной агрессии, от торговли людьми, шпионажа… Я немало такого повидал. А вот тебя это не коснулось, и все потому, что мои товарищи из полиции и народной армии хорошо делают свою работу.

Может, в его словах и содержалось разумное зерно, если бы не письмо с отказом из секретариата, лежащее у Лизы на коленях.

– Значит, я должна вот так взять и отказаться от всего, что мне дорого? От мужа, от образования, от карьеры – и ради чего? Ради интересов государства?

Пауль не ответил.

Разочарованная, она помахала блокнотом:

– Я тут подумываю послать прошение в Народный совет, объяснить, почему мне необходима виза на выезд…

Брат вздохнул. Лампа стояла у него за спиной, поэтому лицо оставалось в тени, однако Лиза могла с уверенностью сказать, что Паулю не нравится ее решение.

– Сестренка, пожалуйста, не совершай ошибок, которые потом не сможешь исправить.

– А с чего ты взял, что это ошибка? – прошипела она и резко вскинула голову, не в силах больше сдерживать накопившееся раздражение и отчаяние. – Потому что я ценный актив и принадлежу Восточной Германии? Но ведь мне даже не разрешают учиться на медицинском, Пауль. Я не могу стать врачом, и все, над чем я так долго работала, все мое образование теперь полетит коту под хвост. Но ты не волнуйся, – она с горечью махнула в воздухе злополучным письмом, уже не беспокоясь, что громкий разговор может разбудить отца, – портниха в Митте ищет помощницу.

– Не вижу трагедии, – огрызнулся Пауль. – Нормальный квалифицированный труд. Радуйся, что хоть такое место нашла, а то тебя могли распределить на какую-нибудь фабрику стоять у конвейера. – Он помолчал, а потом продолжил: – Лиза, ты скоро станешь мамой. Как ты собираешься совмещать учебу в университете и заботу о ребенке?

– Точно так же, как совмещают все работающие мамочки. – Она скептически тряхнула головой. – В Митте могут найти другую швею, но я-то не могу найти себе другого мужа.

– Он же тебе не муж!

– Так нечестно! – вспыхнула Лиза.

Она с вызовом уставилась на брата, но тот молчал, и тогда она в сердцах швырнула ручку с бумагой на журнальный столик. Пауль явно не хотел ей помогать, но и уходить из гостиной тоже не собирался, поэтому Лиза просто сдвинула его бутылку водки, расчищая себе место, и принялась строчить прошение, даже не успевая подумать над формулировками.

Она скорее услышала, чем увидела, как брат пересел на диван, тяжело ступая по скрипучему полу.

– Жаль, что все так вышло. – Пауль откинулся на спинку дивана и налил себе еще водки. – Правда жаль, Лиза. Но ты должна знать: что бы ты ни делала… ничего не выйдет. – Он наклонился к ней, хотя в глаза смотреть остерегался. – Вот и это прошение тебе ничем не поможет. Только сама себе жизнь усложнишь. И чем больше ты рвешься на Запад, тем выше риск для нас всех.

Лиза так и замерла, уткнув кончик ручки в бумагу.

– Ты и без того запятнала свое будущее, когда попыталась бежать. А об отце ты подумала? А обо мне? По-твоему, папе дадут другую квартиру, если его дочь заклеймят как диссидентку? – В голосе Пауля зазвучали жесткие ледяные нотки. – Помнишь, Хорста на той неделе повысили? А меня – нет, и как ты думаешь, почему?

– Какая жалость, – не без иронии пропела Лиза. – Бедного Пауля обделили.

– Я всегда был и буду рядом с тобой, – пригвоздил тот, решив не обращать внимания на издевку, и допил последние капли водки. – Я планирую и дальше заботиться и о тебе, и о ребенке. Мы с отцом сделаем все, что в наших силах, чтобы вы жили счастливо. – Он вскинул голову и посмотрел Лизе прямо в лицо, и она увидела в глазах брата отражение собственного ребячества и инфантильности. – Но ты должна понимать, что сама подвергаешь нас опасности.

– А если я на все наплюю? – фыркнула она и покрепче вцепилась в ручку. – Если и дальше буду пытаться сбежать?

– Тогда имей в виду, что пограничникам дан четкий приказ стрелять на поражение.

Часы, казалось, затикали громче. Пауль поднялся с дивана.

– Ты скоро станешь мамой, Лиза. Кончай творить глупости. – Брат наклонился, крепко сжал ей плечо и чмокнул в макушку. – Сейчас речь не только о твоей жизни, но и о кое-чьей еще.

Октябрь 1961 года

«У Зигги» было накурено, хоть топор вешай, и клубы белесого дыма закрывали лица давних завсегдатаев, которые громко переговаривались возле музыкального автомата.

Втиснувшись за столик в виниловой кабинке, Юрген и Вольф подняли пивные кружки, и Ули с рассеянной улыбкой легонько чокнулся с ними. В последнее время в кнайпе ощущалась болезненная пустота – без Лизы, которая раньше сидела рядом с Ули, и без Акселя, одногруппника парней, который обычно устраивался на табурете напротив, а теперь застрял в Трептове, восточноберлинском районе.

На место Лизы скользнула Инге и, сбросив пальто, перекинула через плечо прядь платиновых волос. Ули поднял взгляд.

– Есть новости? – спросила Инге.

Он глотнул еще пива и покачал головой. Последней весточкой от Лизы стала та самая открытка, и он сомневался, что любимая получила его ответное письмо.

– Scheisse [14], – пробормотала Инге, а Вольф поднял худощавую руку, чтобы заказать еще по стаканчику. – Знаешь, я бы с радостью перешла на ту сторону, чтобы увидеться с Лизой. Там же защищаются только от вас, весси. А я могла бы пронести ей письмо или сувенирчик, скажем помолвочное кольцо…

– Было бы очень здорово, – вымучил улыбку Ули. Границу закрыли только для восточных и западных берлинцев, поэтому Инге со шведским паспортом могла свободно пройти в ГДР, однако передавать важные новости через третьи руки – это не то. Ули предпочел бы лично увидеться с Лизой, обнять, ведь именно здесь ее место – рядом с ним и среди их общих друзей.

– Если я могу чем-то помочь, обращайся. – Инге сочувственно сжала его ладонь и повернулась к Юргену: – А как там твои родичи, Юрги?

– Не знаю, – пожал плечами тот так же уныло, как и Ули. – Ничего от них не слышно с тех пор, как тамошние власти решили, что махать людям на другой стороне незаконно. А ведь вчера Вилле исполнилось три. Мы хотели собраться все вместе, отметить… – Он замолчал ненадолго, и его лицо налилось краской. – Проклятье!

Ули тяжело вздохнул, а Вольф ободряюще приобнял Юргена за плечи. Ули разделял мрачный настрой друга: каждый божий день, стоило ему подойти к окну и посмотреть на Лизу, точно так же стоявшую возле своего окна, он болезненно ощущал, как она близко и в то же время недосягаемо далеко. И хотя он ужасно тосковал по любимой, но даже вообразить не мог, насколько тяжело потерять связь с половиной семьи.

Впрочем, у Юргена был Вольф – уже что-то.

Тут к столику подошла Агата с пивом для Инге и, подняв кружку, торжественно возвестила:

– За Виллу. С прошедшим!

Юрген натянуто улыбнулся. Компания чокнулась кружками.

– Так неправильно, – заявила Инге, отставила кружку и уперлась локтями в стол. – Двадцатый век на дворе, современная демократия… Можем же мы хоть что-то сделать.

– И что ты предлагаешь? – фыркнул Ули. – Писать петиции? Выходить на протесты? Инге, мы столько всего перепробовали – и без толку. Восточная Германия теперь советский сателлит, и ей без разницы, чем станут грозить другие государства.

Юрген достал из кармана пиджака свернутую газету, положил на стол и ткнул пальцем в передовицу, где красовался заголовок «Девять побегов из ГДР».

– Вот что мы сделаем, – понизил голос Юрген. – В Целендорфе нашлось девять смельчаков, которым удалось прорваться через границу. Они протаранили шлагбаум на грузовике. – Он кивнул и втянул голову в плечи, маскируя свои слова за общим гулом пивной. – Машина в хлам, но у них получилось. Никто не погиб. Мы тоже так могли бы.

Ули представил, на какие сложности и жертвы придется пойти, и сердце у него тревожно сжалось. Сколько раз он просыпался посреди ночи от грома выстрелов из-за стены?

– Не пойдет, – заключил он. – Риск слишком велик.

– Мы уже это обсуждали, – вклинился Вольф, и по ноткам досады в его голосе становилось ясно, что Юрген не первый раз предлагает подобный вариант. – Чистое самоубийство, особенно если учесть, что пограничники специально поставлены пресекать попытки к бегству. И потом, как же Вилла? – Он обреченно тряхнул головой. – Юрги, нельзя подвергать твою племяшку такой опасности.

– И что ты предлагаешь? – огрызнулся тот. – Сил уже нет сидеть сиднем и языком молоть, когда надо действовать! Можем арендовать грузовик, проехать на ту сторону…

– Да кто нас пропустит? – с жаром заспорил Вольф. – Они западных берлинцев сразу разворачивают.

– Подделаем паспорта, – выдвинул новую идею Юрген.

– Ну, конечно, – фыркнул друг. – У тебя же столько лет практики, никто не подкопается.

– Вольф прав, – поддержала Инге. – Нам много рассказывают про тех, кому удалось сбежать, но были и неудачи. Сколько народу погибло на границе? Скольких арестовали? Просто в СМИ кричат про тех немногих, кто сумел прорваться, но мы-то понимаем: нам говорят то, что мы хотим услышать. Если бы наше правительство действительно волновалось за жизнь и здоровье восточных немцев, то не стало бы сидеть сложа руки, пока те рискуют всем, лишь бы попасть на нашу сторону. Оно бы продвигало какие-то серьезные изменения, обратилось бы в ООН…

– А оно ничего не продвигает. – Юрген настойчиво постучал пальцем по газете. – Изменений можно добиться только одним путем: взять дело в свои руки. Каждый сам кузнец своего счастья.

– А что станет с беглецами, когда их поймает Штази? – парировал Вольф. – Когда на машине обнаружат укрепленные бампера, выявят фальшивый паспорт, найдут возле двери квартиры собранный чемодан…

Ули будто и не слышал их горячего спора, погрузившись в свои мысли: вот Лиза, вцепившись в руль так, что побелели костяшки, несется на сумасшедшей скорости в бетонное заграждение; вот она висит на руках на подоконнике над мостовой Бернауэрштрассе, готовясь спрыгнуть на западную сторону. Стоило ему подумать о том, что любимая рискнет жизнью, чтобы попасть к нему, как Ули становилось дурно. Он знал, что она достаточно спортивная девушка и сумеет преодолеть стену, но вдруг что-то пойдет не по плану? На каждый успешный побег приходилось десять неудач. И если ничего не получится, как Ули себя простит? Как будет жить с этим?

– Наверняка есть какой-то способ переправить людей через границу безопасно, – заметил он и вскинул голову; Юрген тут же примолк и удивленно поднял брови. – Главная проблема в том, чтобы не попасться, верно? А если основную часть подготовительной работы провести здесь: найти маршрут или проложить его самим, причем так, чтобы на Востоке до последнего никто ни о чем не прознал? Секретный ход, тропу…

– И как ты себе это представляешь? – тяжело вздохнул Вольф и зажмурился. – Пробираться через канализацию?

– Ее все равно перекрыли, – помотал головой Ули и принялся неторопливо делиться с друзьями своими соображениями: – По Шпрее сплавляться слишком опасно…

– Тогда нужен тоннель? – встрепенулся Юрген.

– Тоннель, – с улыбкой подтвердил Ули и смело посмотрел приятелю в глаза.

– Безумие, – констатировал Вольф, поставил на стол кружку и откинулся на стенку кабинки. – Его же придется строить месяцами, а то и годами.

– Зато это самый безопасный способ, – возразил Юрген. – Так можно переправить на нашу сторону целые семьи. Детей, стариков…

– Это если не случится обвала, – качнул головой друг. – Придется строить целые катакомбы на сотни метров в длину.

– Главное, копать в правильном месте, и тогда обойдемся малой кровью, – заметил Ули и обвел глазами приятелей. У него даже сердце быстрее забилось от предчувствия грядущего успеха: план получался отличный, и теперь Ули мог хотя бы чем-то заняться, вместо того чтобы мучиться в бессильном ожидании непонятно чего. – Мы с Юргеном инженеры, и нам хватит знаний, чтобы построить прочный тоннель, который не обрушится никому на голову.

– Верно, только копать придется там, где подходящий состав почвы, – поддакнул тот, и на его веснушчатом лице отразилось воодушевление. – А ты, Инге, можешь поехать в Восточную Германию и связаться с моей семьей, с Лизой, с Акселем – со всеми, кого мы решим проводить на нашу сторону.

– Без проблем, – пообещала она, допив пиво, и Ули преисполнился благодарности к ней за то, что она с такой готовностью согласилась помочь Лизе.

– И все-таки я думаю, что риск слишком большой, – стоял на своем Вольф, хотя видел, что перевес не на его стороне. – И нам еще надо найти место, чтобы… чтобы прорыть это безобразие. Кстати, учебу никто не отменял.

– Да, риск есть, – признала Инге. – Но с людьми поступают совершенно несправедливо. А если мы так и будем бездействовать, то никогда себя не простим.

– Ну ладно, – выдохнул Вольф и поднес к губам кружку, а Ули тепло улыбнулся – наверное, в первый раз с закрытия границы. – Тогда за работу.

Октябрь 1961 года

«Die Nadel und der Faden» – ателье «Иголка с ниткой» – располагалось на первом этаже древнего дома на Одербергерштрассе, между многолюдным кафе и муниципальным бассейном. Внутри было темно, из узкого окна проникал лишь неясный свет, потолок нависал прямо над головой, а в центре помещения громоздился огромный раскройный стол, вокруг которого теснились высокие рулоны ткани – прочный тяжелый полиэстер, тонкий искусственный лен, плотный поливинилхлорид, – похожие на высоченных солдат, ждущих команды к бою.

За другим концом стола сидела Герда Хеспелер; прочитав резюме Лизы, она сняла очки и заинтересованно глянула на девушку.

– Что ж, – протянула портниха, пожевав дужку оправы уголком губ, – пожалуй, ты мне подходишь. Была на курсах?

– Нет, но я быстро учусь, – заверила ее Лиза и сложила руки на коленях.

– Не сомневаюсь. Медицина не для слабаков. – Герда покосилась на живот соискательницы. – Но вот с ребенком на подходе…

– Мне важнее денег заработать, чем образование получить, – пробормотала Лиза: ложь застревала в глотке, но проще было соврать, чем признаться в диссидентстве и в итоге попасть на текстильную фабрику, как и многие другие grenzgängers, оставшиеся без работы. – Так уж получилось, что отца малыша… задержала полиция.

– Дети – это благословение свыше, дорогая, и неважно, как именно они приходят в наш мир, – понимающе кивнула Герда.

Лиза судорожно вздохнула, пораженная добротой и тактом собеседницы. Сама она плохо помнила свою мать, но надеялась, что та была похожа на Герду: строгая, но сострадательная. Лиза откашлялась, чтобы перевести беседу в более деловое русло.

Герда была уже в возрасте, крепкого телосложения и носила модный жакет, видимо скопированный с модели какого-нибудь парижского кутюрье.

– Я… Мне знаком крой вашего жакета, – рискнула Лиза, вспомнив разговоры с любительницей приодеться Инге. – «Живанши», верно?

– Нет, это мой эскиз, – пояснила Герда, оглаживая полы жакета, – но да, я вдохновлялась «Живанши». Четыре года назад я пыталась получить визу, чтобы съездить во Францию и посмотреть весенние коллекции Живанши, Диора, Шанель, Баленсиаги… Я не была в Париже… ой, с самого детства. Увидеть город во всей красе… – Она улыбнулась и слегка покраснела, и Лиза вдруг разглядела в ней ту самую молоденькую девушку, которой Герда когда-то была, но тут портниха опять нацепила на нос очки, отчего иллюзия мигом рассеялась. – Но, конечно, сейчас нам и в Восточной Германии есть чем вдохновляться. – Она многозначительно замолчала.

– Э… да, разумеется, – кивнула Лиза, вздрогнув от столь резкой перемены в голосе собеседницы. – Я и сама всегда листаю «Сибиллу», чтобы следить за модными новинками.

– Многие мои клиентки тоже так делают. – Герда подвинула к ней журнал, на глянцевой обложке которого красовалась женщина в голубом жакете и шали. – Приносят мне фотографии из «Сибиллы», а я беру их за основу и создаю эксклюзив, – улыбнулась она. – Пусть цель у нас общая – создать государство рабочих и крестьян, – но ни одна женщина не захочет прийти в оперу и увидеть кого-то в таком же платье, как у нее.

Лиза взяла журнал и полистала его. «Сибилла» пользовалась огромной популярностью среди женщин Восточного Берлина и считалась образцом стиля и вкуса для тех, кто не хотел ограничиваться ассортиментом государственных универмагов. Лиза задержала взгляд на фотографии двух девушек в элегантных юбках, жакетах с круглыми воротничками и шляпках клош.

– Мне особенно нравятся вот эти модели.

– Правда? – изогнула бровь Герда. – А что ты в них изменила бы?

– Пожалуй, заменила бы воротнички более острыми… – задумчиво протянула Лиза, внимательно изучая одежду на снимке, – и еще укоротила бы юбку, чтобы была не до середины икры, а до колена.

– Ну тут уж, конечно, зависит от фигуры клиентки. Я шью вещи под конкретных заказчиц, фройляйн Бауэр. Что бы там ни говорили эксперты из Немецкого института моды, не каждая женщина стройна. – Герда сняла очки и отложила их в сторонку, и Лиза поняла, что первую проверку прошла. – Что ж, дорогая, твой отец очень помог мне в военные годы, так что я дам тебе шанс. Но трудиться придется много, поняла? Можешь приступать уже завтра в восемь утра.

– Я тяжелой работы не боюсь. Спасибо, фрау Хеспелер.

Из ателье Лиза вышла в равной степени разочарованная и обрадованная. Да, работу ей дали, но ощущение почему-то было такое, словно она сдалась, буквально капитулировала перед навязанными ей ограничениями. И даже предала Ули, хотя после вечернего разговора с Паулем Лиза признала, что выбора у нее практически нет, разве что отказаться от переезда на Запад: как-никак это напрямую отразится на отце и брате, да и о ребенке ей следовало подумать. И хотя строить жизнь заново в Восточном Берлине оказалось ужасно сложно, смирение Лизы уже принесло кое-какие плоды: вчера папе пришло письмо из Министерства жилищного строительства, и там говорилось, что их семье дадут другую квартиру.

Девушка повернула за угол, представляя себе их будущий дом: сияющее белизной здание возле Шталин-аллее, отделанное плиткой, чистенькое и светленькое, как свадебный торт. Условия обещали заметно улучшиться по сравнению с их нынешней квартирой довоенной постройки: по широким коридорам отцу станет гораздо легче ездить в инвалидной коляске. Однако у нового жилья был один существенный недостаток: оно располагалось в сорока минутах ходьбы от Бернауэрштрассе – слишком далеко от наблюдательного пункта Лизы, откуда она смотрела в окна Ули за стеной. Как вынести такую потерю?

По крайней мере, удастся отвлечься от тревог на работе. Герда производила впечатление хорошей женщины: умная, организованная и по уши влюбленная в свое дело. Лиза вспомнила лицо начальницы, когда та говорила про французских дизайнеров, которые ее вдохновляли. Интересно, она расскажет побольше о своих поездках в Париж?

Но девушка знала, что лучше не спрашивать: вдруг ее любопытство примут за поклонение западной культуре.

Она понимала, что ей и так повезло избежать работы на производстве – на текстильной фабрике или пищевом предприятии, где обсуждать капиталистический уклад было и вовсе запрещено. Лизе говорили, что там повсюду промышляют шпионы, которые подслушивают каждый разговор и проверяют, не появились ли в коллективе антисоциалистские настроения; одно неподходящее слово в неподходящий момент – и к тебе нагрянет тайная полиция. А Герда? Она тоже стучит Штази? Или у них с Лизой со временем все-таки сложится искренняя дружба?

Погрузившись в раздумья, девушка свернула на Шведтерштрассе и вдруг услышала, как на другой стороне улицы кто-то свистнул. Лиза оглянулась и едва не споткнулась о бордюр, увидев знакомую платиновую шевелюру.

Держа руки в карманах твидового пальто, Инге перешла через дорогу и приблизилась к подруге.

– Соскучилась?

– Соскучилась?! – выпалила Лиза. На террасе кафе на противоположной стороне улицы какой-то мужчина выглянул из-за раскрытой газеты, чтобы посмотреть, как Инге горячо обнимает Лизу. – Ты что тут делаешь? Как тебе удалось?..

– Я же шведка. Могу получить пропуск на день, – пояснила Инге. – Я ждала тебя на Рейнсбергерштрассе, но проголодалась и зашла сюда купить бутерброд пожевать… как раз вовремя! А ты откуда идешь?

– Неважно, – отмахнулась Лиза и, покосившись на мужчину с газетой, который по-прежнему наблюдал за ними, потащила подругу дальше по улице. – Как у тебя дела? Как… как учеба? Что там в универе? Слов нет, как я соскучилась…

– В универе? – ухмыльнулась Инге. – В универе-то все нормально. Занятия по тебе тоже соскучились, как и ты по ним.

Лиза невольно расплылась в улыбке, даже не пытаясь ее спрятать: зачем, если Инге стала для нее почти таким же чудесным сюрпризом, каким мог стать сам Ули.

– Ты… только не подумай, будто меня волнует исключительно…

– За кого ты меня принимаешь? Это же естественно, что ты интересуешься, – фыркнула подруга и, взяв Лизу под руку, зашагала вперед. – Конечно, он по тебе тоскует. Безумно.

У Лизы ком встал в горле, а ноги едва не подкосились от нахлынувшего страдания, но Инге крепко держала ее, не давая упасть.

– Будь хоть какой-нибудь способ…

– А он есть, – не глядя на подругу, сказала Инге негромко, чтобы рев проезжающих машин заглушил ее голос. – Мы построим тоннель. Вытащим тебя.

– Это не опасно? – охнула та, изо всех сил заставляя себя идти дальше, пусть и на ватных ногах.

– А ты как думаешь? За дело взялся Ули, – сухо пояснила Инге. – Ули, Вольф, Юрген – у нас достаточно инженеров, чтобы сделать ход самым безопасным маршрутом через стену. В любом случае так безопаснее, чем пытаться через нее перелезть.

Лиза сморгнула слезы, и тугой комок у нее в горле начал таять. Она и так знала, что Ули никогда не бросил бы ее, но сейчас ей очень грело душу, что он предпринимает конкретные шаги, чтобы спасти любимую, а не вязнет в пучине безнадеги и отчаяния.

А она-то хороша: уже сложила лапки и смирилась с судьбой!

– Мы ищем на нашей стороне удачное место, чтобы начать копать, – продолжала Инге, – и еще нужно выбрать, где тоннель будет заканчиваться на Востоке. Тут важен состав почвы и возможность миновать водопровод и канализацию.

– Чем меньше я об этом знаю, тем лучше. – Лиза прищурилась, поглядывая на жилые дома по другой стороне улицы и чувствуя, что оттуда за ней украдкой наблюдают; то ли у нее разыгралось воображение, то ли кто-то и вправду задернул штору в окне верхнего этажа. – Но ты должна кое-что знать… И Ули тоже. Я беременна.

Инге замерла как вкопанная, и ее красивые пухлые губы удивленно округлились. Она порывисто наклонилась к Лизе и расцеловала ее в обе щеки.

– Поздравляю!

– Знаю, совсем не вовремя…

– Ничего, все получится! – Инге сжала руки подруги. – Я очень за вас рада, правда-правда. Теперь станет сложнее, но, Лиза, я честно на седьмом небе!

– Уже два месяца, – протянула та, жалея, что не разделяет восторга подруги, – и, думаю, мне лучше перебраться на ту сторону до родов.

– Точно. – Инге снова сжала ей ладони, и Лиза почти ощутила, как в голове у Инге завертелись невидимые шестеренки.

– Как по-твоему, они успеют построить тоннель?

– Наверное, он будет не очень-то удобный, но да, успеют, – поколебавшись, ответила Инге. – Только тебе надо успеть до третьего триместра.

Хотя никто не сказал этого вслух, Лиза понимала, что обе они думают об одном и том же. Если она родит ребенка здесь, малышу дадут гражданство ГДР и, как и ей, запретят выезжать из страны. А мысль о том, что власти вполне могут разлучить мать с малышом, пугала ее до дрожи.

– Мы постараемся побыстрее, – пообещала Инге и, отстранившись, сняла перчатку. Уже вечерело, но Лиза увидела, как в свете фонаря на руке подруги что-то блеснуло. – Прости, но никак иначе я бы его не пронесла, – пояснила та и стянула с пальца помолвочное кольцо. – Он хотел, чтобы оно осталось у тебя.

Лиза надела кольцо, и вселенная, будто сошедшая с ума, наконец-то вернулась на круги своя.

– Все получится, – улыбнулась Лиза. – Скажи Ули, что я его люблю и что у него все получится.

Октябрь 1961 года

Ули присел на корточки перед камином, больно ткнувшись коленями в обшарпанный мрамор, и чиркнул спичкой о шершавый бок коробка. Серная головка зажглась, и Ули поднес ее к смятым газетам, которые подложил под дрова и щепки, а затем поднялся, с удовольствием наблюдая, как потрескивает разгорающееся пламя.

– Ули!

К нему бросилась Инге: из камина повалили серые клубы дыма. Она плюхнулась на колени, запустила руку в топку и принялась возиться с решеткой, почти не замечая набирающего силу огня. Ули услышал, как громко звякнул металлический затвор, после чего Инге откинулась назад и уселась на пятки, а дым начал уходить в трубу.

– Вот я дурак. Даже не подумал… – Ули подал подруге руку, чтобы помочь подняться, и Инге схватилась за нее измазанными золой пальцами.

– Заслонка была закрыта, – пояснила она.

– Я и не сообразил: в первый раз камин разжигаю…

– Все в порядке, Ули. – Инге отстранилась, отряхивая с рук пепел. – Ничего страшного не случилось. Ну что, за работу?

Она отошла к колченогому обеденному столу возле окна между гостиной и кухней; там уже сидели Вольф и Юрген, внимательно изучая развернутую карту.

Ули потер заросший щетиной подбородок и тоже направился к друзьям, мысленно ругая себя за непредусмотрительность: какой идиот разжигает камин, не проверив заслонку? Лиза бы так никогда не ошиблась: она бы и заслонку проверила, и расставила на стойке чистые бокалы, и вымела бы из-под стола комья пыли к приходу гостей. Ули заглянул в холодильник, открывая взору жалкий набор продуктов, который красноречиво намекал, что взрослый из хозяина дома вышел неважный: упаковка пивных бутылок, банка с соленьями и кусок сыра, неуклонно покрывающийся плесенью. И это дом будущего отца семейства?

Ули достал четыре бутылки пильзнера и вернулся к друзьям в гостиную.

– Самое подходящее место для тоннеля вот здесь, на Бернауэрштрассе, – вещал Юрген, когда Ули уселся на соседний стул. Юрген ткнул пальцем в нужное место на карте, где в деталях изображался берлинский трубопровод и другие подземные коммуникации. Он по-тихому стащил ее, когда проходил практику в горводоканале. – Здесь в основном глинистые почвы, они не должны осыпаться.

– Но копать будет гораздо сложнее, – пробормотал Ули; от одной только мысли о том, чтобы ворочать тяжелую глину, у него заныли плечи. Разве что соорудить тележку, чтобы вывозить землю из ямы… – И нужно выбрать правильное место, где начинать.

– Мы уже выбрали, – ответил Юрген. – Я поговорил с тетей Агатой, и она согласилась пустить нас в подвал «У Зигги».

– А ей можно доверять? – нахмурилась Инге. – У Штази повсюду шпионы, и кто сказал, что их нет в Западном Берлине?

– Тетя Агата всегда обожала моего брата Карла, а Виллу и подавно, – заверил Юрген. – Мы с ней оба ужасно переживаем из-за разлуки. А в подвал пивной ведет отдельный вход с дальней аллеи на Штральзундерштрассе, так что никто не заметит, как мы снуем туда-сюда.

Инге его доводы убедили.

– Если Юрги говорит, что ей можно доверять, то я готов, – заключил Ули, – но нам надо придумать, как вывозить из здания землю.

– Предоставь это мне, – сощурился Вольф и еще пристальнее уставился в карту. – А как же работники паба? Вдруг они начнут болтать?

– Тогда купим их молчание. Кнайпе – это лучший выход. Ничего подозрительного, если туда частенько наведывается компания приятелей, – усмехнулся Юрген. – Может, за наши старания Агата даже бесплатно угостит нас пивом.

– Да уж, если мы и впрямь ввяжемся в такую авантюру, халявное пиво нам очень понадобится, – пробубнил Вольф. – Где мы возьмем столько денег? На какие шиши подкупим людей? Да и стройматериалы тоже понадобятся: деревянные балки, чтобы потолок подпирать, лопаты, кирки… Я уж молчу о том, что на строительство уйдет уйма времени, а нам в этом году универ оканчивать.

– Я решил взять академический отпуск, – огорошил всех Ули, но, встретившись взглядом с Инге, понял, что она ничуть не удивлена. – Не могу сидеть на парах, пока Лиза меня ждет, просто не могу. Я, конечно, не прошу, чтобы вы тоже бросили свои дела, но…

– Я тоже уйду в академ, – перебил его Юрген. – Мы же и мою семью собираемся переправить. Дело слишком важное, чтобы откладывать его на потом.

Ули улыбнулся, чувствуя предательский комок в горле. В общем-то, от Юргена он и ожидал поддержки, но было приятно убедиться.

– Я с вами, – вздохнул Вольф, отставив кружку.

– Уверен? – уточнил Юрген и искоса взглянул на друга.

– А почему нет? – усмехнулся тот. – Будем считать, что это наша производственная инженерная практика.

Он вернулся к изучению карты, а Ули стал слушать, как Инге и Юрген обсуждают устройство нормальной вентиляции в тоннеле.

Пусть Вольф, в отличие от Ули и Юргена, и не горел таким энтузиазмом, но именно у них были очень веские причины надеяться на успех. И все же Вольф остался с друзьями и предпочел им помочь. Даже если дома, с глазу на глаз, тот выскажет Юргену свои сомнения, Ули это не волновало: слишком многие жители Западного Берлина и вовсе предпочитают не замечать, что творится в Восточном.

– И еще надо решить, где будет выход из тоннеля, – подытожил Юрген, водя пальцем по карте. – Где-нибудь недалеко от стены, а то придется копать до скончания века, но и не слишком близко, иначе люди просто не сумеют к нему подобраться.

– Власти расселили дома вдоль границы, – добавил Ули, вспоминая жуткую сцену, как мужчину, пытавшегося сигануть из окна четвертого этажа, втащили обратно в квартиру. – Полицейские не хотят спасать прыгунов, так что придется углубиться еще как минимум на квартал, чтоб уж наверняка.

– На выходных съезжу в Митте и поищу подходящее местечко, – пообещала Инге и не по-девичьи жадно глотнула пива. – Если удастся поговорить с Лизой, может, она подбросит какую-нибудь идейку.

– Итак, мы имеем предполагаемое начало тоннеля, некий эфемерный выход и перспективу подкупа, – невесело усмехнулся Вольф и сжал ладонь Юргена. – И я всерьез на это подписался?

Ноябрь 1961 года

Лиза отцепила от шторы с окна, выходящего на Рейнсбергерштрассе, первое тяжелое кольцо и закашлялась от облачка пыли, поднявшегося от плотной материи. За столько лет жизни в этой квартире ни ей, ни Паулю не приходило в голову снять портьеры с карниза и выбить их, как ковры. Сами шторы почти тридцать лет назад выбирала мать, и она же научила бы Лизу и Пауля их чистить, будь дети чуть постарше, когда она умерла.

Девушка сняла портьеру, перебирая в уме скудные воспоминания о маме, образы на грани сна: каштановые волосы, еле слышный ласковый шепот… Теперь Лизе самой предстояло родить ребенка, и она жалела, что не смогла поделиться с мамой своими радостями и горестями, мечтами и планами, успехами в учебе, неловкостью от первых месячных, болью от первой любви.

А еще рассказать об Ули и той жизни, которую они вместе создали.

Видимо, о матери сегодня думали и остальные домочадцы. Отец у себя молча разбирал ящики комода, куда она когда-то складывала вязаные свитера; Пауль в гостиной благоговейно заворачивал в бумагу безделушки, стоявшие на каминной полке и чудом уцелевшие в бомбежке в сорок пятом, когда вся посуда попа́дала и разбилась. Призрак мамы по-прежнему витал в темных углах квартиры, вдыхал жизнь в каждую скатерть, в каждый стол или кресло, в каждую картину, которую мать когда-то выбирала. Но вот останется ли память о ней в старых вещах, когда они переедут в новое жилье на Шталин-аллее?

Лиза открыла окно и вытряхнула шторы, осыпав улицу пылью, скопившейся за два десятилетия. Мать умерла под конец войны, когда солдаты хлынули в Берлин – пожилые горожанки еще не забыли их широко раскрытых, горящих злобой глаз, но старались об этом ничего не рассказывать. У Лизы, к счастью, не сохранилось никаких воспоминаний о том страшном времени: либо потому, что она тогда была слишком маленькой, либо потому, что мозг предпочел убрать жуткие картины в дальний чулан подсознания. Сама она толком не знала, что случилось, но много лет спустя слышала горестные разговоры о том, как отец оказался погребен в руинах операционной, а в квартиру в этот момент вломились военные. Они нисколько не дрогнули, когда молоденькая еврейка, которую родители Лизы годами прятали в крошечной нише между кухней и спальней (внутренний голос подсказывал, что ту девушку звали Элли), взмолилась о пощаде; Пауль, еще совсем ребенок, бесстрашно пытался дать отпор, но его так сильно ударили по голове, что очнулся он аж почти через сутки.

Дверь кухни распахнулась, и в гостиную вышла Анна с картонной коробкой в руках.

– Вся посуда здесь, – прощебетала она и поставила коробку на стол.

Пауль завернул в бумагу подсвечник и заключил Анну в объятия.

– Ты чудо, – похвалил он и смачно чмокнул свою избранницу в щеку. Они с Паулем познакомились примерно месяц назад, и Анна влилась в их семью с обескуражившей Лизу стремительностью. Теперь Анна со своей лучезарной улыбкой, одетая в очередной практичный наряд из государственного магазина, постоянно путалась у Бауэров под ногами и настаивала на том, чтобы все делалось так, как она считает правильным. Казалось, она по определению неспособна никому и слова дурного сказать, но было в ней и врожденное упрямство, не уступающее упрямству самой Лизы.

Это до крайности бесило: неужели Анна считает, что мир должен вращаться вокруг нее?

– Стараюсь как могу, – ответила та и обвила Пауля ручками-палочками за шею.

Анна вообще была какая-то деревянная: плоская как доска, волосы обрублены совсем коротко, светлые глаза кажутся неестественно большими из-за впалых щек. Лиза считала ее слишком тощей и не слишком красивой, но Анна зацепила Пауля, как ни одна другая девушка, даже самая привлекательная, интересная и неординарная, поэтому Лиза полагала, что какая-то изюминка в Анне все-таки есть.

– К тому же мне нравится вещи собирать, – добавила Анна.

– Еще бы, – пробормотала Лиза, не заметив, что говорит вслух; подняв голову, она увидела, что Пауль и Анна смотрят на нее с одинаково озадаченным выражением лица. – Я к тому, что у Анны так споро все получается.

– Я же пионерка-тельмановка, когда-то успела немало палаток упаковать и знаю, как это делается. – Анна разулыбалась и отсалютовала с пионерским девизом: – Всегда готов!

Лиза сдержала порыв закатить глаза и убрала штору с подоконника. Ну разумеется, Анна была пионеркой. Лиза так и видела, как та в непременном галстуке бегает по лесам и выкрикивает революционные лозунги, которые партийные функционеры превратили в популярные песенки.

– Ты ж моя умничка! – изрек Пауль, нежно поцеловал Анну в щеку и вернулся к каминной полке. Перспектива получить столь же примитивный комплимент от Ули внушала Лизе отвращение, однако она знала, что в устах брата это величайшая похвала. – Всегда готова помочь.

Будто в подтверждение его слов, Анна прошла к окну и подобрала волочащийся по полу край шторы, которую держала Лиза.

– Вот так проще, – улыбнулась гостья и с бесцеремонной деловитостью принялась складывать ткань, а Лиза еле успела прикусить язык, чтобы не съязвить.

Она понимала, что несправедлива к Анне: та искренне старалась помочь, и без нее собрать вещи было бы гораздо труднее и дольше.

– Боюсь, мне пора бежать, – продолжила Анна, почти силком вырывая сложенную штору из рук Лизы. – У меня после обеда пары… Ну, вы знаете, анатомия.

В этом заключалась еще одна причина, почему Лиза так ее не переваривала: Анна училась на втором курсе медицинского факультета университета Гумбольдта. Неужели Пауль не мог выбрать другую подружку?

– Что ж, мы запросто справимся без тебя, – натянуто улыбнулась Лиза.

Анна заметно сникла, но все же вежливо попрощалась, будто и не уловила презрения в свой адрес.

– Могла бы вести себя с ней и полюбезнее, – проворчал Пауль, беря коробку с посудой и направляясь вслед за Анной. – Она всего лишь хочет подружиться.

К ночи квартира почти опустела. Отец уехал в новый дом, чтобы потихоньку разбирать вещи, а Пауль, который решительно не позволял беременной сестре таскать тяжести, мотался туда-обратно на грузовике. Лиза вызвалась остаться в старой квартире, пока брат не вернется за последними коробками.

Лиза представляла новый дом, сияющую бытовую технику и чистейшие окна. Паулю и папе очень нравились светлые коридоры и новенький кухонный гарнитур с пластиковой столешницей, шпрелакартовская [15] этажерка в гостиной и детская, которую оборудовали специально для будущего малыша Лизы и выкрасили в жизнерадостный желтый цвет.

– Чего еще желать? – провозгласил Пауль, когда они загрузили в машину очередную партию коробок.

Того, чего больше не будет. Подавать сигналы западным берлинцам запрещалось, но Лиза все равно зажгла лампу и подошла к окну. По ту сторону стены в квартире Ули свет не горел, и девушка сжала губы, стараясь не поддаваться разочарованию. Она надеялась в последний раз посмотреть на любимого, прежде чем расстанется с ключами от квартиры.

Наверное, он уже начал копать; может, в этот самый момент Ули стоит по колено в земле и постепенно прокладывает путь к Лизе.

Эта часть плана осуществлялась легче всего. Сложнее было найти в Восточном Берлине безопасное место, куда мог вести тоннель и куда Лиза могла проскользнуть незаметно и для бдительных пограничников, и для фопо.

Она отошла от окна, жалея, что почти не участвует в собственном спасении. Лиза всегда умела мыслить практически и привыкла сама пробивать себе дорогу в жизни: она ведь и учиться на Западе решила сама, да и вообще старалась выискивать способы воплотить мечты без чьей-либо помощи. Если бы она оказалась на Западе, а Ули – на Востоке, взялась бы за лопату и вырыла бы тоннель, но здесь ей оставалось только сидеть сложа руки, пока друзья геройствуют, и ждать.

Она покрутила на пальце помолвочное кольцо. Наверное, если хорошенько подумать, она тоже сумеет кое-что сделать, например тайком поговорить с другими восточными берлинцами – Акселем, родственниками Юргена и другими диссидентами, которые точно так же стремятся попасть на Запад. Как-никак, у Инге не получится постоянно ездить в Восточный Берлин: примелькается пограничникам и вызовет подозрения. Зато Лиза может действовать изнутри ГДР, чтобы основательно подготовить побег и убедиться, что тоннелем получится пользоваться и усилия Ули себя оправдают.

– Лиза, – окликнул ее Пауль. Он стоял у открытой двери квартиры, держа под мышками две набитые скарбом коробки. – Это последние. Ты готова?

– Только ключи остались, – ответила она, и брат обхватил обе коробки одной рукой и полез в карман.

– Мои тоже положи, и папины, – попросил Пауль и бросил Лизе две связки, после чего задумчиво обвел взглядом голые стены. – Конец эпохи, да?

– Конец эпохи, – согласилась Лиза.

Она думала, что брат сейчас развернется и уйдет, но он привалился к дверному косяку и пристроил коробки на согнутом колене.

– Знаешь, как на новом месте красиво? И дело не только в том, что там всегда есть горячая вода, а из окон не дует, – брат многозначительно посмотрел на нее, – а в том, что там нет никаких призраков. Никаких неприятных воспоминаний.

Он так прямо выразился, что у Лизы сердце зашлось.

– Знаю, тебе тяжело было собирать старые вещи, – начала она, но Пауль только отмахнулся:

– Я не про своих призраков. Уж они-то останутся со мной везде и всегда. А вот твои… Я про то окно. – Он скользнул взглядом поверх ее плеча, и она догадалась, что он смотрит на дом Ули. – Воспринимай переезд как возможность начать жить с чистого листа. В новой квартире. Мы всё начнем сначала.

Начнем сначала. Неужто Пауль и впрямь думает, что это так просто?

– Ты иди, а я сейчас спущусь.

Она еще постояла в квартире, наслаждаясь звенящей тишиной родного дома. Потом глянула на темный квадрат окна Ули и взвесила на ладони три связки ключей, на каждой по три штуки: от входной двери, от подъезда и от кладовки в подвале.

Еще раз покосившись в окно, девушка резко развернулась и вышла на лестничную клетку, но напоследок сняла по ключу с двух колечек: со своего – от квартиры, а с комплекта Пауля – от чулана. «Ключи вечно теряются, – подумала Лиза, заперла дверь и бросила все связки в почтовый ящик. – И кто докажет, что мы не посеяли их сто лет назад?»

Она не знала, куда приведет тоннель Ули, но решила предложить свой вариант, когда в следующий раз увидится с Инге.

Ноябрь 1961 года

Ули открыл дверь в родительскую квартиру и, потопав ногами, чтобы сбить с ботинок снег, протиснулся в прихожую; в руках у него были увесистые пакеты с продуктами. Из недр дома доносился звон кастрюль и сковородок, заглушающий хит группы «Блу даймондс», льющийся из современных колонок; мама мелодично подпевала в тон. Ули снял ботинки и прошел в гостиную, где от пола до потолка высились шкафы с пластинками – калейдоскоп красочных обложек, от пестроты которых кружилась голова. И хотя Нойманы-старшие не были так душевно близки, как Ули с Лизой, их семью прочной ниточкой связывала музыка, и она же стала одним из самых ярких воспоминаний, что сам Ули вынес из детства.

Он заглянул на кухню, где мать доставала из духовки аппетитное на вид жаркое. В отличие от теперешнего жилья Ули на Бернауэрштрассе, родительская квартира была совсем новой и сияющей, лишенной всех тех недостатков, с которыми он боролся каждый божий день: скажем, с тугими оконными щеколдами или древними скрипучими петлями, которые не позволяли нормально закрывать двери. А здесь на кухне гудел зеленый, как мякоть авокадо, холодильник, радовали глаз свежепокрашенные шкафчики, и Ули смущенно вспомнил свои жалкие попытки приготовить еду, которые срывались из-за капризов плиты и причуд электрощитка.

– Ули, liebchen [16]! Я и не слышала, как ты вошел. – Мать поставила жаркое на плиту, вытерла руки о фартук и повысила голос, чтобы перекричать музыку: – Франц, Ули дома!

– Знаю. – Отец прислонился к двери кухни, засунув под мышку газету, убрал в нагрудный карман очки и улыбнулся: – Как ты, сынок?

Не успел тот ответить, как мать полезла в пакеты и, неодобрительно поцокав языком, достала оттуда стеклянные банки и бумажные свертки с мясом.

– Не стоит тратить на нас деньги, – укорила она, но Ули видел, что ей приятно. – После ужина домой заберешь.

– А мне нравится тратить на вас деньги. – Ули поднял крышку с кастрюли с тушеной морковью, вдохнул чуть землистый аромат, смешавшийся с запахом жаркого, и попытался различить, какие специи мать положила к мясу. Розмарин?

– Твоя мать права, сынок, – заявил отец и откупорил бутылку вина, а мама шлепнула Ули по рукам, отгоняя его от кастрюль.

– Ты совсем отощал, – обеспокоенно нахмурилась она.

Ули отошел от плиты, вспоминая схему городского водопровода, разложенную дома на столе, а еще лопаты, кирки и ведра, которые они с Юргеном собрали, где смогли, и на время оставили в гостиной. Во второй спальне теперь стояла подержанная детская кроватка; после покупки Ули ее перекрасил, а внутрь положил мягкие-премягкие одеяльца.

– Занят.

– На учебе? – подозрительно уточнил отец. – Или где-то еще?

Ули взял из шкафчика поднос и молча поставил на разделочный стол, а мать вздохнула:

– Иди садись, liebchen, а то все остынет.

Ули прошел за отцом к столу, сервированному маминым роскошным фарфором: глубокие тарелки поверх белых блюд, по обеим сторонам аккуратные ряды приборов, а рядом хрустальные бокалы для красного и белого вина, воды и портвейна. Мать купила это богатство после войны – после разрухи и унизительного падения Германии и после возвращения отца из канадского лагеря для пленных, куда он попал в самом начале боев. Ей пришлось приобретать утварь заново, потому что все ее семейные реликвии сгинули в хаосе, поднявшемся с приходом Красной армии в Берлин: солдаты либо крушили, либо забирали себе ценные вещи, виня местных женщин в том, что их мужчины причинили столько боли всему миру. Ули подозревал, что любовь родителей ко всякому барахлу проистекает из тех давних лишений: они заполняли дом вещами и музыкой, чтобы не чувствовать пустоту от потери близких – и, как думал Ули, части самих себя.

Он до сих пор помнил день, когда отец приехал из лагеря для военнопленных в 1952-м, а мать встретила мужа даже не поцелуем, а дежурной улыбкой. После стольких лет разлуки родители совсем отдалились друг от друга, и если когда-то давно, когда они еще были семьей, их связывала любовь к Ули, то теперь – только привычка. Разве мог он сидеть сложа руки и ждать, когда неумолимое время сделает чужими и их с Лизой?

Ули сел за стол, а мать принесла жаркое, приправленное морковью и веточками свежего розмарина, и поставила его перед отцом.

– Мы очень рады, что ты сегодня пришел к нам поужинать, – сказала она и сложила руки на коленях, а отец принялся резать мясо. – А то мы тебя почти не видим.

– Говорю же, я был занят, – повторил Ули и налил ей вина.

Родители молча переглянулись.

– Ули, мы с твоим папой… мы хотели спросить, не думаешь ли ты переехать обратно сюда, – начала мать, в то время как отец передал дальше по столу жаркое. – Ну вдруг ты… пожелаешь снова жить в своей старой комнате? Будешь по дому нам помогать. Да и вместе веселее.

Ули глотнул красного вина, сладкого и, на его вкус, слишком крепкого.

– Значит, вы хотите, чтобы я опять жил с вами, – отчеканил он, и улыбка матери померкла.

– Ты постоянно торчишь в той квартире, – пробурчал отец и со значением посмотрел на Ули. – Сын, мы беспокоимся, что ты постоянно думаешь о… о том, чего у тебя никогда не будет.

– О Лизе. – Ули поставил бокал на стол. – Зовите ее по имени. Лиза.

– Лиза. – Мать потянулась через стол и накрыла его руки своими. – Конечно, мы можем звать ее по имени. Дорогой, пойми, уже столько месяцев прошло, и глупо думать, что Восточная Германия уберет границу. Стена останется здесь навсегда. А раз так, мы хотим, чтобы ты устроил свое будущее.

– Будущее без нее, да? – хмыкнул Ули. – Но Лиза и есть мое будущее, мама.

– Ульрих, включи голову, – разозлился отец. – Безнадежным романтикам визу не дают. Тебе всего двадцать один, подумаешь, девчонка понравилась! Пока ты строишь воздушные замки, жизнь уходит!

– Понравилась? – Хоть Ули душила ярость, он сумел остаться на удивление спокойным: нечего родителям радоваться, что вывели его из себя. – Я люблю ее, и мы найдем способ быть вместе. Пусть даже на это уйдут месяцы или… или годы.

– Годы жизни в бесплодных воспоминаниях! – воскликнула мать. – Я не сомневаюсь в твоих чувствах, но ты слишком молод, чтобы терять драгоценное время на ожидание. – Она горестно переглянулась с мужем. – Нам с самого начала не очень-то понравилось, что ты собрался жениться, зато теперь у тебя появился шанс пересмотреть свои планы. Мы с твоим папой поторопились со свадьбой, вот и волнуемся, что ты наступишь на те же грабли.

– Ушам не верю. Вы вообще хоть что-то понимаете? – Ули, дрожа от гнева, вскочил. – Лиза ведь не бросила меня, не ушла к другому. О легкомыслии тут и речи нет! Нас разлучили обстоятельства непреодолимой силы…

– И они явно никуда не денутся, – жестко напомнила мать, тоже поднявшись.

– Значит, мы сами их изменим, – огрызнулся парень. – Вы сами заварили эту кашу! Из-за вас и появилась граница, из-за вас построили проклятую стену! Ваше поколение не хочет поступать правильно, значит, этим займется мое!

Он тяжело выдохнул, сокрушаясь, что родители не желают его понимать. Теперь было бессмысленно вываливать на них новость, с которой он и пришел: что они скоро станут бабушкой и дедушкой. К чему воздух сотрясать, если им плевать на его счастье?

Он опустил взгляд и только тут заметил, что схватил со стола салфетку и теперь крепко сжимает ее в кулаке.

– По-моему, нам лучше перенести ужин на другой день, – пробормотал Ули, а мать устало опустилась обратно на стул. – Спасибо, что пригласили.

Отец откашлялся, а Ули обогнул стол, чмокнул мать в кудрявую макушку и стремительно вышел.

Папа двинулся следом, нагнал его в прихожей и тихонько сказал:

– Мы просто пытаемся помочь.

– Ну так помогите. – Ули снял очки и зажмурился; на него нахлынуло такое отчаяние, что не осталось сил ссориться. – Пап, Лиза беременна. Я борюсь не только за нее, но и за нашего ребенка. Помогите мне перетащить ее на нашу сторону. Помогите ее спасти.

Отец нахмурился, и Ули морально приготовился к новому витку спора: сейчас папа скажет, что дело слишком опасное и безрассудное, что риск слишком велик, а Штази слишком страшна…

Однако отец неожиданно кивнул и спросил:

– Что надо делать?

25 декабря 1961 года

Из колонок Пауля по квартире лилась негромкая, чуть дребезжащая мелодия, и Лиза силилась расслышать песню Хартмута Эйхлера и его группы сквозь гул голосов гостей, которые толпились под голубой блестящей мишурой, петлями свисающей с потолка. Сама Лиза предпочла бы бархатный тембр Элвиса Пресли, но поостереглась доставать из-под матраса его пластинку: пусть припеву «Зациклился на тебе» могли бы подпеть все присутствующие, в ГДР запретили короля рок-н-ролла и многих других западных артистов, которых она любила.

Она взяла пустой поднос из-под закусок и понесла его на кухню, радуясь, что подвернулся удачный предлог улизнуть. Отец каждое Рождество устраивал сборище, и Лиза спокойно принимала эту традицию, однако сегодня друзья семьи слишком уж навязчиво лезли в ее личную жизнь: «Надо же, малыш! Какая радость! А когда рожать?..», «Ой, как жаль, что ты бросила учебу, но тебе и с ребенком возиться понравится…», «Как здорово, что у нас появится своя портниха! Будешь нам подолы юбок подшивать».

Лиза открыла холодильник и достала оттуда пластиковый контейнер с нарезанной колбасой, слыша, как на фоне общего шума хохочет Пауль. Брат весь вечер развлекал гостей возле елки. Вокруг него стайкой вились женщины с пышными прическами и мужчины в самых нарядных костюмах – ради праздника гости приоделись – и выпивали за будущих молодоженов. Через раздаточное окно между кухней и гостиной Лиза смотрела, как брат переплетает пальцы с пальцами Анны, а у той на руке поблескивает помолвочное кольцо. Выглядел Пауль счастливее некуда.

Но почему Лиза не могла разделить его радость?

Она открыла контейнер, чтобы переложить колбасу на поднос, и желудок скрутило от запаха специй и горчицы – и от невыносимого чувства, что она проводит Рождество словно по ту сторону кривого зеркала. У всех собравшихся были друзья и родственники в Западном Берлине – люди, с которыми им, как и Лизе, пришлось разлучиться. Как они могут улыбаться и наслаждаться жизнью, будто это самое обычное Рождество?

В кухню вкатился отец: на коленях у него лежал еще один пустой поднос, а вокруг шеи была намотана голубая елочная мишура, напоминающая боа из перьев.

– В этом году прямо аншлаг, – добродушно заметил он; щеки у него раскраснелись от выпитого. Он поставил поднос на разделочный стол, удовлетворенно вздохнув, и начал перекладывать туда колбасу из контейнера. – Ты не могла бы достать еще баночку маринованной моркови, liebchen?

– Думаю, все дело в новой квартире, – заметила Лиза, открывая дверь кладовой, где рядами стояли банки с консервированными овощами из дачного урожая. – Каждому хочется на нее посмотреть. И, конечно, на невесту Пауля.

– И на тебя тоже, – возразил отец, когда она вернулась к столу с банкой моркови.

– Ага, убедиться, что я и правда залетела от весси, – фыркнула девушка, но осеклась, увидев выражение папиного лица.

– Вот только не надо себя унижать, – мягко произнес он. – Любой из наших гостей желает тебе счастья.

Она оперлась руками о столешницу и промолчала, а отец подъехал поближе, и его коляска тихонько скрипнула.

– Знаю, ты надеешься однажды воссоединиться с Ули, и не прошу тебя отказаться от своей мечты. Но еще я хорошо понимаю, каково это, когда ставишь жизнь на паузу, и не хочу, чтобы ты теряла время в пустом ожидании, дорогая.

Лиза молчала, вспоминая, как несколько недель назад встретилась с Инге и передала ей ключи от старой квартиры на Рейнсбергерштрассе. Если все пойдет по плану, ждать осталось совсем недолго, однако Лиза не могла рассказать об этом отцу.

– Где бы ты ни оказалась – в Берлине, в Германии, да где угодно, – тебе самой выстраивать свою жизнь, – напутствовал он и накрыл ее руку широкой ладонью. – Так что, пожалуйста, солнышко, в этом году поставь себе цель обрести счастье.

Через пару часов Лиза выскользнула на балкон, где морозный вечерний воздух слегка остудил ее пылающие щеки. Она обвела взглядом город: в нескольких кварталах от нее призрачно сияли огни улиц Западного Берлина.

Девушка улыбнулась доносящимся до нее обрывкам музыки: где-то неподалеку какой-то смельчак слушал музыкальное радио Западной Германии у раскрытого окна.

«Власти, наверное, локти кусают, что, несмотря на политическую повестку, радиоволны не поддаются цензуре», – подумала Лиза.

Музыка стихла, и Лиза догадалась, что неведомый слушатель образумился; тем не менее этот неожиданный подарок пришелся ей по душе.

Она зябко потерла голые руки, чувствуя, что все ее хладнокровие держится на тоненьком волоске. Она так увлеклась планами сбежать из Восточного Берлина, что совсем не подумала, чем это обернется для ее семьи и как папа через месяц-другой однажды проснется утром и обнаружит, что ее нигде нет. Если все получится, то сейчас Лиза встречает Рождество с отцом и братом в последний раз на долгие годы, а то и навсегда. Разве стоит портить праздник плохим настроением?

– Огоньку не найдется?

Лиза обернулась и увидела, что на балкон вышел Хорст. Короткий ежик волос, очки в роговой оправе – он даже в сшитом на заказ костюме выглядел так, будто заступил на дежурство. Молодой человек достал пачку сигарет – в темноте трехцветная этикетка была почти неразличима – и предложил Лизе, но она отказалась.

– Знаешь, исследования говорят, что курить очень вредно для здоровья, – наставительно изрекла она и оперлась локтями на перила.

Он повертел в массивной ладони пачку и зашвырнул ее далеко вперед.

– Тогда и я брошу.

– Серьезно? – изогнула бровь Лиза.

– Мне вообще особо и не нравилось курить. Тебе не холодно? – спросил он и, не дожидаясь ответа, снял с себя пиджак и накинул девушке на плечи.

– Спасибо, – поблагодарила она, удивленная его неожиданной галантностью. Хорст был тот еще здоровяк, поэтому хрупкая Лиза утонула в его пиджаке, однако жест ее тронул.

– Скучаешь?

– По чему?

– По Западу, – Хорст кивнул в сторону далеких желтых фонарей.

Лиза не сразу нашлась с ответом. Хоть они и были знакомы всю жизнь, но приятель брата служил в народной полиции и, как и Пауль, ревностно защищал идеи социалистического рая, которым, по его мнению, являлась ГДР.

– Иногда, – наконец призналась Лиза. – Скучаю по кинотеатрам. По магазинам.

– Вообще-то, они и у нас есть. – Хорст повернулся к ней с полуулыбкой, и в стеклах его очков блеснули огни ночного города. – Наверное, ты слишком много времени проводила на той стороне, чтобы это осознать.

Лиза промолчала, и он вздохнул.

– Я понимаю, что дело не в кино и магазинах. Совсем не в них. Ты тоскуешь по друзьям. По жениху. Пауль мне рассказал. Тебе сейчас тяжело. – Он замялся, но потом продолжил: – Просто знай, что у тебя и здесь есть друзья.

Он практически повторил слова отца.

Пожалуй, теперь Лиза и сама начинала в них верить.

Она выскользнула из пиджака Хорста и отдала хозяину, чтобы вернуться в квартиру.

– С Рождеством, Хорст.

– С Рождеством, Лиза.

25 декабря 1961 года

Ули включил радио, и по холодному подвалу пивной разлился звучный голос Элвиса. Сверху, из зала, слышалось, как гуляки подпевают рождественским гимнам. Так поздно ночью в сочельник завсегдатаи были уже слишком пьяны, чтобы различить музыку в подполе. Ули закрыл глаза, наслаждаясь мелодиями, и покрепче сжал в руках черенок лопаты.

Элвис был любимым певцом Лизы. В их паре именно музыка служила этаким яблоком раздора: Ули всячески старался приобщить Лизу к новым альбомам, а она предпочитала подпевать давно известным, но обожаемым хитам. Сколько раз они отпихивали друг друга от проигрывателя в пивном зале, а потом Лиза победоносно улыбалась, когда из динамиков лился мотивчик «Синих замшевых туфель» [18]?

Это Рождество они с Лизой должны были встречать вместе, в первый раз как жених и невеста. Ули представил, как мог бы проходить праздник: как они танцевали бы возле маленькой елочки у себя в квартире и целовались бы под омелой. А что в итоге? Он стоит в холодном – настолько холодном, что изо рта вырываются клубы пара, – подвале и слушает любимого певца Лизы.

Наконец голос Элвиса постепенно стих, и в микрофон заговорил диджей:

– На РИАС [19] Элвис Пресли с песней «Тебе сегодня одиноко?» [20].

Ули склонил голову над черенком лопаты, надеясь, что, несмотря на жесткую цензуру, Лиза тоже слышала эту композицию. Он не знал наверняка, ловило ли ее радио нужную волну, но все равно заказал песню Пресли – наудачу. Ули с удовольствием бы подарил Лизе на Рождество что-то посерьезнее какой-то мелодии, но ничего другого он отправить на ту сторону границы не мог, поэтому сгодилась и она.

Тут ему на плечо легла чья-то рука; Ули торопливо вытер со щек слезы и повернулся к Юргену.

– Не нужно держать все в себе, дружище. – Юрген сунул лопату под мышку, порылся в кармане куртки и достал оттуда фляжку. – Уж с нами-то можешь расслабиться.

Ули отвел взгляд. Стоящий сзади Вольф убрал последние куски цемента – парни отбили их от пола в подвале – и серьезно кивнул. Затем он выпрямился, сгреб мусор в сторону и с любопытством попинал задубевшую землю, открывшуюся под бетоном.

– Если мы еще хотим отступить, то сейчас самое время, – напомнил Вольф.

Ули посмотрел на Юргена: тот был настроен решительно. Отец Ули вручил им приличную сумму денег, благодаря которой все трое парней спокойно взяли академический отпуск и посвятили время строительству тоннеля. Они отдали этой авантюре три месяца и копали круглосуточно – сменами, – чтобы успеть вытащить Лизу до родов.

– Назад пути нет, – припечатал Ули и крепче обхватил лопату.

На другом конце помещения скрипнула дверь, и он, вздрогнув, обернулся, а его сердце бешено заколотилось в груди; в проем просочилась стройненькая девушка, на спине у которой висел здоровый рюкзак, доверху набитый бутылками пива.

– Вы что, всерьез думали, что сделаете всю работу без меня?

– Scheisse, Инге! – выдохнул Вольф. – Чуть инфаркт не хватил.

– Ты что здесь делаешь? – Ули выступил вперед. – Ты все равно не поможешь нам копать: это слишком опасно.

– Ага, как же, – фыркнула Инге. Когда Ули и Юрген придумали план, она им ни слова против не сказала, а согласилась выполнять роль гонца, который встретится с восточными берлинцами и сообщит им новость, когда тоннель будет почти построен. И вот она спустилась в подвал, одетая в свитер крупной вязки и джинсовый комбинезон, и потянулась за лопатой Юргена, не давая парням возразить. – К тому же я среди вас единственный врач. Если вспомнить, на что вы подписались, будет лучше, если я помогу вам, случись чего.

Ули глянул на Юргена, а тот пожал плечами. Инге рисковала не больше, чем они, да и вчетвером дело пошло бы быстрее.

– Тогда за работу, – улыбнулся ей Ули.

Они все вместе взялись за лопаты и принялись копать.

Март 1962 года

Лиза сидела во главе длинного стола, занимающего почти весь зал загса, и смотрела, как абсолютно счастливый отец поднимает бокал Rotkäppchen [21].

– За Пауля и Анну! – провозгласил Рудольф, и Лиза, как полагается, чокнулась бокалом с другими. Она перехватила взгляд Хорста, сидевшего напротив, запоздало улыбнулась, пусть и неестественно, и пригубила вино. Хоть она уже семь долгих месяцев беременности воздерживалась от алкоголя, но в честь молодоженов чуть-чуть глотнула, потому что верила в старые приметы и боялась сглазить.

Хорст опустил бокал, и Лиза смущенно отвела взгляд, чувствуя, как непереносимо вспыхнули щеки; гости же набросились на еду. На другом конце зала Пауль придвинулся ближе к Анне и зашептал ей на ухо что-то смешное, и Лиза улыбнулась уже мягче. Даже она считала, что невеста выглядит бесподобно: тонкие волосы уложены в пышную, но элегантную прическу, которую придерживает атласная лента того же пастельного оттенка, что и платье, сшитое, разумеется, Гердой. Наряд получился настоящим шедевром и прекрасно подчеркивал стройную фигуру Анны: рукав три четверти, юбка в пол, – крой делал природные изгибы девушки чуть более выраженными. Лиза помогала Герде, резала ткань и подшивала края, а более сложные задачи, требующие опыта и мастерства, – плиссировку, корсаж и сдерживание ожиданий клиентки – портниха взяла на себя. Когда Анна разглаживала ладонями ткань, Лиза ощущала некую гордость – и за собственную причастность к созданию платья, и за умения наставницы.

Она посмотрела на Пауля, радуясь, что Анна уговорила его надеть на свадьбу лучший костюм вместо формы Volkspolizei: так он больше походил на себя, выглядел более расслабленным и как никогда счастливым. Лиза не сомневалась, что брат нашел истинную любовь: в том, как он смотрел на невесту, она видела отголоски своих чувств к Ули, и хотя ей было больно думать о собственном несостоявшемся замужестве, она старалась отогнать от себя невеселые мысли и улыбнуться, чтобы не портить Паулю праздник.

После ужина столы сдвинули в угол, чтобы освободить место для танцев; Лиза сидела в сторонке, обхватив ладонями чашку кофе, и смотрела, как Анна в центре зала кружит папу в инвалидной коляске в этаком адаптированном липси [22].

– Не хочешь потанцевать? – На соседний стул плюхнулся Хорст.

– Я – нет, а вот малыш – да, – ответила Лиза и дотронулась до живота.

– Он пинается? – Хорст искоса посмотрел на нее.

Она молча взяла его ладонь и положила себе на живот, наблюдая, как меняется лицо Хорста, когда ребенок начинает толкаться.

– Больно?

– Иногда. – Она отпустила запястье Хорста и со вздохом откинулась на спинку стула. – В последнее время ни от чего так не устаю, как от беременности.

– Ну что, – Хорст тоже прислонился к спинке стула – подозрительно расслабленный жест, несвойственный столь скованному человеку, – как тебе новая невестка?

Сколько бы Пауль ни пытался помочь девушкам найти общий язык, Лиза по-прежнему не могла простить Анне, что та словно невзначай добилась всего того, в чем ей самой было отказано: получала образование на медицинском и выходила замуж за любимого.

После Нового года Анна обогнала золовку в университете и теперь сама, как Лиза до закрытия границы, до глубокой ночи засиживалась с Рудольфом за разговорами о сложностях в учебе; и хотя отец всячески старался вовлечь в беседу дочь, она не находила в себе сил слушать, как Анна в красках рассказывает о том мире, откуда Лизу изгнали.

Она подумала о тоннеле, который строил Ули, и с тихим удовлетворением решила, что совсем скоро вернется в университет. Ну а для Пауля, когда она сбежит на Запад, утешением станет Анна.

– Брат с ней счастлив, – наконец ответила Лиза. – Чего еще желать?

– Но она тебе нравится или нет? – повернулся к ней Хорст, и в стеклах его очков на миг отразились яркие огни ламп.

– Пауль с ней счастлив, – с дежурной улыбкой повторила она, – а если он счастлив, то и я тоже.

– Между нами говоря, по-моему, к ней придется притираться, – тихонько усмехнулся приятель брата.

Лиза тоже хихикнула, удивившись, что он заметил милую, но слишком уж приторную привычку Анны навязывать всем свою волю. Пожалуй, в первый раз Хорст высказал мнение, отличное от мнения Пауля, и Лиза зауважала приятеля чуточку больше.

– Она уже перевезла к нам свои вещи. Дай ей три дня, и она расставит посуду на кухне строго по принципам социализма. – Она отпила кофе, поглядывая на Хорста в ожидании, что тот опять начнет защищать коммунистические идеи – шутка-то была не такой уж невинной, – но он только хохотнул.

Пауль, который вальсировал с Анной поодаль, скользнул глазами по гостям и перехватил взгляд сестры. Затем заметил сидящего рядом Хорста и просиял.

«Ну поговорила с человеком, и что с того?» – раздраженно подумала Лиза. Намек в глазах Пауля читался очень явственно.

– Впрочем, вполне нормально, что она хочет внести изменения, – заметил Хорст, пока Лиза допивала кофе. – Нельзя обижаться на нее за то, что она обустраивает свое жилище.

– Вообще-то жилище не ее. Квартира-то папина.

– Говоришь как настоящий буржуа, – больше шутливо, нежели укоризненно отозвался он.

– Да какая разница, на Востоке ты или на Западе: в квартире спален ровно столько, сколько задумал архитектор, – возразила Лиза. – Конечно, Пауль и Анна уже подали заявление в Министерство жилищного хозяйства. Вряд ли они захотят и дальше ютиться со мной и с папой, тем более что мне скоро рожать.

– Вообще-то, заявку на вашу новую квартиру подавал Пауль, а не Рудольф, – озадаченно пояснил Хорст. – Я думал, ты в курсе.

Лиза покосилась на отца, который непринужденно болтал с Гердой на самом краю танцпола. Почему же папа ничего не сказал? А Пауль?

– Наверное, это и неважно, – с делано небрежным видом отмахнулась она, чтобы лишний раз не беспокоить Хорста. – Мы неплохо уживаемся друг с другом.

– Ну да. – Он глотнул еще кофе.

Хорста исход дела, казалось, нисколько не удивлял, но Лизе стало не по себе от мысли, что отцовское заявление проигнорировали, а вот прошение Пауля одобрили. Тут она вспомнила разговор с братом после того, как ее выпустили из участка, где держали за попытку побега. Неужели это она виновата, что отцу не дали квартиру?

Музыку сменили: теперь заиграла более мелодичная баллада Герхарда Вендланда. Хорст поставил пустую чашку на стол.

– А сейчас как ты себя чувствуешь? Потанцуем?

Девушка кивнула и, опершись на протянутую руку парня, встала со стула. Пауль благородно поступил, позволив отцу считать себя хозяином новой квартиры, а Лизе – верить, что они с ребенком не останутся без крыши над головой. Когда она переедет на Запад, ей будет спокойнее знать, что папа в надежных руках. Но если отцу отказали в квартире из-за нее, чем тогда обернется для него и для Пауля с Анной ее побег на другую сторону?

Хорст приобнял девушку за талию и осторожно повел.

– Надеюсь, я не сболтнул лишнего, – добавил он; его широкая грудь легонько вибрировала, пока он говорил. – Да и вообще, какая разница? Все равно жилье распределяют исходя из коллективных нужд.

Лиза подавила вздох и уставилась на узел его галстука. «Ну вот, – подумала она. – Опять вернулся робот Хорст».

– Но даже я вижу, что коллективные нужды не всегда позволяют вздохнуть свободно. Четыре взрослых и ребенок… это много, даже для такой просторной квартиры, как ваша. – Он замедлил темп танца, и Лиза запрокинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза. – Просто знай: если тебе понадобится отдельная комната или ты решишь, что тебе тесновато…

Лиза отступила назад.

– Хорст, ты не так понял…

– Дай договорить, пожалуйста. Пусть даже домочадцы станут тебе помогать, но поднимать ребенка в одиночку очень тяжело. – Он примолк ненадолго, будто ждал, что Лиза начнет возражать, но она не проронила ни слова. А что сказать, если Хорст обсуждает планы, которые никогда не осуществятся? – Твоя семья растет, скоро и у Анны с Паулем появятся свои дети. Тогда в вашей квартире станет совсем тесно.

«Но к тому времени я уже буду там, где и должна быть», – подумала она.

– Лиза, я всегда тебя обожал и хочу подчеркнуть: для меня было бы огромным счастьем и честью стать частью твоей жизни – более важной, чем сейчас. Частью жизни твоего ребенка, значительной частью.

У Лизы вспыхнули щеки, и она отвела взгляд, не в силах видеть на лице Хорста надежду. Она ведь никогда не позволяла ему думать, будто между ними может быть что-то, кроме дружбы, да и то только из любви к Паулю. Лиза не хотела ставить Хорста в неловкое положение, но с чего он взял, что сейчас время для таких разговоров?

Она сделала глубокий вдох, мечтая, чтобы парень не воспринял ее колебания близко к сердцу. Но отказывать ему напрямую Лиза тоже поостереглась. Опасно подбрасывать ему мысль, что она собирается растить ребенка за пределами Восточного Берлина. Как-никак Хорст служит в народной полиции и его натренировали подозревать всех и вся.

– Спасибо, – улыбнулась Лиза и пожала ему руку, стараясь выглядеть искренней. – Правда, Хорст, я очень благодарна. Сегодня у Пауля великий день, и мне не хотелось бы его портить и строить непродуманные планы. Но я обещаю поразмыслить над твоими словами.

Удрученное лицо приятеля прояснилось, и он, наклонившись, чмокнул ее в щеку и сказал:

– Вот и славно.

Апрель 1962 года

Ули спустился в подвал кнайпе и вдохнул металлический запах свежевскопанной земли. Прислушиваясь к отдаленному стуку и шороху лопат в тоннеле, парень расстегнул рубашку и переоделся в пыльные рабочие штаны, висевшие на вбитом Юргеном в стену гвозде, взял кирку с налипшими на лезвие комьями грязи и засунул ее в свободную шлевку на поясе.

За четыре месяца раскопок временные обитатели подвала оставили там следы своего постоянного пребывания. У стен теснились десятки ведер, в которых Вольф каждый вечер вывозил отработанную породу на своем «НСУ-принце», – подвеску пришлось укрепить, чтобы выдержала сотни килограммов земли, которые под покровом ночи отправлялись подальше от бара. А лопаты и кирки парни втихую пронесли через служебный выход, который располагался во дворе и не попадал в поле зрения восточногерманских часовых.

Обнаженный по пояс Ули подошел к неприметной дыре, которая вела в тоннель, пролегающий под Бернауэрштрассе, и полез по лестнице вниз.

Коридор уходил на три с половиной метра под землю: как надеялся Ули, достаточно глубоко, чтобы никто не услышал их возни под полыми фундаментами жилых домов, но не слишком, чтобы не угодить в грунтовые воды.

Спустившись на дно, он встал на четвереньки, касаясь ладонями плотной влажной земли – единственной реальности его подземного существования. Парень пополз вперед, ощущая привычную ноющую боль в натруженных коленях; тесный тоннель меньше метра в ширину и высоту вызвал бы клаустрофобию у любого, кто не входил в их команду землекопов, но для Ули уже стал вторым домом. Пальцами он нашарил гладкие железные рельсы для узкоколейной вагонетки с электроприводом, которую Юрген смастерил, чтобы вывозить из все удлиняющегося хода почву. Весьма полезная штука, ведь лаз вытянулся почти до семидесяти метров, но Ули расстояние не пугало. Каждый шаг приближал его к Лизе, и парень сантиметр за сантиметром продвигался вперед по штольне, тускло подсвеченной лампочками на голом шнуре, которые Вольф развесил на деревянных балках, поддерживающих стены и потолок.

Ули выдохнул, отчего очки заволокло паром, и прислушался к гулу над головой: сейчас он был прямо под Бернауэрштрассе, и проезжающие по ней тяжелые машины создавали вибрацию, от которой из щелей между досками сыпалась пыль. Доносились даже приглушенные голоса пешеходов, редкие взрывы хохота сотен туристов, собравшихся посмотреть на стену, и оскорбительные выкрики в адрес пограничников, застывших спиной к западной стороне.

Ули притормозил, взглянув на балку, где висела небольшая табличка с надписью трафаретными буквами: «Вы входите на территорию Германской Демократической Республики», и усмехнулся. Табличку притащила Инге и прибила в том месте, где, как подозревали копатели, стояла стена. Рубеж они преодолели еще два месяца назад – поистине торжественный, исторический момент. Начиная отсюда, в тоннеле разговаривали только при крайней необходимости и шепотом, потому что в Восточной Германии устанавливали прослушку даже глубоко в земле, чтобы обнаруживать похожие лазы. Ребятам еще повезло, что их до сих пор не поймали и что какой-нибудь пограничник, услышавший их копошение, не бросил в ту сторону гранату и не разбомбил тоннель, похоронив строителей заживо.

Через несколько минут Ули дополз до конца хода, где возле небольшой вагонетки на корточках сидела Инге и ковырялась в земле лопаткой. Он улыбнулся, довольный проделанной работой. Копатели трудились по двое – Ули с Инге и Вольф с Юргеном – посменно по пять часов, разве что в этот раз напарница пришла пораньше, видимо собираясь установить новое колено вентиляционной шахты, начинающейся возле входа в тоннель, откуда внутрь поступал свежий воздух.

Ули мягко коснулся лодыжки Инге, чтобы не напугать, и девушка подвинулась, давая ему проползти к раскопу. Ули вынул из шлевки кирку и принялся долбить землю, периодически останавливаясь, чтобы размять онемевшие пальцы, а Инге наполняла тележку комьями почвы. Хотя в тоннеле и было сыро и холодно, от тяжелой работы – тем более что глинистая почва поддавалась с трудом – копателям становилось жарко, и вскоре Ули слегка вспотел, отчего инструмент выскальзывал из ладоней.

Через час Инге положила руку напарнику на плечо, и ребята поменялись местами: она начала копать, а он – перекладывать землю в вагонетку. После долгой работы в неудобной позе болела спина, и Ули на минутку-другую растянулся на полу, чтобы расслабить мышцы, а заодно прикинул, далеко ли ушел от нового колена шахты – примерно на полметра. Там было так узко, что копатели то и дело задевали друг друга руками.

После еще одного часа безмолвной работы Инге нервно оглянулась.

– Ули, – прошептала она, и он поднял голову от почти полной вагонетки. Девушка легонько постучала лопаткой по свежевскопанной земле и соскребла слой грязи, под которым наконец-то обнаружился фундамент.

– Рановато, – нахмурился Ули. Они рыли в направлении дома Лизы на Рейнсбергерштрассе и осторожно обходили другие здания, но, по всем расчетам, до нужного подвала оставалось копать еще несколько недель.

Друзья молча поползли обратно в пивную, но Ули знал, что Инге встревожена не меньше него. Добравшись до подвала, девушка подошла к сваленным в углу картам, которые они принесли из квартиры Ули, и развернула их прямо на полу.

– Не понимаю, – пробормотала она, опускаясь на четвереньки, чтобы изучить план местности. – Мы уже неделями копаем на юго-юго-восток от подпола, вымеряем расстояние… – Она ткнула пальцем в дом между Бернауэрштрассе и Рейнсбергерштрассе. – Преграда вот здесь, под Шёнхольцерштрассе. Может, мы наткнулись на старый фундамент, еще довоенный?

Ули выругался сквозь зубы. Как и во многих берлинских кварталах, на Шёнхольцерштрассе стояли в основном Mietskasernen – старые казармы, которые годами строились, достраивались и перестраивались, из-за чего превратились в подобие кроличьих нор: во дворах и двориках комнаты шли за комнатами, создавая хаотичный бесконечный лабиринт. Видимо, какой-то барак возвели основательнее, чем соседние, и вкопали фундамент глубже.

– И что теперь? – вздохнула Инге. – Будем прорываться в этот дом, а не в тот, который на Рейнсбергерштрассе?

– Слишком рискованно, – покачал головой Ули. Про казарму он знал одно: она находится на квартал ближе к стене, а потому охраняется куда лучше. – Надо его обойти.

Он выпрямился – спина хрустнула – и походил кругами по подвалу. Цель была почти рядом: еще неделька-другая, и они добрались бы до фундамента дома Лизы, успев до даты родов. А сколько дополнительного времени им понадобится теперь?

– Это только задержка, Ули, а не конец всему. – Инге свернула карты и посмотрела на друга; ее голубые глаза на фоне измазанных грязью щек сверкали еще ярче.

Ули охватила дрожь. Столько месяцев труда, столько дней, проведенных под землей… Он в прямом смысле прокапывал себе путь к счастливому будущему, а теперь оно ускользало у него из рук. Он рухнул на колени рядом с Инге и закрыл лицо ладонями, боясь, что в отчаянии просто закричит.

– Черт, черт, черт…

– Понимаю. – Инге положила голову ему на плечо, но ее слова были слабым утешением, если учесть, сколько дополнительных метров земли придется разрыть и сколько лишних дней на это уйдет. – Посоветуемся с Вольфом и Юргеном… вдруг найдется какой-то выход?..

Ее голова у него на плече вдруг стала невыносимо тяжелой, Ули резким движением сбросил ее и вскочил.

– Да какой тут может быть выход? Господи, Инге, теперь работа растянется еще на недели – недели, которых у Лизы уже нет.

– А то я не знаю. – Инге тоже поднялась. – Думаешь, я переживаю меньше тебя?

– Конечно, меньше, – бросил Ули. – Она моя невеста. И носит моего ребенка. Ты вообще не представляешь…

– Она моя подруга. – На лице Инге отразился тот же гнев, какой ощущал и Ули. – Ты сейчас злишься, но не смей срываться на мне. Я каждый божий день спускаюсь сюда и вкалываю не меньше твоего.

– Прости. – Ярость Ули испарилась так же быстро, как и возникла. Он снял очки и потер ноющую переносицу. – Я все понимаю, Инге, и очень тебе благодарен. Просто… забылся на минутку.

– Спасибо, что опомнился. – Она снова подошла к Ули по скрипучим доскам и обхватила себя руками. – Работа у нас не из легких, но сейчас нельзя ссориться. Просто нельзя.

– Знаю. – Повинуясь безотчетному порыву, Ули привлек подругу к себе, и ее острые локти впились ему в грудь. – Прости меня, Инге. Пожалуйста.

Девушка сначала напряглась, но быстро расслабилась в его объятиях.

– Прощаю. – Она отстранилась, и в голубых глазах заискрилась уверенность. – Мы уже близки к цели. У нас все получится, Ули. Гарантирую.

Апрель 1962 года

В ателье было не по сезону тепло, и Герда открыла выходящее на улицу окно и впустила в комнату весенний ветерок, который ласкал рулоны ткани, стоящие в рядок возле стены. Склонившаяся над древним раскройным столом Лиза подняла голову и сделала глубокий вдох, представляя себе каштаны и мягкое тепло летнего солнышка. До длинных томных июльских вечеров было еще несколько месяцев, но в сквозняке ощущалось обещание зеленой весны, и Лиза позволила себе насладиться мыслью о цветущей сирени, прежде чем снова вернется к работе.

Она провела рукой по разложенному на столе серо-голубому полиэстеру, с тоской вспоминая яркие краски летнего заката. Она уже со счету сбилась, сколько раз кроила эту блеклую ткань, превращая прочное, дешевое и скучное полотно в нарядные юбки и жакеты – идеальную униформу всех работающих женщин в районе. Сегодня Лиза приготовила материю для нового заказа – юбочного костюма для жены очередного партийного деятеля: придя в ателье, клиентка вынула из сумочки последний номер «Сибиллы» и показала портнихе фотографию-образец.

Лиза смотрела, как Герда пытается убедить фрау Беккер выбрать другой колер, который будет ей больше к лицу, нежели серо-голубой: например, малиновый или сливовый – классические тона, которые в сочетании с темными волосами смотрятся особенно элегантно. Пока швея снимала мерки, заказчица жадно разглядывала рулон красивого пурпурного льна, по-видимому купленного Гердой еще до закрытия границы, но все же отрицательно покачала головой. Лиза знала, что партийцы себе ни в чем не отказывают, в том числе в дорогих тканях, которые портниха доставала из закромов кладовой, но что подумают люди, если жена политика позволит себе такую роскошь?

Лиза сняла с шеи сантиметровую ленту и принялась кроить, посматривая на раскрытый журнал заказчицы не столько для вдохновения, сколько из любопытства. На нужной фотографии красовалась модель в очевидно немагазинном костюме – жакет с рукавом три четверти и юбка-миди, – идеальном, как считала Лиза, для сборищ самодовольных аппаратчиков, где столы ломятся от еды и напитков, которые в гастрономах «Консум» не найдешь.

«Например, персики», – мечтательно подумала девушка, и у нее аж живот подвело от тоски по персикам, которых она за всю беременность не видела ни разу. В последний раз она их ела во время учебы в Свободном университете, а сейчас уже сомневалась, что до возвращения на Запад ей достанется хотя бы один.

Придется довольствоваться яблоками.

Она положила руку на округлившийся живот: до родов оставалось совсем немного. От Инге и Ули несколько недель не было вестей, но Лиза знала, что ребята заняты тяжелой работой. Всякий раз, идя по Рейнсбергерштрассе, она представляла, как прямо у нее под ногами жених орудует лопатой, пробивая путь к подвалу ее прежнего дома.

Ей не терпелось вдохнуть воздух Западного Берлина, но она не могла отрицать, что с каждым днем перспектива побега становится все рискованнее. На седьмом месяце и с большим животом Лиза двигалась неуклюже, поэтому в голову постоянно лезли тревожные мысли, что ползти по узкому тоннелю будет неудобно и даже опасно. А вдруг она застрянет где-то под Бернауэрштрассе? Или так перенервничает, что начнутся преждевременные роды? Она частенько просыпалась от кошмаров, что в тоннеле у нее отойдут воды, а ребенок окажется в неправильном предлежании, и хотя после пробуждения вспоминала, что весь путь на свободу займет лишь несколько минут, где гарантия, что она не задержит других беглецов?

Нужно было учесть слишком много факторов, ведь практически на каждом этапе что-то могло пойти не так.

И все же…

Она снова заглянула в «Сибиллу», задумавшись о том, что сулит красивая картинка. В отличие от прошлых выпусков, где модели напоминали безжизненные манекены на фоне тщательно продуманных декораций, эту девушку сфотографировали в разных районах Восточного Берлина: вот она идет по широкому бульвару недавно переименованной Карл-Маркс-аллее, вот танцует в народном парке Фридрихсхайн, а распустившаяся листва бросает на нее причудливую узорчатую тень.

Еще на одном снимке модель отдыхала на скамейке в метро. В плане стиля эффект достигался легко: пусть Лизе костюм казался безвкусным и устаревшим, девушка выглядела современной и беззаботной, будто ждала поезд, который с ветерком довезет ее куда угодно.

А ведь в последнее время пассажиры подземки старались лишний раз не смотреть друг другу в глаза, особенно когда проезжали ныне заколоченные станции Западного Берлина. Люди боялись перехватить чужой взгляд: вдруг незнакомец примет любую их эмоцию за желание вернуть все как было, когда поезда еще останавливались на каждой станции и открывали двери. Теперь же, если случайно нахмуришься или вымучишь улыбку, к тебе может нагрянуть тайная полиция, науськанная стукачом, жаждущим выказать преданность государству.

ГДР могла обещать что угодно, но Лиза прекрасно видела, сколько ограничений страна накладывает на своих жителей. Поэтому девушка была готова на все, лишь бы вернуться туда, где она ощущала себя свободной.

Отрезав от рулона кусок нужного размера, она разложила на нем сделанные Гердой выкройки для костюма фрау Беккер и стала прикалывать их к ткани, стараясь придвинуть поплотнее друг к другу. «Supraspinatus [23], – вспомнила Лиза уроки анатомии в университете и прикрепила к полиэстеру фрагмент для кокетки. Затем взяла кусок выкройки для плеча жакета. – Subdeltoid bursa [24]».

– Здорово выходит, – похвалила Герда, подойдя к помощнице сзади.

– Спасибо, – ответила та и выпрямилась, неловко сжимая опухшими пальцами сантиметровую ленту. – Симпатичный костюм. Думаю, фрау Беккер понравится. – Она потянулась за следующей деталью, половиной спинки, и разложила ее на полотне. Трапециевидная мышца. Мышца, поднимающая лопатку. – Жаль, что она выбрала серо-голубой. Ей гораздо больше пойдут розовые тона.

– Ей и голубой к лицу, – помешкав, произнесла Герда, залезла в карман рабочего фартука и достала оттуда ключи от ателье. – Мне сегодня вечером к дочке в школу. Закроешься сама?

– Конечно.

– Родительские собрания, походы к врачу, утренники… – усмехнулась Герда и положила ключи на стол. – Скоро и тебя ребенок заставит по всему городу бегать.

– Поскорей бы, – улыбнулась Лиза, представляя, как малыш надрывно вопит в квартире Ули.

– По крайней мере, без помощи ты не останешься, – продолжила наставница. – Для матери-одиночки нет места лучше Восточной Германии. Ты уже встала в очередь в ясли?

– Пока нет. – Лиза подняла голову.

– Это нетрудно организовать. Когда у меня появилась Фрида, государственные садики пришлись очень кстати. О ней так хорошо заботились, что я совсем скоро вернулась на работу, дабы вносить свой вклад в экономику.

Лиза проводила Герду до дверей, помахала ей рукой на прощание и снова подошла к столу. Ее все сильнее удручали их странные беседы, которые начинались совершенно непринужденно, а потом резко становились неестественными и картонными. И почему Герда вдруг начала говорить штампами с плакатов?

Через несколько часов Лиза закончила кроить детали для костюма фрау Беккер, и к тому времени приятный обеденный ветерок сменился вечерним морозцем. Она собрала обрезки и оставила на столе только фрагменты будущих юбки и жакета, чтобы завтра приколоть их к манекену. Затем подмела пол и задернула шторы на окне, но вдруг замерла, заметив между рамой и стеной какой-то предмет.

Маленький пластиковый кругляшок совершенно не бросался в глаза: подумаешь, небольшой залом в гипсокартоне, вылезшем из-под рамы всего на сантиметр. Раздвинутые шторы полностью скрывали непонятную вещицу от глаз, и Лиза потянулась достать ее, но вовремя отдернула руку. Вдруг жучок?

Тогда лучше его не трогать. Она взволнованно задернула шторы, выключила свет и закрыла ателье.

«Штази», – с ужасом думала она по пути домой, понимая, что неведомый шпион прослушивал и записывал все ее разговоры с Гердой. Лиза вспомнила, как они обсуждали клиенток, сплетничали по мелочи, делились бытовыми происшествиями и сокровенными мыслями, которые никак не предназначались для лишних ушей. А Герда знает, что ателье под наблюдением? Подозревает?

– Лиза.

Она так погрузилась в свои мысли, что едва не прошла мимо Инге, даже не заметив ее; и хотя сердце затрепетало от надежды услышать от подруги долгожданные вести, Инге появилась на редкость не вовремя, ведь Лиза только что обнаружила подслушивающее устройство.

– Не здесь, – прошептала она. – Через пять минут в Вайнбергспарке.

Увидев краем глаза, что Инге кивнула, Лиза прибавила шаг, позволяя подруге затеряться среди других пешеходов и двинуться следом.

Возможно, она перегибает палку, но, если Штази уже начала за ней приглядывать, лучше перебдеть, чем недобдеть. Прослушивающие устройства казались атрибутами шпионских фильмов и книг про Бонда, где в нашпигованных жучками номерах отелей разведчики и террористы за бутылочкой отравленного виски планируют государственные перевороты, но зачем протоколировать разговоры о длине юбок и метраже полиэстера? Сама мысль, что они с Гердой попали в поле зрения тайной полиции, выглядела абсурдной. С чего бы? Но потом Лиза вспомнила, как в августе ее притащили в полицейский участок и как она писала Ули письма сразу после закрытия границы.

Да еще тоннель.

Republikflucht, бегство из республики, именно так называется преступление, которое она планирует совершить. Раз уж она свободно разгуливает по кварталу, значит, в подготовке к побегу ее не обвиняют – пока. Но если в ателье установили прослушку, получается, что Штази уже собирает на Лизу досье. Или это просто уловка, чтобы припугнуть потенциальных перебежчиков?

Лиза представила, как из верхних окон зданий за ней наблюдает неведомое, но всесильное существо, и юркнула в парк, борясь с желанием поднять взгляд.

Она зашла в кафе-стекляшку, купила кофе и села за столик на террасе, глядя, как на покатой лужайке малыши играют в догонялки. Во времена ее детства парк больше напоминал руины, и родители ребят, с которыми водилась Лиза, требовали, чтобы те не лазали на кучи бетона и арматуры или хотя бы были осторожнее. Вскоре Лизу вместе с приятелями записали в пионеры, чтобы учить прославлять социализм под бдительным оком звеньевых, талдычащих заезженные лозунги.

«И все ради того, чтобы привить детям правильное мышление», – подумала она, размешивая в кофе молоко.

Но если государство так успешно воспитывает молодежь в духе социализма, зачем тогда прослушивать разговоры граждан?

Когда Инге опустилась за соседний столик, Лиза не осмелилась ни улыбнуться, ни даже посмотреть на подругу, а тем более поздороваться: мания преследования мурашками ползла по позвоночнику.

– Как дела? – негромко спросила подругу Лиза.

– Хорошо. А у тебя?

Лиза рискнула покоситься на Инге и с удивлением отметила, что за несколько месяцев разлуки подруга стала ужасно бледной и худой: раскопки лишили ее женственных изгибов. Неужели Ули не меньше измучился за долгие недели работы?

– Увидела тебя, и сразу легче, – призналась Лиза. После обнаружения жучка казалось рискованным общаться с западными берлинцами, но соблазн был слишком велик: Инге виделась ей маяком в штормящем море, светом, успокаивающим в тревожные времена. – Уже пора?

– Пока нет. – Подруга полезла в сумочку, достала оттуда книгу, раскрыла и принялась с показным усердием «искать» нужную страницу.

– Как это? – У Лизы сердце в пятки ушло.

– Появились… сложности. Потребуется еще месяц до… финала. – Инге оторвалась от книги и стрельнула голубыми глазами в Лизу. – Прости. Мы и так торопимся изо всех сил.

Лиза сморгнула некстати навернувшиеся слезы. Еще месяц ожидания. Как ей выдержать?

– Ясно, – пробормотала она, проглотив вставший в горле комок, и краем глаза увидела, что подруга отчаянно хочет объясниться, утешить ее, но боится привлечь ненужное внимание.

– Если надо потянуть подольше, подождать, когда малыш родится…

– Нет. Скажи, чем помочь. Что я… – Лиза осеклась, еле сдерживаясь, чтобы не садануть кулаком по столу. Ее и так пугала перспектива ползти с животом по тесному тоннелю через границу, но мысль, что придется ждать и пробираться под землей на восьмом месяце, приводила в ужас. Однако иных вариантов не оставалось. Не лезть же в Западный Берлин с младенцем на руках? – Что я могу сделать?

– В Бернау живет одна пара, брат и невестка Юргена. Я пока не успела предупредить их, что все откладывается. – Инге вытащила маленькую бумажку и заложила между страницами книги, затем подвинула томик к краю стола и полезла в кошелек за восточными марками, чтобы расплатиться за кофе. – Свяжись с ними и скажи, что придется подождать.

– Ладно. – Лиза посмотрела поверх плеча подруги на мужчину, который слишком уж вдумчиво читал газету, на женщину, которая чересчур уж долго ела булочку с джемом. Затем Лиза еще раз встретилась глазами с Инге; ей хотелось поговорить еще, узнать новости об Ули, но она понимала, что встреча и так непозволительно затянулась.

– Лиза, – глухо добавила Инге, поднявшись из-за стола и наматывая на шею бежевый шарф, – стоит Штази пронюхать о наших делах, и… – Она осеклась. – Никто тебя не осудит, если ты решишь отступить, пока не поздно. Можно подождать несколько месяцев, даже год, пока малыш не подрастет…

Лиза подумала о микрофоне в ателье Герды и тряхнула головой, будто сгоняя с плеча муху:

– Нет, это наш единственный шанс. Передай Ули, что мы скоро увидимся.

– Передам. Береги себя, Лиза.

Та не решилась проводить подругу взглядом. Дождавшись, пока Инге скроется из виду, Лиза посидела еще чуть-чуть, а потом и сама встала со стула, разгладила складки на пальто и незаметным жестом сгребла в рукав книгу с адресом брата Юргена, которой Инге прижала к столу счет.

Май 1962 года

Ули стоял у себя в спальне и слушал приглушенный шум воды в душе в противоположном конце коридора. Глядя на свое отражение в зеркале на дверце шкафа, он впервые заметил, насколько изменился за месяцы раскопок. Он и раньше был стройным, но за долгое время под землей живот стал впалым как никогда, а под слоями грязи вздулись натруженные сухие мышцы. Ули потер руку, открывая полоску нездорово бледной, почти прозрачной кожи. Когда же он в последний раз выходил на солнце?

Он прошел на кухню и достал из холодильника бутылку пива, прислушиваясь к негромкому голосу Инге: принимая душ, она мурлыкала какую-то песню. После каждой смены в тоннеле они возвращались к Ули в квартиру, мылись, а когда наставало время, спускались обратно в подвал «У Зигги». Ули дал ключи и Юргену с Вольфом, чтобы те тоже могли приводить себя в порядок: негоже ехать через полгорода перемазанными грязью, навлекая на себя лишние подозрения.

Квартира стала напоминать вокзал. Рядом с кроваткой в детской и за диваном в гостиной грудами лежали спортивные сумки с одеждой, а холодильник ломился от продуктов, которых Ули не покупал. Почти каждый день, возвращаясь домой, он натыкался на Юргена, спящего то на диване, то на кровати, или на Вольфа, готовящего еду; включая телевизор, Ули попадал на любимый канал Инге. Это трогало до глубины души: компания делала квартиру Ули куда больше похожей на настоящий дом, чем сразу после того, как Лизу заточили внутри ГДР.

Он вернулся в спальню и рухнул на матрас в ожидании своей очереди идти в душ. Аккуратно пристроив на животе бутылку пива, попытался разобрать, какую песню поет Инге. Потом закрыл глаза и представил, что в ванной сейчас моется Лиза, фальшиво мурлыкая под нос мелодию Элвиса Пресли.

Через несколько недель так и будет. Какой станет его жизнь, когда Лиза вернется? Он почти воочию видел ее, как начало фильма. Они поселятся здесь, в его квартире, но сначала вместе обставят ее как следует; вернутся в университеты, каждый в свой, и закончат учебу, которую пришлось отложить. Будут ходить на занятия, держась за руки, а по дороге домой – заглядывать в кафе на романтический ужин…

Ули открыл глаза, и его блаженная улыбка померкла. Жизнь с Лизой уже никогда не будет такой, как до появления стены. Да и о какой учебе можно думать, если у них вот-вот родится ребенок? Как только отцовские деньги кончатся, Ули придется искать работу, причем хорошую, чтобы нанять няню: Лиза ведь тоже должна вернуться в университет. Но кем он может устроиться?

Ули здорово изменился с прошлого лета, да и Лиза наверняка стала другим человеком. Согласится ли она на ту жизнь, о которой они мечтали, когда планировали пожениться?

Дверь в ванную скрипнула, и в спальню босиком прошлепала Инге в домашнем халате Ули и с тюрбаном из полотенца на голове.

– Что случилось? – Она потянулась к прикроватной тумбочке, где Ули хранил пачку сигарет – скорее для нее, чем для себя, – и села на край постели. Светло-голубые глаза без привычной туши для ресниц казались призрачными.

– Да ничего. – Ули поднялся, прошел на кухню, достал из холодильника бутылку пильзнера, открыл и, вернувшись в комнату, протянул подруге. – А почему ты спрашиваешь?

– Ну просто видок у тебя был такой, – пожала плечами она.

– Какой?

– Такой, как в тоннеле. – Инге зажгла сигарету и прилегла на кровать, опершись на локти. – Когда ты вроде бы здесь, но на самом деле нет. Понимаешь, о чем я?

Он побарабанил мозолистыми пальцами по горлышку своей бутылки.

– Через несколько дней мы доберемся до Митте, и я… мне кажется, все наконец свершится.

– Да? – Инге выдохнула облачко дыма; на фоне махрового тюрбана черты ее лица казались еще более острыми. – Что именно?

– Ну… – протянул Ули, не зная, как описать свои чувства словами. – Лиза беременна.

– Я в курсе, – улыбнулась подруга. – И она прямо сияет. Ты волнуешься, как протащить ее через тоннель? Обещаю, мы позаботимся о ее безопасности.

– Не в этом дело. – Он поддел краешек пивной этикетки ногтем с въевшейся грязью. – Просто… дальше-то что? Я столько сил положил, чтобы организовать побег Лизы, столько думал, как мы заживем здесь вместе, но в итоге может получиться совсем не так, как мы мечтали. А если мы поймем, что больше не… не подходим друг другу, как раньше?

Он поднял глаза на собеседницу, а та размотала тюрбан и потрясла головой, расправляя волосы. Не верилось, что двадцать минут назад Инге была жутким грязным чучелом, вылезшим из-под земли, и что еще через двадцать минут чистенькая румяная студенточка превратится в ухоженную и нарядную молодую женщину и выпорхнет из квартиры. До закрытия границы Ули воспринимал Инге прежде всего как приятельницу Лизы – яркую, сияющую, на чьем фоне достоинства самой Лизы как-то терялись. Но после стольких часов, проведенных вместе под землей, он разглядел в Инге настоящего друга, какого не ожидал найти, – того, для которого честность и искренность превыше всего, а остальное не в счет.

– И только? – Инге прикусила сигарету, руками распутывая мокрые волосы. – Ули, а если бы она не оказалась по ту сторону стены? Если бы вы еще год назад поженились, а теперь пришли к той же мысли. – Похоже, она углядела тревогу на лице Ули, потому что улыбнулась и стряхнула пепел с сигареты в пустую чашку, стоящую на прикроватной тумбочке. – Я не хочу тебя разочаровывать, просто выдвигаю аргументы. Вы в любой момент можете понять, что не подходите друг другу. Но суть в том, что Лизе надо сделать выбор самой.

Он не знал, что ответить.

– Ну вот смотри, ты же ее любишь? Поэтому, как бы то ни было, вы поступили правильно. Она ведь стремится на Запад не только ради тебя. Она хочет стать врачом. Дать ребенку ту жизнь, которую она ему желает. По-моему, ты – вернее, мы все – лишь даем ей выбор. Пусть живет по своим правилам. И если она захочет остаться с тобой, то прекрасно. – Инге вскинула голову и заговорила чуть жестче: – Но если ты копаешь тоннель, надеясь, что Лиза будет обязана тебе своей свободой, то ты ничем не лучше Штази.

– Да, ты права, – признал Ули. Раньше ему даже не приходила в голову такая мысль.

– Еще как права. – Инге слезла с кровати и повесила сырое полотенце на сгиб локтя. – Но раз уж тебя это беспокоит, ты человек порядочный. – Она замялась и неожиданно покраснела. – Никто не говорит, что вы будете жить долго и счастливо и умрете в один день. Брак есть брак, ничего не поделаешь. И все же я по-прежнему считаю, что вы с Лизой созданы друг для друга. – Она подошла к Ули, положила руку ему на плечо, и он почувствовал, как сомнения отступают. – Ты искренне любишь Лизу, потому и рискуешь. И ты знаешь, что я этим восхищаюсь. Обещаю, Ули, ты никогда не пожалеешь о своем решении.

Апрель 1962 года

Лиза вышла из метро и сощурилась от солнца. По проезжей части ползли забитые людьми «трабанты», через дорогу средневековые фахверковые дома соседствовали со строгими бетонными многоэтажками и строительными площадками, а виднеющийся вдалеке шпиль старинной церкви казался чужеродным элементом среди блестящих крыш свеженьких зданий.

По извилистым улочкам она миновала исторический центр, вспоминая адрес, который Инге спрятала в дешевой маленькой книжке.

Как и во многих районах, опоясывающих Восточный Берлин, в Бернау ощущался резкий контраст старого и нового: древние городские стены соседствовали с монолитными рядами скучных жилых домов. Серые бетонные коробки с белеными рамами окон стояли так близко друг к другу, что можно было представить, как жильцы перегибаются через перила балконов над узкой пропастью между зданиями и разглядывают новые шторы и сервизы соседей.

Но, пожалуй, архитекторы как раз и добивались, чтобы люди знали: даже дома за ними постоянно наблюдают и никакого личного пространства и свободы у них нет и в помине.

Наконец Лиза остановилась возле здания, адрес которого выучила наизусть. Оно ничем не отличалось от соседних: типичный новый plattenbau [25] из таких же бетонных плит, из каких собирали стену на Бернауэрштрассе.

Лиза зашла в подъезд и стала подниматься по лестнице, но на полпути у нее скрутило живот, причем так сильно, что аж голова закружилась.

Девушка вцепилась в перила. «Ложные схватки, – подумала она, поглаживая живот. – Погоди пока, малыш».

В коридоре на четвертом этаже тихонько зудели люминесцентные лампы, а на полу лежал рыжий ковролин, истертый тяжелой поступью местных обитателей. Лиза вспомнила про микрофон в ателье, аккуратно запрятанный в старую оконную раму: уж здесь-то Штази не пришлось бы хитрить, ведь можно вмонтировать любые прослушивающие устройства в штукатурку еще на этапе строительства.

Она дошла до третьей двери слева от лифта и дважды постучала, а когда услышала из квартиры приближающиеся шаги, растянула губы в дежурной улыбке.

Открыла ей стройная незнакомка, в ногу которой вцепился растрепанный ребенок.

– Биргит, дорогая! – Лиза раскрыла руки для объятий, и хозяйка квартиры с поразительным самообладанием прижала ее к себе.

– Как же я рада тебя видеть! – Тон женщины был не менее радушным, но на красивом лице мелькнуло недоумение. – Боже, мы ведь не встречались со времен…

– Да, со дня рождения Томаса, – повторила Лиза фразу, подсказанную Инге, и собеседница слегка оттаяла. – Зигфрид и Вильма тогда напились и упали в фонтан сказок, помнишь?

– Такое забудешь! – влет ответила Биргит. – Зигфрид еще полез целоваться к статуе Золушки.

Лиза выдохнула, чувствуя, что градус напряжения спал. «Это ведь невестка Юргена, – подумала она и перевела взгляд на девочку, которую та взяла на руки. – А это Вилла».

– Нам еще столько всего надо обсудить, а малышке не мешало бы подышать свежим воздухом, – заметила Биргит, легонько подбросила дочку, а поймав, ласково сжала в объятиях, отчего девочка восторженно просияла. – Может, прогуляемся до парка? Пойду возьму ее курточку.

Через час Лиза забралась в полупустой вагон городской электрички и направилась к свободному месту. «Отлично», – воодушевленно подумала она, когда состав отчалил от станции. Лиза шепотом передала Биргит всю необходимую информацию: где и когда сообщит, что тоннель готов, и как беглецы узнают человека, который проведет их семью ко входу.

«На Нордбанхофе вас будет ждать женщина; если она в красном, то идите за ней», – объяснила Лиза, но по лицу собеседницы поняла, что та жаждет подробностей, которые пока нельзя открывать. Лиза побоялась говорить, где располагается вход в тоннель: она, конечно, не сомневалась, что Биргит правда хочет переправиться на Запад, но вдруг за ней следят агенты Штази? Вдруг на ее мужа, брата Юргена, донес кто-то из коллег или прослушка перехватила личный разговор супругов, когда те думали, что уж дома-то можно безопасно обсуждать крамольные темы. Информацию можно было получить как угодно, и Лиза слишком хорошо понимала, что любой неверный шаг поставит под угрозу и всю операцию, и тех, кто собрался бежать.

Она и сама не знала многих деталей – только те, о которых говорила Инге, хотя и та явно о многом умалчивала. Но Лизу здорово мотивировала мысль, что она не одна: вокруг полно таких же людей, как она, кто владеет лишь обрывочной информацией, которая вскоре соберется в единую картину – план побега из Восточного Берлина.

Она закрыла глаза и задремала под убаюкивающее покачивание вагона. Как же будет прекрасно, когда она снова сможет открыто выражать свои мысли и чувства!

Подъезжая к станции Фридрихштрассе, поезд заскрипел тормозами, и Лиза очнулась. Она схватилась за поручень, поднимаясь с сиденья, а когда состав с визгом остановился, открыла дверь и шагнула на платформу.

Еще ничего толком не произошло, но Лиза уже поняла, что сейчас будет: время словно замедлилось, когда ее каблук зацепился за направляющую раздвижной двери. Девушка качнулась вперед, но туфля застряла прочно, и Лиза кубарем вывалилась наружу и растянулась внизу, слыша испуганные крики и чьи-то шаги.

– Помогите!

Хрустнули запястья, которые она инстинктивно выбросила вперед, чтобы уберечь живот, но все равно приземлилась именно на него, причем с такой силой, что стало нечем дышать. «Только не это», – мелькнуло в голове, и от страшной боли потемнело в глазах. Пока чужие невидимые руки переворачивали Лизу на спину, она почувствовала, как между ног хлынул теплый поток, и содрогнулась от спазма – сначала одного, а почти сразу и другого, уже слишком мощного и резкого, чтобы принять его за ложные схватки.

«Еще же целый месяц, сейчас слишком рано…»

– Как вы?

– Кто-нибудь, вызовите скорую!

Лиза открыла затуманившиеся глаза и увидела склонившегося над ней народного полицейского, который, стиснув квадратные челюсти, бережно придержал ее за плечо.

– Не двигайтесь, фройляйн. Помощь уже в пути.

– Еще слишком рано, – выдавила она, ощущая болезненные схватки; кровь уже залила юбку так, что хоть выжимай, а сознание упорно ускользало. – Еще рано, малыш…

– Помощь едет.

Лиза закрыла глаза, представляя лицо Ули, его руки, обнимающие ее, а тем временем незнакомые люди погрузили ее на носилки и понесли прочь.

Ули стоял в сыром тоннеле и, сощурившись, всматривался в темноту, ковыряя на пару с Вольфом землю над головой. По его подсчетам, они почти добрались до нужного подвала, а потому не решались включать лампы на время работы: здесь свет мог пробиться сквозь доски пола и выдать копателей.

Ули задержал дыхание, чувствуя, как после долгого кропотливого труда в полной тишине ноют плечи. Хоть весь тоннель и поддерживали балки над головой, сейчас между парнем и землей не было ничего: одно неверное движение – и почва обрушится, похоронив друзей заживо. Именно поэтому Ули и попросил помочь пробить выход именно Вольфа, а не Инге, а еще потому, что в доме их могли ждать люди из Штази, уже давно засекшие шорох лопат.

Полный дурных предчувствий, Ули проверил, на месте ли пистолет, который он засунул за ремень штанов сзади. Оружие купил Юрген на черном рынке, и парни, движимые странными понятиями о джентльменстве, ни словом не обмолвились об этом Инге.

С потолка мелким дождичком посыпалась глина, и Вольф выругался сквозь зубы, а Ули постарался не показать раздражения, что под лопатой пока не обнаружилось ничего, кроме земли. Он всей душой надеялся, что не просчитался: ведь он сам скомандовал рыть вверх именно здесь, прорубая узкий лаз, в котором сначала едва получалось стоять на четвереньках, а теперь требовались устойчивые ступени, прочно вбитые в неподатливые стены. Если все пойдет по плану, побег можно будет организовать уже на этой неделе… но если Ули ошибся, пусть даже на несколько метров, они вылезут во дворе дома прямо в руки полиции или, хуже того, упрутся в бетонную плиту.

Ули прислушался, стараясь уловить звуки над головой – шаги, шорох автомобильных шин, отдаленные отголоски радио, – но там царила гнетущая тишина, поэтому парни продолжили рыть. Шахта была очень узкой, и Ули то и дело натыкался на Вольфа, а в какой-то момент поймал себя на том, что скучает по Инге: они отлично сработались и ухитрялись даже в тесноте двигаться так, чтобы не задевать друг друга. Но Инге рано утром уехала в Восточный Берлин, чтобы напоследок разведать обстановку на Рейнсбергерштрассе.

Наконец лопата Ули ударилась во что-то твердое. Он покосился на Вольфа и увидел на лице товарища отражение собственного волнения и страха, после чего уже руками прикоснулся к потолку и ощутил дерево. Очень осторожно и тихо Ули поскреб по неровным доскам, которые устилали подвальный пол.

Продолжая с новыми силами шкрябать по деревяшке, он расчистил пятачок размером примерно с ладонь. В какой-то момент Вольф потеребил Ули за плечо, а когда тот обернулся, покачал головой, мол, хватит.

Останавливаться Ули не хотелось, но он понимал, что Вольф прав. Хоть они и расчистили совсем мало, стоит убрать землю и с других досок, и риск выдать себя сильно возрастет: например, в подвал спустится какой-нибудь сторож, слесарь или смотритель дома, наступит куда не надо и услышит, что под деревом не грунт, а полость. Нет, полностью снимать половицы нужно непосредственно во время побега.

Вольф приподнял массивную доску из тех, которыми они подпирали стены и потолок тоннеля, а Ули посторонился, чтобы друг подставил ее под расчищенную половицу. Вряд ли, конечно, кто-то в ближайшие дни наступит именно сюда, но, если такое случится, нехорошо, если человек провалится ногой в шахту и поймет, что под домом пролегает подземный ход.

Друзья отползли обратно в Западный Берлин, и Ули засек, сколько времени занимает путь из одного конца в другой: семнадцать минут. Когда они с Вольфом добрались до подвала «У Зигги», Ули не сдержал победного вопля.

– Наконец-то! – Он сгреб друга в охапку, и тот рассмеялся, смущенный таким внезапным и бурным проявлением радости. – Позвони Юргену. И Инге позвони. Нам еще кучу всего надо сделать: назначить день, лучше побыстрее, а то и прямо завтра, а потом…

– Ули! – позвала его появившаяся в дверях Инге, резко оборвав спонтанное торжество парней звенящим голосом. На ней был синий жакет поверх коротенького платьица, ноги обтягивали белые чулки, а туфли с ремешком в грязном подвале выглядели до неприличия чистыми.

Девушка перешагнула через сломанную лопату и словно через силу улыбнулась:

– Поздравляю, Ули. Ты стал отцом.

Лиза смотрела в сероватый, как морская пена, потолок больничной палаты и старалась сдержать слезы от нахлынувших на нее смешанных чувств: радости и облегчения, вселенской усталости и боли. Потом она опустила взгляд на краснощекого младенца, который дремал в колыбельке рядом с кроватью: крошка Руди появился на свет гораздо раньше, чем ожидалось. Внезапное падение и страшный испуг вызвали преждевременные роды, но, к счастью, обошлось без осложнений для малыша.

Чего не скажешь о Лизе. Она покосилась на собственную руку в гипсе и прислушалась к больничному шуму: писку аппаратуры, звяканью инструментов, шагам. Во время родов она потеряла много крови, больше, чем женщины обычно теряют, а при падении сломала запястье. Сквозь морфиновый туман пробивалась паника из-за нынешних обстоятельств. Врач заверил Лизу, что она полностью восстановится, но как ползти по тоннелю со сломанным запястьем и с младенцем в охапке?

Она откинулась обратно на подушку и опустила здоровую руку («Всего лишь растяжение», – сказал доктор) в колыбельку. Руди спал и выглядел на удивление спокойным для малыша, который появился на свет в столь драматических обстоятельствах; конечно, он был меньше других младенцев, но, к счастью, родился абсолютно здоровым, тихим и симпатичным. Лиза провела пальцем по тепленькой щечке, чувствуя, как центр вселенной необратимо смещается на Руди.

Ее сын. Все долгие месяцы беременности она была так сосредоточена на грядущем побеге из Восточного Берлина, что ребенка воспринимала только как помеху: с большим животом ползти неудобно, боли будут мешать. Но теперь, когда малыш родился, она уже не представляла, как мир вообще мог существовать без него: без его реденьких черных волосиков, торчащих таким же чубчиком, как у Ули, и без остренького, как у Лизы, носика.

И почему она не дала себе насладиться месяцами, когда они с Руди еще были одним целым?

Она прислушалась к частому и слабому дыханию малыша: легкие пока только учились правильно делать свою работу.

А здесь, в мире за пределами маминого живота, учиться придется многому и многим же рисковать.

– Я тебе помогу, – сонно пробормотала Лиза и устало закрыла глаза.

– Лиза!

Она очнулась, а когда сумела сфокусировать взгляд, то увидела не на шутку встревоженного отца.

– Слава богу. Когда мы услышали, что случилось… ты как себя чувствуешь?

Лиза попыталась приподняться и поморщилась от боли, когда случайно оперлась на травмированное запястье. Напротив кровати стоял Пауль, держа Руди на руках и что-то шепча ему на ушко.

– Все нормально, – заверила отца она, и он чмокнул ее в щеку. – У нас обоих все хорошо.

– Я побеседовал с твоим лечащим врачом, и мы договорились, что ты еще побудешь здесь под наблюдением. Так как ты себя чувствуешь? – повторил Рудольф, будто забыв, что уже задавал этот вопрос. – Как давление? Голова не кружится?

– Говорю же, все нормально, – ответила Лиза и откинулась на подушку. – Разве что чувствую себя полной дурой.

– А ты и поступила как полная дура, – буркнул брат, покачивая на руках Руди. Пауль наверняка примчался в больницу прямо с дежурства: на нем по-прежнему была серо-зеленая форма, а фуражка лежала на столике. – Это же надо додуматься! Ты ведь могла убиться! Что ты делала на станции Фридрихштрассе?

– Да ладно тебе, – промямлила Лиза. – Просто каблуком за решетку зацепилась.

– А что ты вообще забыла на той станции? – напирал брат. – Если у тебя там были какие-то дела, ты могла послать меня или Анну, а не переться самой через полгорода!

– Боюсь, это я виноват, – вклинился отец и поднял руку, пресекая спор. – Я попросил ее вернуть книгу, которую брал у фрау Боттчер.

Лиза удивленно приподняла брови, но папа сидел с абсолютно честным лицом. Даже несмотря на сильные лекарства, она поняла, что отец ее покрывает: неужели узнал, зачем ей было нужно на Фридрихштрассе? Или только подозревает?

– Больше не смей меня так пугать, – сердито выдохнул Пауль.

– Ну ладно вам, успеете еще поругаться, – отмахнулся Рудольф. – А сейчас я хочу посмотреть на своего внука.

Пауль осторожно передал ему малыша, и Лиза едва сдержала слезы, глядя, как отец ласково поцеловал Руди в лобик.

– Здравствуй, мой мальчик. – Рудольф посмотрел на Лизу повлажневшими глазами. – О господи… С тех пор, как мы потеряли твою маму, в семье словно образовалась брешь, а теперь мы снова стали единым целым.

Лиза тоже это чувствовала: малыш идеально помещался в руках деда, будто наконец-то найденный кусочек пазла, а радость Рудольфа – их общая радость – навевала такую безмятежность, какой Лиза в жизни не ощущала.

И этот кусочек папа скоро потеряет. Хоть Рудольфу и казалось, что теперь их семья стала полной, Лиза знала, что это не так: не хватало еще Ули. Ей вот-вот придется оставить половину сердца здесь, и хотя она уже смирилась с тем, что отцу и Паулю ее побег доставит неприятности, появление Руди и его неизбежный переезд на другую половину города придали Лизе новую уверенность в правильности принятого решения, пусть и болезненного.

А ведь она только что сделала своего отца дедушкой. Разве можно так быстро лишить его долгожданного внука?

Пауль обошел кровать и придвинул себе табуретку. Затем приобнял Лизу за плечи и протянул ей платок: она и сама не заметила, как расплакалась.

– Простите меня, – выдавила она, промокнув щеки. – Я слишком долго принимала вашу заботу как должное, и я… я хочу, чтобы вы знали, как сильно я вас обоих люблю и насколько я вам благодарна…

– Мы знаем, – спокойно произнес Пауль, и у Лизы заныло сердце. – Мы очень гордимся тобой, сестренка. Очень гордимся.

– Простите, – повторила она и, отстранившись, сложила платок по заглаженным складкам. – Смотрите, как я расклеилась. Гормоны, наверное… Обычно я не такая сентиментальная.

– Если нельзя быть сентиментальной, когда приводишь в мир нового человечка, когда же можно? – Отец мягко покачивал Руди. – Как назовешь?

У нее еще хватит времени погоревать из-за того, сколько боли она принесет близким, а сейчас Лиза прерывисто вздохнула и посмотрела отцу в глаза.

– В честь тебя, пап. Рудольф Ульрих Нойман. Руди. Как дедушка.

Через пятнадцать минут Пауль ушел бродить по коридору в поисках кофе, а отец подкатился поближе к кровати и тихонько сказал, поглядывая на спящего внука:

– К нам домой сегодня приходила гостья. К тебе. Твоя старая подруга… шведка.

– Пап, я… – встревожилась Лиза.

– Я рассказал ей, что произошло. Не хотел, чтобы она волновалась, – мягко перебил отец, устраивая малыша поудобнее у себя на руках. Затем он поднял глаза и наткнулся на испуганный взгляд Лизы. – И еще не хотел, чтобы волновался он.

Пусть отец и утверждал, что солидарен с Паулем, сейчас он говорил до опасного безрассудно, и от этой редкой откровенности у Лизы появилось ощущение, будто она бредит под действием морфия.

– Пап, я…

– Ты теперь отвечаешь не только за себя, но и за ребенка, – прошептал тот, покосившись на открытую дверь палаты. – Что бы ты ни решила, знай: я во всем тебя поддержу.

В квартире Ули горел тусклый свет, а льющаяся из динамиков музыка создавала смутную иллюзию, что четверо друзей собрались на праздник. Хозяин дома достал из кухонного холодильника пиво, а Инге разложила на противне гавайские тосты [26]. Юрген и Вольф сидели плечом к плечу на диване и по очереди затягивались сигаретой.

Ули открыл дверцу духовки, чтобы Инге поставила противень под гриль, и слегка удивился мысли, что впервые зажег там газ с тех пор, как вселился в эту квартиру. В последние месяцы он питался по большей части консервированными равиоли и всем тем, что подавали в ближайших Wirtschaft [27], – или же едой, которую Вольф и Инге наскоро сооружали из того, что обнаруживалось в шкафчиках. Но сегодня, конечно, повод требовал праздничного угощения: друзья собрались отметить вместе с Ули рождение его сына.

Его сын. От этих слов приятно кружилась голова, хотя они казались нереальными: подумать только, у него теперь появился ребенок, его продолжение в этом мире. Интересно, он похож на Ули или унаследовал светлые волосы Лизы?

Инге угнездила противень в духовке и выпрямилась, вытирая руки о кухонное полотенце – Ули только сейчас заметил, что его не мешало бы постирать.

– Ты как?

Еще пару часов назад подруга была в Восточном Берлине, и, хотя Ули был благодарен ей за потрясающую новость, его пугала сама мысль о случившемся: как беременная Лиза спотыкается и падает на платформу.

Он глянул на Вольфа и Юргена, которые по-прежнему витали в облаках на диване, и прерывисто вздохнул.

– Я сегодня чуть их не потерял, да?

– Да, – помолчав, ответила Инге. – Но не потерял же.

– Сегодня обошлось, – кивнул Ули, успокоенный ее будничным тоном, – но вдруг… вдруг…

– Если будешь задаваться такими вопросами, бессонная ночь тебе обеспечена. – Подруга погладила его по руке.

– А если у нас не получится? – Он посмотрел Инге в глаза.

– Тогда попробуем еще раз, – пожала она плечами и глянула на духовку, откуда уже лился аромат печеного ананаса и расплавленного сыра.

«Попробуем еще раз». Ули смотрел, как Инге достает противень, украшает тосты коктейльной вишней и перекладывает на блюдо. Потом они вместе прошли в гостиную, где Вольф и Юрген к тому времени уже наполнили стопки шнапсом.

Ули вручил Юргену стопку вместо пива, и горло сжалось, когда он вспомнил, какой последний тост в его честь говорил друг.

– За твоего сына, – провозгласил Юрген, поднимая стопку.

– И за тоннель, по которому он попадет домой. – Ули тоже поднял стопку, как никогда остро ощущая важность своего дела.

Он выпил залпом до дна, и спирт обжег горло. Так странно обмывать пяточки младенцу, даже ни разу его не увидев. Интересно, устроят ли отец и брат Лизы такое же празднование и разделяют ли они его чувство несправедливости, что отца разлучили с его ребенком?

– За тоннель, – эхом отозвался Вольф, взял с блюда тост и жадно надкусил, явно проголодавшись за долгие часы работы. – Ну а раз мы сегодня совершили такой подвиг, будет справедливо и за нас выпить. Ули, скажи, теперь ведь придется переправлять людей в другое время?

– Боже, Вольф, дай ты ему опомниться… – простонал Юрген.

– Нет-нет, – покачал головой Ули, – вопрос резонный. Что будем делать?

– Боюсь, ответить можешь только ты сам, – вздохнула Инге и, положив ногу на ногу, откинулась на спинку кресла. – Подождем, пока Лиза окрепнет, или проведем остальных уже завтра, как и собирались, а потом придумаем другой способ протащить ее сюда вместе с ребенком?..

– Нет, – отрезал Ули. – Мы уже так далеко зашли, нельзя бросать Лизу. Нельзя бросать их обоих!

– Да, но ведь она только что родила, – возразила подруга. – Хочешь, чтобы она после такого ползла через тоннель?

– Нельзя откладывать, – возразил Вольф. – Мы сегодня прорыли шахту под подвалом. Не сегодня завтра ее найдут.

– Без Лизы мы ничего проворачивать не станем, – стоял на своем Ули, чувствуя, как запылали щеки. – Мы даже половицы не убрали, так что, если туда никто не наступит…

– Ули, очнись! – Вольф брякнул бутылку на стол, отчего из горлышка выплеснулась пена. – Ты не единственный, кто хочет перевести своих на нашу сторону. У нас еще двадцать шесть человек. Семья Юргена. Аксель. По-твоему, правильно заставлять их и дальше ждать?

– Да понимаю я. – Ули залез пальцами под очки и потер глаза; на него внезапно накатили отчаяние и усталость, которые он весь день подавлял. Когда он вообще в последний раз нормально высыпался? – Понимаю. Но другого шанса у нас не будет. Как только мы пробьем пол в подвале, пойдет обратный отсчет до того момента, когда нас обнаружат. Я хочу успеть переправить всех пораньше, но нельзя начинать до тех пор, пока Лиза и малыш не будут готовы к побегу.

– Тогда подождем какое-то время, – рассудила Инге. – Отец Лизы сказал, что ей придется провести в больнице как минимум неделю. Роды прошли тяжело, а она к тому же еще и запястье сломала. Ей понадобится время, чтобы поправиться… Да и малышу нужно подрасти. – Она тряхнула головой. – Перетаскивать по тоннелю младенца… к такому мы не готовились.

Инге закинула руку за спинку кресла, такая же изможденная, как и Ули. Сколько раз за последние месяцы она проникала в Восточную Германию? Сколько раз волновалась за собственную свободу и жизнь? Если протянуть с операцией, Инге придется ездить в ГДР снова и снова, встречаться там с потенциальными беглецами, пока парни сидят на Западе в относительной безопасности. Разве мог Ули и дальше подвергать подругу такому серьезному риску?

Он снова подумал о том, как его новорожденный сын растет в стране, где его с пеленок учат повторять стишки и песенки во славу социализма, мыслить так, как хочет партия, и строить ту карьеру, которую ему тоже навяжет партия.

И какой тогда у Ули выбор?

– Давайте прямо сейчас все распланируем, – предложил он. – Отложим операцию ровно на столько, сколько нужно Лизе: на месяц, полтора – сколько угодно, и потратим это время на то, чтобы сделать тоннель безопаснее. – Инге его слова явно не убедили, и Ули поднажал: – Мы всегда учитывали, что Лиза может родить раньше срока. Юрген, что скажешь?

– Будь на ее месте Биргит, я бы тоже хотел подождать, – осторожно ответил тот. – Мы столько трудов положили, особенно Ули. Второй раз нам такое не провернуть, и надо провести всех на Запад одномоментно. – Он перевел дух и хлопнул Вольфа по коленке. – Голосую за то, чтобы отложить операцию. За это время и вправду укрепим тоннель, улучшим вентиляцию, отметим рубежи. Аптечки раскидаем по всей протяженности. Может, даже найдем новых потенциальных беглецов.

Ули просиял, благодарный другу за поддержку.

– Инге, что думаешь?

– С точки зрения врача, дело рискованное, – тяжело вздохнула она, тщательно подбирая слова, – но выполнимое. Я тоже за то, чтобы подождать.

– Спасибо, – улыбнулся Ули. – Вольф?

– Еще месяц ожидания – это очередной месяц риска, что нас поймают, – нахмурился тот. – Мне было бы спокойнее переправить всех завтра. Но если Юрген говорит, что нужно отложить…

– Спасибо, друг! – Ули вскочил с места и перегнулся через стол, протягивая Вольфу руку. – Ну так что, решено? Подождем?

Юрген приподнял бутылку с пивом, а Вольф ответил на рукопожатие и подтвердил:

– Подождем.

Май 1962 года

В квартире горел тусклый свет, а расставленные вдоль обеденного стола свечи напоминали Лизе о длинных ночах, проведенных на даче за бутылочкой чего-нибудь горячительного. Она сидела на диване, краем уха прислушиваясь, не донесется ли какой звук из-за закрытой двери детской, и смотрела, как Пауль и Анна суетятся возле окна в кухню. Лиза предлагала помочь им с ужином, но ее тут же заверили, что не надо: впрочем, она и сама знала, что с загипсованной рукой от нее толку мало.

Их с Руди забрали из больницы два дня назад, и если малыш к новой обстановке привык моментально, Лизе казалось, что она вот-вот взорвется. Чтобы кормить грудью, она перестала пить обезболивающие, поэтому запястье нещадно ныло. Но того хуже было осознавать, что из-за собственной неуклюжести она так и застряла в Восточной Германии и теперь неизвестно, когда воссоединится с Ули.

Хотелось выть от тоски, а тут еще Анна, как клуша, хлопала над ней крыльями.

Из кухни появился Пауль с накрытым блюдом в руках.

– Вуаля, – просиял он и картинным жестом снял с тарелки салфетку, а Анна тем временем прокралась в гостиную следом. – Консервированные персики.

– Ой, Пауль! – Лиза приподнялась. – Не стоило.

– Он три «Деликата» обошел, пока искал, – пояснила Анна, усаживаясь на диван. – Непременно хотел купить персиков в честь твоего возвращения домой.

Лиза сунула в рот кусочек, тронутая тем, сколько времени и сил брат потратил, чтобы принести ей сладкий вкус солнца.

– Спасибо, – поблагодарила она, и раздражение немного рассеялось. – Папе будет жаль, что ему не досталось.

– Отцу и в опере хорошо, – отозвался Пауль и тоже развалился на диване.

– Кстати, об опере, – заговорщицки понизила голос Лиза, точь-в-точь как в те времена, когда делилась с братом детскими сплетнями. – Знаете, кто еще с ним пошел? Герда.

– Врешь, – удивленно усмехнулся тот.

– Правда-правда. Она к нам сегодня заходила с пирогом и сказала, что тоже идет в оперу.

Сидя после обеда в гостиной, Герда лучилась таким весенним восторгом, какого не получишь от перспективы послушать спектакль. Лиза еще вспомнила, как наставница расцвела, когда домой вернулся отец, и как они танцевали на свадьбе Пауля и Анны. У Лизы появились кое-какие подозрения, и она бы очень порадовалась, если бы они подтвердились: и Рудольф, и Герда давно вдовствовали и заслуживали счастья.

– Я же говорил, что папа изменился. – Пауль легонько пихнул жену в бок и перевел взгляд обратно на сестру: – И как там у них? Серьезно?

Лизе было приятно посекретничать с братом, как в старые добрые времена.

– Вот уж не знаю, – встряла Анна и уютно примостилась у Пауля под рукой. – Я всегда представляла твоего отца с более женственной спутницей.

– Более женственной? Это как?

– Не знаю, – поморщилась Анна. – Герда какая-то ненадежная, вот и все. А Рудольф заслуживает хозяйственной женщины.

– Герда хозяйственная, – вспыхнула Лиза, но брат вскинул руку, чтобы прекратить спор.

– Что ж, если все и вправду так и отец с ней счастлив, то это чудесная новость, – констатировал он и чмокнул жену в висок. – Каждый заслуживает такого же счастья, какое чувствую я, когда смотрю на тебя.

– Liebling [28], ну не при сестре же, – хихикнула Анна, отчего в Лизе вскипела желчь.

Сколько бы Лиза ни пыталась держать эмоции при себе, все равно то и дело злилась на невестку. И чем, в конце концов, Герда так плоха для отца? Лиза даже радовалась, что в больнице получила передышку от Анны, но теперь, по возвращении домой, ее терпению предстояло суровое испытание. Сколько еще они смогут прожить под одной крышей, пока Лиза не задушит невестку прямо на глазах у Пауля?

– А ты, Лиза? – поинтересовался брат, когда Анна пошла проверять еду в духовке. – Ни с кем в оперу не ходила?

– Ты же знаешь, что нет, – фыркнула Лиза, теребя шершавый край гипса.

– А как же Хорст?

– Не шути так.

– А я и не шучу. – В карих глазах брата горела уверенность, когда Лиза подняла голову и наткнулась на его взгляд. – Он передал мне, о чем вы говорили на свадьбе, и сказал, что ты пообещала подумать над его предложением. Ну и как? Подумала?

Лязг кастрюль на кухне стих, и Лиза догадалась, что Анна подслушивает.

– Пауль, я в больнице лежала. Мне было не до того.

– Но сейчас-то тебя выписали. Причем с ребенком. – Он наклонился вперед и уперся локтями в колени. – Хорст всегда питал к тебе нежные чувства. Неужели ты не готова ничем пожертвовать для Руди? Ему нужен отец.

– У него уже есть отец, – огрызнулась Лиза. Слова брата показались ей абсурдными. – Даже три: Ули, папа и ты.

– Пусть так, – согласился брат. – Ты ведь знаешь, что я Руди никогда не брошу, но тебе пора задуматься о будущем. Вернее, пора задуматься о будущем сына.

– Я и думаю о нашем с Руди будущем. – Лиза представила Ули в дверях их квартиры на Бернауэрштрассе, и сердце затрепетало от внезапного укола тоски. – Я просто… просто не испытываю к Хорсту никаких чувств. И в моем сердце нет места ни для кого…

– Кроме Ули, ты хочешь сказать, – закончил Пауль. Он не называл Ули по имени с тех пор, как закрыли границу, но теперь в его голосе проскользнул оттенок, которого Лиза никогда раньше не слышала: едва уловимое презрение. – Спустись на землю, сестренка. Знаю, тебе тяжело это принять, но жизнь изменилась, и надо смириться. Ты не воссоединишься с Ули. Не сможешь перейти через границу. Что бы ты ни делала, ты останешься здесь. Вот и начинай жить заново.

– К чему ты клонишь, Пауль? – Его слова серьезно задели Лизу, и она смерила его долгим взглядом.

Брат тоже изучающе посмотрел на нее. Из кухни снова донесся шум – слишком внезапно, чтобы поверить, будто Анна не подслушивала.

– Я пытаюсь сказать, что стараюсь ради твоего же блага, – наконец ответил Пауль. – И я считаю, что Хорст способен сделать тебя счастливой, если ты ему позволишь. – Он покосился на блеснувшее в свете свечей помолвочное кольцо сестры. – Я не прошу тебя перечеркнуть прошлое. Но пора начать думать о будущем. Я очень тебя прошу.

Май 1962 года

Лифт дополз до четвертого этажа, и железный лязг эхом отразился от стен подъезда. Хоть подъемник и часто ломался, но, когда работал, становился настоящим спасением для вымотанных после долгих часов работы копателей, а Ули и вовсе скорее согласился бы застрять в шахте, нежели плестись наверх по лестнице.

Кабина остановилась на последнем этаже, и Ули открыл дверь, пропуская вперед Инге. Хоть они уже и не рыли тоннель, но старались сделать его безопасным: укрепляли поддерживающие балки, вешали дополнительные лампы и улучшали вентиляцию, чтобы в лаз проникало больше воздуха из подвала.

Все шло вполне гладко, но Ули видел в этом только бесполезную возню. Они ведь теперь проводили под землей куда меньше времени, и заняться было нечем – разве что ждать отмашки от Лизы.

Ули и Инге вошли в пустую квартиру: после стольких месяцев пересменок с Вольфом и Юргеном тишина казалась неестественной.

– Наверное, они сегодня ночуют дома, – предположила Инге, отвечая на невысказанный вопрос друга.

– Вот и хорошо. – Ули скинул ботинки. – Ребята заслужили отдых.

Хотя Вольф и Юрген работали в тоннеле вместе, Ули беспокоился, что их дружба может не выдержать такого испытания. Когда постоянно находишься бок о бок с кем-то, это порой еще хуже слишком долгой разлуки, а Вольф и Юрген даже в лучшие дни редко находили взаимопонимание. Оставалось надеяться, что сейчас они в кои-то веки наслаждаются обществом друг друга вдали от тревог и страхов, преследовавших их за работой.

– Смотри, они почту принесли, – заметила Инге, подняв с обеденного стола небольшую кучку писем и газету. Девушка просмотрела конверты и виновато улыбнулась Ули: – Похоже, из Восточного Берлина ничего.

– Спасибо.

Хоть он и не ждал писем от Лизы, его все равно кольнуло разочарование. Он плюхнулся в кресло возле пустого камина, позволяя вселенской усталости ненадолго взять верх.

– На выходных съезжу к ней, – предложила Инге.

Ули поднял голову, чуть подвинув разложенную на коленях газету. Подруга выглядела такой же вымотанной, как и он сам.

– Не нужно, – покачал головой он. – Лиза все равно пока не может бежать, а остальным нашим передавать нечего. Предлагаю эти выходные пропустить. Сходишь куда-нибудь развлечься, хотя бы на танцы…

– На танцы, – с усмешкой фыркнула она и, устроившись на краешке дивана, принялась развязывать шнурки на ботинках. – С кем?

– Да с кем угодно. – В Ули проснулся молодой беззаботный парень. – Помнится, ты мастерски людям зубы заговаривала, чтобы попасть в лучшие клубы города. А монашкой ты прикидывалась до или после того, как тебя пускали?

– Вообще-то, если уж кто из нас и был монашкой, то не я, а Лиза, – рассмеялась Инге. – Помнишь?

– Забудешь тут! Да уж, ты и Лиза, – пробормотал он, вспоминая вечер, когда познакомился с обеими девушками: какой сияющей выглядела Лиза и как сам он нервничал, идя через танцпол вместе с Вольфом, который тогда еще не подружился с Юргеном. – Вас не остановить было. Вечно вляпывались в какие-то неприятности.

– Не волнуйся, мы продолжим в том же духе. – Инге со стоном выпрямилась. – Не возражаешь, если я первая мыться пойду?

– Иди.

Он прислушался к ее шагам, стихшим в глубине квартиры, затем скрипнула дверь, и раздался ровный гул воды. Ули со вздохом развернул газету и пробежался взглядом по новостным заголовкам о том, что творится в Восточном Берлине: у него уже вошло в привычку отслеживать в СМИ вести о людях, которым удалось перебежать на Запад.

Его внимание привлекла коротенькая статейка на второй странице, и он с мрачным интересом прочитал о молодом человеке, которого застрелили неподалеку от границы. Он перепрыгнул через забор восточноберлинской больницы «Шарите» и понесся в сторону стены. Интересно, планировал ли парень побег или же решил удрать спонтанно? Возможно, просто прогуливался в окрестностях и думал, что его никто не видит. А может, так отчаялся, что захотел испытать удачу.

Но риск обернулся трагедией.

Личность последней жертвы режима не разглашалась, и Ули сомневался, что власти вообще ее опознали. Зато имена других восточных немцев, кто пытался бежать на Запад, но не смог, врезались Ули в память, и он часто просыпался посреди ночи от пугающих выстрелов за окном. Инго Крюгер утонул в Шпрее, когда рвался к невесте; Бернд Лунсер спрыгнул с высоты на Бернауэрштрассе всего в нескольких кварталах от Ули, но промахнулся мимо растянутой пожарными спасательной сетки. Гюнтер Лифтин, одна из первых жертв нового режима, застрелен прямо в воде Гумбольдтской гавани; Удо Дюллик и Вернер Пробст тоже сгинули в Шпрее.

Ули поднялся с кресла, прошел к окну и посмотрел на военные укрепления, которые теперь выстроились вдоль стены. Миновал почти год с тех пор, как город прорезали первые мотки колючей проволоки, и, хотя Ули каждый день рыл подкоп под ограждением, со временем он привык к виду зданий через дорогу с замурованными проемами, бетонных плит, баррикадирующих пустые перекрестки, вооруженных до зубов солдат, патрулирующих границу от поста до поста между дозорными башнями, которые возвышались над колючкой и бетоном, ослепляя прожекторами опустевшие дома в каменном сердце столицы ГДР.

Ули давно смирился, что, если он попытается прорваться к стене, его могут застрелить и он пополнит растущий список жертв восточногерманского режима. Но его ужасала мысль, что его действия – его тоннель – приведут к смерти кого-то другого. Как он сможет жить, если Лиза и Руди или другие близкие и друзья погибнут во время побега?

Из ванной, завернувшись в домашний халат, появилась Инге.

– Ничего, если я сегодня здесь переночую? А то сил нет ни на что.

Ули глянул на нее, благодарный, что она отвлекла его от мрачных мыслей.

– Оставайся, конечно. – Он закинул руки за голову, чтобы расслабить натруженную спину. – Ложись на кровати, а я посплю на диване.

– Уверен? Я и сама могу на диване поспать, ничего страшного.

– Перестань, – отмахнулся Ули. – Кровать в твоем распоряжении. Дай только подушку заберу.

– Спасибо, – устало улыбнулась Инге.

Когда она ушла спать, Ули выключил свет на кухне и устроил себе постель на диване. Затем вернулся к окну, глядя, как засиял крошечный квадратик окна бывшей квартиры Лизы. Хотя Ули знал, что теперь там живут другие люди, сердце привычно затрепетало.

Они все понимали, насколько рискованную авантюру затеяли, и особенно опасной она была для Лизы.

– У нас должно получиться, – прошептал Ули, уставившись в окно по ту сторону стены. – Должно.

Он даже думать не хотел, что с ним будет, если затея провалится.

Июнь 1962 года

Лиза шла с коляской по Карл-Маркс-аллее. Мимо проехала скорая с включенным синим маячком, и Руди, укутанный в вязаное одеяльце, зашевелился в устланной бежевым хлопком люльке. Лиза положила ладонь сыну на кругленький животик, и малыш постепенно успокоился. Машина унеслась прочь, и вой сирены сменился ровным гулом голосов, доносящихся с террас местных кафе и ресторанов.

Лиза улыбнулась. Отец и Пауль недоумевали, почему в тихий час она так упорно тащит Руди именно на самые оживленные улицы Восточного Берлина, но сама она знала, что ребенок должен привыкать к раздражителям и уметь спать даже среди шума и гама: совсем скоро это может сослужить хорошую службу.

Лиза неожиданно оказалась на Беролинаштрассе и приблизилась к газетному прилавку, чтобы посмотреть свежую прессу. Под тенью навеса всеми цветами радуги пестрели самые разные издания: «Берлинер цайтунг», «Нойе цайт», «Нойес Дойчланд» и многие другие. Она перебирала их, и каждое кричало почти в одних и тех же выражениях о страшном преступлении: гибели пограничника Райнхольда Хуна, застреленного у Берлинской стены. Лиза знала, что его отряд обнаружил тоннель на Циммерштрассе и Хуна убили при исполнении служебных обязанностей, но сомневалась, что все обстояло именно так, как освещалось в СМИ. Правда ли первым выстрелил Рудольф Мюллер, восточный немец, выкопавший лаз? Или же он убил унтер-офицера Хуна из самозащиты?

Сложно разобраться, когда в каждой газете страны пишут под диктовку правительства.

Лиза пошла дальше, но притормозила возле мясного магазина, прикидывая, что приготовить на ужин – например, жареную свинину с картошкой, – и подняла коляску Руди по ступенькам.

Внутри стояла небольшая очередь, и Лиза пристроилась в конец, глядя, как продавец в бумажном колпаке достает из стеклянной витрины выбранные покупателями куски. Она перехватила его взгляд, и мясник ответил ей такой знакомой улыбкой, что девушка невольно вспомнила долгие вечера в баре «У Зигги». Как и у нее самой, жизнь у Акселя после закрытия границы здорово изменилась: его тоже признали grenzgänger и запретили получать высшее образование. А ведь когда-то он за кружкой пива вдохновенно вещал про портреты эпохи Ренессанса. Интересно, он и дальше занимается любимой темой или у него совсем не остается времени ни на какую учебу?

Подошла очередь Лизы, и Аксель перегнулся через прилавок, чтобы взглянуть на Руди, сладко спящего в коляске.

– Только посмотрите на него, – проворковал Аксель и перевел взгляд на приятельницу, – вылитая мамочка! Как у тебя дела?

– Хорошо. – Она сплела пальцы; хотя гипс сняли уже несколько дней назад, но запястья все равно ныли из-за того, что она постоянно таскала сына на руках. – Роды выдались довольно сложные, но мы справились.

– Рад за вас. – Аксель обвел глазами остальных покупателей и, откашлявшись, спросил: – Что вам взвесить?

– Свинину для жаркого, пожалуйста.

– Разумеется. Особый повод?

– Ой, знаете, – она со значением посмотрела ему в глаза, – мы тут собрались в короткий отпуск. В Венгрию.

– Как здорово! – похвалил Аксель, завернул мясо в бумагу и передал Лизе.

– И правда здорово. – Она достала купюру в двадцать марок. – Простите, мельче нет.

Аксель открыл кассу, и Лиза проследила, как он прячет в рукав крошечную записочку, которую она незаметно передала ему вместе с банкнотой.

– Danke, fräulein [29]. – Аксель снова повернулся к ней и вложил в ладонь сдачу.

Лиза сунула мясо в металлическую корзинку под люлькой Руди и с колотящимся сердцем вышла из магазина. «Еще плюс один перебежчик», – подумала она. В записке она изложила все, что Акселю нужно было знать насчет операции, намеченной уже на завтра: в три пополудни он встретится с Инге на углу Шведтерштрассе и Коринерштрассе, и приятельница проведет его ко входу в тоннель.

Инге заглядывала в гости неделю назад, и с тех пор Лиза курсировала по городу, чтобы уведомить нужных людей о предстоящей операции. Она подозревала, что подруга завербовала и других гонцов, чтобы связываться с потенциальными беглецами: в конце концов, тоннель был общим. Лиза уже почти год хранила его существование в секрете, но постоянно возвращалась к нему мыслями: это приносило ей успокоение в самые темные дни, когда она начинала сомневаться, что когда-нибудь вернется к Ули. Теперь же, когда дату определили, ей особенно нравилось носить в себе опасную тайну.

Лиза миновала вход в метро, а Руди выбрался из пеленок и недовольно взвыл: голые ножки неожиданно обдало холодным ветром.

– Перестань брыкаться, тогда не замерзнешь, – наставительно изрекла она и снова укутала сына в одеяльце. «Придется завернуть его в несколько пледов», – подумала она и добавила в список дел еще один важный пункт: собрать дополнительные одеяла, ведь в тоннеле будет сыро и холодно. Надо предусмотреть любую случайность, любой раздражитель, из-за которого Руди может поднять крик прямо под землей. Хоть ее и пугала перспектива перетаскивать сына через опасный ход, она понимала: чем старше станет сын, тем сложнее будет переправить его на Запад. В десять недель Лиза еще сможет уложить его в люльку, которую перебежчики передадут в другой конец тоннеля из рук в руки, и для спящего малыша, как она надеялась, операция пройдет незаметно. Но успех целиком зависел от того, не заплачет ли Руди: они ведь будут прямо под ногами пограничников, которых насторожит любой кашель, плач или другой посторонний звук.

– Вам ползти всего семнадцать минут, – успокаивала ее Инге, когда в последний раз выбиралась в Восточный Берлин. Получалось, что Лизу и Ули разделяют семнадцать минут везения, семнадцать минут опасности, которую они с Руди вытерпят ради лучшей жизни.

Лиза мысленно прикинула, что осталось приготовить, ведь с собой можно взять только самое необходимое: документы и смену подгузников для сына. В подол юбки, которую Лиза планировала надеть, она зашила фотографию отца и Пауля и аккуратно прошлась по краям невидимыми стежками – Герда научила, – но брать что-нибудь еще опасалась. Останови ее завтра на улице Volkpolizei, любую памятную или просто важную вещицу расценят как доказательство, что она надумала бежать.

Лиза притормозила на углу Отто-Браун-штрассе в ожидании, когда загорится зеленый сигнал светофора, и засмотрелась на блестящие, как разноцветные леденцы, автомобили, проезжающие мимо. Ей хотелось плакать. В последнее время у нее начались эмоциональные качели. Она представляла, как отец возвращается в пустую квартиру и с каждым часом все сильнее тревожится и пугается: Лиза и Руди ведь так и не придут к ужину. Она почти не сомневалась, что для папы их побег станет шоком, а для Пауля – разочарованием. Но поймет ли хоть один из них, почему она на это решилась?

Отец простит ее. А вот Пауль…

Когда-нибудь она напишет им, объяснит все, а до тех пор ее действия будут говорить красноречивее всяких слов.

Загорелся зеленый, и Лиза продолжила путь по Карл-Маркс-аллее, минуя Александерплац; запястья болели, оттого что приходилось толкать перед собой коляску.

«Завтра все изменится, – думала Лиза, глядя на неестественно голубое небо. – Завтра моя жизнь начнется заново».

Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как сзади к ней подкатил микроавтобус, а когда Лиза опомнилась, было уже поздно. Чьи-то сильные руки схватили ее и запихнули куда-то в темноту, а она даже вскрикнуть не успела.

Июнь 1962 года

В гостиной было темно: полуденное солнце скрадывали задернутые шторы. Ули, Вольф и Юрген стояли плечом к плечу, а Инге протягивала им три белые соломинки, концы которых прятались под ее длинными пальцами.

– Там одна короткая, – пояснила она, и Ули, отпихнув руку Юргена, схватил среднюю, оглядел и разочарованно понурился, а вот друг, наоборот, издал победный клич.

«Это же мой тоннель», – с горечью подумал Ули, хоть и понимал, что неправ. Они избрали совершенно детский способ решить, кто первым попадет в Восточный Берлин, но ведь каждый из них заслужил эту честь, и каждый, кроме Инге, хотел руководить спасением друзей и близких.

А Инге по очереди приложила ладонь к каждому плечу Юргена и торжественно провозгласила:

– Назначаю Юргена нашим главнокомандующим.

Ули подавил новую волну негодования, а девушка продолжила:

– Все должны подчиняться его приказам беспрекословно, ясно? Если что-то пойдет не по плану, вам надо слаженно работать в связке. – Ее улыбка потускнела, а Ули окатило волной страха. – Не хочу потом сама спускаться туда и расхлебывать кашу, которую вы заварите.

Юрген хохотнул, Ули невесело улыбнулся подруге, а Вольф водрузил на обеденный стол тяжелую спортивную сумку. Затем он открыл ее и принялся выкладывать один за другим инструменты: узкую пилу, охотничьи ножи, моток веревки, электрическую дрель, молоток и кирку.

– Прекрасно: полный набор для ограбления банка, – съязвил Вольф, чтобы шуткой замаскировать серьезность задачи. Всего через несколько коротких часов их тоннель наконец должен был выполнить свое назначение, и друзья не решались прорываться в Восточный Берлин безоружными.

Обведя взглядом груду металла, Ули порадовался, что Инге перестала ездить за стену. После ее последнего визита к Лизе друзья заключили, что такое везение долго не продлится: она слишком часто моталась в ГДР и задавала слишком много вопросов. Поэтому Инге договорилась со своей двоюродной сестрой Сигрид, чтобы та ее заменила и помогла переправить восточных берлинцев на Запад: как-никак кузина еще не успела примелькаться полицейским, да и визу пока ни разу не получала.

Ули подошел к книжному шкафу, достал из ряда книг толстый том Гёте и вынул из тайника спрятанный там пистолет, пополнивший их небольшой арсенал, хотя Ули отчаянно надеялся, что воспользоваться им не придется.

– Ты где это взял? – пораженно ахнула Инге и попятилась.

– У нас есть один дружок на черном рынке, и за ним был должок, – дерзко ухмыльнулся Вольф.

– Похоже, немаленький должок, – недоверчиво фыркнула девушка. – Господи, Ули, ты что, ходил с этой штукой все время, пока мы…

Юрген нарочито громко кашлянул, и она примолкла.

– Если позволите… – Юрген обвел взглядом разложенное на столе оружие, а Ули, несмотря на радостное волнение, почувствовал в глубине души то ли тревогу, то ли печаль. – Допустим, все пока идет по плану и Сигрид выйдет с нами на связь из Восточного Берлина через… – он покосился на часы, – пять минут. Тогда мы и узнаем, безопасно ли продолжать. – Он по очереди обвел друзей неожиданно хмурым взглядом. – Думаю, мне не надо напоминать вам, что мы серьезно нарушаем законы. На переправку людей из Восточного Берлина у нас в сумме только четыре часа, и два из них, по моим прикидкам, придется потратить на разборку половиц. Остается еще примерно два часа – уже на саму дорогу.

Ули все это и сам знал: они же вместе разрабатывали план. Два часа, чтобы переправить двадцать семь человек в Западный Берлин, казались одновременно и долгим сроком, и сущими крохами – целой вечностью и мгновением ока.

– Ули, я хочу, чтобы ты был со мной рядом в тоннеле на восточной стороне как мой зам. Вольф, ты останешься на середине пути, чтобы, если понадобится, помочь нашим беглецам.

– Что? – вскинулся тот. – Ты не хочешь, чтобы я работал с вами бок о бок?

– Моя бы воля, ты бы вообще остался здесь, чтобы я не сомневался, что с тобой все в порядке, – мягко возразил Юрген. – Но тут, на выходе, будет дежурить Инге. Она же учится на врача, значит, в случае чего сможет оказать людям первую помощь.

Он стрельнул глазами в Ули, и тот догадался, что друг думает прежде всего о Лизе и крошке Руди.

Юрген взял пистолет и засунул за ремень джинсов, прикрыв рукоятку полой клетчатой рубашки, а Ули перегрузил остальное снаряжение обратно в спортивную сумку.

Юрген выпрямился и вдруг показался настоящим лидером, командиром, словно мини-спектакль Инге с «посвящением в рыцари» вселил в него небывалую отвагу.

– Вот так-то. Это наш шанс воссоединиться с друзьями и родными. Сегодня мы должны протащить сюда двадцать семь человек. Дай бог, никто не пострадает.

– Дай бог, – эхом отозвался Вольф. – А как мы поступим, если что-то пойдет не по плану?

Он озвучил общие опасения, но Ули побаивался это обсуждать: вдруг сглазят?

– Тоннель есть тоннель, – развел руками он. – Придется отступать, что еще остается?

Юрген явно хотел добавить что-то еще, но сдержался и, откашлявшись, произнес:

– И еще: что бы ни случилось, я горжусь нашим достижением. – Он замолчал, краснея от неожиданно накатившей сентиментальности, и глянул на часы. – Надо посмотреть, где там Сигрид. Инге, может, ты? А то подозрительно, если мы всей толпой будем торчать у окна.

Вольф и Юрген ушли перекинуться словечком тет-а-тет на кухню, а Инге отдернула штору. Ули остался возле стола и покосился через раздаточное окно на друзей, которые крепко обнялись. Эта сцена угомонила расшалившиеся нервы Ули: уже через сутки он сам будет стоять на той же кухне вместе с Лизой и Руди.

Его семья будет в сборе.

Хоть Ули и не отличался религиозностью, но теперь жалел, что не верит ни в какие высшие силы, которым мог бы помолиться за жизнь и здоровье Лизы и Руди. Но тут же отогнал эту мысль: он вернет близких домой не молитвами, а конкретными делами.

Он подошел к окну, перед которым уже стояла Инге, выглядывая на улице Сигрид. Отсюда открывался вид на стену и чуть дальше – на останки старых зданий на Шёнхольцерштрассе и на окно прежней квартиры Лизы. Операцию наметили на начало вечера в надежде, что беглецы смешаются с толпой, идущей с работы домой, но сейчас, в полдень, тротуары были почти пусты, разве что пара полицейских патрулировала улицу и какая-то старушка ковыляла с ходунками. Задумывалось, что Сигрид через несколько минут сядет на скамейку на углу Рейнсбергерштрассе и Руппинерштрассе. Если девушка завяжет шнурки на ботинках, значит, людей можно переводить по тоннелю, а если откроет книжку, то Ули и его друзья поймут, что пока слишком рискованно. Но если Сигрид даст отбой, что им тогда делать?

Инге судорожно скрестила руки на груди, и Ули понял, что она нервничает не меньше него. Невольно он вдохнул аромат ее духов – нежный цветочный запах, который умиротворял его во мраке тоннеля.

Ули попятился, поймав себя на мысли, что будет скучать по молчаливой совместной работе с Инге.

– Мы пригласим вас с Сигрид на ужин, – пообещал он, когда разговор Вольфа и Юргена на кухне стих. – После того как все утрясется. Устроим праздник.

– По-моему, вы будете слишком заняты, чтобы принимать гостей, – ответила Инге, не отрывая взгляда от Рейнсбергерштрассе.

– Для тебя мы время всегда найдем. – Ули замялся, не зная, как передать словами свои неуклюжие нежные чувства. – Надеюсь, ты понимаешь, насколько я тебе благодарен. За твою… твою дружбу.

– Да ладно, ерунда, мы же и вправду друзья, – сухо усмехнулась она.

Ули примолк: его почему-то ранило равнодушие Инге. Они же действительно дружили, а за последний год сблизились даже безотносительно к Лизе, их общей орбите. У них с Инге появилась общая цель, они вместе пуд соли съели, делились страхами и секретами с откровенностью, которая казалась Ули очень важной, и вдруг девушка отстранилась, начала вести себя так, будто они едва знакомы.

Он и раньше понимал, что с переездом Лизы на Запад его доверительные отношения с Инге изменятся: потеряют остроту и со временем померкнут, потому что центром притяжения для обоих опять станет Лиза. Но было что-то трогательное в нынешнем мгновении, поэтому Ули за него цеплялся, хотел запечатлеть в памяти последний момент тотальной искренности между ними.

Он потянулся взять Инге за руку, но девушка отдернула пальцы, будто он обжег ее горящей спичкой. Подруга с опаской посмотрела ему в глаза и снова отвернулась к окну.

Ули обиженно начал:

– Инге…

– Смотри. – Она повысила голос, чтобы услышали и Вольф с Юргеном. – Вон Сигрид.

У Ули запылали щеки, и он уставился на Рейнсбергерштрассе: по улице шла крошечная фигурка в красном платье. Вот она опустилась на свободную скамейку и наклонилась, чтобы перевязать шнурки на ботинках.

– Все чисто. – Инге отошла от окна. – За работу.

Лиза очнулась на полу крошечной комнатенки, где монотонно гудела флуоресцентная лампа. Девушка в панике приподнялась, растревожив больное запястье. Где же Руди?

Она была совсем одна, голова у нее кружилась, но в целом Лиза чувствовала себя терпимо. Она вскочила и невольно содрогнулась под струей ледяного воздуха из кондиционера. Помещение было совсем маленьким и узеньким, с выцветшими обоями с нелепым узором, точь-в-точь как в старой отцовской квартире, но здесь стены создавали фон блестящему угловатому столу с пластиковой столешницей и запертому шкафчику, а потому выглядели неестественно: неожиданная частичка родного дома в зловещей обстановке.

Из окна лился холодный свет, яркий, но размытый, поэтому Лиза не могла определить ни сколько времени провела здесь, ни что это вообще за место. Она поднесла руку к глазам и обнаружила, что кто-то снял с нее часы. Сколько она провела без сознания? Наступил ли следующий день?

Если да, значит, операция уже началась.

Откуда-то из-за пестрых стен Лиза услышала далекий детский плач, и холодок пробрал ее до костей. Где же Руди?

После бесконечно долгого ожидания дверная ручка щелкнула и повернулась, и в комнату вошел низенький мужчина с картонной папкой в руках. И костюм, и черты его лица не отличались выразительностью: простые и непримечательные, ни красивые, ни уродливые – стрижка ежиком, наметившаяся на висках седина, очки в роговой оправе, которая на фоне бесцветных бровей казалась особенно массивной.

Ему даже не надо было представляться: Лиза и так знала, кто перед ней.

Агент Штази.

– Вы очнулись. Хорошо, – улыбнулся он и прошел к дальнему концу стола. Там он уселся на обитый материей стул и указал Лизе на табуретку напротив. – Как вы себя чувствуете? Как запястье? Пригласить врача?

– Где мой сын? – спросила Лиза, опустившись на табуретку и баюкая больное запястье на коленях.

– Он в порядке, Лиза. – Мужчина откинулся на спинку стула и посмотрел на собеседницу с искренним участием. – О нем хорошо заботятся. Но прежде чем я отведу вас к нему, вам придется ответить на кое-какие вопросы. – Он открыл папку, всячески стараясь, чтобы Лиза не увидела содержимого, и передал через стол фотографию. – Узнаёте эту женщину?

– Нет. – Лиза поежилась: полиэстеровая блузка нисколько не спасала от царившего в комнате холода.

– Присмотритесь получше, пожалуйста, – настаивал агент, придвигая снимок поближе к ней.

Она глянула на фото, уже догадываясь, кто там изображен.

– Я не… не знаю ее, – ответила Лиза. – Прошу вас, мой сын Руди… мне надо просто его увидеть, убедиться, что с ним все нормально…

– Увидите, когда дадите мне нужную информацию, – со спокойствием бездушного робота возразил мужчина.

Знакомство с Инге само по себе не было преступлением. Лиза присмотрелась: подругу засняли в одежде, которой Лиза раньше не видела: в куртке, закрывающей бедра, и белых чулках; пепельные волосы скрывал цветастый шарф. Инге кого-то ждала на углу улицы, скрестив ноги, и выглядела как самая обычная девушка, каких в центре города пруд пруди.

По фото нельзя было догадаться, что Инге и Лиза как-то связаны.

Но в папке у агента лежал далеко не только этот снимок.

– Говорю же, я не знаю, кто она, – выдохнула Лиза. Откуда-то внутри здания опять раздался детский плач, и у нее тревожно сжалось сердце. – Пожалуйста, позвольте мне…

– Вы лжете, фройляйн. – Мужчина опять залез в папку и достал оттуда еще пару фотографий: на одной Лиза и Инге шли по Шведтерштрассе на небольшом расстоянии друг от друга, а на второй Инге подносила к губам чашку с кофе, причем снимали очевидно из-за плеча Лизы. – Инге Ольссон находится у нас в разработке, а вы были замечены в незаконном контакте с ней. – Он снова откинулся на спинку стула и продолжил уже более мягким, убаюкивающим тоном: – Зачем нам усложнять друг другу жизнь? Расскажите все, о чем я прошу, и сегодня же пойдете с сыном домой.

– Прошу вас, – дрогнувшим от напряжения голосом повторила Лиза, – он еще совсем малыш; если вы позволите мне увидеть Руди, я смогу… смогу рассказать вам…

– Так дела не делаются. – Агент наклонился вперед, и она впервые уловила в его голосе стальные угрожающие нотки. – Мы знаем, что Инге Ольссон состоит в преступной группировке, которая собирается выкрасть из Восточной Германии наших граждан. Если мы ее не остановим, могут погибнуть люди. Расскажите мне все.

«Молчи», – приказала себе Лиза, судорожно соображая, как выкрутиться. Сколько известно Штази? Они с подругой пытались соблюдать осторожность, но если их засняли вместе, следовательно, ничего не вышло. А сколько еще фотографий осталось в папке и видно ли на них, что Лиза помогала готовить операцию? Вдруг кто-то засек, что она передавала записку Акселю, что встречалась с Биргит?

Но сам факт, что ее притащили сюда, а не бросили в тюремную камеру, доказывал, что даже всемогущая Штази не знает всех деталей плана.

– Мы понимаем, что вы ни в чем не виноваты, фройляйн, – сочувственно произнес агент. – Ох уж эти агрессоры-империалисты… на все пойдут, чтобы подорвать нашу социалистическую республику. Что вам наобещали? Денег? – Он театрально вздохнул, будто произносил реплики из спектакля одного актера. – Увы, эти шайки капиталистов никогда не держат слово. Допустим, вы оказались бы на Западе, и как бы вы растили там своего ребенка? – Он наклонился к ней, и блеклые черты лица исказила злобная гримаса. – Они перевезут вас через границу, а потом потребуют денег за работу. А вы попадете в страну, где у вас ни семьи, ни друзей, ни возможностей. Окажись вы за стеной, и вам с малышом пришлось бы жить в нищете, побираться на улицах. – Он снова выпрямился и уставился на Лизу через толстые линзы очков. – Зато у нас ценят своих граждан. Мы даем им безопасность, чувство уверенности в завтрашнем дне. А если вы согласитесь сотрудничать с нами, получите и того больше.

Лиза посмотрела ему в глаза, и щеки агента предательски вспыхнули от нетерпения – в противовес медовым словам. Она перевела взгляд на окно, за которым по-прежнему сиял день, не давая никаких подсказок, который сейчас час. Интересно, Ули уже снял половицы на восточной стороне? Начал переправлять людей по тоннелю? А они с Руди уж точно сегодня никуда не сбегут, тут и думать нечего. Но если она задержит агента здесь, в штабе, если он продолжит задавать вопросы, а она потянет время, не позволяя ему пронюхать про тоннель, возможно, у любимого появится шанс перетащить в Западный Берлин побольше народу.

– Я ничего не знаю, – как заведенная твердила она. – Я… Это правда, фройляйн Ольссон со мной говорила, но я ни на что не соглашалась, не соглашалась сотрудничать с ней…

– А как же Ули Нойман? Нам известно, что Ольссон связана с вашим бывшим женихом. – Он хитро улыбнулся и достал из папки еще несколько фотографий. – Лиза, мне жаль вам такое говорить, но фройляйн Ольссон видели в квартире герра Ноймана едва одетой.

Лизе как будто пощечину отвесили; она впилась взглядом в снимки, которые, вне всяких сомнений, сделали специальным объективом с другой стороны стены, может, даже из того самого окна, возле которого она когда-то стояла в ожидании, когда жених включит свет: зернистое изображение завернутой в полотенце Инге, которая кладет руку на голое плечо Ули.

У Лизы ноги стали ватными, и она поднесла карточку к глазам, чтобы присмотреться получше. «Фальшивка, – думала она; голос агента доносился невнятным шипением, словно через вату. – Быть того не может».

– Он явно залечил свои душевные раны, а вы? – Собеседник облокотился на спинку стула и сложил руки на животе. – Скажите, Лиза, неужели такой мужчина достоин вашей любви?

– Идите к черту. – Она крепче сжала фотографию в пальцах.

– Если думаете, что молчанием поможете себе и ребенку, пора изменить свое мнение, – мрачно начал агент, но тут на столе зазвонил телефон. Мужчина взял трубку и с хмурой гримасой выслушал приглушенный голос собеседника.

Затем агент встал, – несмотря на обуявший ее ужас, Лиза почувствовала легкое удовлетворение – и стремительно вышел прочь.

Она прерывисто выдохнула, зная, что на самом деле допрос еще не окончен. Потом снова посмотрела на снимок Ули и Инге; хоть она и старалась храбриться перед сотрудником Штази, увиденное ее здорово огорчило, если не сказать больше.

Лиза отложила фото. У нее еще будет время задать друзьям вопросы. А сейчас стоит сосредоточиться на том, чтобы вырваться из лап Штази и забрать Руди.

Дверь опять распахнулась, и Лиза еле удержалась, чтобы не обернуться: не показывать ни грамма страха перед агентом, чьи шаги звучали уже тяжелее прежнего. Он подходил все ближе и ближе, и запах его одеколона становился отчетливее и казался до боли знакомым…

На свободный стул сел Пауль, взгромоздил на стол здоровые лапищи, и в свете лампы блеснуло обручальное кольцо.

Электрическая дрель гудела глухо, но безумно громко – настоящая пытка для Ули, который проработал в здешней тьме столько безмолвных часов. Для него жужжание механизма казалось предательской сиреной, которая поднимет на уши всех местных пограничников, да и какой-нибудь микрофон Штази уже наверняка уловил, как шумят вторженцы.

За последние два часа Ули с Юргеном убирали опоры под расчищенными половицами, чтобы расширить вход в тоннель, разрывали оставшуюся землю – быстро и молча. Теперь же, когда тишину прорезал рев электродрели из подпола, действовать нужно было еще стремительнее.

Юрген высверлил в доске направляющие отверстия, и Ули передал ему спортивную сумку, где лежала ножовка. Почти не дыша, он смотрел, как друг вставляет лезвие в дырку и начинает пилить – сначала медленно, а потом все быстрее, и сквозь деревяшки пробивается крошечный, не толще карандаша, лучик света. Не оборачиваясь, Юрген протянул Ули руку, и тот, словно ассистент хирурга, забрал ножовку и вложил в ладонь друга маленькое карманное зеркальце. Юрген просунул его в щель и выгнулся, чтобы рассмотреть в отражение весь подвал, повертел стеклышко, оглядывая обстановку, а потом убрал его и кивнул.

Ули затопило облегчение: пусто. Ни агентов Штази, ни полицейских, ни пограничников, готовых приставить к головам парней оружейные дула.

Тогда он снова передал Юргену ножовку, зная, что радость очень скоро выветрится. Настоящее испытание еще ждет их впереди, в следующий час, когда в дом на Рейнсбергерштрассе начнут заходить перебежчики.

Ули вспомнил про Сигрид, которой полагалось провести к тоннелю первую партию людей; в сумме насчитывалось двадцать семь человек, и их разделили на семь маленьких групп, чтобы не привлекать ненужное внимание и оставить побольше времени между заходами, дабы предыдущие успели без приключений добраться до западной стороны.

И Лиза тоже.

Ули закрыл глаза, погрузившись в полную темноту, и представил Лизу – ее блестящие светлые волосы, руки, обнимающие ребенка, похожего на нее. Потом он отогнал от себя мысли о любви и задвинул их в самый потаенный уголок души, чтобы выдержать испытание и вернуть невесту в Западный Берлин.

У них и так украли целый год, но теперь они начнут жизнь заново.

В голове Ули прозвучал успокаивающий голос Инге: «Вы с Лизой предназначены друг для друга».

А остальное не имеет значения.

Он услышал над головой лязг: Юрген закончил пилить половицы, и Ули открыл глаза, чтобы забрать у него ножовку. Еще раз проверив обстановку зеркальцем, друг приподнял квадратную доску и отодвинул ее в сторону, после чего подтянулся и вылез в залитый тусклым светом подвал.

Они прорвались в Восточную Германию.

Но тот ли это подвал, оставалось загадкой.

Лиза уставилась на брата. Казалось, пол разверзся у нее под ногами.

– Пауль, – выдавила она, и это имя обожгло язык, словно кислая желчь. – Как ты мог?

Он вздохнул и со смирением посмотрел на разъяренную сестру. Она так привыкла, что он ходит в отглаженной форме народного полицейского, что сейчас ей было странно видеть брата в гражданском в разгар рабочего дня. Пауль даже пиджака не надел, а рукава рубашки закатал до локтя, будто они с Лизой собирались огородничать у отца на даче.

– Получается, ты… ты стучал на меня? Все это время?!

– Я не стукач. – Пауль сжал челюсти. Еще вчера вечером Лиза подтрунивала над ним, когда он за ужином повернул голову и на лице сверкнула золотистая щетина; брат и сам посмеялся, пошутив насчет долгих патрулей вместе с Хорстом. – И не полицейский. Я агент Министерства госбезопасности.

Лиза притихла. Пауль – агент тайной полиции? Она знала, что он всей душой болеет за ГДР и местное правительство, что их с ней мнения часто не совпадают, особенно по части идей социализма, но Пауль по-прежнему оставался ее братом, человеком, которому она доверяла самое сокровенное.

Ее другом.

Он нервно сплетал и расплетал пальцы, а потом заговорил быстро и нервно, будто его тоже допрашивали:

– Лиза, я знаю, ты сейчас в шоке, но выслушай меня. Министерство месяцами собирает против тебя досье, и у нас накопилось немало информации. – Он сделал паузу. – Мы знаем о тоннеле.

– Откуда? – взъярилась Лиза и вскочила с табуретки, трясясь от гнева.

– А ты как думаешь? – Он глянул на сестру с тем же легким раздражением, как и в те моменты, когда она побеждала в настольной игре или когда отец возражал ему за ужином. – Лиза, ради бога, я пытаюсь тебя защитить. Мы в курсе, что Ули Нойман выкопал тоннель под Бернауэрштрассе. И нам надо знать, где находится выход.

– Давно вы в курсе?

– Не время сейчас разбираться, – выругавшись, отрезал брат.

– Нет, Пауль, по-моему, самое время. – Она принялась расхаживать по комнатенке, мысленно проверяя новые подозрения. Микрофоны в ателье, стукачи, которые за ней следили. Неужто и Пауль сидел у себя в спальне и прислушивался, как Лиза каждую ночь всхлипывает за стенкой? Неужто шарил у нее в комнате, а потом в деталях докладывал начальникам, как у Лизы проходит беременность? – Мог бы хотя бы притвориться, что раскаиваешься. Сколько ты уже за мной шпионишь?

– За тобой приглядывают с тех пор, как ты в прошлом году пыталась незаконно прорваться на ту сторону. А когда выяснилось, что ты тайком встречаешься со шведкой Инге Ольссон, меня тоже ввели в курс дела. – Он посмотрел на нее, вцепившись в край стола. – Это моя работа, Лиза. Я расследую попытки Republikflucht. А что еще остается, если мне говорят, что моя сестра сотрудничает с западными заговорщиками?

– Ты мог и поговорить со мной, Пауль. – Лиза сглотнула непрошеные слезы.

Брат заметно скис, и на мгновение она увидела, что он тоже очень переживает и мучается угрызениями совести, но уже в следующую секунду его лицо снова приобрело каменное выражение.

– Хочешь ненавидеть меня – пожалуйста, но ты должна понимать, что дело серьезное. Сейчас я костьми лягу, чтобы тебя спасти, но тебе придется с нами сотрудничать. Расскажи, где тоннель, и я вытащу отсюда тебя и Руди.

Руди. В коридоре за дверью допросной царила тишина. А раньше там плакал именно Руди или ей просто померещилось?

– Этот разговор закончится только так: ты скажешь, где тоннель и на какое время назначен побег. – Пауль сцепил руки. – Место и время. Больше ничего. Называешь место и время и спокойно уходишь отсюда вместе с Руди.

Юрген выбрался из тоннеля и исчез в желтоватом свете подвала. Ули, стоя у подножия лесенки, смотрел в пустой лаз, прислушиваясь к тяжелым шагам друга, который проверял, нет ли кого в помещении. Наконец Юрген склонился над дырой и прошептал:

– Чисто.

Ули полез наверх.

Подвал оказался маленьким техническим помещением, освещенным одной-единственной зудящей лампочкой: здесь стояли швабры, метлы, валялся забытый инвентарь для поддержания чистоты в местах общественного пользования. В одном углу, рядом со шкафчиком с моющими средствами, были свалены с полдюжины ведер; а в другом вдоль стены рядочком, как шеренга солдат, теснились пылесосы.

Ули оглянулся на лаз, маленький, квадратный. Он размещался в дальнем левом углу подпола, возле лужицы, которая натекла с висящей на крюке половой тряпки.

– Первая партия придет с минуты на минуту, – прошептал Юрген, покосившись на часы. – Пожалуй, надо убедиться, что мы не ошиблись зданием.

– Есть только один способ выяснить.

С бешено колотящимся сердцем Ули высунулся в коротенький коридорчик. С одной стороны располагалась открытая дверь, ведущая в прачечную, где в ряд стояли стиральные и сушильные машины, которыми, по-видимому, не пользовались, а с другой – мраморная лестница, уходящая к вестибюлю.

Ули вцепился в балюстраду, и на него нахлынули воспоминания о том, как он поднимался на самый верх, слыша эхо шагов Лизы, бегущей с пятого этажа ему навстречу; как ехал вместе с Рудольфом, отцом возлюбленной, на лифте с дребезжащей решеткой, а потом они отправились на пикник в залитый солнцем парк Тиргартен.

Ули улыбнулся: когда-то он впервые пришел сюда, чтобы повести Лизу на свидание, неловко топтался у подножия лестницы и от нечего делать рассматривал узоры на облезлых обоях, выискивая там знакомые фигуры – так дети видят животных и предметы в облаках. В тот первый вечер он купил ей розы – красные и розовые, тепличные, – и Лиза заявила, что сначала отнесет их наверх и поставит в вазу, прежде чем идти в кино. Пауль тогда закатил глаза – столь широкие показные жесты ему претили, – а вот Рудольф улыбнулся и, пока Лиза наливала воду, сказал, что и сам дарил ее матери цветы, когда только начинал за ней ухаживать.

Ули восхищался тем, как тепло Лиза общается с домочадцами, как они счастливы вместе и какие близкие отношения у нее сложились с отцом – совсем не так, как у самого Ули с его холодными родителями.

Что подумает Рудольф, когда Лиза напишет ему из Западного Берлина?

Где-то высоко наверху открылась дверь, и Ули вздрогнул: у него было слишком мало времени, чтобы погружаться в ностальгию. Он подошел к двойным входным дверям, достал из кармана ключи Лизы и провернул один в скважине, надеясь, что жильцы спишут халатность на кого-нибудь из соседей. Ули чуть-чуть приоткрыл дверь и выглянул в щель на тротуар, по которому когда-то так часто ходил: на улице играли дети, дружелюбно болтали мужчины и женщины, а по проезжей части проносились машины. Если повезет, беглецы затеряются в вечернем часе пик и ни у кого не вызовут подозрений.

Ули уже хотел закрыть дверь, но тут увидел, как по улице идет семья. Вроде бы самая обычная, ничем не примечательная, но он сразу догадался, что направляется она именно сюда и именно к нему. Он отпрянул обратно к лестнице и пулей слетел вниз, слыша, как наверху скрипнула дверь, а затем раздались шаги – почти синхронные – в сторону подвала.

Ули встретил беглецов у входа в подпол и нервно окинул их изучающим взглядом: мужчину крепкого телосложения и с раскрасневшимся лицом и женщину, которая мертвой хваткой вцепилась в малышку лет двух-трех с темными и пушистыми, словно облачко сахарной ваты, волосами.

– Добрый вечер, – поздоровался Ули, и сообщники посмотрели на него с таким же напряжением во взгляде. Ни он сам, ни потенциальные беглецы точно не знали, что имеют дело с правильными людьми, и Ули видел себя их глазами: пособник Штази, который пришел забрать их всех в тюрьму – и мать, и отца, и ребенка.

Наконец мужчина наклонился почти к самому уху Ули и одними губами прошептал:

– Привет от Эвридики.

– Мы… – выдавил Ули, сглотнув внезапно появившийся ком в горле, – мы не ждали от нее вестей до мая.

Когда Инге передала ему кодовое имя, которое Лиза себе придумала, он расхохотался:

– Слишком прозрачно. Мне тогда придется раздобыть себе лиру.

Сама Инге предпочла называться Фрейей, древней богиней-воительницей, а Лиза очень удачно обратилась к греческой мифологии: разве Ули не являл собой современного Орфея, бредущего по подземному царству на встречу с возлюбленной?

Кодовое имя любимой стало для Ули утешением, позволяющим продержаться до ее прихода. Ведь она прислала этих людей, вверила их ему, чтобы он помог им прорваться к лучшей жизни.

– Что ж, – прошептал он, и озабоченные лица членов семьи разгладились. – Наверное, нам лучше спускаться, да?

Ули провел их к подвалу и распахнул дверь. Юрген вскинул голову и ненадолго замер, а потом одним прыжком пересек крошечное помещение и схватил мужчину в медвежьи объятия.

– Ули, – Юрген отстранился, в глазах у него блестели слезы. – Знакомься, это мой брат.

Лиза прислонилась к стене допросной; запястье пульсировало болью. В детстве ее мучили кошмары, как на нее рушатся руины домов, как город бомбят, как в спальню вламываются солдаты с размытыми лицами и ненавистью в глазах. Сколько ночей разбуженный криками Пауль крался к ней на цыпочках по коридору, обнимал сестренку костлявыми руками и утешал, пока она снова не заснет?

«Не отвечай, – велела она себе. – Не поддавайся на провокацию».

– Могу принести тебе лед, – непринужденно предложил Пауль, кивнув на ее запястье, но Лиза ответила таким презрительным взглядом, что он поспешил отвести глаза.

– Зачем ты так поступаешь со мной? И с Руди.

– Я и не жду, что ты поймешь. Моя преданность государству гораздо сильнее семейных уз. Сильнее крови. – На квадратной челюсти брата дрогнул мускул. – Капиталистический Запад хочет высосать нас до последней капли и подчинить себе, а люди вроде Ули Ноймана готовы для этого пойти на очень большие жертвы. Я стараюсь ради выживания нашей страны. Ради сохранения нашего образа жизни.

Он говорил так сухо и безэмоционально, будто магнитофон, и, хотя места в помещении было совсем мало, Лиза принялась расхаживать из стороны в сторону, ощущая собственное бессилие против идейно настроенного брата.

– А мне выживать не надо? А моему сыну?

– Твое выживание зависит от того, что ты нам расскажешь. – Пауль покосился на дверь.

Лиза вздрогнула от его холодного тона. Брат знал о ней все – и хорошее, и плохое, – но принимал такой, как есть, не судил и не высмеивал, понимая, что их разные взгляды на жизнь не стоят и выеденного яйца.

И в какой же момент он решил, что разные мнения о политике перевешивают их с Лизой взаимную любовь?

– Давай тогда я расскажу, что известно нам, а ты заполнишь пробелы в истории. – Он откинулся на спинку стула и легонько постучал кончиком ручки по столу. – Ули Нойман роет тоннель под Бернауэрштрассе из подвала кнайпе на углу Бернауэр и Штрелитцерштрассе. Наши источники утверждают, что у него трое подельников, включая Инге Ольссон. Она пять раз проезжала в Восточный Берлин по шведскому паспорту и трижды встречалась с тобой. – Пауль посмотрел на сестру и недоверчиво скривился. – Ты же понимаешь, насколько опасно копать подземный ход прямо под городскими улицами? Как тебе в голову пришло подвергать себя и Руди такому риску? Ты хоть представляешь, сколько рухнувших тоннелей я уже перевидал за время работы? Поразительно, как этот еще уцелел.

Он вальяжно развалился на стуле, сверля Лизу пронзительным взглядом.

– Нойман никогда не отличался благоразумием, а без тебя и вообще пошел вразнос. Он подвергает жизни людей угрозе. И тебя хочет втянуть в опасную авантюру. Тебя и твоего сына. Сколько вас еще?

– Ули никогда бы не подверг нас опасности, – огрызнулась Лиза. Отчаявшиеся люди обычно теряют осторожность, но только не Ули: уж он-то сохранил бы голову на плечах, по крайней мере в таком важном деле.

Или нет?

– Конечно, тебе не надо объяснять, что, даже если сам Ули Нойман никогда и шагу не ступит по территории ГДР, тебя все равно признают виновной. – Он неуловимо улыбнулся и принялся загибать длинные пальцы, перечисляя грехи сестры: – Попытка незаконного пересечения границы. Незаконная связь с западной организацией, работающей против наших граждан. Незаконная связь с западными жителями. Преступления очень серьезные, Лиза. И за меньшее люди по тюрьмам сидят.

– Ну раз ты знаешь о тоннеле, так давай, арестовывай меня прямо сейчас! – внезапно вскипела Лиза. Она нисколько не устыдилась, а лишь преисполнилась пламенной отваги. – Мог подождать немного, проследить за мной, а потом повязать нас всех уже на месте!

– Ты же понимаешь, почему я так поступаю, – болезненно поморщился Пауль. – У тебя еще есть время. Время подумать над своими действиями.

– Я готова нести за них ответственность! – рявкнула она.

– Вот и неси, – буркнул брат, – по всей строгости закона.

Лиза встретила его взгляд, но промолчала, а негодование выветрилось так же быстро, как и вспыхнуло. Она всегда знала, что рискует, с самого начала. Но если ее посадят в тюрьму, что станет с Руди?

– Я уже и так и сяк обдумывал твое положение и понял, что у тебя есть только один выход. – Пауль достал из-под папки листок бумаги с текстом, отпечатанным на пишущей машинке. – Это заявление о твоей верности государству Восточной Германии. Если ты расскажешь нам все, что нужно, никто не обвинит тебя в пособничестве Ули Нойману.

Хоть Лиза и не собиралась ничего подписывать, но все равно рухнула на табуретку и принялась изучать документ.

– Ты хочешь, чтобы я стала стукачкой?

– Тайным осведомителем, – поправил ее брат. – Если станешь обо всем докладывать Министерству госбезопасности, любые твои прегрешения – и контакты с Инге Ольссон, и пособничество копателям – перестанут быть таковыми в глазах спецслужб. Подпиши бумагу, и тебя не накажут. Но, Лиза, – он как-то слишком уж бесстрастно взглянул на нее, – это надо сделать прямо сейчас. Понимаешь?

Когда Биргит начала спускаться по лестнице, Виллу взял на руки Юрген и прижал к себе так крепко, будто пытался за раз наверстать все то время, что провел в разлуке с племянницей. «Как она выросла за год, – подумал Ули, – и какие ее открытия Юрген пропустил за долгие месяцы расставания?»

Биргит нырнула в лаз и протянула руки, чтобы забрать дочь, и Юрген чмокнул племянницу в непослушные кудряшки.

– А сейчас тебя ждет приключение, – прошептал он. – Побудь немножко храброй, ладно? Ради меня.

– А там холодно? – пропищала Вилла, слегка отстранившись от дяди, чтобы взглянуть на тоннель. – Не люблю, когда холодно.

При звуке тонкого детского голоска, который колокольчиком отдавался от каменных стен подземелья, сердце Ули сжалось.

– Там немного холодно, поэтому тебя одели в свитер, – прошептал в ответ Юрген и шутливо оттянул на племяннице вязаную горловину.

Девочка улыбнулась, но тут же помрачнела:

– Я не люблю темноту.

– Твой папа поползет следом за тобой, – тихонько добавил Ули из-за плеча Юргена. Им было крайне важно сделать так, чтобы Вилла помалкивала: паникующий взрослый еще худо-бедно способен контролировать себя в тоннеле, но вот напуганный ребенок, плачущий и вопящий, поставит под угрозу не только себя, но и всю операцию. – Помнишь сказку про Алису в Стране чудес?

Вилла кивнула.

– А помнишь, как Алиса упала в кроличью нору?

Малышка опять кивнула.

– Наш тоннель – это как нора Белого Кролика. Когда доберешься до другой стороны, там тебя будет ждать Алиса, – улыбнулся Ули, предвкушая, с каким восторгом Вилла встретит одетую в голубое платье Инге в подвале пивной. – Нужно только вести себя тихо-тихо и ползти следом за Белым Кроликом.

Лиза пыталась вдумчиво прочитать присягу, но слова ускользали, а буквы путались, как в калейдоскопе. Стукачка. Сама идея о том, чтобы предать Ули, казалась немыслимой, чудовищной. Если Лиза подпишет документ, то фактически лишит себя всего того, к чему стремилась и ради чего трудилась, – жизни на Западе, рядом с любимым мужчиной, отцом ее ребенка.

И вот ей перекрывают дорогу к заветной мечте – теперь уже точно. Лиза попала в руки к тем, кто никогда никуда ее не отпустит, – значит, Западного Берлина ей не видать.

По спине пробежали мурашки: до Лизы постепенно доходило, что за ней следили еще с первого дня после возведения стены, и в голове вихрем проносились яркие воспоминания о разговорах с Гердой и встречах с Инге.

Неужто Штази арестовала Биргит, Карла и Акселя? Или они все-таки не попали в поле зрения Пауля и других его прихвостней, которые взяли Лизу под контроль?

Но если она не подпишет документ, ее посадят в тюрьму, тут и сомнений нет. А какова альтернатива?

Жизнь с Руди.

Лиза посмотрела через плечо Пауля на окно, из которого по-прежнему бил холодный свет, и в очередной раз попыталась угадать, долго ли здесь находится: сколько минут, часов или даже дней. Ули снял половицы в подвале? Если она потянет время, может, он успеет переправить на Запад остальных беглецов, и тогда ее предательство им не навредит.

Вернее, навредит, но не столь серьезно.

«Заговаривай ему зубы, – велела она себе, измеряя каждую секунду пульсацией в ноющем запястье. – Просто заговаривай зубы».

– Как ты мог так поступить со мной? С нами?

– А как ты могла? – с нескрываемым презрением процедил Пауль. – Ты подданная Восточной Германии и должна подчиняться ее законам. За все, что тебе дает государство, – за каждую возможность, за каждое право – надо заплатить верностью. Такова цена, единая для всех.

– А если я не хочу? – Она представила карту Берлина: странный кусок поделенной пополам территории, доска, на которой бюрократы разыгрывают шахматную партию. Лиза и Пауль могли оказаться на западной стороне города, где действуют другие законы и властвуют другие обстоятельства. – Я не хочу того, что мне дает государство. Не хочу этих возможностей. Да пусть оно заберет все обратно, но отпустит меня к Ули.

– А как же папа? Вообще-то, государство и ему дает возможности в жизни, – парировал брат. – Физиотерапия, лечение… По-твоему, государство и дальше будет ему помогать, если его дочь обвинят в измене?

– Но у тебя же, похоже, связи, Пауль, – невесело усмехнулась Лиза. – Уверена, твои дружки из Политбюро подсобят.

– Давай посерьезнее. – Брат впервые с начала разговора потерял хладнокровие. – Неужто ты и правда считаешь, что мне сохранят должность, если мою сестру посадят?

– Ясно, – сощурилась она, начиная понимать, что происходит. – Дело в тебе. В твоей должности, в твоем месте.

– Да плевать мне на них! Главное – семья. – Пауль перегнулся через стол: – Если тебя осудят за шпионаж, то все, что я выстраивал потом и кровью, пойдет псу под хвост. Ты ничего не знаешь о том, чем мне пришлось пожертвовать, какой нелегкий выбор делать и сколько ночей не спать. Ничего ты не знаешь, ничего. Как думаешь, почему мне разрешили прийти сюда и вправить тебе мозги?

Гнев Лизы слегка притушила тревожная мысль: если Пауль следил за ней, то кто следил за ним?

– Ты весь год ни о ком, кроме себя, не думала, а я работал на благо семьи, – жестко продолжил он. – Если ты сбежишь, нам всем конец. Тебе, мне, папе, Анне. И Руди. – Он глянул на Лизу, и теперь это уже был не агент Штази, а отчаявшийся брат. – Сестренка, я тебя люблю и пойду на все, чтобы защитить нашу семью. Но у меня не та должность, чтобы спасти тебя или папу. – Голос у него дрогнул, и Пауль придвинул документ поближе к ней. – Про Руди я вообще молчу.

Они вылезли в подвал на Рейнсбергерштрассе уже полтора часа как, и с каждой минутой Ули все крепче сжимал челюсти. Где же Лиза? Они переправили в Западный Берлин двадцать три человека, но семьи Ули среди них не было.

Он смутно слышал, как в тоннеле возится последняя группа: бабушка, работница фабрики, и мальчик-подросток с еще детским наивным лицом. Ули не знал, родня они или нет, но перед тем, как спускаться в лаз, старушка ободряюще потрепала паренька по плечу. Интересно, добравшись до лагеря беженцев в Мариенфельде, они разойдутся как в море корабли или же будут поддерживать друг друга, пока не выстроят новую жизнь на Западе?

А может, они сегодня воссоединятся с семьей – с родителями мальчика – или же разбегутся каждый в свою сторону. В любом случае Ули желал им всего самого лучшего.

Прежде чем спуститься в тоннель, бабуля всучила Юргену и Ули по куску кекса, а потом с удивительной для ее возраста ловкостью полезла вниз по лестнице.

– Поблагодарите от нас Эвридику, пожалуйста, – напоследок попросила старушка, и Ули пообещал, что так и сделает. Только вот куда запропастилась сама Эвридика?

Юрген уже съел половину куска кекса, как вдруг вскинул голову и прошептал:

– Идут.

Затем он вышел в фойе, чтобы встретить новую партию.

Ули затаил дыхание, прислушиваясь к приглушенным голосам из-за двери, и нервно выдохнул, когда Юрген привел в подвал Акселя, бывшего одноклассника Лизы.

– Слава богу! – Аксель крепко обнял Ули, вцепившись ему в воротник. – Слов нет, как я рад вас видеть. Долго вы!

– Мы просто сомневались, стоит ли тебя переправлять, – отшутился Ули и дружелюбно похлопал приятеля по руке. Затем отстранился и посерьезнел. – От Лизы ничего сегодня не слышно?

– Со вчерашнего утра ни слова. – Аксель сразу полез в тоннель, явно не собираясь проводить в Восточном Берлине ни минуты лишней. – Сказала, что операцию назначили на сегодня, и велела встретиться со шведской птичкой возле кнайпе. – Он примолк, вцепившись в круглую скобу, одну из ступенек лесенки. – А что? У нее неприятности?

– Конечно, нет, – тряхнул головой Юрген. – Иди уже.

Как только Аксель исчез из виду, Ули многозначительно посмотрел на Юргена.

– Даже не знаю, почему так произошло, – развел руками тот. – Но время еще есть.

– Пойду поищу ее, – решил Ули, нащупывая в кармане рукоятку охотничьего ножа.

– И думать забудь, – непререкаемым тоном прошептал Юрген. – Времени в обрез. А если ты задержишься или тебя арестуют? Здесь безопаснее всего, Ули. Давай без геройства.

– Если бы я только мог… – сцепил зубы Ули.

– Без геройства, – пригвоздил друг. – Напомнить тебе, что мы обязаны позаботиться о каждом нашем подопечном? В начале операции ты пообещал подчиняться моим приказам. Ты мне нужен здесь, а не на улице, где ты можешь спалить нас обоих. – Ули кивнул, но Юрген все равно подошел поближе, и его лицо раскраснелось от гнева. – Вдруг Лиза вот-вот придет? А если нет, есть еще завтра. Организуем другую операцию… Но только в том случае, если нам удастся улизнуть отсюда незамеченными.

– Тогда я останусь здесь, – прошипел Ули. – Я не упущу этот шанс. Не уйду отсюда без них.

– Я не могу бросить тебя здесь одного, – с болью в голосе начал Юрген, но вдруг осекся.

Ули тоже услышал: из недр тоннеля донесся глухой вскрик. Что-то случилось с Акселем?

Тот снова что-то выкрикнул, а Юрген выругался сквозь зубы и буркнул:

– Где Вольф? Пойду гляну. Ули, потерпи. Как только всех переправим, вместе пойдем искать Лизу.

Ули тоже чертыхнулся и полез вниз по лестнице. Пусть их спор и прервали, он был еще не окончен. «Мы не в армии, – думал Ули, с пыхтением продвигаясь по тоннелю. – Хочет Юрген или нет, но я останусь».

Акселя он нашел возле поворота, где ход огибал фундамент старого дома на Шёнхольцерштрассе.

– Я не… не могу двигаться. – Аксель свернулся в позу зародыша, зажмурился и весь дрожал, не в силах пошевелиться. Он издал вымученный смешок: – У меня нет клаустрофобии, но здесь… здесь даже дышать нечем.

Вдалеке в свете желтых ламп Ули разглядел балку с прибитой к ней табличкой – границу между Восточным и Западным Берлином. Стена располагалась буквально над ними: еще метр-другой, и Аксель может вопить хоть во всю глотку.

– Знаю, – прошептал Ули и ободряюще похлопал приятеля по спине, не понимая, как сдвинуть его с места. И где Вольф? – Но другого пути нет.

– Другого пути нет, – кивнув, шепотом повторил Аксель, все еще сам не свой от ужаса.

Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем Ули углядел в глубине тоннеля, как к ним ползет Вольф. Ули обмяк от облегчения: теперь Акселем займется Вольф, а он сам сможет вернуться на Восток и выйти на поиски Лизы.

Не без труда Ули развернулся и двинулся к изгибу тоннеля. Сколько времени он уже тут провел? Вдруг в подвале его сейчас ждут следующие беглецы?

Ули закрыл глаза и пополз знакомым путем, всей душой надеясь, что с Юргеном в подполе окажутся Лиза и Руди.

«Господи, пожалуйста, – мысленно молил он бога, в которого толком не верил. – Пожалуйста, пусть они будут там…»

Он почти добрался до лестницы, когда его и без того хрупкую веру разрушил хлопок выстрела.

– Я хочу поговорить с адвокатом, – заявила Лиза, дрожа всем телом.

– Включи голову, – прошипел Пауль. – Это только вопрос времени, когда мои оперативники найдут тоннель. И вот тогда нам уже будет нечего им противопоставить. Я не смогу тебе помочь. Время на исходе.

– Я… дай мне минутку подумать…

– Что, по-твоему, делают с детьми предателей родины? – горячо зашептал брат. – Если тебя осудят, неужели ты и правда надеешься еще хоть раз увидеть сына?

«Блефует», – в панике подумала Лиза. Но если так, почему брат напуган не меньше нее?

– Его вырастишь ты, – выдавила она. – Ты, Анна и папа…

– Если ты попадешь за решетку, нас тоже признают виновными как пособников, – возразил Пауль, и в повисшей тишине она вновь уловила детский плач. – Руди отправят в детдом или, если повезет, отдадут на воспитание какому-нибудь партийцу. И ты никогда больше его не увидишь, Лиза.

Она крепко зажмурилась, отчаянно надеясь убедиться, что у ребят все получилось, что они переправили каждого из беглецов и вернулись домой целыми и невредимыми. Она представляла, как Ули ждет ее возле входа в тоннель, прислушиваясь, не раздастся ли голос Лизы или плач их ребенка.

«Должен быть другой способ выкрутиться, – уже без всякой надежды подумала она. – Должен».

– Даже если бы я сейчас позволил тебе прямо отсюда рвануть через тот гиблый тоннель, который твои дружки прорыли, ты и правда считаешь, что я бы туда и своего новорожденного племянника отпустил?

У нее кончались силы сопротивляться, а уверенность в своей правоте рушилась перед лицом перспективы потерять Руди.

– Подумай, Лиза. Неужели благополучие сына того не стоит?

Краем сознания она чувствовала лицемерие в словах брата. Тот старался ради должности, ради собственной безопасности. Однако в том, что он говорил о Руди, тоже содержалось разумное зерно.

Пауль придвинул к ней документ еще ближе.

– Чем дольше ты тянешь, тем труднее мне тебя защитить. А я пытаюсь тебя защитить, сестренка. И тебя, и Руди.

Если Ули заменял ей весь мир, то Руди – целую вселенную.

Разве можно между ними выбирать?

– Клянусь, я до самой смерти буду оберегать вас обоих, и сейчас я именно это и делаю. Помоги мне обезопасить Руди, Лиза. Помоги мне, чтобы вам не пришлось разлучаться. – Пауль осторожно, нерешительно положил на стол ручку. – Расскажи мне все, что знаешь. Помоги защитить твоего сына.

Ули полз обратно, сдирая мозоли на ладонях о грунт и камни. У подножия лесенки он глянул вверх и мельком заметил светлые волосы.

Лиза! Он взлетел вверх и на четвереньках вылез в комнату – очки соскользнули с носа и брякнулись на пол. Коротко выругавшись, Ули водрузил их обратно и попытался разобраться, что происходит: Юрген баррикадировал вход в подвал, а какая-то незнакомая женщина стояла в углу, оцепенев от страха.

Ули вскочил, кинулся к другу и тоже всем весом навалился на дверь, по которой опять мощно ударили с другой стороны.

– Погранцы, – прорычал Юрген. На лбу у него выступил пот.

– Она… – начал Ули, косясь на трясущуюся в углу женщину.

– Нет, это сестра Биргит, я за нее руча… – Юрген вдруг осекся: из-за двери донесся крик. – Уведи ее отсюда, а я задержу их, насколько смогу.

– Я не оставлю тебя тут одного, – испуганно возразил Ули.

– Это приказ! – припечатал друг, бледный, но решительный. Он выхватил из-за пояса пистолет и одним движением снял его с предохранителя. – Моя семья уже на свободе, а вот твоя – нет. Если ты здесь останешься, то никогда Лизу не увидишь.

– А как же Вольф…

– Вольф поймет, – бросил Юрген и приподнял оружие. – Иди. Я прикрою.

Автоматная очередь разнесла дверные петли – друзья вовремя пригнулись, и Ули почти на четвереньках ринулся к лазу. Сестра Биргит уже стояла на лесенке, вцепившись одеревеневшими пальцами в скобы и глядя, как Ули придвигает поближе один из стеллажей, чтобы защититься от пуль пограничников.

– Чего застыл? Беги!

Дверь в последний раз оглушительно скрипнула, и Ули поднял голову: Юрген вскинул пистолет и юркнул за шкаф.

Ули спрыгнул в тоннель, но приземлился неудачно: кулем рухнул на жесткий грунт и откатился от лесенки, больно подвернув лодыжку. Краем глаза он увидел сестру Биргит, которая побежала по узкому ходу, согнувшись в три погибели. Ули же отполз в сторону и стал ждать Юргена.

Сверху доносился сухой треск выстрелов, отчего кровь стыла в жилах. Он перекатился на другой бок, чтобы вернуться к лестнице, и пополз, несмотря на невыносимо ноющую ногу, но тут в тоннель спрыгнул человек в зеленом кителе, встал на колени и поднял компактный автомат.

Ули инстинктивно выхватил из-за пояса штанов охотничий нож и наставил его на пограничника. Тот с криком отпрянул: лезвие воткнулось ему в щеку, но солдат успел нажать на курок, и из дула брызнул фонтанчик пуль.

Они не попали в цель, угодив в земляную стену тоннеля, но Ули все-таки отшатнулся, потому что одна из пуль обожгла плечо болью. Другая, похоже, перебила электроснабжение, потому что лампочки мигнули и погасли, погрузив проход в кромешную тьму. Помогая себе здоровой рукой, Ули попытался приподняться, чувствуя, как по плечу течет горячая кровь.

Сверху слышались голоса: в тоннель готовились спуститься еще несколько пограничников. А где тогда Юрген? Он еще жив?

В тусклом свете, проникающем из подвала, Ули увидел, как у подножия лесенки ничком лежит пограничник, судорожно сжимая приклад автомата. Испугавшись новой очереди, Ули бочком подполз к противнику и ногой выбил из его ослабевших рук оружие. При этом он не мог не заметить, как глубоко, всем лезвием, нож вошел солдату в щеку – жуткое зрелище, от которого Ули скрутил позыв рвоты.

Пограничник медленно приоткрыл глаза – карие, блестящие на фоне алого месива. Ули вскрикнул и отшатнулся, и сердце у него тревожно застучало, словно молоток судьи, выносящего приговор: взгляд противника остекленел.

«Ты его убил. Ты его убил», – стучало в голове.

– Шевелись! – зазвенел в темноте незнакомый голос, вырвавший Ули из оцепенения: сестра Биргит вернулась за ним, и ее выкрик напомнил об опасности, которая по-прежнему никуда не делась. Ведь Юрген пожертвовал собой не просто так, а для того, чтобы и Ули, и эта женщина беспрепятственно вырвались из Восточного Берлина.

И они вместе, согнувшись, ринулись на Запад.

Всхлипывая, Лиза рухнула Паулю в объятия. Ей было невыносимо смотреть ему через плечо на стол, где лежала ее клятва верности Восточной Германии – скопированная с образца и подписанная дрожащей рукой. Невыносимо было даже думать, что Лиза натворила и какие секреты раскрыла.

– Умница, – похвалил брат, и она услышала, как за спиной открывается дверь допросной и в комнату долетает хрипловатое дыхание Руди, несущее шквал облегчения, вины и боли. – Ты правильно поступила, Лиза. Доверься мне.

Ули выбрался из тоннеля – плечо нещадно болело – и протянул руку бледному Вольфу, который помог ему подняться.

– Что случилось? Где Юрген?

В подвале «У Зигги» негде было яблоку упасть: хотя большинство перебежчиков и разошлось, Аксель, Карл и Вольф остались, чтобы дождаться полноценного воссоединения. Сестра Биргит, не в силах сдержать слез, кинулась обнимать родных, пока Вилла дремала на сваленных в углу одеялах.

Когда Инге бросилась осматривать плечо Ули, он поморщился.

– Я… не знаю, что произошло…

– Нас обнаружили пограничники. – Сестра Биргит высунулась из уютного кокона объятий, и Ули, едва взглянув на нее, осознал, что тоже дрожит. – Мы ждали, когда Ули вернется из тоннеля, и тут нас нашли. Клянусь, – с большим нажимом продолжила она, и по щекам у нее ручьями полились слезы, – клянусь, я вас не предавала, клянусь…

– Где Юрген? Что с ним?! – в панике вскрикнул Вольф, нервно переведя взгляд на Ули.

Тот не нашел в себе сил поднять глаза, а Инге заплакала.

– Солдаты спрыгнули в тоннель, и я… я не мог вернуться. – Ему и самому казалось, что оправдания звучат трусливо, а Вольф же принялся мерить шагами подвал, и его длинные волосы упали на лоб, закрыв резкие черты лица. – Я… я пытался к нему подползти, Вольф, я…

– Господи Иисусе! – Вольф ринулся к лазу, чтобы добраться до восточной стороны. – Мы ему нужны! Юргену нужна наша помощь!

– Вольф, – всхлипнула Инге, опустилась на колени возле лесенки и схватила его за руку. – Уже слишком поздно, мы не можем вернуться. Поздно.

Вольф остановился и бешеными глазами уставился на Ули, который кивнул, кляня себя за трусость.

– Их было… их было слишком много, – выдавил он. – Один спрыгнул в тоннель и… заблокировал лестницу, поэтому я не сумел попасть обратно к Юргену…

Вольф одним рывком вскочил обратно в подвал, прошел в угол и ударил кулаком по стене с такой силой, что в штукатурке образовалась вмятина; Аксель стоял у него за спиной и со скорбным видом наблюдал, как друг выплескивает эмоции.

– Какого хрена ты вообще делал в тоннеле? Ты должен был находиться рядом с Юргеном! Ты должен был…

– Этим делу не поможешь. – Инге сидела на полу, поджав под себя ноги, и смотрела на Ули с таким жалобным выражением лица, что оно ранило даже больнее, чем ярость Вольфа.

Но ответить было нечего, и невозможно было все исправить здесь и сейчас.

– Я… я пытался…

– А толку-то, если тебе дали бы пожизненный срок в восточногерманской тюрьме. – Вольф зажмурился и принялся расхаживать взад-вперед, как запертый в клетке лев. – Проклятье!

– Это же я виноват, да? – Совершенно потерянный Аксель переводил взгляд с Вольфа на Ули. – Я ударился в панику и все испортил.

– Ты не виноват, – возразила Инге, но ее голос звучал слишком тихо и напряженно. – Утром придумаем новый план. Мы… мы пойдем в посольство, вдруг там помогут? Но сейчас надо отвезти Ули в больницу, а то я… я не могу вытащить пулю сама.

– Да, конечно, Ули всегда на первом месте. Ты же с самого начала только его и видела, да, Инге? – язвительно выплюнул Вольф, провел рукой по щетинистому подбородку и распахнул дверь в подвал. В проеме он задержался и бросил: – Добро пожаловать на Запад.

И хотя обращался Вольф к Карлу и Биргит, Ули понял, что эти горькие слова предназначены ему, и только ему.

Июль 1962 года

На Рейнсбергерштрассе толпились журналисты с камерами, толкались, стараясь выбрать лучший ракурс для съемок маленькой сцены, установленной возле пятьдесят шестого дома. Со свежей побелкой и покрашенными в зеленый стенами, оттеняющими гипсовую лепнину, здание теперь смотрелось даже наряднее, чем в те времена, когда Лиза здесь жила. Впрочем, подумалось ей, к похоронам и надо наводить везде порядок. На сцене стояла скромная трибуна, утопающая в цветах: огромные корзины, маленькие букетики, завернутые в целлофан; пышные венки из лилий и роз заказало правительство, а более простенькие композиции несли сами жители Восточного Берлина – люди покупали их в знак сострадания и солидарности с молодым парнем, которого сегодня оплакивали.

Или, по крайней мере, партия хотела изобразить, что все именно так.

Лиза покосилась на громадную фотографию: полотно, растянутое между окнами третьего и четвертого этажей, легонько покачивалось на летнем ветерке. Сержант Уве Шпрангер, блондин с совсем детским лицом, полными губами и одухотворенными глазами, после службы в армии, наверное, мог бы стать учителем или философом.

Но теперь этого не случится. Лиза скользнула взглядом по накрытому флагом гробу возле трибуны, осмотрела выстроившихся по обе стороны от сцены пограничников из отряда, где служил Шпрангер, а затем заметила двух женщин под черными вуалями, стоящих рука об руку подле покойного. При виде них Лизу обуяла паника, и она склонила голову, надеясь, что собравшиеся решат, будто она скорбит по погибшему солдату. На самом же деле ей было невыносимо смотреть на мать и беременную жену Шпрангера и знать, что они страдают из-за нее.

Анна в черном платье толкнула Лизу в бок и прошептала:

– Начинается.

Та вскинула голову и увидела, как на трибуну поднимается генеральный секретарь ГДР Эрих Хонеккер.

Невысокий, но широкоплечий, с тяжелыми очками в черной оправе и седеющими волосами, он выглядел человеком, который с удовольствием улыбался бы, сложись его жизнь по-другому. Однако сейчас на лице руководителя государства читалось суровое выражение, которое в свете недавних событий стало еще суровее; он вцепился руками в края трибуны, обвел взором собравшуюся толпу, подождал, пока журналисты пощелкают вспышками, и начал речь:

– Сегодня страшный день для нашей страны: мы вынуждены проститься с доблестным защитником родины. Уве Шпрангер был одним из многих избранных сынов нашей державы, кто охранял социалистический мироуклад от тех, кто пытался его разрушить. – Он прервался, чтобы поправить на носу очки, и заговорил с еще большим пылом: – Шпрангер жил идеалами партии и народа и погиб, защищая эти идеалы.

Стоящая позади Хонеккера мать солдата протяжно завыла. Из длинной шеренги партийцев и пограничников по другую сторону гроба выскочил Пауль, чтобы утешить женщину, неловко обнял ее и достал из нагрудного кармана темного пиджака платочек.

У Лизы живот свело от вида брата, играющего роль понимающего друга, и матери Шпрангера, горюющей по погибшему сыну. В толпе репортеров то и дело мелькали вспышки фотоаппаратов, чтобы запечатлеть душещипательную картину скорби; интересно, знают ли журналисты, что именно Пауль послал Уве Шпрангера в тот подвал? Вряд ли, но, когда завтра фотографии брата, утешающего семью убитого, попадут и в восточные, и в западные газеты, Ули, разумеется, решит, что именно Лиза и выдала Штази детали операции.

Лиза крепко сжала губы, борясь со слезами, которые грозили пролиться бурным потоком и перерасти в истерику. В тот страшный день Пауль сдержал обещание: Лиза подписала документ, поэтому ей ничего не сделали и даже к суду не привлекли за сговор с подпольщиками, которые во время облавы убили Уве Шпрангера. Однако брат устроил ей другое наказание: потребовал, чтобы Лиза пришла на похороны и послушала вой женщин, которых лишила любимого мужа и сына.

Хонеккер закончил речь и ушел с трибуны, горестно склонив голову, а почетный караул пограничников взялся за ручки гроба и приподнял его со сцены. С противоположного конца улицы детский хор в пионерских галстуках запел гимн, и гроб с телом Шпрангера понесли через молчаливое море людей прочь.

Видел ли Ули церемонию из окна квартиры на Бернауэрштрассе?

Лиза не находила в себе сил поднять голову и взглянуть.

Когда скорбящие спустились со сцены, толпа тоже начала редеть: кто-то шел следом за гробом Уве Шпрангера, но большинство вернулось на заводы и фабрики, откуда их отпустили на несколько часов ради похорон.

Лиза наклонилась снять коляску Руди с тормоза, а выпрямившись, наткнулась взглядом на Анну, которая смотрела на нее с материнской заботой в глазах.

– Какая трагедия, совсем ведь молодой… – Она взяла золовку под руку и притянула поближе. – И все же смельчак… Его мать, наверное, очень им гордится.

У Лизы ком встал в горле, и она не нашлась с ответом. Что именно брат рассказал жене о вечере, когда планировался побег?

Но если судить по тому, как Пауль, оказывается, умеет хранить секреты, скорее всего, дома он и словом ни о чем не обмолвился.

– Чем тут гордиться? Так рано умер, – наконец еле слышно выдавила Лиза.

Она наблюдала, как процессия сворачивает на Руппинерштрассе; вдалеке еще виднелись одетые в черное жена и мать Уве Шпрангера, а между ними маячила светловолосая голова Пауля. Лиза не хотела, чтобы так вышло, и не собиралась жертвовать сыном другой женщины рада собственного ребенка. А теперь из-за нее Ули до конца дней не встретится со своим сыном, Юргена осудят за убийство, а младшую двоюродную сестру Инге тоже посадят.

Цепная реакция затронула многих: в безнадежной погоне за истинной любовью Лиза разрушила немало жизней.

Анна прижала ее крепче, и Лиза позволила ей тащить себя в хвосте процессии, с трудом передвигая ноги. Они проводили гроб до угла, где больше не нужно было бороться с искушением оглянуться на стену и на окно квартиры, где Лиза так надеялась и мечтала жить. Уже не имело никакого значения, ищет ее Ули в толпе или нет: что ей до этих эфемерных страстей, если она теперь никогда не сможет вернуться в западную часть города?

На Бернауэрштрассе не осталось ничего, кроме обломков воздушных замков.

Было бы слишком жестоко позволять себе и дальше играть в руинах.

Пивная «У Зигги» скоро закрывалась, и шумная толпа выпивох, которые оккупировали виниловые кабинки по вечерам в выходные, заметно поредела: осталась лишь кучка завсегдатаев, которые заигрывали с Агатой, пока она наполняла кружки пивом из краников.

Единственные посетители младше шестидесяти пяти, Ули и Инге, устроились на своем обычном месте у окна – захмелевшему Нойману казалось, что это отличный наблюдательный пункт, чтобы рассматривать склонившиеся над барной стойкой спины. Он пошарил рукой по столу, то и дело натыкаясь на пустые кружки, и потянулся к той, где на донышке еще оставалось немного лагера.

– Гляди, – пробормотал парень, подтянув повыше узел повязки на раненой руке. – Как думаешь, который из них?

– Ты о чем? – Инге подперла голову рукой и обвела глазами помещение, следуя за блуждающим взглядом друга.

– Это точно кто-то из них. – Пьяные подозрения Ули вылились в пьяную же убежденность в своей правоте. – Разве нет? Они наверняка видели, как мы… как мы спускались в подвал, а то и следили за нами. Кто-то из этих типов продал нас Штази!

Последнее слово он выкрикнул особенно громко, и несколько завсегдатаев повернулись на табуретах и вскинули брови, но Ули было плевать.

– Кто-то предал нас, – снова пробормотал он. – Предал Лизу.

– Она такого не заслужила, – отрешенно отозвалась Инге и положила ладонь ему на руку. Ули прищурился; в тусклом свете он видел, что глаза у Инге совсем запали, а волосы потускнели. Похоже, она, как и он сам, не может спать по ночам с того рокового дня.

Каждый раз, закрывая глаза, Ули видел лицо пограничника во мраке тоннеля, толком не зная, убил он светловолосого солдата или просто бросил умирать. Как тут уснуть, когда не знаешь, спаслись ли Лиза и Руди? Поэтому Ули блуждал по улицам Западного Берлина, терзаясь мыслями о Юргене и Сигрид, которых посадили в восточногерманскую тюрьму. Неужели Лизу постигла та же участь и ее арестовали по дороге к Рейнсбергерштрассе?

Этого он не узнает, пока не найдет сукиного сына, который их всех предал.

Ули с трудом сфокусировал внимание на Инге, которая утирала слезы цветастым рукавом платья.

– Прекрати. – Ули придвинул к ней салфетку, не отрывая глаз от пластиковой столешницы. Инге теперь то и дело срывалась в плач, и Ули было больно на это смотреть. Возможно, он боялся и сам зарыдать, а что толку? – Кончай реветь, это… это…

– Прости. – Подруга всхлипнула и вытерла кончиками пальцев потекшую подводку. – Просто когда я думаю о Сигрид… Это я должна была пойти туда. Это меня должны были сцапать…

Она умолкла, а Ули, извинившись, выбрался из кабинки в зал кнайпе. Голова кружилась. Он опять поправил повязку, вспоминая жуткие минуты, когда они только-только вылезли из подвала: как Инге повезла его в больницу, чтобы зашить раненое плечо, и как к нему заявились западноберлинские полицейские, которые мгновенно сложили два и два и потащили всю компанию в участок, где принялись расспрашивать про тоннель. Ули читал бесчисленные газетные статьи про таких же копателей, которых признали героями за переправку людей через стену, однако с ним, Инге и Вольфом обращались как с преступниками и осуждали за авантюру, которая могла бы стать подвигом, если бы не одна-единственная ошибка. Полицейские даже заявили, что восточногерманские власти потребовали экстрадиции Ули, чтобы расследовать его причастность к гибели сержанта Уве Шпрангера.

Хорошо еще, что вмешались Нойманы-старшие и наняли дорогого адвоката, который отмел прошение об экстрадиции, хотя Ули от этого легче не стало. Юрген и Сигрид, как пособники беглецов, по-прежнему томились в застенке в ожидании показательного судебного процесса, а о Лизе и Руди вообще ничего не было слышно.

Ули оперся о барную стойку, мечтая, чтобы нашелся в мире способ развеять его страдания.

По деревянной столешнице Агата подвинула к нему два больших стакана с водой и предложила:

– Попей, парень. Поможет.

Он покосился на нее. С тех пор, как в новостях заговорили о тоннеле, пивную наводнили журналисты и любопытствующие, которые постоянно отвлекали Агату от дел.

Очередное последствие его эгоизма.

– Простите, – промямлил Ули, и барменша смягчилась.

Она достала из-под стойки два пакетика арахиса и положила их рядом со стаканами.

– За счет заведения. Я же знаю, что ты лишь пытался спасти свою девушку.

– И смотрите, куда меня это привело. – Ули запихнул орешки в карман.

Взяв со стойки стаканы и стараясь не расплескать воду, он обернулся и заметил, что в кабинку к Инге подсел еще кое-кто.

Ули пронзило чувство вины, и он замедлил шаг. Он не разговаривал с Вольфом с той злосчастной ночи, но знал: пока сам он зализывает раны, друг всячески пытается настроить общественность в пользу Юргена и Сигрид. В восточногерманской прессе их заклеймили как врагов народа, но Вольф старался повысить их авторитет на Западе и в других странах, признать их национальными героями: организовал вахту с зажженными свечами возле Бранденбургских ворот и постоянно рассказывал журналистам о самоотверженности Юргена и жертвенности Сигрид. Он выбил семье Юргена квартиру в Западном Берлине и подучил их объяснить репортерам, какой добрый и сострадательный человек их сын.

Ули же все это время не делал абсолютно ничего, только жалел себя.

Он дошел до кабинки, положил очки на стол и сел на свое место, а Вольф без всяких предисловий придвинул к нему свежий выпуск «Бильд», открытый на странице с несколькими фотографиями с похорон сержанта Шпрангера.

Ули передернуло. На развороте красовался парадный снимок парня в форме, молодого и решительного, и хотя фото было черно-белым, Ули невольно вспомнил, как ярко блестели карие глаза пограничника.

В затопившем Ули море жалости к себе вдруг вспыхнула искорка гнева.

– И… и что, Вольф? Хочешь, чтобы мне было еще паршивее?

Вольф, как и остальные ребята, ходил сам не свой, его красивое лицо осунулось от недосыпа и страданий. Запавшие щеки заросли щетиной, темные глаза щурились, а губы кривились в презрительной усмешке.

– Никого не узнаёшь?

Ули нахмурился, а сидевшая рядом Инге напряглась.

Вольф ткнул пальцем в маленький снимок, прилагавшийся к статье: на нем стояли две женщины в черном, которых поддерживал под руки высокий светловолосый мужчина, смутно знакомый.

– Не хочешь объяснить, почему брат Лизы пришел на похороны парня, которого мы убили? – прошипел Вольф. – Или тебя просветить?

– Не может быть. – Ули показалось, что стол куда-то уплывает, и он вцепился в край, не в силах поверить глазам. – Нет, это какая-то ошибка.

– Ошибка? – повысил голос друг, и на него стали коситься выпивохи. – Брат Лизы – агент Штази. Это она тебя предала! Предала нас всех!

К горлу Ули подкатила желчь, но он сглотнул ее, пытаясь разобрать лица на фотографиях: вот Пауль стоит между женой и матерью Шпрангера, а вот идет рядом с Эрихом Хонеккером вслед за солдатами, несущими гроб.

– Может… может, она не знала, что Пауль один из них. Вполне могла не знать. Мы столько раз с ней говорили… – начала Инге, но Вольф так сурово зыркнул на нее, что она притихла.

– Ты выложила ей всю информацию, – прорычал он. – Она единственная знала, где вход в тоннель, и единственная же там не появилась… Господи боже, мы тут ишачили как проклятые, а она, поди, над нами ухохатывалась. Вы доверяли Лизе – мы все доверяли, – а теперь из-за нее погиб человек! – Он вскочил из-за стола, в хриплом голосе прорезалась скорбь: – Юрген в тюрьме, и я не знаю, увижу ли его еще когда-нибудь, и все из-за этой… этой мрази!

Ули тоже взвился с места. Он не помнил, как ударил Вольфа, не помнил ничего, кроме клокочущей в груди ярости, но когда пелена с глаз спала, друг уже лежал на полу, Инге визжала рядом, а Ули хотелось только одного: чтобы все это закончилось, чтобы исчезли боль, смятение, бешенство…

Чужие сильные руки схватили его сзади, вызвав новый взрыв боли в плече, а потом завсегдатаи пивной вышвырнули парня на улицу, и он ничком рухнул на асфальт.

Ули застонал от боли, прижимая руку к плечу, а дверь в паб снова открылась. Раздались тяжелые шаги Вольфа, и на лицо Ули приземлился плевок.

«Я заслужил», – подумал Ули. Он услышал, как друг уходит в ночь, открыл глаза и уставился в темное небо высоко над головой. Неподалеку мерцал фонарь, напрочь лишая парня всякого шанса увидеть звезды, – но к чему ему сегодня звезды?

Дверь опять скрипнула, и в поле зрения показалась Инге с влажным полотенцем в руке.

– Ты как?

Ули сел, и Инге наклонилась к нему; туман в голове у обоих уже заметно рассеялся. Подруга взяла Ули за подбородок, обтерла ему щеку полотенцем и провела рукой по шее к раненому плечу, убеждаясь, что повязка, которую с таким трудом наложили врачи, никуда не делась.

– Не слушай Вольфа, – произнесла Инге, смахивая мелкие камушки и песок с разбитого локтя Ули. – Он просто переживает за Юргена.

– И не зря. – Ули и без обвинений Вольфа знал, что друг прав. Он снял очки и потер ладонями глаза, из последних сил стараясь унять слезы. – Как она могла так со мной поступить?

Он даже не замечал, что говорит вслух, но тут Инге мягко отвела его руки и положила их ему же на колени.

– А вдруг ей не оставили выбора? – возразила она. – Если Вольф прав насчет ее брата… Не торопись судить.

– Скажи это Юргену и Сигрид.

Они с Инге уселись под фонарем, прислушиваясь к приглушенным звукам кнайпе: благодаря драке у выпивох появилась новая тема для разговоров под кружечку пива. Ули чувствовал, как адреналиновое возбуждение потихоньку спадает, сменяясь усталостью и дрожью.

Он сообразил, что Инге по-прежнему держит его за руку, и почувствовал признательность: ее вера в Лизу была неким якорем, за который можно было уцепиться, чтобы не потеряться в штормящем море.

Прошел целый год с тех пор, как Ули ощущал человеческое тепло, целый год с тех пор, как он смотрел кому-то в глаза и видел в них честность и сочувствие. А сейчас сердце разрывалось от понимания, что он больше этого не заслуживает.

– Почему ты здесь, Инге? – тяжело выдохнул он.

– Решила, что тебе сейчас лучше не оставаться одному, – ответила она. В свете фонаря ее бледные черты то расплывались, то снова обретали четкость.

Ули медленно и осторожно повернул ладонь, чтобы сплести свои пальцы с ее, и посмотрел подруге в глаза с невысказанным, но очевидным вопросом. Затем молча придвинулся поближе, на мгновение прикоснулся лбом к ее лбу и поцеловал в губы.

Он не надеялся, что Инге ответит на его порыв, но ведь раньше ему и в голову не приходило ее целовать. Однако девушка отозвалась, поначалу нерешительно, а потом страстно, и Ули обхватил ладонями ее голову.

Они оба напились, оба страдали, и краем сознания Ули понимал, что утром придется добавить этот эпизод в длинный список сожалений. И все же он поднялся, взял Инге за руку и повел через дорогу к своему дому, а скорбный вой в голове постепенно затихал, пока совсем не замолк.

Октябрь 1958 года, Свободный университет Берлина

Лекционный зал был огромным и внушительным, с гулкими стенами – строгое помещение с длинными рядами парт, амфитеатром спускающимися к пустой кафедре. Поудобнее пристроив на плече большую сумку, Инге поднялась по пологим ступеням, стараясь не замечать любопытных взглядов студентов, которые специально развернулись посмотреть, как она идет. На вдохе она уловила смешанное амбре одеколона и пота, отличительный признак тех, кого ей было даже необязательно видеть: парней с едва проклюнувшейся щетиной, которые разевали рты при появлении в аудитории девушки.

«Не смотри на них», – велела она себе. Будучи студенткой медицинского, Инге привыкла к недоверчивым взглядам одногруппников, а ее сногсшибательная внешность вызывала куда более агрессивное внимание мужчин, которые считали ее легкой добычей, и женщин, которые видели в красивой блондинке соперницу, а то и кого похуже. Поступая в Свободный университет, Инге знала, что на их курсе представительниц прекрасного пола раз-два и обчелся, и хотя она приучилась не теряться под пристальными взглядами, все равно чувствовала себя букашкой под микроскопом, распластанной на стеклышке, чтобы люди могли вдоволь на нее наглядеться.

Она приподняла голову и нашла неподалеку пустое место рядом с еще одной из немногих девушек в лекционном зале, которая, как и Инге, нацепила на симпатичное личико маску неприступности и не отрываясь смотрела на доску. Инге заколебалась: насколько она успела разобраться, женщины порой бывают даже коварнее мужчин, особенно если хотят что-то доказать.

«Хватить трястись!» – мысленно прикрикнула на себя Инге, подавила дрожь и направилась к свободному месту. Она пришла слушать лекторов и постигать науку, а это гораздо проще делать рядом с сокурсницей, а не с наглым парнем, который непременно начнет приставать.

Она скользнула на скамейку, а соседка дежурно улыбнулась и снова уставилась в сторону кафедры. Было очевидно, что девушка тоже не торопится заводить новые знакомства, и Инге это более чем устраивало. Она покосилась на часы: до лекции оставалось пять минут, поэтому она вытащила из сумки тетрадь и перьевую ручку и положила перед собой, но тут кто-то деликатно похлопал ее по плечу.

Инге обернулась и встретилась взглядом с симпатичным парнем, сидящим сзади: заросшие щетиной щеки и мятая оксфордская рубашка красноречиво говорили, что он часами торчит в библиотеке.

– Слушай, – очаровательно улыбнулся он, – у тебя нет запасной ручки?

– Прости, но нет. – Инге отвернулась и снова принялась копаться в сумке.

Он неловко кашлянул, и девушка подавила готовый вырваться вздох.

– Ты, наверное, сочла меня за идиота, что у меня своей нет, – продолжил парень. – Я не всегда такой раздолбай, просто… первый день учебы и все такое. Может, отдашь мне свою ручку? Тогда после лекции я поделюсь с тобой конспектом.

– Спасибо, но я лучше сама все запишу, – вежливо, но с прохладцей отказалась она.

Улыбка однокурсника стала жестче, и он нагнулся вперед.

– Да ладно тебе, чего кобенишься? Зачем тебе вообще нужны конспекты? – Он подмигнул Инге. – В отличие от тебя, я на самом деле буду ставить диагнозы. А ты просто развлекаешься тут, пока замуж не выскочишь.

Инге развернулась к наглецу всем корпусом.

– Может, ты и собираешься диагнозы ставить, а вот я хочу научиться лечить, – огрызнулась она. – И когда ты вместо шумов в сердце заподозришь у пациентки истерию, за правильным лечением она придет именно ко мне.

Инге удовлетворенно отметила, что лицо у парня наливается свекольным румянцем.

– Зачем сразу грубить-то? – пробормотал однокурсник.

– А ты не будь таким козлом, я и перестану. Идет?

И, не дожидаясь ответа, снова повернулась к доске.

Соседка наклонилась к Инге и вполголоса заметила:

– Блестяще.

– Не первый раз приходится отбиваться, да и вряд ли последний, – уже искренне улыбнулась Инге. – А ты как справляешься? Или тебя пока не доставали?

– Ага, как же, – сардонически усмехнулась соседка. – Получай я пятачок всякий раз, когда очередной мальчишка предлагает разжевать мне лекцию, давно бы разбогатела.

– Всего пять минут в универе, а уже приходится иметь дело с парнями, которые считают, что наше место на кухне, – хохотнула Инге. – Уж наверное, найти мужа куда проще, чем годами грызть гранит науки.

– Они решат, будто это часть нашего плана: мы выбираем один из лучших немецких университетов, чтобы захомутать здесь самых умных ребят.

– Захомутать?! Да я сама собираюсь стать самой умной.

– Я тоже, – еще шире улыбнулась соседка и протянула Инге ладонь: – Итак, с целью мы определились: станем самыми умными на курсе, согласна?

Инге с удовольствием пожала ей руку. Похоже, пытаясь отгородиться от других студентов, она неожиданно нашла подругу на всю жизнь.

– Меня зовут Инге.

– А я Лиза. Очень приятно.

Май 1959 года

Трамвай с лязгом летел через Кёпеникский лес, и вид молоденьких сосенок с ярко-зелеными иголками напомнил Инге о летнем времени, которое она проводила под сенью могучих елей вокруг ее родного дома. В передней части вагона кто-то из пассажиров открыл люк, и девушка вдохнула свежий воздух и с улыбкой взглянула на Лизу. Хоть они и были всего-то в часе езды от центра Берлина, у Инге появилось ощущение, будто они перенеслись в другой мир вдали от лекционных аудиторий и сумрачных библиотек – в пасторальные зеленые оазисы Восточной Германии.

– Люблю на трамвае ездить, – поделилась Лиза и слегка сощурилась, когда ей в лицо ударил яркий луч света: они вырвались из леса в чистенькие пригороды Вольтерсдорфа. – Обычно мы добираемся сюда на машине.

Инге уже семь месяцев училась в Свободном университете и почти не выходила за пределы центра Западного Берлина: слишком много дел, слишком много учебы, чтобы путешествовать. К тому же ей было страшновато ехать в Восточную Германию, ведь ту часть столицы патрулировали пограничники и полицейские, которые назойливо спрашивали документы у весси, отважившихся ступить в социалистический рай. Но когда Лиза пригласила ее на выходные на дачу, Инге ухватилась за эту возможность посмотреть ГДР вместе с подругой, которая там выросла и чувствовала себя в восточной культуре как рыба в воде.

Они проезжали облицованные камушками дома и старомодные магазины, и Инге невольно удивлялась, что боялась сюда заглядывать. Пейзаж был таким знакомым и таким привычным: женщины выгуливали собак на точно таких же мощеных улочках, как и на Западе, мужчины спешили навстречу своим подругам через такие же площади. Разве что валюта ходила другая и униформа отличалась, но, на несведущий глаз Инге, здесь раскинулась все та же Германия, где остались явные приметы общего прошлого.

Возможно, когда-нибудь страна вновь объединится.

Трамвай подкатил к конечной, и Инге вслед за Лизой выбралась на залитую теплым солнечным светом улицу. Вместе с ними из вагона вышло еще несколько человек, и все они отправились по своим делам, а Инге заметила, как через дорогу кто-то машет Лизе рукой.

Она подтолкнула подругу в ту сторону, и они замерли у края проезжей части в ожидании, пока их пропустят.

– Лиза, – прошептала Инге, – ты не говорила, что у тебя брат тако-о-ой красавчик!

– А зачем? – усмехнулась та. – Подруги сами мне постоянно об этом талдычат.

Они перешли дорогу, и у Инге сладко затрепетало сердце. Хоть брат с сестрой и отличались заметным сходством, Пауль вдобавок выглядел мужественно и утонченно: высокий широкоплечий блондин с орлиным носом и ласковыми карими глазами с опущенными вниз внешними уголками.

Он заключил сестру в объятия, а потом обворожительно улыбнулся Инге.

– Меня зовут Пауль, – представился он и протянул ей теплую ладонь. – Рад знакомству.

– Инге, – ответила девушка.

Пауль взял чемоданы подруг и убрал их в багажник заведенного «трабанта».

– Поехали?

Дача представляла собой маленький домик с грубо обтесанными балками на крошечной кухоньке и разнокалиберными окошками, которые выходили в милый садик, утопающий в цвету. Инге показалось, что это место отражает характер самой Лизы и ее поведение в университете – такое же расслабленное и в меру скромное.

Пауль донес чемоданы до двух одинаковых кроватей, примостившихся под чердаком.

– Папа спит на диване, – пояснила Лиза, когда брат взгромоздил багаж прямо на койку. – Он сейчас у друзей, так что встретимся с ним позже.

– А кто ласточек рисовал? – полюбопытствовала Инге, с восхищением глядя на выписанных чьей-то рукой птичек, украшающих стропила.

– Вроде Хайди. Или нет, Пауль? – замялась подруга. – Может, Фрида?

– Твоя бывшая? – игриво уточнила Инге.

Пауль с наигранной свирепостью зыркнул на сестру, но в его ответе не было и капли злости:

– Хайди – талантливая художница.

– Девушки Пауля частенько оставляют здесь память о себе, – пояснила Лиза, глянув на Инге через плечо, а Пауль, покраснев, выскочил в сад. – Чтобы мой братец пригласил их еще разок.

Инге отметила, что Бауэры общаются очень непринужденно и подтрунивают друг над другом, частенько намекая на понятные только им обоим воспоминания. Нечасто брату и сестре искренне нравится проводить время вместе.

Инге невольно ощутила укол тоски. У нее, единственного ребенка в семье, никогда не было настолько близкого человека, чтобы ее с ним связывала целая жизнь.

Ужин тем вечером решили устроить под открытым небом; между высокими грядками умостили огромный скрипучий стол, на котором выстроились большие тарелки с маринованными овощами и жареной свининой. Лицо сидящего напротив Пауля оттеняли разномастные свечи, натыканные среди полевых цветов, которые Инге поручили собрать и поставить в стеклянные банки; а из открытого окна домика лилась музыка.

Сидящий во главе стола Рудольф, отец Лизы, поднял бокал Rotkäppchen и сверкнул улыбкой в адрес гостьи:

– Мы очень рады, что ты к нам приехала. Лиза много о тебе рассказывала. Приятно, что она нашла в университете настоящую подругу.

– Мне тоже, – отозвалась Инге и с благодарностью посмотрела на Лизу. – Она была первой, с кем я познакомилась в Берлине, и ни с кем другим у меня не сложилось таких хороших отношений.

– За самых умных в универе, – предложила тост Лиза, и Инге тоже подняла бокал.

– Почему ты приехала именно в Западный Берлин? – поинтересовался Рудольф, глотнув шампанского.

Инге заколебалась. Как рассказать им, этим социалистам, сидящим с ней за одним столом, о том, как ее воспитывали? Она представила просторные комнаты своего детства, тихие конюшни, портреты в резных рамах, откуда предки неодобрительно наблюдали, как она носится по коридорам, где полагалось степенно ходить; длинные дубовые столы, а на них – горы серебряной посуды и приборов, отполированные руками невидимых слуг.

– Я выросла… не совсем в тех условиях, в каких живу сейчас, – призналась она, тщательно подбирая слова. – Мои родители не одобряют некоторых моих решений.

По лицу Рудольфа она догадалась, что Лизе такие семейные баталии вести не доводилось.

– Как это?

– Они против того, чтобы я училась на врача.

Бауэры притихли, и Инге уловила в их молчании недоверие.

– Они… против? – переспросил Пауль.

– Именно так. – Инге мрачно улыбнулась подруге, понимая, какой нелепой ее история кажется в этом теплом семейном кругу. – Я происхожу из древнего шведского рода. Большое наследство и все такое… Мои родители считают, что лучшее занятие для женщины – продолжить род.

– То есть… – Рудольф отодвинул бокал.

– Они настаивали, чтобы я вышла за парня из соседнего поместья, – пояснила девушка. – Все складывалось лучше некуда. Он единственный ребенок, я единственный ребенок… И, надо отдать ему должное, Свен ничего мне плохого не сделал. Мы дружили, по-настоящему дружили, но мне хотелось совсем другого. Когда я сказала родителям, что мечтаю учиться на медика, они, увы, встретили эту идею в штыки.

Она помнила скандал, который разразился перед ее отъездом из фамильной усадьбы: как рыдала мать, как кричал отец. Родители ждали, что она пойдет проторенной дорожкой, выйдет замуж ради связей и денег, а не по любви, как и они сами в молодости – послушные отпрыски знатных семей под гнетом ожиданий родичей и нужд поместья. Однако Инге даже в детстве понимала, что цена такой жизни слишком высока: мать все чаще полагалась на валиум, а отец не выпускал из рук бутылку спиртного.

– Когда я была маленькой, мы проводили лето в Европе, и я помню, что меня поразило, сколько там нищих, – продолжила Инге. – Я не могла взять в толк, почему у нас так много всего, а у них – так мало. Мне хотелось посвятить свою жизнь тому, чтобы помогать людям, а не сидеть сиднем в огромном особняке и покрываться плесенью. Вот я и решила стать врачом.

– Scheisse, – выдохнул Пауль после долгой паузы. – А ты точно не социалистка? По-моему, тебе место здесь, в Восточной Германии.

– Нет, я не настолько идейная, – скептически усмехнулась Инге, – но моих родителей послушать, так я и вовсе коммунистка.

Рудольф потянулся через стол и ласково похлопал Инге по руке.

– А мы в семье ценим амбициозных женщин, – заявил он, и от проявления такой отеческой теплоты у Инге потеплело на душе. – Поэтому я и обрадовался, что Лизу приняли в Свободный университет.

– Она могла пойти и в университет Гумбольдта, – начал было Пауль, но Лиза бросила на него испепеляющий взгляд, и брат мигом пошел на попятную. – Впрочем, Западный Берлин – это тоже неплохо, – заметил он, – ведь иначе мы не познакомились бы с тобой.

Инге никак не удавалось заснуть: она слышала, как посапывает на чердаке Пауль, и ей в голову лезло слишком много непрошеных мыслей. Наконец она сбросила одеяло и на цыпочках вышла в сад, захватив заодно и вязаный плед, чтобы не замерзнуть.

Если ей не спится, хоть на звезды посмотрит.

Она опустилась на скамейку возле забора, между двух высоких грядок, и запрокинула голову, глядя на ночное небо. Здесь, в сумрачных пригородах, звезд горело видимо-невидимо, не то что в Берлине, и Инге только сейчас поняла, как соскучилась по ним за долгие месяцы учебы. У нее появилось ощущение, что она внезапно воссоединилась со старыми друзьями: вот Зимняя Дорога [30], растянувшаяся сливочным кремом по темному небу, а вот грациозно изогнувшаяся Большая Медведица.

Дверь скрипнула, и Инге оглянулась на домик и поплотнее завернулась в одеяло, наблюдая, как к ее скамейке неторопливо бредет высокая тень Пауля.

Он сел рядом с Инге, достал из кармана пачку сигарет и протянул ей, но она отказалась от этого молчаливого предложения.

– Не спится?

– Ага.

Из другого кармана он вынул фляжку и открутил крышечку.

– Не хочешь выпить?

– Почему бы и нет.

Они посидели какое-то время в тишине, передавая друг другу фляжку. Вот оно: тот самый момент, когда они с Паулем во тьме ночной признались бы в любви и поцеловались бы под луной. Окажись они в дамском романе, то, окутанные мраком, объявили бы друг другу о своих нежных чувствах, и Инге влилась бы в маленькую счастливую семью Бауэров и отныне проводила бы все выходные здесь, вместе с ними.

Сколько подруг Лизы пали жертвами тех же сладких фантазий?

– Можно вопрос?

– Конечно. – Пауль дал ей фляжку.

– Почему Лиза не рассказала мне про вашего отца?

Краем глаза она увидела, как Пауль удивленно покосился на нее, и поняла, что он ожидал другого вопроса.

– А что она должна была рассказать?

– Ну… я про его состояние. – Инге отдала ему фляжку обратно. – Лиза не говорила, что он колясочник.

– Пожалуй, мы с ней не считаем, что это нужно афишировать, – ответил он, сделав глоток.

Инге примирительно пожала плечами и перевела взгляд на высокие грядки: их подняли на достаточное расстояние от земли, чтобы Рудольф мог заниматься огородом без посторонней помощи. Такие же ровненькие, прямоугольные, как и сам дом, – Инге догадалась, что сколотил их Пауль.

Еще одно очко в его пользу.

– Я вас понимаю, – ответила Инге. – С такими детьми ему, наверное, гораздо легче живется.

Пауль помолчал мгновение, и в наступившей тишине особенно отчетливо затрещали цикады на деревьях.

– Я благодарен за каждый день, проведенный с ним, – наконец признался Пауль. – И с ним, и с Лизой.

Паралич у людей наступает по разным причинам, но, судя по тому, какими выросли младшие Бауэры, Инге сделала вывод, что Рудольф не всегда был прикован к коляске.

– Как это случилось?

– На войне, – пояснил Пауль, сделал большой глоток из фляжки и положил ее на колени. – Он делал пациенту операцию на желчном пузыре, и в больницу попала бомба. Спасатели только через несколько дней нашли папу под завалами… он оказался одним из очень немногих выживших.

Пауль снова передал Инге фляжку. Впечатленная этой жуткой историей, девушка жаждала новых подробностей. Швеция сохранила нейтральный статус, а потому избежала многих ужасов войны, – не всех, но многих. Переехав в Берлин, Инге почти постоянно радовалась тому, как ей повезло расти, не видя всяких зверств и не сталкиваясь с совершившими их соседями, друзьями и даже собственными родственниками.

Однако ее семья проявляла такое равнодушие к страданиям жертв войны, что Инге почему-то ощущала себя виноватой.

– Мне очень жаль.

– Ага… что ж, – Пауль уперся локтями в колени, и его мускулистая спина в темноте показалась округлой скалой, – ему повезло. А вот с мамой случилось кое-что похуже.

Инге не хотела спрашивать, но Пауль явно желал поделиться, поэтому она протянула ему фляжку и приготовилась слушать.

– Знаешь, нас же всех в конце войны… призывали. Даже детей. – Он опустил взгляд, поигрывая с крышечкой фляги. – Когда Берлин пал, я… мне дали ружье. Мне и другим пацанам, моим ровесникам. Нам сказали, что мы последний рубеж обороны: мы и дедули-ополченцы. Нас тогда учили… сколько?.. Наверное, уже несколько лет учили заряжать автомат, и мне велели готовить патроны для мальчишки постарше, который умел стрелять.

Он склонил голову, а Инге произвела в уме нехитрые подсчеты. Пауль был всего на несколько лет старше их с Лизой. В те времена ему едва стукнуло девять или десять.

– Когда пацана-автоматчика застрелили, помню, старшина поставил меня на его место. Войска наступали, и я… по-моему, я даже никуда и не целился, не вымерял расстояние. Просто зажмуривался и жал на спусковой крючок.

Он закрыл глаза, погрузившись в воспоминания, и Инге задумалась, сколько лет он держал все эти переживания внутри и говорил ли о них раньше хоть с кем-нибудь.

Впрочем, почти каждый немец его возраста мог рассказать примерно такую же историю.

– Наконец патроны кончились, и нам велели… велели расходиться по домам. Стало ясно, что мы проиграли. Мимо нас проезжали русские танки, которые даже не останавливались, чтобы выстрелить по нам. Но улицы кишели солдатами, всюду что-то горело, рушилось, бомбы взрывались… Мой старшина взял с тела первого попавшегося трупа пистолет и всучил мне. Велел идти домой и защищать родных.

Инге живо представила себе мальчишку в рубашке цвета хаки, и этот образ вызывал глубокую беспросветную тоску.

– Как бы то ни было, я… я опоздал, – снова вздохнул Пауль. – Когда я пришел домой, туда уже нагрянули солдаты.

Он не вдавался в подробности, но Инге и без них поняла достаточно. У него на лице читалось, что тогда произошло.

– После того случая Лиза целый год не разговаривала, – продолжил Пауль. – Даже когда папа возвращался домой из больницы. Она стала… пустой оболочкой самой себя. А когда наконец снова заговорила, то сказала, что не помнит ничего из того кошмара – провал, амнезия, вроде того. Но она молчала целый год. – Он прислонился затылком к забору. – Ей было всего пять лет.

В пять лет пережить такой ужас. Инге вернула Паулю уже почти пустую фляжку, сожалея о собственном ребячливом эгоизме за ужином, когда она жаловалась на семейное богатство и вынужденную помолвку. Разве любые проблемы ее рафинированной жизни могут сравниться с тем, через что прошли Лиза и Пауль?

– Ну да ладно, она все равно толком не знает, что тогда случилось, и никогда не узнает. По крайней мере, от меня. – Пауль выпрямился, и в его голосе пробились жесткие нотки, каких Инге раньше не слышала. – В тот день я пообещал себе, что никому не позволю обидеть сестренку. – Он мрачно опустил взгляд. – Я держу свое слово, насколько могу. И продолжу оберегать Лизу до самой своей смерти.

Инге никогда еще не слышала таких горьких и трогательных историй: детская клятва, данная в самые мрачные, трагические времена.

Она положила ладонь на руку Пауля, и тот вздрогнул, будто уже напрочь забыл о гостье.

– Ты несправедлив к себе, – мягко заметила Инге. – Ты не сможешь защитить сестру от всего. Никто не в силах нести такой груз ответственности.

– Я могу уберечь ее почти от всего. – Пауль мрачно уставился в темноту. – От всего худшего, что есть в мире.

Ноябрь 1959 года

Инге отдала пальто гардеробщице и, слушая легкие ритмичные удары по малому барабану, пробралась через длинную вереницу людей, ждущих своей очереди у ночного клуба. Инге коротко глянула на часы и отметила, что Лиза опаздывает, но это нисколько не удивляло: подруга вечно не могла сладить с утекающим сквозь пальцы временем, влетала в аудиторию со звонком, да и в паб «У Зигги» приходила из их компании последней. Обычно Лиза оправдывалась тем, что ее постоянно останавливают восточногерманские полицейские и мучают вопросами, зачем ей в Западный Берлин, но Инге подозревала, что подруга просто не умеет правильно планировать день.

Инге подошла к администратору – приземистому мужчине в темном костюме, закрывающему собой двойные двери в зал и тщательно проверяющему по толстой записной книжке бронь. В какой-то момент он оторвался от своего занятия, и Инге лучезарно улыбнулась: она столик не заказывала, но за долгие годы научилась умасливать любых сторожей, вахтеров и метрдотелей.

– Добрый вечер, – поздоровалась она и непринужденно облокотилась о край его стойки, отчего администратор слегка опешил. – Простите, у вас не найдется местечка для нас с подругой? Она сейчас подъедет, и мы хотели бы зайти пропустить по бокальчику…

– Сожалею, но мы пропускаем только тех, кто бронировал столик. – Метрдотель опустил взгляд в книгу. – Все занято. Приходите в другой раз.

Инге такого ответа и ожидала, но сдаваться не собиралась. Она разочарованно поджала губы и демонстративно уставилась на бейджик администратора.

– Магнус, да? Какая досада, Магнус. Сегодня последний вечер, когда моя подруга может как следует оторваться. – Метрдотель нахмурился, и Инге с еще большим нажимом продолжила: – Она дает обет: завтра днем ее посвящают в послушницы.

Администратор покосился на длинный хвост очереди, растянувшийся позади Инге, и с сомнением протянул:

– Ваша подруга решила стать монашкой?

– Разве человек сам решает стать монахом, а, Магнус? – картинно вздохнула Инге. – Это зов свыше. Когда она мне рассказала, я удивилась не меньше вашего, но, полагаю, далеко не все приходят в аббатство уже святыми. Когда она уйдет жить с сестрами в монастырь, я, конечно, буду по ней скучать, но я обещала поддерживать любое ее решение. И в последнюю ночь она хотела покутить на полную катушку. Последнюю ночь, скажем так, мирской свободы, прежде чем начать новую жизнь.

– Ваша подруга собралась стать монашкой и хочет напоследок повеселиться здесь? – по-прежнему недоумевал метрдотель.

Инге вскинула голову и, посмотрев ему прямо в глаза, скорчила невинную детскую мордашку.

– Так вы нас пропустите?

– Посмотрим, что я могу сделать, – помешкав, сдался он.

Инге с довольным видом отошла в сторонку, и тут к ней как раз подлетела Лиза.

– Прости, что опоздала, – выдохнула она, поправляя на плече ремень тяжеленной сумки с учебниками.

– Полагаю, это и есть та самая послушница? – Из-за стойки вышел Магнус.

– Да. – Инге положила ладонь на руку подруги, не обращая ни малейшего внимания на ее изумленно вытянувшееся лицо. – Нам правда очень-очень важно, чтобы вы нас втиснули хоть куда-нибудь. Пусть у нас останутся хорошие воспоминания о сегодняшнем вечере. Даже слов нет, как я буду по ней скучать, когда она даст обет.

Лиза ошарашенно уставилась на администратора, а Инге молча сжала ей локоть, чтобы подыграла.

– Э… Да пребудет с вами мир, – заикаясь, пролепетала Лиза, когда Магнус открыл перед ними двойные двери в зал.

Держа друг друга под руку, девушки прошли за ним в эпицентр грохочущей музыки. Интерьер ночного клуба чудом сохранился со времен Веймарской республики: высоко на колоннах розового мрамора красовались узоры в стиле ар-деко, а над банкетными столами томно склонялись искусственные пальмы. На сцене в глубине зала играл джазовый оркестр из десятка музыкантов, а в самом зале было не протолкнуться от бешено дергающихся в такт людей: американских солдат в форме, банковских служащих и студентов вроде Лизы и Инге, пришедших повеселиться после занятий.

Магнус вел девушек, лавируя между столиками, за которыми почти плечом к плечу сидели посетители.

– Ты сказала ему, что я пойду в монашки? – полюбопытствовала Лиза, наклонившись к уху подруги.

– У них не было свободных мест, – пожала плечами та. – Вот и пришлось импровизировать.

– Ну да, ты любого заговоришь так, что тот обо всем забудет, – фыркнула Лиза.

– Что тут сказать? Это дар, – отозвалась подруга.

Администратор подвел их к крошечному круглому столику у самого края танцпола и галантно отодвинул для Инге стул, а она, перекрикивая музыку, воскликнула:

– Как мило с вашей стороны, Магнус! Спасибо.

– Только… пожалуйста, помолитесь за меня в монастыре, ладно, сестра? Приятного вечера.

Девушки подождали, пока он отойдет на достаточное расстояние, и расхохотались.

– Думаешь, он правда купился? – спросила Лиза.

– Да какая разница? – Инге полистала винную карту, махнула рукой официанту и обвела взглядом толпу. – Что скажешь? Поищем себе компанию?

– Что ж, раз уж я будущая монашка, мне следует вести себя скромно, – усмехнулась Лиза. – Честно говоря, Инге, я тебе удивляюсь…

– Я могу попасть, куда захочу, – перебила та. – Вся соль в том, чтобы найти лазейку.

К ним подошел официант, Лиза заказала шампанское, и он удалился, а она с интересом проводила его глазами.

– Симпатяга.

– Да, но меня не интересуют местные, – пожала плечами Инге. Высокий солдат на другом краю танцпола широко улыбнулся ей, и она ответила ему тем же. Поэтому Инге и рвалась именно в этот клуб в американском секторе города: здесь можно было познакомиться с каким-нибудь красивым янки, который расскажет о жизни в другом полушарии.

– Ох уж эта твоя жажда странствий, – покачала головой Лиза. – А куда бы тебе хотелось поехать больше всего?

– В Африку, – ответила подруга. – Наверное, в Танганьику. С удовольствием прокатилась бы на сафари и посмотрела Дар-эс-Салам.

– Может, если присоединишься к гуманитарной миссии, попадешь именно туда, – предположила Лиза. Официант как раз поставил перед ними по высокому бокалу с шампанским, и она, пригубив напиток, перевела взгляд на танцпол.

– А ты? – поколебавшись, поинтересовалась Инге. – Не хочешь попутешествовать?

– Хочу, конечно, – пожала плечами Лиза. – Вот только в моей ситуации это не так-то просто.

Вопрос Инге мог сойти за едкую иронию, если бы девушки не знали друг друга настолько хорошо. ГДР редко выдавала туристические визы, а если и выдавала, то отпускала своих граждан только в те страны, которые разделяли социалистические идеалы. Однако Лиза очень часто рассказывала, каким видит свое будущее, и ее амбиции и жажда независимости совсем не вязались со строгим восточногерманским режимом.

– Ты не думала… просто остаться в Западном Берлине? – Инге перегнулась через стол. – Поехать в Мариенфельде и попросить политического убежища?

– А ты как считаешь? – с каменным лицом произнесла Лиза, и ее голос почти утонул в громкой музыке. – Если бы не родные, я бы уже завтра туда поехала.

Для Инге разрушенные отношения с близкими не представляли особой ценности, но, проникшись историей Лизы, она впервые поняла, перед какой дилеммой встает человек, выросший в любящей семье. Инге было легко принимать решения, поэтому она поступила в Свободный университет и теперь надеялась, что ее жизнь наполнится приключениями. Она могла ни на кого не оглядываться, а вот у Лизы были еще Рудольф и Пауль, и уж Инге как никто другой знала, каково прозябать в одиночестве вдали от близких. Пусть даже речь идет о том, чтобы воплотить свои мечты, разве Лиза сможет взять и отказаться от родных?

– Посмотри туда, – пробормотала подруга, выпрямив спину, и Инге обернулась: через танцпол к ним направлялись двое парней.

– Они тоже из нашего универа, – отметила Инге, наблюдая, как молодые люди подходят ближе и поправляют галстуки. – Я видела в кампусе того, что пониже.

– Ничего себе пониже. Ты глянь на него, он же метр восемьдесят, не меньше. – Лиза широко улыбнулась, когда к их столику приблизился тот, что пониже, – парень в очках в массивной черной оправе и с кривоватой улыбкой. – Привет.

– И вам привет, – отозвался он, а Инге покосилась на подругу и красноречиво закатила глаза: увы, незнакомец оказался немцем. – Мы заметили, как вы заходите, и Вольф решил, что мы все из одного универа. Меня зовут Ули. Можно присесть?

Лиза подвинулась, чтобы освободить побольше места, а Ули отправился еще за стульями, Инге же переключила внимание на его друга – высокого угловатого парня с резкими чертами лица и пронзительными глазами.

«Может, все и не так плохо», – подумала она, когда Вольф бросил на нее оценивающий взгляд.

– Я Инге, – с озорной улыбкой представилась она и, откинувшись на спинку стула, протянула Вольфу руку. – А мою подругу зовут Лиза. Она завтра уходит в монастырь, так что с вас выпивка.

Май 1961 года

Над дверью тренькнул колокольчик: в магазин из пелены дождя вплыла Инге. Она сунула мокрый зонтик в подставку рядом со входом и заморгала, привыкая к свету и прислушиваясь к приглушенным звукам зала; горстка покупателей негромко переговаривалась, разглядывая стеклянные витрины; лица продавцов в темных костюмах за прилавками почти терялись в полумраке, потому что все лампы были направлены на сам товар, сияющий и переливающийся в ярких искусственных огнях.

У витрины в дальнем углу Ули уловил шаги и вскинул голову, а когда заметил идущую к нему Инге, вздохнул с облегчением.

– Слава богу, – сказал он и чмокнул ее в щеку. – У меня уже голова не варит. Спасибо, что пришла.

Инге отступила на шаг и сунула руки в карманы, но тут же вынула их оттуда, справедливо опасаясь, что бдительный охранник, стоящий в углу, неверно истолкует ее жест и заподозрит в воровстве.

– Знаешь, – протянула она, – не каждый день случается помогать с выбором помолвочного кольца для подруги.

Лиза и Ули встречались уже больше года, и когда он попросил Инге подсобить с кольцом, та нисколько не удивилась такому повороту, а восприняла его как единственный логичный исход. За подругу она только порадовалась: Лиза души не чаяла в Ули, а тот относился к ней с нежностью и обожанием. Однако что-то продолжало царапать Инге. Лиза очень старалась стать лучшей студенткой в группе, и теперь Инге казалось, что подруга в каком-то смысле проиграла, пойдя именно на тот шаг, какого от них обеих ждали однокурсники: встретила в университете парня, собралась за него замуж.

Но Инге поостереглась высказывать свои соображения вслух.

– Ну как? Приглянулось что-нибудь?

Ули потер подбородок, рассматривая сияющие в витрине кольца. Парни вроде него Инге не слишком нравились: она предпочитала викингов, широкоплечих и мускулистых. Ули же был полной противоположностью ее идеала: темноволосый и долговязый, да еще сутулится, будто стесняется собственного высокого роста. Однако он обладал качеством, которое привлекало даже Инге: обаянием. Вот уж чего не отнять.

– Я хотел сначала спросить твое мнение, – пояснил он. – А то тут огранки всякие, формы, вставки… – Он поднял голову и поправил сползшие на кончик носа очки. – Ты же ее лучшая подруга. Вот эти кольца… хоть одно из них похоже на нее?

Ули коряво сформулировал свой вопрос, но Инге тронула нежность и внимание, которые за этим крылись. Свену, ее экс-жениху, было плевать на вкусы Инге. Он подарил ей не просто кольцо, а здоровенный фамильный перстень, тяжелый и уродливый. Сама она такой бы ни за что не выбрала, а огромный драгоценный камень грозил пригвоздить ее к месту намертво.

Для жениха ее мнение насчет кольца, насчет поместья, где им предстояло жить, насчет образа жизни, о котором она мечтала, не имело ни малейшего значения. А если и имело, то в списке приоритетов находилось гораздо ниже интересов семьи. Брак стал бы для Инге позорной капитуляцией, золотой клеткой, в которой она задыхалась бы рядом с совершенно чужим человеком.

А вот Ули с самого начала учитывал предпочтения Лизы.

– Она точно не захочет ничего вычурного, – сообщила Инге, склонившись над витриной с украшениями.

– Об этом не беспокойся. Ни на что вычурное у меня все равно денег не хватит, – скептически усмехнулся Ули, а Инге краем глаза заметила, что продавец вскочил с места и направился к ним. – Что ей понравится: золото или серебро?

– Золото. – Сама Инге предпочитала серебро, но Лизе благодаря теплому тону кожи больше шло золото. – Она почти каждый день носит мамины сережки. Наверняка ей захочется кольцо, которое будет с ними сочетаться.

– А камень, фройляйн? – Продавец отточенным движением открыл витрину.

– Она тебе ничего не говорила по этому поводу? – Инге глянула на друга.

– Нет, – качнул головой тот, – но, по-моему, она будет бесподобно смотреться в бриллиантах. Как думаешь, ей нравятся бриллианты?

– Ну это же лучшие друзья девушек, – улыбнулась Инге.

– Чудесно. – Продавец выбрал несколько колец и выложил их на обтянутый бархатом подносик. – Изделия выполнены в разном стиле, есть из чего выбрать. Что предпочитает ваша невеста? Кольцо с одним камнем или, может, с тремя? Или со вставками по ободку?

– Э… пожалуй, с одним, – промямлил Ули, переглянувшись с Инге и получив от нее молчаливое подтверждение.

– Чудесно. А огранка? Багет, кушон, изумрудная, грушевидная?..

– Покажите, что у вас есть.

– Разумеется. А какой размер?

– Семнадцать и три, – вклинилась Инге и повернулась к Ули: – Я недавно брала у Лизы колечко поносить, заодно и измерила.

Вскоре друзья выбрали изысканное кольцо из желтого золота с одним-единственным бриллиантом изумрудной огранки. Пока продавец заполнял квитанции и упаковывал изделие в маленькую коробочку, Инге слегка наклонилась к Ули:

– Вы уже решили, где будете жить?

– Как Лиза скажет, – отозвался он, глядя в спину уходящему продавцу. – Я купил квартиру в Веддинге недалеко от того дома, где они с отцом и братом живут. Но я полагаю, если Лизе по учебе понадобится переехать, мы найдем какое-нибудь другое место.

– Ты не собираешься заставлять ее бросить учебу? – опешила Инге.

– Конечно, нет, – улыбнулся он с таким недоверчивым видом, будто вопрос показался ему абсурдным. – Она потрясающая девушка и станет потрясающим врачом. Хороший же из меня вышел бы муж, если бы я велел ей отказаться от любимой работы.

Инге залилась предательским румянцем, отвернулась к витринам и уставилась на кольца. Она привыкла думать, что брак – это тюрьма, ловушка, где женщине не позволяют принимать важные жизненные решения.

Теперь же стало ясно, что супружество с правильным человеком – совсем другое дело.

И как здорово, что Лиза нашла именно такого жениха, взаимную любовь.

Продавец принес упакованное кольцо, и Ули вывел Инге из магазина.

– Даже не верится, что все взаправду. Спасибо большое за помощь, Инге.

– Мне было приятно. – Поначалу она сомневалась в успехе студенческого брака, но сейчас говорила совершенно искренне. – Ну, как ощущения?

Он покосился на пакет, в котором нес футляр с кольцом, и вцепился в ручки.

– Как будто жизнь начинается заново, – горячо признался Ули. – Я люблю Лизу, Инге. И собираюсь посвятить остаток своих дней тому, чтобы сделать ее счастливой.

Инге вспомнила день, когда вернула Свену его бесценный фамильный перстень, а потом собирала вещи и ехала на вокзал, по пути слушая родительские нотации.

Она предпочла собственное счастье браку, но сейчас по глазам Ули видела, какое счастье может принести такой союз.

Инге подошла к приятелю и чмокнула его в щеку.

– Обязательно сделаешь, и я обожаю тебя за это. Спасибо, что ты так любишь мою подругу.

Июнь 1972 года

Ули шагнул на Курфюрстендамм и, открывая зонтик – на улице моросило, – глянул на руины Мемориальной церкви кайзера Вильгельма. Хоть Ули и презирал формализованный подход к религии, эта церковь с колокольней, похожей на тюбик губной помады, и восьмиугольным нефом, напоминающим пудреницу, была одной из его любимых достопримечательностей Западного Берлина: идеальное сплетение прошлого и настоящего, старого и нового.

Он неспешно двинулся по широкому бульвару, держа над собой зонт; плечо ныло после давнего ранения. По пути Ули наблюдал, как стайки беспечных туристов кинулись спасаться от дождя в теснящихся вдоль улицы магазинах, где в витринах красовались последние модные новинки из Нью-Йорка и Парижа, товары для дома, украшения – в общем, все, что могло привлечь внимание прохожих.

Даже в такую погоду Ули нравилось добираться с работы домой пешком. Он заряжался энергией, гуляя по Западному Берлину, и частенько ловил себя на том, что переносит свои впечатления от самого города, его людей и архитектуры в чертежи мостов. Идеально круглые солнечные очки, которые он видел позапрошлым летом на уличном музыканте, вдохновили его на рельефные изгибы, украсившие консольный мост в Бонне, а широкая, засаженная деревьями аллея вдоль железной дороги нашла воплощение в решетчатом балочном мосте в Мюнхене, где опоры нависали над проезжей частью витой аркой, словно ветви с листвой. За этот проект Ули даже получил награду.

Добравшись до Халензе, он свернул с главного бульвара, оставляя удаляющийся шум Курфюрстендамма позади, и вспомнил о предстоящем ужине. Сегодня у них будет жареная телятина, поэтому Ули заскочил в местный алкогольный магазин взять бутылочку сицилийского красного, зная, что Инге точно оценит «Неро д’Авола» с винодельни, где они в прошлом году отмечали медную свадьбу. В отличие от Ули, жена легко схватывала языки – бесценный навык, приобретенный в частых поездках с «Врачами без границ», – и достаточно владела итальянским, чтобы легко общаться с виноделом; Ули же просто брел следом и наслаждался плодами его труда.

Семь лет брака. «Вернее, уже восемь», – поправил себя Ули. Он измерял годы семейной жизни тем, как росла и вытягивалась их дочь Гретхен, уже такая психологически зрелая, каким он сам себя никогда не чувствовал. На мгновение мелькнула мысль о старшем сыне, Руди. Ему уже почти десять. Каким мальчиком он стал?

Ули круто свернул к Хальберштадтерштрассе, коротенькой улочке в спальном районе, где они с Инге жили с самой свадьбы: взяли в новостройке квартиру с дубовыми полами и широкими окнами.

Инге понимала нежелание мужа оставаться на Бернауэрштрассе и не задавала никаких вопросов. Однако он так и не набрался сил продать ту квартиру, поэтому сдавал ее, надеясь, что когда-нибудь туда переедет Гретхен и построит счастливую жизнь, разогнав жуткие призраки прошлого.

Ули полез в карман за ключами и машинально поздоровался с мужчиной в инвалидной коляске, который ждал кого-то у крыльца.

– Ули Нойман? – Морщинистое лицо старика озарилось улыбкой. – Точно. Так и думал, что это ты.

– Герр… герр Бауэр? – Отец Лизы заметно высох и поседел, но Ули безошибочно его узнал. – Что вы здесь делаете?

– Пожалуй, нам лучше обсудить это за бокальчиком вина, молодой человек. – Рудольф кивнул на бутылку, которую Ули держал в руке.

Ули устроил отца Лизы за пустым столиком на террасе ближайшего ресторана, а сам зашел внутрь, чтобы заказать напитки. Он не решился пригласить Рудольфа к себе домой – не столько из-за Инге, сколько из-за Гретхен, которая могла начать задавать вопросы, на которые Ули пока был не готов ответить.

Стоя в очереди к кассе, он обернулся через плечо: на улице широкие листья каштанов бросали на лицо старика причудливые тени, из-за чего отец Лизы казался лишь плодом воображения.

Надо же, Рудольф Бауэр здесь. После подписания Соглашения о транзитном сообщении между ГДР и ФРГ в 1971 году ездить из Восточного Берлина в Западный и обратно стало чуточку легче, особенно для пенсионеров: им теперь разрешили свободно путешествовать в западную часть города, однако трудоспособным восточным немцам это по-прежнему запрещалось, за очень редкими исключениями. Ули прекрасно знал, почему ГДР не возражает против того, чтобы старики посмотрели мир: если они сбегут, государству не придется кормить лишние рты.

Но это не объясняло самого главного. Зачем Рудольфу понадобился Ули?

Он вернулся к столику, неся бутылку вина и ведерко со льдом, а Рудольф выпрямил спину, чтобы прочитать этикетку.

– Шабли, – одобрительно кивнул он. – А я-то думал, ты больше по пиву.

К пиву Ули не притрагивался с той самой ночи, когда очнулся лежащим на мостовой возле кнайпе «У Зигги».

– Разонравилось.

– Ты волосы отпустил, – заметил Рудольф, разглядывая Ули, пока тот разливал вино. – И бороду. Тебе идет.

– Старшие ребята на работе считают, что я выгляжу как коренной житель Сан-Франциско, – поделился Ули и смущенно потер подбородок с коротко подстриженной щетиной.

– Как хиппи из телевизора, – рассмеялся собеседник. – Но я надеюсь, что тебе удалось добиться в жизни большего, чем всяким молодым туристам, которые приезжают в нашу часть города. Вечно распинаются про мир во всем мире, а сами и пальцем не пошевелят, чтобы хоть что-то предпринять. – Он поднял бокал в вежливом приветствии, сделал глоток и закрыл глаза, смакуя букет. – Блаженство, – заключил Рудольф. – Я уже одиннадцать лет не был в Западном Берлине, но ради такого вина не грех и приехать. У нас продается только грузинское, и хотя за долгие годы я успел попробовать приличное саперави, ничто не сравнится с хорошим французским винтажным купажом. – Он открыл глаза. – Когда мне дали визу, я решил устроить себе небольшую экскурсию. Съездить к призракам прошлого, пройтись по закоулкам памяти, так сказать, – улыбнулся он. – Представь мое удивление, когда я поймал себя на том, что ищу в телефонной книге твое имя.

– Я удивлен не меньше. – Ули отставил бокал. – Почему вы хотели поговорить со мной, герр Бауэр?

– Пожалуйста, зови меня Рудольфом. – Старик положил широкие ладони на стол; правая привычно подрагивала. – В конце концов, не так давно мы чуть не породнились.

– Целая вечность прошла.

– Вот поживешь с мое, и десятилетия начнут проноситься в мгновение ока, – серьезно возразил Рудольф. – Я приехал поговорить о Лизе. Впрочем, уверен, ты и сам догадался.

– А при чем тут она? – Ули впился глазами в ближайший к их столику каштан.

– Та… та история с тоннелем, – замялся Рудольф. – Лиза слала тебе письма, пыталась объяснить, но я… – Он осекся и внимательно посмотрел на Ули. – Тебе пришло хоть одно? А то она толком и не знает, ведь ты ни разу не ответил.

Ули вздрогнул. Ему было по-прежнему неприятно думать о Лизе: о боли, которую она причинила, о ее предательстве и своих страданиях, о своей упрямой любви к ней – все это сплелось у него в голове в тугой клубок.

– Пару писем я получил, – признал он. – Но я не вижу смысла опять мусолить эту тему.

– Может, и вправду не стоит.

Рудольф примолк и сделал еще глоток вина, скользя взглядом по Ули и другим посетителям ресторана, мужчинам и женщинам, которые сидели за бутылками пильзнера и таскали из корзиночки хлеб. Ули начинала раздражать невозмутимость собеседника. Зачем они сидят тут и молчат?

– Как там Руди? – откашлявшись, поинтересовался Ули.

– Веселый малый растет. – Рудольф откинулся на спинку коляски, залез в карман пиджака, достал кошелек, а оттуда – маленькую фотографию. – Такое несет, ушам не веришь, и любопытный, как кот.

Он протянул собеседнику карточку, тот взял ее и постарался подавить вертящиеся на языке резкости.

«Вот не мог же дать просто школьную фотографию!» – с досадой подумал он. Здесь Лиза и Руди вместе сидели на клетчатом пледе, какой берут на пикники; она ладонью закрывала глаза от солнца, а второй рукой обнимала колени – такая же ослепительно красивая, как и в день знакомства с Ули. Рядом с ней был Руди, худощавый смеющийся мальчик с темными волосами, как у отца, и усыпанным веснушками носом, как у матери. Он слегка щурился, и вряд ли от солнца: сын вполне мог унаследовать плохое зрение Ули.

– Давно… давно она замужем? – прочистив горло, выдавил Ули, ткнув пальцем в золотой ободок на пальце Лизы.

– Лиза и Хорст сошлись через шесть – или семь? – месяцев после рождения Руди. Поженились в шестьдесят третьем, – пояснил Рудольф и махнул рукой, мол, оставь фото себе. – Он хорошо относится к Руди, воспитывает его.

Ули снова посмотрел на снимок, внимательно изучая лицо возлюбленной.

– Она счастлива?

Похоже, вопрос был не из легких.

– Она хорошая жена и мать, – после затянувшейся паузы ответил Рудольф.

Он подвинул пустой бокал к Ули, и тот подлил еще вина, смутившись, что забыл о вежливости. Но очень глубоко в душе родилось мстительное удовольствие, что Лиза не слишком-то рада своей нынешней жизни; Ули считал, что после предательства Лизы ей положена именно такая судьба.

Впрочем, он быстро отогнал от себя горькие мысли. Несмотря на то, что между ними произошло, Лиза – мать его ребенка. Разве он не должен желать ей только добра?

– А ты сам-то? Счастлив?

Ули задумался. На самом деле ответ пришел ему на ум моментально, и поэтому стало еще более стыдно за собственную мелочность и слабость.

Он и правда был счастлив: они с Инге прекрасно уживались вместе, и хотя по отношению к ней он не ощущал такого притяжения, такой отчаянной страсти, как к Лизе, у них с женой в доме царила любовь, основанная на дружбе и общей привязанности к дочери.

– Я счастлив, – признался он, – и надеюсь, что Лиза тоже сможет обрести свое счастье.

– Смотри, я на обороте карточки написал свой адрес, – кашлянув, сказал Рудольф и кивнул на фотографию. – На случай, если ты захочешь… пообщаться. Со мной или с ней.

Ули сунул снимок в карман. Он чувствовал себя счастливым рядом с Инге. А если ты доволен нынешней жизнью, какой смысл барахтаться в бесповоротно несбывшихся мечтах?

– Вряд ли это хорошая идея, – возразил он. – Но вы же передадите ей привет?

– Понимаю, – чуть разочарованно улыбнулся Рудольф, но все же поднял бокал и легонько чокнулся с Ули.

На кухне пахло вареной картошкой и курицей на гриле; Лиза бросила в переполненную раковину грязную разделочную доску и замерла, уловив за ароматом мяса что-то едкое, горелое.

Чертыхнувшись, она наскоро вытерла руки вафельным полотенцем и кинулась спасать сковороду с луком, которую оставила на горящей конфорке: планировалось, что лук слегка обжарится на малом огне, но сейчас он безнадежно почернел. Лиза никогда не отличалась кулинарными талантами и так и не освоила навык готовки. Все детство ей внушали, что в социалистическом обществе и дома, и на работе люди разделяют обязанности по-честному, но, хотя Хорст теоретически поддерживал подобные идеи, на практике за девять долгих лет брака внушил ей, что в его картине мира женщина куда больше годится для домашнего хозяйства.

Лиза глянула через раздаточное окно в сторону опрятного стола, накрытого на четверых. И все-таки ее по-прежнему точило подозрение, что она упустила какую-то мелочь, которой за ужином будет очень не хватать…

Цветы! Точно. Георгины, которые она выращивала на балконе, подойдут как нельзя лучше. Лиза забралась на стул, открыла шкафчик над холодильником, порылась в груде пластиковых подставок для яиц, чаш для теста, отодвинула колокольчик, который раз в год крепила на торт в день рождения Руди, и наконец нашла керамическую вазу, которую доставала только для особых случаев.

За спиной раздался звук открывающейся двери, а за ним последовал характерный стук – раз, два, – так сбрасывают обувь.

– Убери в гардеробную, пожалуйста, – попросила Лиза, вместе с вазой слезла со стула и прислушалась, как отъехала створка шкафа.

Вскоре на кухню вбежал Руди и, раскинув руки, бросился матери на шею. Лиза чмокнула его в непослушные вихры и мысленно пожелала, чтобы он никогда не перерос детскую привычку, приходя домой, сразу обнимать маму.

– Как слет прошел?

– Нас учили искать в лесу грибы! – просиял Руди.

Хорст прислонился к косяку и достал из кармана пакет с табаком и трубку.

– Но это же не все, чем вы там занимались, да, Руди? Давай, расскажи маме, что произошло.

Лиза подавила вздох. Записывая Руди в отряд пионеров-тельмановцев, Хорст уверял, что так они с пасынком улучшат взаимоотношения. Однако оба они были совершенно разными и каждый день их общения, похоже, превращался в очередную главу в руководстве, как разойтись во мнениях как можно дальше.

– Мы… – Руди зарделся и принялся мять в руках синий галстук. – Нас повели в лес, и мы с Петером Фишером… ну… поспорили, кто ближе подберется к стене. Но это была просто игра, спроси Петера…

– Крайне опасная игра. – Хорст набил трубку табаком и многозначительно переглянулся с Лизой. – Мы почти час сорванцов искали, и по их милости отряд лишили мороженого, так ведь?

– Но мы хотели посмотреть! – обиженно насупился мальчик.

– Твой отчим прав, – заявила Лиза и, присев на корточки, взяла сына за узкие плечи. Она чувствовала, как взгляд мужа прожигает ей спину. – Барьер построили ради нашего же спокойствия, и пограничники защищают нас от всего плохого. А мешать им очень опасно, понимаешь?

– Пограничники защищают нас от агрессии западных империалистов, – шмыгнув носом, монотонно пробубнил Руди, и Лиза едва сдержалась, чтобы не вспылить. Пионерская организация имени Тельмана обрела популярность во многом потому, что ее участников часто брали на природу и учили полезным вещам, однако у подобного воспитания была немалая цена: школьников настолько зомбировали идеологией, что они начинали говорить шаблонными пропагандистскими лозунгами. Неужели нельзя оставить ребят в покое и дать им нормальное детство?

– Верно. – Хорст выпустил на кухню плотное облачко дыма. – А что мы делаем, когда провинились?

Руди вздохнул и вытянулся по струнке.

– Мы, пионеры-тельмановцы, любим нашу социалистическую родину, Германскую Демократическую Республику, – оттарабанил он. – Словом и делом мы всегда будем защищать наше государство рабочих и крестьян, которое является неотъемлемой частью социалистического содружества стран…

– Молодец, сынок. – Хорст взъерошил Руди волосы, когда тот закончил. – А теперь иди мой руки, а то скоро на ужин приедет дедушка.

Взрослые проследили взглядами за сыном, который ушел в спальню, и когда за Руди закрылась дверь, Лиза облегченно выдохнула.

– Он же не подобрался слишком близко к стене?

– До нее оставалась еще пара-тройка километров. – Хорст наклонился, вытаскивая из холодильника бутылку пива, затем выпрямился, но все же залез внутрь еще раз и вынул вторую для жены. – Ему нужно усвоить урок, вот и все. Нельзя отрываться от коллектива. – Он вручил Лизе холодную стеклянную бутылку. – Вот что получается, если потакать всем детским капризам, ты же понимаешь. Руди слишком себе на уме, и это может сыграть с ним злую шутку.

«В отца пошел», – подумала Лиза, но предпочла промолчать.

Хорст тихонько вздохнул и клюнул ее в щеку сухими губами.

– Пойду тоже приведу себя в порядок, – бросил он. – Ужин вкусно пахнет.

Лиза весь вечер смотрела на георгины, позволяя отцу и Хорсту самим вести разговор – в основном о том, какую излишне экстравагантную развлекательную передачу под названием «Ein Kessel Buntes» [32] стали показывать по телевизору.

Лиза опустила взгляд на тоненькое золотое колечко на безымянном пальце и вспомнила день, когда согласилась выйти за Хорста. Она тогда поддалась уговорам Пауля, считая удачным решением крепкий брак с убежденным социалистом: так никто не заподозрит, что она по-прежнему посматривает на Запад. А Хорст действительно был человеком крепким и надежным. Она считала, что из него получится неплохой муж, правда, трещины в их отношениях проявились еще до свадьбы: жених с невестой оказались диаметральными противоположностями, словно деревья, которые глубоко проросли корнями каждый в свою почву, так, что не вырвешь, но вот почва им требовалась совсем разная.

Не то чтобы Хорст вел себя дурно или не выказывал заботы. Просто ему не хватало страсти, причем во всем: в жизни, в стремлении к счастью, в отношении к Лизе. Она, впрочем, пыталась найти общие интересы и точки соприкосновения с мужем, испробовав рисование, кулинарию и танцы, но любое хобби почти моментально забрасывалось. Сейчас все проявления нежности в их паре сводились к тому, что Хорст небрежно целовал Лизу в щеку, отчего челюсти у нее сами собой сжимались.

Она понимала, что во многих проблемах их брака виновата сама, однако не могла поделиться своими тревогами с мужем: он бы ей не поверил, поскольку искренне считал их семью идеальной.

Пропасть между супругами ширилась по мере взросления Руди: он был любопытным, непоседливым и абсолютно непохожим на Хорста. Лиза всячески старалась приводить домочадцев к единому знаменателю, но задача оказалось непосильной: муж упрямился как баран и ни в какую не уступал.

Она перевела взгляд на Руди, который уже перестал хмуриться после полученных нотаций, вскочил с места и принялся развлекать деда, прикидываясь одним из ведущих новой передачи. Мальчику достались неуемный отцовский оптимизм и приятная внешность: наклон головы, квадратная челюсть и живые серые глаза. Глядя на сына, Лиза видела Ули, ощущая горько-сладкое мучение от постоянного напоминания о нем, болезненного и для нее, и, как она знала, для Хорста.

Лиза честно пыталась наладить нынешнюю жизнь, но это давалось с трудом, когда перед глазами за столом сидело ее прошлое.

– А ты, дедуль? – спросил Руди и снова плюхнулся на стул, тяжело дыша после бурного представления. – Что у тебя на выходных интересненького произошло?

– Ну, вообще-то, я ездил в Западный Берлин, – ответил Рудольф, и Лиза вскинула голову.

– Правда? – Руди завертелся на месте, как щенок. – И что там творится? У всех пистолеты? Все преступники? Капиталисты? – Последнее слово он выплюнул с показным отвращением, будто говорил не о людях, а о тараканах.

– По-моему, это не совсем подходящая тема для беседы, – неловко улыбнулся Хорст, а Лиза ошарашенно уставилась на отца.

Интересно, Ули до сих пор живет там? Вместе с Инге. Новость об их женитьбе Лиза восприняла как горькое предательство, впрочем не такое серьезное, какое совершила она сама по отношению к Ули.

Пару раз она ему писала, но отклика не получила. Интересно, он хоть иногда вспоминал о ней и о Руди? Или по-прежнему злился на нее даже после стольких лет?

– Ну почему же неподходящая? Они ведь наши соседи, – возразил Рудольф и повернулся к Руди, задорно сверкая карими глазами: – Отвечу на твой вопрос, мой мальчик: они не так уж сильно отличаются от нас. Я встречал множество добрых капиталистов, и ни у кого из них не было рыбьих глаз или раздвоенного языка. Они все абсолютно нормальные люди.

– Ты… ты не встретил никого из наших знакомых? – кашлянув, полюбопытствовала Лиза, надеясь, что не выдала голосом волнение.

– Увы, нет, моя дорогая, – отозвался отец и поднял кружку с пивом.

– Отец Лизы? – Инге посмотрела на Ули в зеркало на туалетном столике, но не успел муж определить выражение ее лица, как она продолжила традиционный вечерний ритуал нанесения импортных кремов и сывороток, которые, как Инге считала, помогают ей сохранять цветущий вид. Глядя на цены чудодейственных средств, Ули обычно закатывал глаза, но все же признавал, что, пожалуй, косметика работает: в тридцать два у Инге не было ни одной морщинки, как в день их знакомства. – Чего он хотел?

Ули плюхнулся на кровать.

– Сам не знаю. Поговорить о Лизе.

Он рассматривал светлые, почти белоснежные волосы жены, водопадом стекающие ей на плечи, и вспоминал, как она выглядела, когда они с подругой еще всюду ходили вместе: Лиза – лучезарное солнце, а Инге – сияющая луна. В те времена девушки носили похожие пышные прически, листали одни и те же модные журналы, вдохновлялись одним и тем же стилем и подбирали одежду так, чтобы цвета их нарядов сочетались.

Ули снова подумал о фотографии, которую получил от Рудольфа: там Лиза была в узорчатой блузке и брюках, милая и скромная – она своему вкусу не изменяла. А вот Инге в последние годы отказалась от тяжелого макияжа и неудобного тесного белья и пристрастилась к длинным струящимся платьям, да и вообще к легкому богемному стилю, который навевал воспоминания о Брижит Бардо.

Когда-то давно у Лизы и Инге было все общее, даже чувство моды. В чем еще подруги разошлись после десяти лет, проведенных врозь?

– Прости. – Инге повернулась, ухватившись за обитую тканью спинку стула. – Тебе, наверное, нелегко пришлось.

– Да, – согласился он и уставился на трещинку на потолке, тоненькой змейкой выползающую из-под крепления люстры, которую родители подарили им с женой на свадьбу. – По-моему, она несчастлива. Скорее всего, именно об этом Рудольф и собирался со мной поговорить. Спрашивал, не хочу ли я ей написать.

– В каком качестве? – подумав, уточнила Инге.

– Не знаю.

Не сводя глаз с потолка, Ули почувствовал, как просел матрас: Инге тоже опустилась на кровать, и он потянулся погладить ее по бедру. До чего же изменились их отношения с памятной ночи возле бара «У Зигги»…

Тот пьяный секс обернулся беременностью, и Ули скрепя сердце поступил по-джентльменски: купил Инге скромное серебряное колечко и с неохотой сделал предложение, которое она с такой же неохотой приняла.

Но в следующие месяцы они заметно сблизились, и перспектива завести ребенка – общего ребенка – проливала бальзам на их израненные за прошедший год души.

В ту ночь, когда у Инге случился выкидыш, Ули не выпускал ее из объятий, и сейчас от одного только воспоминания о том жутком моменте ему хотелось крепко-крепко зажмуриться: вот он прижимает жену к себе, а она со слезами крутит на пальце кольцо, чтобы снять его и освободить Ули от обязательств, которые он на себя взвалил.

Именно в тот момент он сделал ей предложение уже от чистого сердца, забрал у нее кольцо и снова подарил, заверив, что они могут не только жить вместе из чувства долга, но и построить брак на дружбе и взаимном уважении.

На любви.

Инге посмотрела на Ули, и в ее голубых глазах светилась твердость. За восемь лет брака он ни разу не сходил налево: не ощущал потребности, не рвался душой прочь, ни мыслями, ни поступками не изменяя жене. Но Лиза… Было бы несправедливо причинять Инге такие страдания. Но как их избежать, если Лиза и так постоянно незримо присутствует в их жизни?

– В каком качестве тебе удобно ей писать? – повторила вопрос Инге.

– В качестве отца ее ребенка. – Он приподнялся, откинул одеяло и залез в постель. Хоть западным берлинцам в 1971 году и дали пусть ничтожную, но все-таки возможность ездить в восточную часть города, после стычки Ули со Штази ему во временной визе отказали. Но даже будь у него шанс отправиться туда и встретиться с Руди и Лизой, Ули сомневался, что у него хватит мужества. – Гретхен – самое прекрасное, что есть в моей жизни. Я знаю, что восточногерманские власти ни за что не позволят мне пересечь границу, чтобы повидаться с Руди, но хотелось бы знать, что у него все хорошо…

Он умолк, размышляя, не предаст ли Инге, их любовь и дружбу, если скажет, что ему не хватает потерянного ребенка, рожденного другой женщиной?

Инге сняла халат и повесила на спинку стула.

– Я всегда считала неправильным, что ты с ней не общаешься. – Она вернулась к кровати, Ули приподнялся, опираясь на изголовье, и вытянул здоровую руку, чтобы жена поудобнее устроилась у него на груди. – Пусть даже ты не можешь простить Лизу за тот инцидент, но у тебя есть сын, и тебе надо наладить с ним отношения.

Инге примостилась в его объятиях, а он выключил свет и ласково поцеловал ее в макушку. В их отношениях Ули больше всего ценил честность, открытость, которая родилась в темные времена разочарований и за годы превратилась в нечто по-настоящему чудесное.

– Ты не обидишься, если я начну общаться с Лизой?

– Давно пора. – Инге вытянула шею, сверкая глазами в темноте. – Руди – это лишь одна из причин. Ты ведь всегда винил Лизу за то, что тогда случилось в тоннеле. Винил ее и себя. – Она ненадолго примолкла. – Прошло уже десять лет. Сигрид и Юргена отпустили. Тебе не кажется, что ты слишком зациклился на давних обидах?

Она была права. Вольф не зря ратовал за освобождение Сигрид и Юргена: их выпустили по программе, позволяющей западным странам выкупать политических заключенных. Сигрид провела в тюрьме восемь месяцев, а вот Юрген томился в восточногерманском застенке до прошлого года, пока юристы с обеих сторон границы спорили, виновен ли он в смерти Уве Шпрангера.

После освобождения Юрген переехал к Вольфу, и они вместе открыли небольшую станцию техобслуживания в Кройцберге. Ули писал им, и хотя Юрген четко дал понять, что нисколько не винит его в своем аресте, Вольф по-прежнему таил обиду.

Инге сплела пальцы с пальцами Ули, поднесла его руку к губам и поцеловала в тыльную сторону ладони.

– Тебе нужно себя простить, Ули. Вот так-то.

Он осторожно выпустил ее из объятий и повернулся, чтобы открыть нижний ящик прикроватной тумбочки. Оттуда Ули достал три припрятанных письма в запечатанных конвертах со штемпелями – самый свежий датировался 1964 годом.

Ули снова включил свет и передал письма жене.

– Что ж, – вздохнул он, – пожалуй, начнем вот с этого.

Апрель 1972 года

В ателье царила тишина, Лиза и Герда занялись делом: резали ткань, прикалывали детали, сметывали их, прошивали. После десяти с лишним лет, проведенных бок о бок, женщины общались очень легко и приятно, работая как отлаженный механизм и перемещаясь по комнатке под ритмичное стаккато машинки.

Лиза наблюдала, как Герда уверенно прикрепляет кусок полиэстера к манекену, и безо всяких вопросов знала, что будет дальше: наставница отойдет на пару шагов назад, держа губами булавки, и оценит, как лежит ткань. Так и случилось.

– Выглядит чудесно, – искренне похвалила Лиза, а Герда напряженно улыбнулась.

– Нет. Ты же видишь, что плечи не симметричны, – уголком рта ответила она, вернулась к манекену и принялась вытаскивать из ткани булавки, разглаживая ткань руками. – Материал не держит нужную форму.

Лиза продолжила раскраивать другую ткань для летнего платья, которое им заказали. Даже после десяти лет совместной работы Герда по-прежнему считала Лизу своей ученицей и наставляла ее так же строго, как и в первые дни.

– Вы, как всегда, стремитесь к совершенству, – заметила Лиза.

– А разве это плохо? Меня учили лучшие, – серьезно отозвалась наставница и ехидно добавила: – И тебя тоже. Совершенство – это наш подарок людям.

– И какой! – поддакнула Лиза. Сама она считала подарком дружбу с Гердой и с каждом годом ценила ее только больше. После рождения Руди наставница стала мальчику кем-то вроде бабушки и, соответственно, названой мамой Лизе: в мрачные времена после неудавшегося побега Герда приходила к Бауэрам с jägerschnitzel [33] и kartoffelsalat [34], хлопотала на кухне и в ванной, подогревая смеси и принося чистые подгузники. Постоянные слезы Лизы она списывала на послеродовую депрессию.

Когда Лиза только-только вышла за Хорста, Герда продолжала поддерживать ее, давала мудрые советы, как вести себя молодой жене, – в те дни Лиза еще надеялась наладить отношения с мужем.

– Подсобить? – предложила она, отложила увесистые ножницы и приблизилась к манекену.

– Просто подержи, пожалуйста, деталь, – попросила Герда, и Лиза послушно сделала складку на ткани и прижала ее пальцами, пока наставница закрепляла материал булавками.

– Скоро у Руди день рождения, – словно невзначай заметила Герда. – Как планируешь отмечать?

– Это вы так напрашиваетесь на его праздник? – усмехнулась Лиза, и Герда ей подмигнула. – Десять лет… как летит время. Кажется, еще вчера я привезла Руди домой из больницы.

– Когда есть дети, годы бегут быстрее.

– Самую малость. – Лиза подвинула палец, которым придерживала материал, чтобы Герда приколола еще одну булавку. – Попросил в подарок камеру. «Практи», как у дяди. В прошлом году хотел игрушечный поезд, а теперь возомнил себя фотографом. – Она улыбнулась, вспоминая, как сын играл с камерой Пауля на последнем семейном пикнике: снимал все подряд, пока не кончилась пленка, а потом просто разглядывал округу через видоискатель. – Хорст считает, надо подарить что-то более практичное. Боится, что мы избалуем Руди.

– А что тут плохого? – решительно возразила Герда, закрепив последнюю булавку. – Купи ребенку камеру. Я достану пленку: у меня друг работает в «Сибилле», и за ним остался должок. Помочь тебе с ужином?

– Сама справлюсь. Посидим семьей. И вы, конечно, приходите.

Лиза отступила от манекена, смахнула с рук приставшие нитки и вернулась к столу. Ее не особенно радовала мысль, что на ужин в честь дня рождения Руди придут еще и Пауль с Анной: брат начнет рассматривать дом, оценивать ее брак с Хорстом, ее имущество, ее сына. Лиза всячески старалась держать дистанцию с Паулем и терпела семейные сборища и вылазки на природу только ради отца и мужа, однако сама так и не сумела простить брата, вынудившего ее предать Ули много лет назад.

Разумеется, Пауль пытался всячески умаслить ее и снова завоевать доверие, но былые семейные узы безвозвратно разрушились. Для Лизы брат стал всего лишь вынужденным собеседником, собутыльником Хорста, обязательным, но неприятным дополнением к дням рождения, свадьбам и похоронам.

Эта мысль ее здорово печалила. Уже не верилось, что когда-то они с братом были близки, как никто другой.

Дверь в ателье открылась, звякнул колокольчик, и Лиза очнулась от своих дум и обернулась: в помещение вкатился отец с разложенным на коленях клетчатым пиджаком.

– Рудольф! – воскликнула Герда и торопливо поправила выбившиеся из красивой прически пряди.

– Какой приятный сюрприз, – поддакнула Лиза, обошла стол и наклонилась, чтобы поцеловать отца в щеку. – Чем обязаны?

– У меня для вас заказ. – Он переложил пиджак на стол. – Я тут недавно заметил, что мой парадный костюм безнадежно устарел. Я имею в виду крой. Может, посмотрите?

– Ты же знал, что я бы и дома на него взглянула, – заметила Лиза. – Зачем было ехать в такую даль?

– А может, я искал предлог, чтобы навестить моих любимых девочек? – Рудольф перевел взгляд на Герду и улыбнулся еще шире, а она зарделась от смущения. Хоть они близко дружили последние годы, но до сих пор не признали, что их связывает нечто большее. По крайней мере, при Лизе они об этом не заикались, хотя в обществе друг друга краснели вот уже десяток лет. Ледники – и те быстрее движутся.

– Слушай, по-моему, у нас осталось печенье, – вспомнила Лиза. – Не хочешь остаться на чашечку чая, пап?

– Чашечку чая. Да, точно, – пробормотала Герда, все еще красная как помидор. – Ты пока посмотри пиджак, а я… я пойду поставлю чайник. – И убежала в подсобку.

– Любимые девочки, говоришь? – тихонько поддела отца Лиза.

– Допустим, она одна из них, и что? – Рудольф покосился на дверь в подсобку, куда унеслась Герда. – Я пришел к выводу, что слишком долго молчал о своих чувствах. Нужно поскорее признаться, пока Герду не увел кавалер получше.

Вопрос наставницы насчет дня рождения Руди обрел особую важность, и Лиза наклонилась чмокнуть отца в щеку.

– Чудесная новость. Итак, – она повысила голос и взяла пиджак, – что бы ты хотел поменять?

– Я ведь неспроста обратился к специалистам, – улыбнулся Рудольф. – Кажется, молодежь теперь носит лацканы другой формы.

Из кармана пиджака выскользнуло письмо, и Лиза нагнулась, чтобы его поднять.

– …Я подумал, может, поколдуешь с шириной, чтобы смотрелось посовременнее? – не замолкал отец.

Лиза вдруг увидела на конверте адрес отправителя, и теперь голос Рудольфа доносился до нее будто сквозь вату. Письмо прислали из Западного Берлина, и кривоватый почерк показался Лизе до боли знакомым.

– И конечно, будет разумным заодно и брюки в порядок привести, чтобы сочетались с пиджаком… Лиза?

Она перехватила пронзительный взгляд отца, и тот жестом показал, чтобы спрятала письмо.

– Как думаешь, брюки тоже надо перешить?

Лиза услышала, как из подсобки возвращается Герда, и торопливо сунула конверт в карман фартука.

– Ты была права, Лиза, я нашла в шкафчике пачку «Виканы» [35], – весело объявила наставница. К ней уже вернулась невозмутимость, которую Лиза только что потеряла. – Но если ты обычно пьешь чай с молоком, Рудольф, то прости, тебе сегодня не повезло: молоко у нас кончилось.

Лиза вскинула голову, чувствуя, как бешено колотится сердце, и предложила:

– Схожу в магазин. Вы тут поболтайте, а я скоро вернусь.

Она выскочила из ателье и пересекла улицу, не замечая проносящихся мимо машин. Зачем Ули написал отцу? И где взял адрес?

Лиза рухнула на скамейку в парке, дрожащими руками разорвала конверт и принялась читать письмо.

Сентябрь 1979 года

На кладбище царила тишина, а густо растущие деревья отбрасывали в солнечном свете пятнистые тени на растрескавшиеся, покрытые мхом надгробия, при виде которых Лизе казалось, что она перенеслась в прошлое. За годы у этого уголка сложилась репутация последнего пристанища самоубийц, поэтому новых могил здесь появилось от силы несколько, однако Лиза понимала, почему Инге выбрала местом упокоения именно Грюневальдское кладбище: укрытое одеялом буреющих листьев, оно утопало в вечнозеленых растениях и напоминало бескрайние шведские леса, где прошло ее детство.

Лиза подставила лицо солнцу, слушая почтительное негромкое бормотание других скорбящих: коллег покойной по «Врачам без границ», друзей и родственников, с которыми Лизе так и не довелось познакомиться. Вытянув шею, она углядела в толпе чужих Юргена – его румяное лицо поблекло и осунулось, но черты остались прежними. В его глазах тоже появилось узнавание, и Лиза, вспыхнув, поспешила отвести взгляд, а Юрген между тем что-то шепнул Вольфу, стоявшему рядом с ним.

Ей не хотелось навязываться старым друзьям: они вынесли из-за нее столько страданий. Но хотя временную визу ей выдали с огромным трудом и душа совсем не лежала к поездке на Запад, Лиза понимала, что сегодня нужно обязательно прийти на кладбище и почтить память женщины, которую она когда-то считала сестрой.

Возле блестящего нового надгробия стоял Ули, приобняв за плечи темноволосую девушку – их с Инге дочь Гретхен. Ростом и тоном кожи она пошла в отца, и Лиза невольно сравнивала ее с Руди: на год моложе, но почти такая же высокая, с точеными чертами лица, как у матери, и глубоко посаженными глазами, как у отца.

Гретхен молча смотрела на опущенный в яму гроб, и у Лизы за нее сердце болело. У девочки было достаточно времени подготовиться к этому моменту, но за ее мнимым спокойствием легко угадывалась огромная боль. Лиза знала, каково расти без матери, которая нужна девочке даже в шестнадцать. И как Ули справится со скорбью дочери, да и со своей тоже?

– Лиза.

Вольф и Юрген прошли к ней через кладбище, и на какую-то долю секунды она малодушно ухватилась за идею притвориться другим человеком – давней знакомой, которой не повезло оказаться doppelgänger [36] Лизы. Однако она взяла себя в руки, покрепче сжала сумочку и кивнула приветливо улыбающемуся Юргену.

– Хорошо выглядишь, – похвалила она, а друг чмокнул ее в щеку. Почему-то сейчас он казался ниже и коренастее, чем раньше; Вольф же остался позади, решив не приближаться к Лизе, по-прежнему высокий и красивый, с аккуратными усами.

– Ты тоже. А я все думаю, слышала ты или нет, – вздохнул Юрген, покосившись на Ули. – Рак – жестокая напасть. Инге была так молода.

– Тут ты прав. Несколько лет назад Ули прислал мне весточку, и мы начали переписываться, в основном из-за Руди. Но когда он рассказал мне про диагноз… – Лиза умолкла на полуслове. – Кошмар.

– Кошмар, – согласился Юрген и повернулся к высоким цветам, высаженным подковой вокруг надгробия. – Жаль, Аксель не приехал. Он был бы рад с тобой увидеться. Он сейчас преподает в Кембридже… в общем, не смог вырваться.

– В Кембридже? – ахнула Лиза, и у нее даже голова закружилась при воспоминании о старом друге. – Пожалуйста… пожалуйста, передай ему привет при случае.

– Я смотрю, ты все-таки перебралась через стену, – механическим голосом произнес Вольф, а Юрген обернулся и сердито зыркнул на него.

– Я… это только временная виза, – пролепетала Лиза, бледнея на глазах. – Всего на несколько часов, чтобы я успела… успела почтить память Инге.

Вольф сощурился, и Лизе очень захотелось объяснить, что заявление рассматривалось невыносимо долго и тщательно, что пограничник, выписавший пропуск, зловеще напомнил ей о необходимости вернуться ради сына, но Вольф напоследок скользнул взглядом по Юргену, развернулся и побрел к другим скорбящим.

Юрген мрачно глянул ему вслед.

– Вольф не хотел тебя задеть, – примирительно произнес он, только Лиза, у которой от стыда загорелись щеки, ему не слишком-то поверила. – Просто у него нервы расшалились.

Она бесчисленное количество раз представляла, что скажет Юргену, если вновь встретится с ним, но почему-то сейчас все извинения, объяснения и оправдания застряли в горле.

– Я… Поверь, я никогда… никогда не хотела…

– Знаю, – кивнул Юрген. В его голосе не слышалось ни обвинений, ни горечи, но Лизе на глаза все равно навернулись слезы.

– Они… они забрали моего сына, и я… я не смогла отказаться.

– Я понимаю. – Юрген сжал ее ладони, его карие глаза мягко светились. Было понятно, что ему не надо ничего объяснять: он на собственной шкуре испытал зверства Штази. – Я уже говорил это Ули, скажу и тебе. Я тогда остался в подвале ради себя. Ради своей семьи. Вольф никогда по-настоящему не поймет, в каком положении ты оказалась, но я понимаю. Честно. – Он примолк, и Лиза вспомнила показательный судебный процесс, который не нашла в себе сил посмотреть по телевизору, но о котором читала в газетах: Юргену дали пожизненное, причем среди прочих против него свидетельствовал и Пауль. – Я понимаю, что тебе не оставили выбора, но у меня-то он был. Я сам решил рыть тоннель. И сам же решил остаться в подвале.

– Ценой своей свободы…

– Оно того стоило, ведь благодаря мне свободу обрела вся моя семья, – улыбнулся он. – Когда мы переправили мою племянницу Виллу в Западный Берлин, ей еще и трех лет не исполнилось. А сейчас она оканчивает университет, изучает международные отношения. Собирается работать в ООН и помогать беженцам по всему миру. Останься она в Восточной Германии, и ее ждала бы совсем другая судьба. – Он снова сжал руки Лизы. – Те времена уже в прошлом.

Стоявший возле надгробия жены Ули откашлялся, и Юрген, улыбнувшись Лизе напоследок, направился к Вольфу. Она столько ночей провела без сна, с болью представляя, как Юрген мучился в руках восточногерманской полиции. А если бы она поменялась с другом местами, смогла бы сейчас вести себя с таким же достоинством и благородством?

Он ведь многого не рассказал о том, что пережил: ей не положено было это знать.

Но разве людей так легко прощают?

– Инге пришла бы в ужас при виде такого сборища, – начал Ули, обведя взглядом собравшихся, и несколько человек смущенно хихикнули. – Столько народу, столько шумихи… Вы же знаете, какой она была: «Пусть выпьют чего-нибудь поприличнее и расходятся по своим делам».

Он точно изобразил голос Инге, и даже этого смутного напоминания, эха старой подруги, хватило, чтобы у Лизы защемило сердце. Видимо, Ули тоже стало не по себе, и он на мгновение склонил голову, но быстро взял себя в руки и снова посмотрел в глаза присутствующим.

– Как вы знаете, у нас было полно времени на подготовку к сегодняшнему дню, но и теперь не отпускает ощущение, будто все происходит не взаправду. – Он потер подбородок, и этот забытый жест невольно перенес Лизу мыслями в вечер их знакомства, когда они с Инге встретились в клубе с Ули и Вольфом.

– Моя жена… у нее было много ипостасей, – продолжил Ули. – Врач. Мать. Ужасная, просто ужасная певица. Мне повезло увидеть Инге Нойман, эту потрясающую женщину, с уймы разных сторон. – Он на мгновение, на одну мучительную секунду, задержал взгляд на Лизе. – Но, пожалуй, главным ее качеством было умение дружить. Она была очень верной подругой. Возможно, верность не самая ценная добродетель, ее часто принимают как должное. А в момент сомнения она так легко колеблется, – улыбнулся он. – Проблема в том, что верность нередко путают со слабостью, но никто из вас не даст соврать: моя жена была какой угодно, но только не слабой. Понимаете, под верностью она подразумевала право спорить, высказывать свое мнение. Право раскрыть человеку глаза на минусы его точки зрения и задаться вопросом, где верная сторона.

Ули сделал паузу, будто зацепился за какое-то старое воспоминание.

– Конечно, кто-то под верностью подразумевает нечто совсем другое. Слепую веру. Полное принятие, – снова заговорил он. – Все ставь под сомнение – вот какой девиз был у Инге. Вот как она понимала истинную верность. Потому что быть верным – не значит потакать друзьям даже в те моменты, когда они заблуждаются. Нет, смысл в том, чтобы стоять с ними плечом к плечу и помогать все исправить.

Лиза вспомнила письма, которыми они в последние годы обменивались с семейством Нойманов: подчеркнуто вежливые и сухие, в основном о Руди и Гретхен. Инге участвовала в общении наравне с мужем, и поначалу Лизу бесило, сколько общего у подруги с Ули – даже больше, чем у нее самой. В моменты малодушия Лиза отчаянно завидовала счастью Инге, будто та силой отняла у нее законное место в жизни возлюбленного. Но в другие, более светлые дни Лиза видела, что подругу связывают с мужем совершенно особые отношения – не такие, какие сложились бы с ним у нее.

Возможно, настоящая любовь была как раз у Инге с Ули.

И разве тут есть место обиде?

После похорон Лиза задержалась на краю кладбища в ожидании, пока другие провожающие почтут память Инге и постепенно, группками по два-три человека разойдутся по домам. Из-под сени ольхи она наблюдала, как Ули перекинулся парой слов с Вольфом и Юргеном: Вольф, как и при встрече с Лизой, топтался в сторонке, пока Юрген говорил, и ей стало любопытно, как сложились отношения старых друзей. Получается, сегодня троица воссоединилась?

Наконец, когда ушла и Гретхен под руки с другими девушками, видимо ее одноклассницами, Лиза приблизилась к стоящему у надгробия Ули.

– Я надеялся, мы найдем минутку поболтать, – оживился он. – Боялся, что тебе придется уехать пораньше. Спасибо, что пришла.

Лиза опустила розу на свеженасыпанную землю и ненадолго положила ладонь на нагретый солнцем камень с надписью: «Инге Нойман».

– А я надеялась, что ты не против моего присутствия здесь.

– Конечно, не против, – улыбнулся Ули. – Инге, наверное, и сама была бы рада, что ты приехала. И я тоже рад.

Из-за каменной кладбищенской ограды донесся звонкий смех Гретхен и ее подруг, задорный и живой.

– Помнится, мы с Инге тоже такими были, – заметила Лиза. – Не разлей вода. Хорошо, что у Гретхен есть подруги, которые ее поддерживают.

– Дочка стоически держалась, хотя ей пришлось очень нелегко, – вздохнул Ули. – Справляемся как можем.

Вот уже второй раз за день Лиза почувствовала, что задыхается под грузом невысказанных слов. Она стольким хотела поделиться с Ули, но поднимать опасные темы в такой момент считала неуместным.

– Как там Руди? – поинтересовался он.

Она порылась в сумочке и вынула оттуда фотографию: на ней семнадцатилетний Руди сидел за обеденным столом между Гердой и Рудольфом.

– Ого, вот это прическа! – прокомментировал Ули, взяв карточку, а его брови взметнулись вверх, спрятавшись в спутанной челке, и Лиза рассмеялась.

– Ирокез? Это его новый способ самовыражения. – Она прислонилась плечом к руке Ули, рассматривая снимок вместе с ним. – Боюсь, наш сын стал бунтарем. Все ставит под сомнение, – улыбнулась она, зная, что Хорст считает эту черту недостатком, а вот Ули то же качество в Инге назвал достоинством. – По-моему, отчасти он просто хочет позлить отчима.

– Юношеский максимализм. – Ули внимательнее вгляделся в фото, держа его между подушечками больших пальцев. – А какой ребенок не бунтует?

Лиза вспомнила жаркие споры с криками и руганью, родительские собрания, визиты фопо, приводивших Руди домой.

– Я знаю, что на самом деле он не хочет никого обидеть. Но бунт… в нашей части города он воспринимается по-другому. А иногда просто опасен. – Она сделала паузу, прикидывая, стоит ли рассказывать о недавних проблемах сына. – Его отправили… в исправительное учреждение. За антисоциальное поведение.

– Не может быть, – встревожился Ули.

– Через два месяца выпустят. Впрочем, вряд ли от наказания будет толк.

– Он же не… они не…

– Не думаю, что ему там сильно навредили, если ты об этом. В первую очередь подросткам промывают мозги. Внушают, как прекрасен социализм, и все такое. Но Руди… неуправляемый, – улыбнулась она, чтобы хоть как-то смягчить для Ули неприятную новость, – и мне это даже очень нравится.

Ули по-прежнему выглядел удрученным, и Лиза пожалела, что вообще затронула эту тему.

– Только не думай ничего плохого. Он чудесный мальчик. Умный. Упрямый. Невероятно творческий – неплохой фотограф, надо сказать. Просто он… он задает лишние вопросы.

– Если Руди задает вопросы, значит, ты нацелила его на правильный путь. – Ули приподнял фотографию. – Можно?..

– Конечно. Я специально для тебя ее захватила.

Он убрал снимок в нагрудный карман, поближе к сердцу; на пальце сверкнуло обручальное кольцо.

– А… а ты? Счастлива?

Лиза вспомнила про Хорста и Руди, отца и Герду. Про свою работу, которая со временем начала доставлять ей удовольствие – в отличие от брака.

В письмах она никогда не выходила за рамки банальностей, понимая, что конверты все равно вскроют, а в тексте будут тщательно выискивать любой намек на критику положения в государстве. Поэтому Лиза держала язык за зубами и тщательно следила за своими словами и действиями, боясь привлечь внимание тех, кто может загнать ее на перевоспитание; она ни на секунду не забывала о незримом, но всевидящем оке спецслужб, которое выискивает врагов повсюду.

– Я счастлива ровно настолько, насколько заслуживаю, – наконец ответила Лиза.

– Но счастья заслуживает каждый, – с болью в голосе возразил Ули.

Лиза чувствовала, что ее мысленно выстроенную плотину вот-вот прорвет и наружу хлынет все то, что она хотела и даже должна была сказать. Она столько лет жила предвкушением новой встречи с Ули, и вот они увиделись, но в какой же неподходящий момент! Разве можно свободно говорить о серьезных вещах, если через час ей придется вернуться в Восточный Берлин к Хорсту и Руди? Но как признаться Ули, что она никогда не переставала его любить? Не здесь же, возле могилы его жены.

Пока Лиза мялась, не в силах выразить свои мысли, он внимательно смотрел на нее.

– Я… я хочу объяснить, Ули, хочу, чтобы ты знал… Они пытались забрать у меня Руди. Я не могла бросить сына, просто не могла…

– Понимаю.

– Правда?

Он придвинулся ближе и посмотрел через плечо Лизы в ту сторону, откуда доносились отголоски смеха подруг Гретхен.

– С тех пор, как у меня появилась дочь, я по-настоящему понял, что тебе не оставили выбора. Но ты была хорошей матерью нашему сыну, в этом я не сомневаюсь.

Лиза тоже шагнула к нему. Много лет Ули существовал в ее памяти молодым, но человек, который стоял перед ней, прожил без нее целую жизнь и стал совсем другим, хотя она искала в его серых глазах, в глубоких ямочках на щеках черты того парня, которого когда-то любила. Теперь ямочки скрывались под аккуратной седеющей щетиной, но Лиза знала, что они там, что сердце Ули осталось прежним, пусть и бьется оно в слегка постаревшей груди.

Суметь бы запечатлеть в памяти нынешнее зрелое лицо Ули, и ей больше ничего не надо до самой смерти.

Он взял ее за руку, и даже после стольких лет между ними будто заряд тока проскочил, а у Лизы в животе запорхали бабочки.

– Лиза, послушай… если бы наша жизнь сложилась иначе…

Но она отшатнулась: они ступали на слишком опасную и болезненную территорию.

– Я… Мне пора! – выпалила она, хотя от страдания в глазах Ули у нее самой заныло сердце. – Срок визы истекает, а Руди… и Хорст… Да и ты наверняка сейчас нужен Гретхен.

Все ее существо тянулось к любимому, разрывалось от боли разлуки. Но Ули кивнул, и только желваки заходили у него на скулах.

– Д-да, конечно, – выдавил он, и голос у него дрогнул, но так неуловимо, что Лиза решила, будто ей показалось. – Спасибо, что приехала. Что… нашла время. Давай не будем… давай не будем ждать следующей встречи так долго.

– Восемнадцать лет, – произнесла она, стараясь не показать, что мысленно считала каждый год. – Давай надеяться, что теперь наши дороги пересекутся раньше.

– Предлагаю хотя бы наполовину сократить срок, – невесело пошутил Ули, так же тщетно пытаясь разрядить обстановку. – Назначим встречу через восемь лет.

– А потом через четыре, дальше через два года…

– Полжизни, – хрипло прошептал он. – Вот так это называется. Увидимся еще через полжизни разлуки.

– Через полжизни, – повторила Лиза, прижалась губами к его щеке, отчего слезы обоих смешались, и снова отстранилась. – Тогда и встретимся.

Ули поворошил на чугунной сковороде кусочки свинины, и их шипение и шкварчание заглушило голос Фила Коллинза, льющийся из гостиной. Ули внимательно оглядел запекшуюся корочку отбивных на кости, прекрасно отдавая себе отчет, что ужин можно было приготовить гораздо быстрее и проще, но процесс его поглотил и позволил ему отвлечься от событий дня. За следующую неделю они с дочкой еще успеют одолеть выросшую в холодильнике гору тапперовских [37] контейнеров, которые натащили родственники и друзья, не зная, как еще справиться со скорбью, кроме как заедать ее.

Он с улыбкой вспомнил Инге. Интересно, что она прописала бы при диагнозе «скорбь»?

Уж явно не еду и даже не сочувствие. Он почти слышал, как она, здоровая и счастливая, говорит, сидя за кухонным столом и откидывая с лица пышную челку: «Займись делом. Ты ничего хорошего не добьешься, если утонешь в океане боли».

Тут ему пришлось вынырнуть из своих мыслей: в кухню вошла Гретхен, которую, конечно же, приманил запах жарящегося мяса. Дочка переоделась из траурного платья в джинсы «Ливайс» с футболкой и, слава богу, снова стала похожа на себя, а то с самой смерти Инге ходила напряженная, собранная, словно слишком рано повзрослевшая женщина, а не девочка-подросток, которая заслуживает счастливого детства.

Ули протянул к дочери здоровую руку, и Гретхен обхватила его за талию, смахнув с глаз и точеных, как у матери, скул темные волосы.

– Что скажешь? – Ули снял ей со сковороды кусочек свинины на пробу.

– По-моему, то же самое ты два дня назад готовил, – криво улыбнулась Гретхен. – И на прошлой неделе… и на позапрошлой…

– Да, повар из меня неважный.

Он шлепнул мясо обратно на сковороду. Именно такие отбивные он и готовил для Инге на каждый День матери все годы брака – одно-единственное коронное блюдо, которое ему удавалось.

– Может, найдешь какую-нибудь книгу с рецептами и поучимся вместе? – откашлявшись, предложил он.

– Хорошая мысль. – Гретхен отстранилась от него и сунула руки в карманы. – Только давай завтра начнем, ладно? Кстати, Криста и ее мама пригласили меня сегодня переночевать у них, и я подумала, почему бы и нет…

Ули перевернул отбивные, размышляя над словами дочери. Для него перспектива провести вечер в одиночестве была невыносима, но, с другой стороны, Гретхен, наверное, надеялась в гостях спастись от того же самого.

«Займись делом».

– Конечно, иди, liebchen, – улыбнулся Ули, стараясь скрыть разочарование.

– Точно можно?

Он махнул вилкой, от которой по кухне поплыл густой аромат свинины.

– Точно. Ты сегодня держалась умничкой и заслужила отдых. К тому же, – он кивнул на сковороду, – мне больше достанется.

Гретхен наскоро собралась и, взяв рюкзак и чмокнув отца в щеку, выскочила за дверь. Он же снял сковороду с конфорки и включил вытяжку, но тут понял, что кассета, игравшая в другой комнате, закончилась.

В тишине отсутствие Гретхен ощущалось особенно остро. Может, стоило попросить ее остаться, чтобы погоревать вместе, поделиться воспоминаниями, болью?

«Пусть идет», – раздался у него в голове голос Инге, и Ули понял, что жена права. Они и так слишком долго скорбели – и он, и дочь, – все два года болезни Инге наблюдая, как та медленно-медленно их покидает.

Он положил себе еды на тарелку, налил бокал пино нуар и побрел в гостиную, чтобы поменять кассету.

В дни после смерти жены Ули старался сюда не заходить: именно здесь медсестра устроила постель Инге, поставила приборы и штатив с капельницей. Ули ненавидел больничную атмосферу, но теперь, когда все эти атрибуты убрали, возвращаться домой стало еще тяжелее.

Он опустился на диван, поставил тарелку на колени – в подушке, на которой он всегда сидел, обозначилась знакомая ямка – и привычно положил согнутую руку на подлокотник, чтобы взять ладонь Инге.

Еще в больнице жена просмотрела свои анализы и с профессиональным прагматизмом заключила, что коллеги ей уже не помогут, а потому вернулась домой, слабая и усталая. Ей хотелось остаться здесь, рядом с Ули и Гретхен, и муж старался проводить с Инге побольше времени: они три месяца вместе читали книги, слушали музыку, смотрели телевизор и спали – Ули, свернувшись калачиком, ютился на диване на случай, если жена ночью проснется и ей понадобится помощь.

В эти последние три месяца они, конечно, много разговаривали о давних воспоминаниях и незаконченных делах, о том, какую жизнь Инге хотела бы для Гретхен.

Ули глотнул вина, а в голове у него вертелись обрывки одной из их последних бесед.

По просьбе жены он написал Лизе – рассказал, что Инге становится хуже. Он зажмурился, вспоминая, как приподнимал супругу в кровати, чтобы она могла пробежаться глазами по посланию перед отправкой; как держал Инге за руку и удивлялся, какой хрупкой стала кисть – одни кости, почти без мышц и подкожного жира, которые раньше сглаживали острые формы.

Дочитав до конца, жена положила письмо на колени и повернула голову набок, уткнувшись щекой в подушку, чтобы посмотреть Ули в глаза.

– Все по-прежнему?

– Не понял.

Инге медленно закрыла глаза и снова их открыла – он мог сосчитать выступившие на веках синие вены.

– У тебя по-прежнему есть чувства к ней?

– А какая теперь разница? – поколебавшись, произнес он.

– Огромная. – Инге улыбнулась, но Ули видел, каких усилий ей это стоило. – Когда меня не станет… – она приподняла руку, пресекая его возражения, – когда меня не станет, доведи до конца дело, которое начал много лет назад. Верни Лизу домой.

– Инге, я… – промямлил Ули и замолк. – Сейчас неподходящее время.

– Очень даже подходящее, – изогнула бровь жена, и в ее голосе зазвучали твердые интонации. – Когда мы поженились, ты обещал хранить мне верность и умом, и телом. И сдержал слово: мы не изменяли друг другу, и у нас сложился прекрасный брак. Но мы оба знаем, что любовью всей твоей жизни была Лиза.

Чувство вины пронзило грудь Ули, словно мечом.

– Вообще-то любовь всей моей жизни – это ты, – сердито заявил он и так сжал ладонь Инге, что испугался, как бы не сломать косточки: ему хотелось подольше задержать жену здесь, привязать к жизни, к себе самому.

– Да знаю я, – закатила глаза Инге, как в старые добрые времена, когда еще находила в себе силы шутить. – Но на мне свет клином не сошелся. Мы с тобой чудесно пожили вместе, лучшего мужа и не пожелаешь. Но когда я уйду, Лиза станет тебе прекрасной женой.

– Я не хочу другую жену. – Ули зажмурился, чувствуя, как по щекам сбегают горячие слезы. – Хочу, чтобы ты осталась.

– Боюсь, дорогой, это не нам решать, – хохотнула Инге, но тут же сорвалась на кашель. – Я же тебя знаю, Ули. Ты романтик. Неприспособленный к жизни. Чтобы не свалиться, тебе обязательно нужна поддержка. Почему бы не положиться на Лизу?

– Я не могу… не могу даже подумать об этом, – пробормотал он, опустив голову. – Столько лет прошло, мы стали совсем другими. Она так и живет в Восточной Германии, она… она замужем, в конце-то концов.

– И это еще одна причина перевезти ее на нашу сторону, – возразила жена. – Я очень много думала, Ули, читала письма Лизы. Я знаю, как вы любили друг друга в молодости. И как отчаянно боролись за право быть вместе. – Она откинулась на подушку и уставилась в потолок. – По-моему, отчасти поэтому я и влюбилась в тебя. Ты был таким романтичным, таким верным. Как тут не влюбиться?

Ули слушал жену, и у него ком стоял в горле. За все годы брака Инге ни разу не пыталась заменить в его сердце Лизу, слова дурного о ней не говорила. И столь же трогательно хранила преданность подруге, как и верность мужу.

Как он умудрился заслужить любовь такой женщины?

– Если есть хоть какой-то шанс, что между вами с Лизой остались чувства, разберитесь в них. Ваш долг перед самими собой – обрести счастье. – Инге замолчала и провела ослабевшим пальцем по ладони Ули. – К тому же я уверена, что из нее выйдет хорошая мачеха для Гретхен. Лиза будет относиться к нашей дочке с той же добротой, с какой и я относилась бы к ее сыну, поменяйся мы вдруг местами. А это для меня самое главное…

Ули стер со щек ручьи слез. На улице стемнело, гостиная тонула во мраке и безмолвии, и не было Инге, чтобы вселить сюда жизнь. И все-таки в тишине эхом звенела ее последняя просьба.

– Пора бы мне уже вернуть тебя Лизе, – сказала тогда жена, и Ули вдруг увидел в ней ту Инге, какой она была в день их свадьбы: молодая и прекрасная, окутанная золотистым сиянием. – Если ты сейчас чувствуешь к ней то же, что и в молодости, пообещай забрать ее домой.

Ноябрь 1979 года

Лиза ждала у ворот Плётцензее [38], поигрывая в руке звенящей связкой ключей от машины и квартиры: их вес отвлекал от вида огромного кирпичного здания с решетками на окнах. Когда в Восточном Берлине воцарился социалистический режим, Плётцензее превратилась в самую знаменитую тюрьму в городе, и хотя новая власть в память о трагическом прошлом открыла в домике с гильотиной мемориал, остальную территорию отдали Министерству образования под исправительное учреждение для молодежи, чтобы та, по выражению Политбюро, занималась трудотерапией.

Лиза вскинула голову, посмотрела на колючую проволоку, тянущуюся поверх кирпичных стен, и с неприязнью подумала, что официальная терминология – лишь пустые слова. Решетки – они и есть решетки, и неважно, сколько лет узникам.

Антисоциальное поведение – вот за что Руди отправили в Плётцензее. Он отказывался участвовать в молодежных программах, частенько прогуливал занятия, слушал западную музыку – рок-группы вроде The Clash и Joy Division, чьи кассеты нелегально провозили через границу такие же панки, как и он сам, вызывающе одетые, критикующие правительство и показывающие средний палец пограничникам возле Бранденбургских ворот.

Наверное, Лизе не стоило закрывать глаза на выходки сына. Она могла бы сообразить, что он связался с дурной компанией. Но все друзья сына напоминали ей Руди: вдумчивые, активные, настроенные против враждебного общества, которое не желало даже попытаться их понять. Если бы панки существовали, когда стену только возводили, Лиза точно влилась бы в их ряды.

Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем ворота открылись и на улицу вышел парень с полупустой спортивной сумкой. Когда Лиза в последний раз видела Руди в тот день, когда его приговорили к пяти месяцем в Плётцензее, он еще был похож на себя: в контрабандных «ливайсах» и кожанке с шипами, темные волосы уложены гелем в острый ирокез. Но сейчас к ней вышел обритый почти под ноль подросток в серых брюках и светлом пиджаке. Руди приблизился к Лизе, и она заметила, что сережка, которую он год назад вставил в нос – Хорста чуть инфаркт не хватил, – куда-то исчезла.

У Лизы сжалось сердце. Ее и саму немало шокировал эпатажный стиль сына, но ей нравилось, с какой легкостью Руди самовыражается. В свои семнадцать лет он достаточно себя знал и умел подчеркнуть свои внутренние качества, чтобы выделяться из толпы. В детстве он листал ее журналы, смотрел западные телеканалы, изучал разные модные течения, чтобы разобраться, как он хочет выглядеть, вместо того чтобы носить пионерский галстук и однотипные вещи из государственных магазинов. Лизе нравилось думать, что ее работа в ателье у Герды однажды и вдохновила сына разрезать свою одежду и скрепить лоскуты булавками в хаотичном порядке, давая понять окружающим, что перед ними бунтарь, человек, которому есть что сказать.

Но, конечно, именно это и довело его до Плётцензее.

Лиза раскинула руки, и Руди шагнул ей навстречу. Его плечи на какое-то ужасное мгновение напряглись, но в ее объятиях быстро расслабились.

Потом он отстранился и потер глаза кулаком.

– Они сожгли мою одежду, – пробормотал Руди, стыдливо глядя на свои штаны. – Джинсы, мою любимую футболку… Я сто лет искал ту кожанку. Даже не знаю, где теперь взять что-то похожее…

– Ничего, найдем. – Лиза прижала ладони к щекам сына, изучая его лицо, почти точь-в-точь как у отца, в поисках синяков или царапин. Пусть на похоронах Инге она и сказала, что все не так уж плохо, но на самом деле знала: приговор сыну вынесли серьезный, да и «воспитатели» в Плётцензее вполне могли прибегнуть к телесному наказанию. – Как ты? Все хорошо? Тебя не морили голодом?

– Да нормально там кормили, мам. – Он шагнул назад, поправил на носу очки и забросил сумку в багажник машины. – Поехали?

Лиза напоследок с ненавистью глянула на Плётцензее и, сев за руль, покатила прочь.

– Я кое-что тебе привезла, – сказала она. – Посмотри в бардачке.

Руди открыл отделение и достал оттуда свою старую камеру «Практи». К радости Лизы, на лице сына появилась призрачная улыбка.

– Спасибо, – поблагодарил он, ласково поглаживая пальцем кнопку затвора.

– Сегодня на ужин придут бабушка с дедом, – продолжила Лиза, ведя «трабант» по мосту через Шпрее. – Пауль и Анна тоже. Устроим междусобойчик в честь твоего возвращения домой.

– Ну я же не в отпуск ездил, мам. – Прежний Руди вновь скрылся под маской.

Лиза остановилась на светофоре; ее точила тревога. Обычно сын тараторил без умолку, задавал миллион вопросов и никогда не скрывал эмоций. Но сейчас он сидел сгорбившись, скрестив руки на груди и привалившись лбом к стеклу, и она не знала, что сказать и как найти к нему ключик.

– Руди… как ты хочешь дальше строить свою жизнь?

– А не все ли равно, чего я хочу? В школу меня обратно не пустят. Да и вообще таким, как я, не разрешают снимать для «Ное цайт», – пожал плечами парень, с каменным лицом уставившись в окно. – Там… Ну, в общем, мне велели обратиться на Берлинский мясокомбинат. Знакомься, мам, перед тобой их новый рабочий.

Лиза и ожидала услышать нечто подобное: Руди, как и прочей молодежи, не позволялось трудоустраиваться самому. Однако на фабрике такому парню попросту пришлось бы зарыть свои таланты в землю: он обладал потенциалом и творческой жилкой, да и вообще был слишком умен, чтобы беспрекословно смириться с такой участью.

Но раз путь к высшему образованию ему закрыли, оставалось только идти на производство.

– Но… но вдруг бы у тебя был выбор? Представь, что можно заняться всем, чем угодно.

– Осторожнее, мам, – сухим бесцветным голосом произнес Руди. – Ты же не хочешь, чтобы тебя обвинили в тлетворном влиянии на неокрепшие умы молодежи.

На светофоре загорелся зеленый, и Лиза включила первую передачу. Краем глаза она увидела, что сын прислонился виском к окну, крепко скрестил на груди руки и зажмурился, и она плотно сжала губы, борясь со слезами.

Поднявшись по лестнице в квартиру, Лиза пожалела, что поддалась на уговоры отца и Герды и не отменила домашнюю вечеринку, ведь тогда их с сыном ждала бы за дверью блаженная тишина. У Руди под глазами залегли такие тени, что сразу становилось ясно: семейное сборище ему сейчас нужно в последнюю очередь, однако, когда они вошли в прихожую, он мужественно принял вызов.

– Какой приятный сюрприз! – воскликнул он, когда Герда крепко его обняла.

К изумлению Лизы, в гостиной висел плакат с именем Руди, сшитый из обрезков ткани, – не иначе одно из творений Герды.

– Мы по тебе скучали, – признался Рудольф.

– Ты посмотри, кожа да кости… а что они сделали с твоей чудесной шевелюрой? – запричитала Герда, а потом увела Руди в его комнату со словами: – Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Лиза улыбнулась, растроганная такой теплотой со стороны своей мачехи. Герда с отцом поженились два года назад, устроили скромную церемонию, где присутствовали только дети, а еще год спустя наставница тоже ушла на пенсию, поэтому теперь Лиза заправляла «Иголкой с ниткой» сама, хоть и подала объявление о поиске помощницы. Теперь Бауэры-старшие проводили почти все время на даче и ухаживали за любовно взращенными Рудольфом овощами.

На кухне Анна раскладывала на большой тарелке колбасную нарезку, а ее сын Курт, тринадцатилетняя копия Пауля, листал записную книжку юного пионера, сидя в углу.

– Как Руди?

– Более-менее, – вздохнула Лиза. – Тихий. Но, наверное, так и должно быть.

– Уверена, его там многому научили, – вскинула голову Анна, закончив с нарезкой. – У него были трудности, но тяжелая работа наставит его на путь истинный. – Она глянула в окно, как Руди и Герда возвращаются из спальни: сын уже переоделся в джинсовый жилет и – о чудо! – улыбался. – Боже, без всего этого металлолома на лице хотя бы видно, какой красивый парень вырос.

Лиза улыбнулась уже не столь искренне и прошла вслед за Анной в гостиную, где Руди разглядывал в зеркало жилет. Герда работала над ним неделями, выкраивая кусочки из старых джинсов «Висент» [39], и за эти усилия Лиза полюбила ее еще нежнее: в обновке сын выглядел чуть более похожим на себя.

– Заплатки сам найдешь, – приговаривала Герда, поправляя на Руди вещицу. – А уж пришить я тебе их пришью, даже те, на которых нехорошие слова написаны.

Лиза с веселым удивлением переглянулась с отцом. Женитьба на Герде стала лучшим решением в жизни Рудольфа.

В дальнем конце гостиной возле телевизора стоял Хорст с пивом в руках и разговаривал с Паулем. Сам он не одобрял идею устроить пасынку праздник, но и мешать Лизе и Герде не стал.

Муж и не обязан был поддерживать любую инициативу домашних, однако Лизу глубоко разочаровало, когда он даже не попытался показать Руди, что рад его возвращению.

– Дорогой, – широко, но не без горечи улыбнулась она мужу, дотронувшись до его руки. – Не хочешь поздороваться?

Хорст отвлекся от разговора с другом и мазнул безразличным взором по Лизе, слегка раздраженный, что она их прервала.

– Разумеется. – Он поднял кружку с пильзнером и повысил голос: – Блудный сын. Рудольф, я надеюсь, что за несколько месяцев в Плётцензее ты наконец-то научился уважать людей и вести себя подобающе. Нет ничего постыдного в том, чтобы ценить тяжелый труд.

Руди, стоящий между дедом и Гердой, оцепенел и механическим голосом выдавил:

– Спасибо.

А Хорст допил пиво до дна и отставил пустую кружку.

– Вот, уже по-человечески ответил, – сказал он не столько Руди, сколько Паулю. – Пожалуй, надо было гораздо раньше его в Плётцензее отправить.

Плечи парня поникли под джинсовой жилеткой, и Лиза рявкнула:

– Хорст!

– Что? – Он перевел взгляд на жену и уставился на нее с до боли знакомым и ненавистным выражением лица, которое всегда принимал, пытаясь перетянуть ее на свою сторону в вопросах воспитания Руди. – Я всего лишь сказал, что учреждение справилось со своей задачей. – Он повернулся к Паулю, напоследок зыркнув на пасынка через плечо: – Кстати, Руди, пока тебя не было, пришла повестка в военкомат. На кухне лежит.

Уж кто-кто, а Хорст умел не просто воткнуть в человека нож, но и провернуть. Хотя все юноши в ГДР считались военнообязанными, было жестоко обрушивать на Руди такую новость именно сегодня.

– Поздравляю, мой мальчик, – искренне улыбнулся Пауль и поднял кружку с пивом. – Мне очень нравилось в народной армии. Лучшие годы в моей жизни.

– Я… я не хочу в армию, – нервно пробормотал юноша, глянув на Лизу. – Я же могу отказаться, да? Могу? Могу не пойти?

– Это всего лишь формальность, – успокоила она сына, положила руки ему на плечи и с ужасом обнаружила, что те трясутся. – Пройдешь собеседование и медкомиссию. Не факт, что тебя призовут, по крайней мере в ближайшие несколько лет. Просто… просто тебя внесут в список.

– Но я… мне же придется в людей стрелять. – Глаза Руди в ужасе округлились. – Если меня поставят охранять стену, мне придется стрелять в людей…

– Нашел о чем переживать. – Хорст переглянулся с Паулем. – К стене отправляют только самых идейных солдат. Тебя же, с твоей репутацией, наверняка сошлют в какую-нибудь глушь.

Испуг на лице Руди перерос в нечто еще более печальное: в смирение. Он молча развернулся на пятках и вышел из квартиры, с тихим щелчком затворив за собой дверь.

Лиза ужаснулась. Да, Руди приносил им много проблем, но пока еще оставался ребенком, а вот Хорст был взрослым. И всерьез наговорил таких слов в столь неподходящий момент!

Но почему она вообще ждала от мужа чего-то другого?

– Я… как мне кажется, ему не терпится увидеться с друзьями, – нарушила изумленную тишину Герда, стараясь разрядить обстановку. Анна же молча включила радио и принялась раздавать всем закуски.

– Обязательно было говорить ему о повестке? – рявкнула Лиза. – Ребенок только-только домой вернулся. Да самое меньшее, что ты мог сделать…

– Я тебе миллион раз повторял, что не желаю тепло его встречать, – твердо оборвал ее Хорст, и его спокойствие взбесило ее еще больше. – Тоже мне подвиг – выйти из колонии для несовершеннолетних! Вот что бывает, когда потакаешь буржуйским наклонностям.

У Лизы руки чесались придушить мужа за такую черствость, но рядом стоял Пауль, наблюдал за ними, оценивал.

– Мне… мне нужно подышать.

Она выскочила на балкон, дрожа от накопившейся ярости, и облокотилась на перила, успев заметить, как Руди выбежал из здания и кинулся прочь. «Это я виновата», – подумала Лиза, глядя ему в спину. Было неправильно сразу после Плётцензее устраивать вечеринку, загонять сына в гостиную, где полно родственников, и ждать, что он станет поддерживать светские беседы. И уж тем более неправильно было позволять Хорсту без предупреждения вываливать на Руди новость о повестке в военкомат. Лиза планировала, что сегодня они соберутся всей семьей, обласкают мальчика, покажут, что любят и ценят его, – и что в итоге получилось? Она ведь могла предугадать, что Хорст на корню зарубит ее намерения.

Лизе хотелось броситься за сыном, извиниться перед ним, но она так и не решилась. Он наверняка отправился на встречу с друзьями возле Бранденбургских ворот.

Дверь распахнулась, и на балкон вышел Пауль.

– Я подумал, тебе не повредит, – сказал он и аккуратно поставил на перила бокал вина.

– Спасибо. – Лиза вытерла некстати выступившие слезы и взяла напиток. – Все нормально, Пауль, можешь идти к остальным.

– Точно? – засомневался он.

– Я просто устала. Честно. Иди в дом, Пауль.

Но, к ее огромной досаде, он опустился на складной стульчик, который Лиза поставила среди горшков с георгинами. Все эти годы брат пытался возродить с ней отношения, разрушенные еще в шестьдесят втором, но избегал единственно правильного поступка: честного и откровенного разговора с ней о случившемся. Он просто вел себя так, будто они и не встречались в застенках Штази, будто Лиза выдумала тот инцидент и поругалась с Паулем из-за собственной злости и капризов. Она всячески старалась избегать общения с ним, выстраивала отношения с другими родственниками так, чтобы держаться от него подальше, но он настойчиво и неуклюже навязывался ей в качестве доброго старшего брата, каким действительно был в свое время. Отправил ли он Ули хоть одно из ее писем? Или они стали своеобразными ступеньками в его карьерной лестнице в рядах Штази?

– Повестка правда ничего не значит, – заметил он. – До призыва еще уйма времени. Руди же и восемнадцати пока нет.

– Но когда-нибудь его призовут. – Лиза понимала, что Пауль точно не тот человек, с кем стоит делиться тревогами, но боялась, что если сейчас же не выговорится, то просто взорвется. – Ты еще не слышал, что он говорил в машине, какую… какую безнадегу чувствует. А теперь его опять хотят куда-то забрать, отправить в какую-то часть за тридевять земель…

– Ты его мать. Это нормально, что ты волнуешься, – тяжело вздохнул брат у нее за спиной. – Но ты же понимаешь, так закаляется характер. Подальше отсюда, подальше от антисоциальных элементов, с которыми он якшается… может, именно армия ему и нужна, чтобы стать порядочным гражданином, приносящим пользу обществу.

Руди, которого Лиза привезла домой из Плётцензее, казался лишь призраком того себя, каким он попал в колонию. А что от него тогда останется после полутора лет в армии?

Но Лиза и так вывалила на брата слишком много опасений, чтобы озвучить еще и это.

– Наверное, ты прав, – осторожно произнесла она. – Я просто… просто хочу, чтобы он был счастлив.

– А я хочу, чтобы была счастлива ты. – Пауль поднялся со стульчика и встал рядом с ней, положив руки на перила. – Я знаю, что у вас с Хорстом в последнее время что-то не клеится. Возможно, возвращение Руди станет для вас началом нового этапа. Для вашей семьи в целом.

Лиза честно старалась избегать лишних конфликтов, но безучастный тон брата вывел ее из равновесия.

– А ты что теперь, заделался не только агентом Штази, но и семейным психологом?

– Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива, – после долгой паузы повторил он.

Ну конечно, старая песня, заезженная пластинка. И почему Пауль считает себя ответственным за то, станет Лиза счастливой или нет?

Впрочем, ответ она и так знала, но легче ей от этого не делалось.

– У нас все хорошо, Пауль. – Она повернулась к нему, крепко схватив бокал за ножку. – Почему ты так хочешь вмешаться в наши с Хорстом отношения? Я-то в твой брак не лезу.

– А лучше бы лезла, – мягко возразил брат, и нотки сожаления в его голосе повергли Лизу в замешательство. – Я скучаю по тебе. По нашей дружбе.

– Зря, – огрызнулась та. – Ты сам разрушил нашу дружбу, так что нечего прикидываться, будто дорожил ею.

– Может, тогда по-человечески поговорим о твоем сыне? – предложил Пауль; нежные и ласковые интонации бесследно испарились. – Он уже давно отбился от рук, и раз уж сейчас сбежал после слов Хорста, следовательно, месяцы в Плётцензее его ничему не научили. Знаю, что ты мне не поверишь, но я вообще-то годами из кожи вон лезу, чтобы вытаскивать Руди из неприятностей. Чтобы его обезопасить.

– Сломить его дух…

– Умаслить нужных людей! – припечатал брат. – Почему, по-твоему, Руди так долго сходило с рук вызывающее поведение? Потому что я вмешивался, годами оберегал его от самых суровых наказаний.

Он примолк, будто ждал от сестры благодарности, но тщетно.

– Когда Руди арестовали, я сумел нажать на рычаги и договорился, чтобы его отправили в Плётцензее, а не куда похуже, – продолжил Пауль. – Но если он и дальше будет выкаблучиваться, моего влияния не хватит, чтобы его выручить. Парню уже почти восемнадцать, и, если он не способен держать себя в узде, армия – это еще не самое страшное, что его ждет. – Он помрачнел, и Лиза догадалась: хоть Пауль и старался вытащить Руди из-под удара, ситуация сложилась очень серьезная. – Если ты не заставишь сына подчиняться правилам, когда-нибудь наступит день, когда я больше не смогу его прикрывать.

Декабрь 1979 года

Ули шагнул в прихожую, наполненную восхитительным ароматом блюда, томившегося на плите. Он прошел на кухню и увидел у стола Гретхен, которая резала душистые травы, поглядывая в поваренную книгу, прижатую разделочной доской.

– Ригатони с рагу из ягненка, – пояснила дочь и протянула Ули деревянную ложку, чтобы попробовал. Два месяца назад они взялись осваивать кулинарное искусство и готовили по рецептам из книг, выбирая кухни тех стран, куда ездили с Инге: итальянскую, французскую, бирманскую, танзанийскую. Иногда, как сегодня вечером, они стряпали ужин по очереди, но Ули больше нравилось заниматься готовкой вместе с Гретхен, делиться воспоминаниями, едой, мыслями.

Соус получился насыщенный и ароматный, изысканный и прекрасно сбалансированный – Ули со своими скудными навыками не сумел бы так точно воссоздать вкус.

– Лук, панчетта, ягненок и?..

– Красное вино, – улыбнулась Гретхен. – Букет надо выстраивать постепенно: обжариваем лук и чеснок, потом отдельно ягнятину…

Ули кивнул, восхищаясь природным талантом дочери, и невольно представил, как лет через десять она, уже молодая женщина, открывает в сердце Берлина собственный ресторан, получает мишленовскую звезду, колесит по миру в поисках кулинарного вдохновения…

«Или просто дай ей спокойно наслаждаться готовкой», – прозвучал в голове ехидный голос Инге. Ули обожал представлять будущее Гретхен. Сейчас дочери шестнадцать, и перед ней открыты все дороги. Она может пойти по стопам матери и стать врачом или, по примеру отца, выбрать инженерное дело, или, как знать, превратит новое хобби – кулинарию – в профессию и когда-нибудь и впрямь откроет мишленовский ресторан.

Но как бы ни сложилась жизнь, Ули нравилось видеть, что дочь находит в себе новые таланты и получает удовольствие от увлечений.

– Красное вино, – одобрительно протянул он и, чмокнув Гретхен в макушку, внимательно изучил этикетку на бутылке. – Надеюсь, это не из моей коллекции?

– За кого ты меня принимаешь? – испепелила его взглядом дочь. – Соусу надо еще двадцать минут потомиться, как раз салат нарежешь. Продукты в холодильнике.

Ули закатал рукава и достал из овощного отделения кочан латука и половинку помидора.

– Как день прошел?

– Хорошо. Ездили в Кройцберг с Кристой и Памелой.

– Мне не очень-то нравится, что вы проводите там время, – хмуро покосился на дочь Ули.

– Район, конечно, не такой шикарный, как твой Курфюрстендамм, но вполне безопасный. – Хоть она и стояла к нему спиной, но он почувствовал, как она закатывает глаза. – Там круто. Не так, как везде.

Ули принялся резать салат, нисколько не успокоенный словами дочери. Кройцберг вплотную прилегал к стене – колыбель маргиналов, радикалов и панков, и хотя Гретхен росла девочкой ответственной, ей пока было всего-то шестнадцать – совсем ребенок.

– Просто мне кажется, что там лучше лишний раз не появляться, – проворчал он.

– Ой, пап, ты иногда такой зануда, – вздохнула Гретхен, набирая воды в большую кастрюлю. – Там абсолютно спокойно, и к тому же мы все время тусовались с девчонками. – Она поставила кастрюлю на плиту и щедро сыпанула соли – на океан бы хватило. – Знаешь, есть такие люди – друзья. У тебя тоже они были до маминой смерти, а теперь ты постоянно сидишь один.

– Вовсе не один, – возразил Ули, стараясь не показать, что замечание дочери его задело. – С тобой-то я общаюсь.

– Ну да, в моем возрасте каждая девчонка мечтает иметь отца, который считает себя ее лучшим другом, – пробубнила она, впрочем скорее миролюбиво, чем скептически. – Давай серьезно. А где те твои друзья, которые приходили на похороны? Два таких старичка.

– Никакие они не старички, – возмутился Ули.

Вольф и Юрген пришли проводить Инге, но разрушенную дружбу ведь не склеишь обратно? Юрген, правда, на это надеялся: пожал Ули руку, даже пригласил как-нибудь посидеть за кружечкой пива. Но вот искренне ли он хотел видеть старого друга или предложил из жалости?

Да и вообще, какая разница?

Приятно было снова повидать Вольфа и Юргена, но Ули сомневался, что между ними возможна такая же дружба, как раньше. Юрген явно ни на кого зла не таил, но Ули знал, что сам до конца жизни не избавится от чувства вины за то, что фактически подставил его, позволил ему попасть в лапы полицейских.

Разве этого недостаточно, чтобы сторониться старых приятелей?

– До сих пор не верится, что вы вчетвером натворили, – удивленно протянула Гретхен, бухнув в воду всю коробку макарон. – Прорыли тоннель в Восточный Берлин, хоть сейчас сценарий для фильма пиши.

– Не самого хорошего фильма, – возразил Ули, смешивая нарезанные для салата овощи. Два года назад дочь готовила школьный проект и случайно наткнулась на газету, где рассказывалось о тоннеле, и сама мысль, что ее родители организовали побег из Восточного Берлина, захватила мысли Гретхен очень надолго. Ули с Инге вкратце описали, что тогда случилось, но делиться с дочерью всей болью и страданиями, которые в итоге на них обрушились, не стали. Поэтому Гретхен воспринимала их подвиг как безумное приключение, точь-в-точь как в книжках. – У нас ничего не вышло.

– Вы спасли из Восточной Германии двадцать три человека. По-моему, это достижение.

В ее словах Ули услышал эхо того, что говорил на похоронах Юрген: мол, пусть даже затея обернулась крахом, они победили.

«Он тогда сказал, что обменял семь лет свободы на целых двадцать три жизни, и у него глаза блестели совсем как в молодости, – подумал Ули. – Пожалуй, сделка-то выгодная получилась».

– Наверное, – произнес он уже вслух.

– Вы с друзьями вызволили из ГДР всех тех людей, но не… ее.

Ули вскинул голову и увидел, что Гретхен смотрит на него, опершись на разделочный стол и повесив на плечо кухонное полотенце.

– Разве не ради нее ты и бросился рыть тоннель? Мне мама рассказывала.

– Не ей о таком рассказывать, – обиделся Ули. Его поразило, что Инге поделилась этой частью их жизни – его жизни – с дочерью. Он иногда заикался о Руди, но вскользь, поясняя, что свадьба сорвалась, а вот ребенок появился на свет. В глубине души Ули понимал: будь его воля, он бы, наверное, вообще никогда не открыл Гретхен правду о своей первой любви, потому-то Инге сделала это за него.

«Придется все-таки сдержать обещание вытащить Лизу», – заключил он, ощущая в равной степени и трепет, и гнев.

– Может, попробуешь еще раз?

– Не говори ерунды, – смутился Ули. – Мне и в двадцать-то было дьявольски тяжело тоннель рыть. Я уж молчу о том, что это сумасшедшая авантюра…

– Но можно же и как-то иначе вытащить людей из ГДР… – начала Гретхен, но Ули строго зыркнул на дочь, и она примолкла.

У нее за спиной на плите уже вовсю кипели макароны, вода выплескивалась из кастрюли и с шипением брызгала на раскаленную электрическую спираль конфорки.

– А ты боишься, – мягко заметила дочь.

– Ты права, черт возьми, мне страшно.

В груди у него вдруг вспыхнуло жаркое негодование, что Инге поставила его в такое неудобное положение. Пусть в памяти и хранилось обещание, данное ей на смертном одре, потом он увидел Лизу на похоронах, вытерпел невыносимую какофонию противоречивых эмоций, которые в нем разбудила эта встреча, и в очередной раз кристально ясно осознал, какую страшную цену придется заплатить за новую авантюру.

Они с Лизой уже ставили чужие жизни под угрозу. Одну разрушили, другую вообще отняли – и все ради того, чтобы быть вместе.

Несмотря на некую приземленность, Гретхен передался слепой идеализм Инге. Разве девочка могла понять, насколько сложные вопросы затрагивает?

– Наивная ты, Гретхен. К тому же… – Ули вспомнил полные слез карие глаза Лизы, когда она совала ему в руки фотографию Руди. – Мы даже не знаем, хочет ли она переезжать.

Гретхен скрестила руки на груди.

– А тебе не кажется, что самое время спросить?

Февраль 1980 года

Лиза вышла из «Иголки с ниткой», перевернула на двери табличку стороной с надписью «Закрыто», заперла замок и, повесив на сгиб локтя пустую сетку для покупок, зашагала по тротуару. Она весь день работала над вечерним платьем для одной давней клиентки Герды, и, хотя теперь Лизе не терпелось залезть под горячий душ и смыть с себя пыль и усталость, отчасти ее тянуло остаться в ателье и шить до глубокой ночи.

Она свернула на Шёнхаузер-аллее, встала в хвост длинной очереди, выстроившейся возле магазина, и на мгновение ощутила облегчение, хоть не без укола вины, что придется постоять: так у нее появятся лишние двадцать минут спокойствия перед возвращением на поле боя, которое развернулось у них дома. Руди скрепя сердце смирился с необходимостью работать на мясокомбинате, однако неделю назад пришло уведомление, которого они так боялись: его призывали в народную армию, и он должен был сразу по достижении совершеннолетия явиться в военкомат.

Хорст, как и ожидалось, встретил новость с предсказуемым лицемерным восторгом, а Лизу она удручила не меньше, чем самого Руди: мысль о том, чтобы отпустить сына на полтора года в часть, казалась ей невыносимой. Она представляла, как сына снова побреют – один в один Хорст, – а из рук вырвут любимую камеру, отнимут последний кусочек его личности и превратят Руди в безликого солдата, такую же собственность государства, как его отчим и дядя.

Лиза прекрасно видела, как сын задыхается в авторитарной стране, где за него все решения принимают другие, указывая, где ему учиться и работать и как выстраивать жизнь в целом. Она помнила, каково бороться против неукротимого течения, каким стала ГДР: пробивать себе дорогу в надежде найти опору, далекий берег с твердой почвой под ногами. Но едва Лиза позволила себе отдаться на волю течения, ей стало легче. Пусть все складывалось не так, как она хотела бы, но стоило ей бросить сражаться с судьбой, как жизнь, вне всяких сомнений, заметно улучшилась.

И Лиза смирилась. Однако теперь видела, как ее сын пытается бороться все с той же невидимой силой. Прозябание в ГДР подрывало его дух, и Руди готов был плыть против течения до тех пор, пока не утонет.

Очередь продвинулась вперед, и Лиза тоже сделала шаг. В Восточной Германии для Руди будущего не существовало.

Зато оно могло сложиться на Западе, с Ули.

Но как Лизе переправить сына туда?

– Извините, у вас огоньку не найдется? – вырвал ее из задумчивости девичий голос за спиной.

– Простите, но нет.

– Точно нет?

Лиза обернулась и увидела перед собой знакомые глаза, смотрящие на нее с незнакомого лица. Девушка вежливо приподняла брови, поигрывая в пальцах сигаретой.

– Я… Наверное, в ателье есть зажигалка, – промямлила Лиза и протянула руку, чтобы вытащить дочь Инге из очереди. – Если хочешь, пойдем.

Они направились севернее Шёнхаузер-аллее, глубже в диссидентский район Пренцлауэр-Берг. При близком рассмотрении Гретхен очень походила на мать: те же высокие скулы и острый подбородок, та же уверенная и легкая поступь. Однако бледное лицо и темные волосы, ямочки на щеках и чуть кривоватая улыбка выдавали в ней гены Ули. Лиза словно перенеслась в прошлое – в тот день, когда веселая и беззаботная Инге поймала ее по дороге домой и шепнула: «Я же шведка. Могу получить визу на день, забыла?»

Лиза вела Гретхен по тополиной аллее мимо маленьких ресторанчиков, закусочных и кнайпе вроде того заведения на Бернауэрштрассе, где она когда-то сидела вместе с Ули и Инге и мечтала, как сложится их жизнь после выпуска из университета.

– Твой отец знает, что ты здесь?

– Разумеется, – кивнула Гретхен. – Ему моя затея не слишком-то нравится, но он понимает, что я в любом случае добьюсь своего.

– Ясно. – Лиза свернула на Раумерштрассе; наверху, на ветхих балконах аварийных зданий стояли художники и маргиналы, делились друг с другом сигаретами и передавали из рук в руки бутылки с вином. – И он знает, что ты приехала поговорить со мной?

– Да. – Гретхен искоса бросила на нее оценивающий взгляд. – Знаете, я видела вас на маминых похоронах, вы держались особняком. Почему не подошли, не представились?

Лизе вдруг показалось, что это не Гретхен, а ей самой шестнадцать лет.

– Мне было очень неловко, – тихо призналась она. – Не хотела смущать и расстраивать тебя. – Она отвела взгляд, вспоминая, как Ули прощался с ней со слезами на глазах и как сама она плакала, возвращаясь на станцию Фридрихштрассе. Западный Берлин казался оазисом жизни, и Лизе отчаянно хотелось там остаться, выбросить документы из сумочки прямо в Шпрее, сменить имя и взять новую личность.

Если бы не Руди, она бы так и сделала.

– Не знаю, хорошо ли вот так внезапно появляться из небытия, тем более на похоронах.

– Конечно, хорошо, – заверила ее Гретхен. – Вы же с мамой дружили. Она всегда очень тепло о вас отзывалась.

– Она тебе рассказывала обо мне?

– В основном уже в самом конце, – печально улыбнулась Гретхен. – В те последние несколько дней мы много разговаривали…

Она умолкла и поникла, и Лизе захотелось взять девочку за руку, обеспечить ей ту поддержку, о какой она и сама мечтала – тоже ребенок, выросший без матери.

– Я знаю, что сейчас ты, возможно, считаешь иначе, но тебе очень повезло, что у тебя вообще была мама, – вздохнула Лиза и вспомнила собственную маму, так рано умершую, и Герду, которая приняла на себя роль матери уже в те времена, когда Лиза давно решила, будто не нуждается в заботе. – Я осталась без матери в раннем детстве, настолько раннем, что даже толком ее не помню. Но ты… у тебя наверняка осталось множество чудесных воспоминаний об Инге. И это важно, Гретхен. Надеюсь, ты понимаешь.

– Я боюсь, что забуду ее, – помолчав, призналась девушка. – Забуду, как она выглядела, как говорила…

– Говорят, со временем воспоминания тускнеют, но я так не считаю, – осторожно возразила Лиза. – Знаешь, я могу рассказать тысячи историй о твоей маме, какие ты никогда раньше не слышала. Однажды на летних каникулах мы поехали автостопом в Швецию. – Она качнула головой, улыбаясь воспоминанию, как Инге садится на переднее кресло в незнакомый «мерседес», закидывая длинные ноги на торпедо, и с пристрастием допрашивает водителя о его мнении насчет Вьетнама. – Инге любого могла убедить пойти ей навстречу.

Гретхен погрузилась в размышления, и Лиза внезапно встревожилась, поддавшись материнскому инстинкту. Оставалось лишь надеяться, что подруга не внушала дочери сумасбродные идеи насчет путешествий в чужих машинах.

– Я лишь хочу сказать, что у тебя свои воспоминания об Инге, а у меня свои. И когда мы ими делимся друг с другом, то начинаем лучше ее понимать.

Они вошли в небольшой парк, окруженный разрисованными граффити домами; вдалеке слышались нестройные переливы скрипки. Совсем рядом кто-то рассмеялся, и Лиза обернулась: на подоконнике ближайшего здания, свесив ноги, сидела парочка таких же панков, как и Руди, и весело болтала, слегка касаясь друг друга ступнями.

– Твою маму никогда не забудут. Ни я, ни твой папа. – Лиза вспомнила, как Инге снимала с пальца ее помолвочное кольцо и отдавала ей, как храбро разговаривала со строгими пограничниками, порхая за колючую проволоку и обратно. – Она была слишком живая, чтобы ее образ мог поблекнуть. Ты… ты меня понимаешь?

Гретхен запрокинула голову, глядя, как наверху, в синем небе, пролетает парочка голубей, виляя то в одну, то в другую сторону.

– Понимаю.

Каждый день Лиза ходила во Восточному Берлину, уверенная, что на нее направлены тысячи пар глаз – агентов Штази и стукачей, отслеживающих любой ее шаг, но почему-то ей казалось, что сейчас они с Гретхен попали на некую изнанку города. Здесь она уже не чувствовала себя под колпаком, и это ощущение, пусть даже иллюзорное, пьянило, словно она сбросила с плеч вековой груз подозрений и паранойи и снова стала той Лизой, которую когда-то знала Инге и когда-то любил Ули.

– Гретхен, зачем ты все-таки приехала? – наконец решилась спросить она.

– Папа сказал, что у меня здесь брат. – Девушка проследила за взглядом собеседницы и тоже посмотрела на парочку панков на подоконнике. – Я бы хотела как-нибудь с ним встретиться.

Февраль 1980 года

Ули долгие годы не появлялся в Кройцберге. Из газет и от зажиточных соседей по Халензе он наслушался историй о мигрантах, преступниках, богеме и обычных тунеядцах, которые там обитали, да и подозрительно низкие цены на жилье тоже давали повод обходить район стороной. Но сегодня он сел в старенький женин «Фольксваген 1300», купленный в конце шестидесятых, – Инге отказалась его продавать даже после того, как они приобрели практичный «форд-танус», – и поехал по извилистым улочкам Кройцберга. Некогда мрачные окраины превратились в шумную коммуну, где теснились уличные палатки, семейные ресторанчики и кафе, из открытых дверей которых доносился густой аромат кофе по-турецки.

Ули свернул на Дрезденерштрассе и снизил скорость, оглядывая гуляющих, но потом снова уставился на дорогу, внезапно почувствовав себя ужасно старым. Он вспомнил, как неодобрительно ворчал, когда Гретхен рассказывала, что ездит сюда: с каких это пор он стал так зависим от мнения других? Хоть в Кройцберге здания и обветшали, чего не скажешь о Халензе, район был частью любимого Берлина. И с какой стати его избегать?

Ули притормозил возле маленькой станции техобслуживания рядом с кебабной и глянул на часы, прикидывая, хватит ли времени перехватить дёнер. Впрочем, он знал, что это лишь жалкая попытка отсрочить тяжелый момент, а потому поспешил выйти из машины, пока не передумал и не сбежал.

Станция была скромной – семейный бизнес, – с двумя широкими боксами с парой подъемников, выкрашенных в веселенький голубой цвет. На одном из них отдыхал «мерседес»-седан: видимо, чинили ось; второе место пустовало, и на металлических стенах гаража аккуратно висели инструменты.

– Сейчас подойду, – раздался голос из недр помещения, и Ули прошел поглубже в бокс, чтобы прочитать, что написано на вставленном в рамку сертификате над кассой. Рядом красовалась фотография двух мужчин, коренастого и долговязого, которые с довольными улыбками стояли плечом к плечу перед СТО.

«Хорошую жизнь Вольф и Юрген себе обустроили», – подумал Ули, надеясь, что его визит не разрушит налаженное существование старых друзей.

Через пару минут в бокс вышел Вольф.

– Это ты, – констатировал он, и, к облегчению Ули, в его голосе не слышалось никакой враждебности.

Вольф вытер руки тряпкой и сунул ее в задний карман комбинезона, на котором, как с улыбкой заметил Ули, висел потускневший шильдик «Феррари».

– Я несколько лет назад был механиком на гонках, – пояснил Вольф, перехватив его взгляд, и махнул рукой на другую фотографию на стене: там он пожимал ладонь Ники Лауде. – Хороший парень. Резковатый, но хороший.

– Ты… ты был там, когда он разбился? В Нюрбурге?

Ули не особо интересовался «Формулой-1», но, как и болельщики по всему миру, ужаснулся, когда Лауда в 1976 году попал в аварию на Гран-при Германии: машина слетела с дистанции и вспыхнула, а Лауду с трудом вытащил из покореженного болида другой гонщик.

– Да, – вздохнул Вольф. – Жуткая история. Но он даже после этого вернулся в спорт. – Он на мгновение примолк. – Юрген наверху; если хочешь, позову его.

– Вообще-то, я к тебе пришел. – Ули шагнул вперед, вдыхая тяжелый запах моторного масла. – Хотел извиниться. Перед тобой лично. Я знаю, что мы с Юргеном… вроде как уже помирились, но я… я ведь тогда и тебя подставил. Пусть Юрген говорит что угодно, но мне следовало остаться с ним. Вернуться в подвал и… Прости меня.

– Вернись ты к нему, и уже три, а не два моих друга оказались бы в восточногерманской тюрьме, – поморщился растроганный Вольф и вздохнул, покосившись на снимок Лауды. – Теперь я знаю, каково это – стоять в стороне и бессильно наблюдать за трагедией, будучи не в силах ничего предпринять. – Он протянул другу ладонь: – Мир, Ули. Все, что тогда было… осталось в прошлом.

Ули ответил на рукопожатие и выдохнул, сам даже не заметив, что затаил дыхание, а потом, повинуясь порыву, сгреб старого приятеля в охапку, а тот в ответ похлопал его по спине.

– Ты слишком долго держал в себе печаль, дружище, – сказал Вольф, и Ули сдавленно хохотнул. Так и было: он действительно много лет ходил по Западному Берлину, то и дело оглядываясь через плечо в надежде увидеть Вольфа или Юргена и поговорить с ними начистоту.

Он слишком долго избегал прямого диалога и извинений, полагая, что в самый важный момент не сумеет объясниться.

Но почему-то ему и в голову не приходило, что разговор сложится настолько легко.

– Пожалуй, ты прав, – признал Ули и снял очки, чтобы протереть стекла. – Инге вечно твердила, что я зря себя накручиваю. И только потеряв ее, я начал видеть многое из того, чего не понимал раньше. Давно надо было помириться с тобой и Юргеном. С Лизой и Руди.

– Я не ожидал увидеть ее на похоронах. – Вольф облокотился на стену и скрестил руки на груди. – Выглядит… сломленной. Как Юрген, когда его конвоировали домой из тюрьмы. – Он глянул наверх, и Ули догадался, что он прислушивается к тяжелым шагам друга на лестнице. – Юрген мне много рассказывал о том, что с ним делали в Хоэншёнхаузене [40], и теперь я знаю, как действует… Штази, и мне ужасно жаль Лизу. Очень.

– Они ее подавили, – согласился Ули. – И ее, и Руди. Моя дочь на прошлой неделе ездила к ним, и они… они уже не могут больше оставаться в Восточном Берлине. – Он полез в карман, вынул оттуда ключи от «фольксвагена» Инге и положил их на стол. – Вольф, я знаю, что у меня нет никакого права тебя об этом просить, но мне нужна твоя помощь.

– Я ждал, что ты придешь ко мне с такой просьбой, – искренне улыбнулся тот. – И она, черт возьми, гораздо ценнее твоих извинений.

Март 1980 года

Бурый лес вокруг озера Флакензе дышал миром и покоем, благоухая сладковатой смолой сосен, тянущихся в неестественно голубое небо. После нескольких часов дороги Лиза ушла далеко вперед, оставив позади других отдыхающих: здесь, на высоте простирающейся вокруг цепи холмов Кранихсберг, она слышала только звуки природы и шорох собственных шагов по заросшей тропинке.

Лиза подставила щеки теплым лучам солнца, пробивающимся сквозь кроны деревьев, и вслушалась в шепот ветра, играющего голыми ветками. Она отлично знала эту дорогу: сначала немного проехать от дачи на машине, а потом пешком через Рюдерсдорфскую пустошь. Лиза обожала выбираться сюда по выходным и каждый раз с восхищением находила в природе новое чудо: птичью трель, кружащее в воздухе перышко или похожую на горную цепь поросль изумрудного мха, покрывшую упавшее бревно.

Однако сегодня ее ждало незабываемое впечатление. Выше на склоне холма Руди поднял камеру, чтобы сделать снимок, и Лиза, проследив за взглядом сына, увидела ястреба, гнездящегося в сосновых ветвях. Юноша терпеливо подкручивал объектив, пока птица чистила перья, а потом раздался щелчок затвора и хищник, сорвавшись с места, полетел прочь.

Руди навел камеру на Лизу и снял еще один кадр, а та улыбнулась и тряхнула головой.

– Ты бы хоть предупредил, – шутливо возмутилась она, расчесывая спутавшиеся волосы пятерней. – Я, наверное, растрепа.

– Когда застаешь человека врасплох, он получается лучше всего. – Руди повесил «Практи» на грудь, и солнце отразилось от металлических боков камеры. – Ты бы видела, как я недавно сфоткал Ренату.

Здесь, на природе, далеко от Хорста и от надвигающегося призыва в армию, за разговорами о своей девушке Руди казался умиротворенным и – впервые за последние месяцы – счастливым. В его открытой улыбке Лиза узнавала мальчика, которого вырастила: энергичного, умного, веселого, творческого.

И еще она видела, каким он когда-нибудь станет мужчиной. Таким, как его отец, – заботливым и умеющим сопереживать.

– Пойдем, там впереди хороший вид открывается, – скомандовал он и двинулся дальше по тропе, а Лиза зашагала следом.

Предложив в эти выходные выбраться на природу, она только обрадовалась, что никто в семье не собирается к ним присоединиться: отец с Гердой отправились в Берлин на оперу, оставив детям запас провизии и свежевыстиранное постельное белье, а Пауль с Анной, которые иногда заглядывали в гости вместе с Куртом, уехали отдыхать с друзьями на озеро Балатон. Даже Хорст предпочел отсидеться в городе, надеясь, что Лиза воспользуется шансом по-человечески поговорить с Руди и, как выразился муж, докопаться до причин нервозности мальчика.

Лиза согласилась, но ей было совершенно необязательно вести с сыном беседы, чтобы разобраться, в чем проблема.

Прошлым вечером Лиза слушала, как Хорст храпит на чердаке, который она по-прежнему считала территорией Пауля. С дачей было связано столько воспоминаний: вот Руди ползет к деду и, цепляясь за спицы колес инвалидного кресла, в первый раз в жизни встает на ножки; вот Лиза помогает брату собирать урожай – и так каждый год. Среди этих приятных дум затесался даже Хорст: он сделал ей предложение на песчаном берегу озера Флакензе и, взяв на руки Руди, поклялся стать ему хорошим отцом. Пусть потом между ними и начались размолвки, но Лиза знала, что в тот момент Хорст говорил абсолютно искренне и честно мечтал создать с ней и с ее ребенком семью.

Руди дошел до развилки и обернулся, не зная, куда идти дальше.

– Бери правее, – скомандовала Лиза, но он заколебался:

– Точно? Левая тропа ведет на верхушку, мы туда как-то с Куртом ходили…

– Доверься мне. Нам направо.

Они двинулись дальше по холму, Лиза обогнала Руди, и с каждым шагом у нее все сильнее сжималось горло. Она обернулась через плечо и прислушалась к другим голосам, к другим людям, а потом свернула на еще менее заметную тропинку, ведущую на узкую объездную дорогу.

– Мам!

– Иди за мной.

С бешено колотящимся сердцем она ускорила шаг и повела за собой сына. Выше по склону рядом с незаведенным синим «фольксвагеном», припаркованным под пышной кроной деревьев на обочине, их ждал высокий мужчина. Он вскинул голову и отшвырнул докуренный бычок в грязь.

– Вольф! – Лиза не знала, то ли обнять его, то ли протянуть руку для пожатия. – Спасибо огромное.

Тот по пояс залез в окно машины, чтобы настроить волну радио: из динамиков шипели помехи, сквозь которые лишь изредка пробивалась слабая музыка.

– Мам, что происходит? – Руди приблизился к Лизе вплотную.

– Мы с твоим отцом попросили о помощи, – ответила она, – но сейчас мне надо знать вот что: ты хочешь жить на Западе?

– Да, – без малейших раздумий выпалил сын, и глаза у него вспыхнули надеждой.

Вольф подвинул водительское сиденье вперед, наклонился и поднял задний диван: под ним оказалась небольшая полость вроде еще одного багажника.

– Я поколдовал с движком, чтобы освободить место, но здесь все равно очень тесно, – сообщил Вольф. – Залезай.

Лиза сморгнула слезы и крепко поцеловала Руди в щеку.

– У тебя в рюкзаке бутылка воды и бутерброд. Удачи.

– А как же ты? Ты что, не поедешь?

У нее в голове мелькнула шальная мысль: а вдруг в салоне есть еще один отсек, куда поместится и она сама? Сердце болезненно сжалось.

– Мы оба сюда не влезем, liebchen, – возразила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Руди на четвереньках пополз внутрь. – Но мы скоро увидимся. Обещаю.

– А что ты будешь делать? – замешкался он. – И что скажет Хорст?..

– Уж с Хорстом я разберусь, – решительно отозвалась Лиза, хотя никакой уверенности в своих силах не чувствовала. – Поторопись, пожалуйста, Руди. Времени мало.

Парень забился в отсек и сразу показался таким юным, таким беззащитным. На всех пропускных пунктах берлинские пограничники давно научились обыскивать автомобили и находить подобные тайники. И как она вообще решилась переправить сына на Запад под сиденьем гремящего «фольксвагена»?

Но ведь ему грозила служба в армии, и что Лизе еще оставалось?

– Этот отсек открывается, только если настроить радио на нужную станцию, – пояснил Вольф. – Ничего с тобой не случится, обещаю.

И потянулся опустить сиденье, но Руди вдруг вскинул руку.

– А как же мои вещи? Как же Рената? Я не могу сбежать, не попрощавшись…

– Рената поймет, – заверила его Лиза и, зная, что они и так стоят на дороге слишком долго, ткнула пальцем в «Практи», по-прежнему висящую у сына на шее. – Самое важное ты взял. Бери камеру и становись фотографом, ты же всегда об этом и мечтал. – Она сжала губы и попыталась растянуть их в улыбке. – Я люблю тебя, Руди. И передавай привет отцу.

Она проследила взглядом за отъезжающей машиной и вытерла слезы. Затем медленно развернулась и зашагала обратно в лес.

Ули сидел на балконе, глядя, как на оштукатуренные здания по Хальберштадерштрассе опускаются сумерки. Из кухни доносился смех Юргена и Гретхен: они готовили вместе и о чем-то шутили, и Ули был благодарен другу за то, что тот пришел и отвлек девочку, давая ему самому возможность посидеть в тишине и в кои-то веки покурить, чтобы успокоить расшалившиеся нервы.

На безмолвную улочку свернула какая-то машина, и, услышав гул мотора, Ули вскочил с места, но тут же снова разочарованно опустился на стул: мимо дома проехал легкий кабриолет. Самого Ули не интересовали пижонские автомобили, которые частенько появлялись в Халензе: рельефные, будто мускулистые БМВ, угловатые «вольво», яркие «мазды» и «мерседесы», которые в вечерней тьме становились одинаково серыми. Нет, Ули ждал старенький «фольксваген» Инге – машину, которую три недели назад отдал Вольфу с просьбой о том, за что никогда не сумеет отплатить сполна.

Он представил, как модифицированный автомобиль проезжает через почти непроницаемую громаду Берлинской стены. Ули знал, что Вольф выбрал пропускной пункт на Инвалиденштрассе, и уже почти видел, как машина ждет своей очереди пересечь Занкругбрюкке [41], а Вольф вцепился в руль так крепко, что побелели костяшки пальцев. Другими, более крупными КПП вроде Чекпойнта Чарли пользовались в основном иностранцы и дипломаты, а вот западным берлинцам отвели Инвалиденштрассе и еще парочку скромных постов, и толпа там собиралась немаленькая (в отличие от Зонненалле или Шоссештрассе), поэтому Ули надеялся, что пограничники после долгой смены потеряют бдительность.

Он знал, что солдаты уже научились находить в автомобилях, выезжающих из Восточной Германии в Западную, потайные отделения: вдруг там окажутся отчаявшиеся граждане, готовые на любые безумства, лишь бы сбежать из ГДР? Ули слышал про всяческие изощренные способы пересечь границу, в том числе и такие, где не нужно было проходить КПП: люди прятались в полых досках для серфинга, привязанных к крышам машин, перелетали через стену на воздушных шарах и ныряли с аквалангами в строго охраняемые каналы. Идея Вольфа с модификацией «фольксвагена» казалась Ули ужасно рискованной, но он доверял мастерству друга и в вопросах автодела, и в том, как сберечь чужие нервы. Вольф обустроил потайной отсек так, чтобы ни один человек, не знающий трюка с радио, не сумел его открыть, а заодно подкачал шины, чтобы машина не выглядела груженой. Он даже укрепил передний бампер, чтобы попросту протаранить шлагбаум, если вдруг наметятся проблемы, и от этой мысли рука Ули сама тянулась к следующей сигарете.

Уже не в первый раз он пожалел, что сам не поехал в Восточный Берлин за Лизой и Руди. После ареста Юргену пришлось сдать Ули как одного из своих пособников, но вот Вольфа он от Штази спас, поэтому тот вполне мог пересекать границу, в отличие от Ули, которого в ГДР не пускали.

Дверь отъехала в сторону, и на балкон вышел Юрген с двумя бутылками колы в руках.

– Подумал, ты захочешь взбодриться, – сказал он, протянув одну Ули. – Гретхен ясно дала понять, что у меня лучше получается опустошать бутылки, чем делать соус. Но когда она переведет всю чистую посуду, мне придется вернуться на кухню.

Он открыл колу, устроился на стуле напротив Ули и вытянул ноги, совершенно безмятежный и невозмутимый.

Ули провел пальцем по этикетке и принялся отдирать ее коротко обрезанным ногтем, уже слыша в голове ласковый, но строгий голос Инге: «Господи, да возьми же стакан!»

Внизу по дороге проползла еще одна машина, и Ули разочарованно определил в ней «вольво».

– Как тебе удалось?

– Что? – покосился на него Юрген.

– Когда ты сидел в тюрьме… как тебе удалось продержаться там столько лет, даже не зная, сможешь ли ты когда-нибудь вернуться?

– Точно так же, как и тебе, когда ты целых полгода каждый день спускался рыть тоннель, – задумчиво отозвался Юрген, откинувшись на спинку стула и приподняв бутылку. Ули чокнулся с другом своей колой. – Надо просто верить, что рано или поздно все получится.

В залитой светом гостиной у них за спиной появилась чья-то тень, и Ули вскинул голову: в дверном проеме стояла Гретхен, прислонившись к косяку.

– Ну что?

– Пока ничего. – В отсутствие Юргена, который отвлекал ее разговорами, Гретхен тоже начала нервничать и присоединилась к балконной вахте, а Ули поднялся со стула и приобнял дочь. Получится у Вольфа или нет, но ему, Ули, надо оставаться сильным и служить дочери опорой. – Они справятся, liebchen. Все будет хорошо.

Услышав, как на их улицу повернул очередной автомобиль, Гретхен опустила голову, а Юрген вскочил с места.

– Что ж, – протянул Ули, увидев, как к дому медленно подкатил синий «фольксваген» Инге. Мужчина выбросил окурок прямо в бутылку с колой и скомандовал: – Пошли.

На дрожащих ногах он спустился по лестнице, так крепко цепляясь за перила, что едва не оторвал их от основания. Машина стояла под горящим фонарем, и салон тонул во мраке, однако Ули рассмотрел внутри Вольфа, склонившегося над приборной панелью и настраивающего радио.

Ули схватил Гретхен за руку и сбивчиво спросил:

– Вы все… вы оба?..

– Минуточку.

Раздался щелчок, и долговязый Вольф выбрался из маленького авто, а Юрген кинулся к пассажирской двери, чтобы помочь приподнять заднее сиденье.

Из потайного отсека показался высокий парень в клетчатой рубашке и джинсовой жилетке; после двух часов, что ему пришлось лежать в темноте, согнувшись в три погибели, он выглядел бледным, да и ноги его не держали. В свете фонаря Ули впервые сумел как следует рассмотреть сына, и сердце у него затрепетало при виде темных кудряшек и серьги, поблескивающей в носу, по форме таком же, как у Лизы.

Руди нетвердо двинулся вперед – затекшие конечности кололо иголками, – и Ули поймал сына, помог ему выпрямиться и заключил в объятия, которых ждал семнадцать долгих лет.

Затем он отстранился. Они оба плакали, и от этого сходство между отцом и сыном ощущалось еще заметнее.

– Гретхен, – объявил Ули, – знакомься: это Руди. Твой брат.

Лиза проснулась ни свет ни заря и теперь наблюдала, как робкий солнечный свет вдыхает жизнь в нарисованные на обоях ивы. В такую рань ничто не нарушало утреннего спокойствия: соседи сверху не расхаживали по комнате, из-за стенки не доносилась музыка, а в гостиной не бубнил телевизор. Тишина, разве что Хорст еле слышно посапывал рядом.

Лиза вот уже пятнадцать лет просыпалась в этой квартире – пятнадцать лет воспоминаний, причем необязательно плохих. Здесь она смотрела «Песочного человечка» [42] с шестилетним Руди на коленях, устраивала за квадратным столом ужины вместе с отцом и Гердой, за которыми засиживались допоздна и много смеялись. На Рождество чокалась рюмкой шнапса с Хорстом, когда Руди, восторженно дожидавшийся Вайнахтсмана [43], все-таки уходил спать; притворно возмущалась, когда муж за настольной игрой ловил ее на жульничестве, а потом хватал на руки, перекидывал через плечо и уносил в комнату.

Почему же сейчас, в самом конце пути, Лиза могла думать лишь о тех чудесных мгновениях, что провела здесь?

Пять дней назад она вернулась с озера Флакензе с таким ощущением, будто отрубила себе руку. Хорст, верный себе, особо не удивился, что Лиза пришла домой без Руди: она соврала, что сын решил провести выходные со своей девушкой, и муж легко купился. Лиза думала о Ренате, возлюбленной Руди, но боялась открыть ей правду: было слишком опасно рассказывать, что его поставили перед выбором и не дали ему времени на размышления.

Конечно, если считать, что через стену Руди все-таки перебрался. Лиза никак не могла узнать точно: сейчас и ему, и Ули было бы слишком рискованно с ней связываться. Нет, оставалось только верить, что Руди и Вольф беспрепятственно выехали в Западный Берлин. Именно эта вера и поддерживала в Лизе хоть какие-то силы, хотя в последнее время она едва не срывалась в слезы, скучая по сыну.

Хорст со вздохом перекатился на спину, расслабленный и беззащитный во сне. Здесь, в постели, он всегда казался Лизе гораздо мягче, гораздо человечнее, чем тот полуробот, которого она видела днем.

Когда они только-только поженились, Хорст еще показывал Лизе свою ранимую сторону, но со временем совсем очерствел. Сейчас, к сорока семи годам, он достиг своей цели: стал идейным партийцем, верным государству и Штази, – человеком, который уж точно не сумел бы найти дорогу к сердцу Лизы.

Между супругами стояло слишком много разных людей и мнений, чтобы выстроить по-настоящему крепкий брак.

Лиза осторожно положила руку Хорсту на грудь.

Тот довольно выдохнул, открыл глаза и хриплым со сна голосом спросил:

– Что такое?

– Ничего, Хорст, – она чмокнула его в щеку, – ничего.

Когда Хорст ушел на работу, Лиза достала сумочку и сложила туда самое необходимое: фотографии Руди, отца и Герды и письмо, которое Пауль отдал ей в день своей свадьбы с Анной. Лиза заколебалась, стоит ли оставлять мужу какое-то послание, но в итоге решила этого не делать: что тут скажешь, если ее поступки будут говорить громче и яснее любых слов?

Напоследок она оглядела квартиру и посмотрела на часы. Было пока достаточно рано, чтобы на маленьком «трабанте» влиться в утренний час пик и смешаться с тысячами других снующих по городу машин, направляясь на Флакензе, чтобы встретиться там с Вольфом. Лиза вспомнила про свое скромное ателье, которое придется бросить: незаконченные заказы так и останутся висеть на вешалках в ожидании, когда придет другая портниха и дошьет их. Клиентки не поймут, с чего вдруг Лиза решила сбежать, но вот Герда точно примет ее сторону.

Лиза взяла ключи от машины и тут же застыла как изваяние: в дверь постучали.

Пришлось открывать: не прыгать же с седьмого этажа, тем более что незваный гость наверняка слышал, как она копошилась в прихожей.

Дрожащими руками Лиза распахнула дверь.

– Доброе утро. Прости, что так рано. – Пауль нерешительно умолк, и хотя Лиза понимала, что он ждет приглашения войти, она была слишком потрясена и не могла стряхнуть оцепенение.

Он с мрачным видом склонил голову набок.

– Я бы предпочел не вести такие разговоры в подъезде. Можно войти?

Лиза провела его в гостиную, ужасаясь тому, как официально брат держится. Они ведь не виделись с того дня, когда Руди выпустили из Плётцензее.

«Может, ничего и не случилось, – в отчаянии думала она. – Вдруг он просто заскочил за сахаром?»

– Я правильно понимаю, что Хорст ушел на работу? – Пауль по пути окинул взглядом коридор.

– Ты же его знаешь, – сухо хохотнула Лиза. – Он жаворонок.

– Верно. – Брат вскинул подбородок, обшаривая глазами квартиру. – А Руди? Ты ведь уже несколько дней его не видела, так?

Врать не имело смысла, тем более Паулю, который даже после стольких лет знал ее лучше прочих. На мгновение ей почудилось, что она опять сидит в той допросной и брат придвигает к ней напечатанную на машинке присягу. И как Лиза снова оказалась в той же ситуации – на пороге будущего, дорогу к которому преграждает ей родной брат?

Однако нынешний Пауль изрядно отличался от прошлого: теперь он сутулился, в глазах поселилась неуверенность. Лиза шагнула к нему поближе и поняла, что́ он так тщетно пытался скрыть.

Пауль именно спрашивал, где Руди, и действительно не знал точного ответа. Лиза не сомневалась: если бы сына поймали на границе, брат сейчас вел бы себя совсем иначе.

Или он блефует? Да какая разница?

Она и так однажды своей подписью обменяла собственную жизнь на сына. Но раз Руди уже спокойно перебрался в Западный Берлин, Пауль больше не имеет над ней никакой власти и не может ничем ее шантажировать.

Лиза закрыла глаза, чувствуя, как на нее накатывает блаженная волна облегчения.

– Значит, он с Ули. Отлично.

– И это после всего того, что я для тебя сделал, – пробормотал Пауль, слегка переменившись в лице. – Сколько любви я тебе дал… и вот как ты мне отплатила.

Он опять сел на своего конька, но Лиза только сейчас по-настоящему услышала смысл его слов.

– Какой любви? – парировала она. – Разве то, что ты со мной сделал, – это любовь, Пауль?

– Я тебя защищал! – Багровея на глазах, брат шагнул вперед, затем еще, и Лиза попятилась. – Я от столького тебя защищал, Лиза: от тюрьмы, от разлуки с ребенком, от твоей безрассудности. Я заботился о нашем отце, я нашел тебе хорошего мужа, я постарался, чтобы тебе дали работу в ателье, а не отправили на фабрику… – Он осекся и провел рукой по волосам, по-прежнему светлым и густым, ни проплешинки, прямо как в двадцать. – Да если бы ты знала, сколько всего я для тебя сделал за эти годы… Я тебе слова дурного не сказал, а ты мне отвечала только злобой и презрением! А я ведь ничего не просил, хотел только, чтобы ты была счастлива!

Она и так за годы наслушалась речей братца, поэтому сочла, что теперь пришла его очередь.

– А я никогда не была счастлива. – Лиза почувствовала, что внутри вот-вот прорвет плотину и все эмоции, которые она с таким колоссальным трудом держала в себе, выплеснутся наружу. Раньше она боялась проявлять свои чувства: вдруг ее оттолкнут, вдруг она подвергнет себя и сына опасности? Но сейчас страх улетучился. – Я не была счастлива ни дня с тех пор, как построили стену. Ты отнял у меня целую жизнь, которую я могла прожить счастливо. – Она вскинула голову, трепеща от убежденности в собственной правоте. – Вместо нее мне досталась та жизнь, которую ты мне навязал, Пауль. Я ее не выбирала.

Брат вытаращился на нее и так потемнел лицом, что Лиза испугалась, что брата хватил удар.

– Но я… я же тебя оберегал…

Неужели он и вправду не видел разницы? В детстве Пауль всегда спасал Лизу от ночных кошмаров и от обидчиков, всегда готов был явиться к ней рыцарем в сияющих доспехах. И она знала, что он именно поэтому и стал полицейским.

О войне она ничего не помнила, но брат тогда был уже достаточно большим, чтобы понимать, каково всем пришлось в последние отчаянные дни, когда Красная армия вошла в Берлин и началась страшная резня – и все из-за высокомерия и гордыни старшего поколения. Пауль физически не мог прекратить разразившийся хаос, но те времена врезались ему в память и повлияли на то, какие представления у мальчика сложились о благородстве.

За последние годы сердце Лизы обросло каменной коркой, но сейчас броня пошла трещинами – от жалости. Пауль пустился геройствовать от отчаяния, которое и руководило им всю жизнь.

Отчаяние превратило Пауля в монстра, а он принял свою одержимость за любовь к сестре.

– Я не просила меня защищать, – наконец выдавила Лиза. – Последние двадцать лет я задыхалась под твоим контролем. Он убивает меня, Пауль, и мог убить и моего сына. – К своему изумлению, после этого откровения она вдруг перестала дрожать. – Пауль, пожалуйста, отпусти меня к моей семье.

– Твоя семья – это я, – поморщился тот, и она услышала интонации мальчика, который когда-то поклялся, что впредь не будет чувствовать себя беспомощным.

– Когда ты между мной и государством выбрал государство, то потерял право называться моим братом, – припечатала Лиза, хотя сердце у нее разрывалось от сочувствия к Паулю. – А теперь я между тобой и своей семьей выбираю семью. Пора тебе меня отпустить.

Пауль стоял между ней и выходом, невыносимо потерянный и раздавленный. Он схватился за косяк двери, ведущей из коридора в гостиную, пытаясь вернуть себе уверенность, а Лиза покосилась на висящие на соседней стене часы. Время утекало сквозь пальцы: ей уже пора было встретиться с Вольфом.

Она натянула на плечо ремешок сумки и шагнула к двери, потом еще, грозно поглядывая на брата, чтобы не смел ей мешать.

Март 1980 года

За девятнадцать лет после покупки квартира на Бернауэрштрассе внешне почти никак не изменилась. Примерно в середине семидесятых Ули разве что заменил побитые молью диван и стул, но вот выцветшие обои в гостиной не тронул, зато по просьбе одного из арендаторов поставил другой телевизор и позапрошлой зимой выложил ванную новым кафелем: там лопнула труба, и вода испортила линолеум. Однако главное осталось прежним: нежно-голубой кухонный гарнитур, красивое изголовье кровати и камин с массивными подпорками для дров.

Последний жилец съехал в прошлом году, но с тех пор столько всего случилось, что Ули тогда предпочел не выставлять объявления о сдаче, а теперь и вовсе сомневался, что когда-нибудь это сделает. Он заполнил кухонные шкафчики продуктами, принес чистое постельное белье, заправил кровати, а заодно обустроил уголок, где когда-то планировалась детская.

Ули понимал, что квартира расположена слишком близко к Восточному Берлину и Лизе с Руди будет здесь неуютно, однако сам он, как и раньше, воспринимал это место как дом, оставшийся в прошлой жизни, но не стершийся из памяти. Они с Гретхен вполне могут на какое-то время переехать сюда, уступив квартиру в Халензе Лизе с сыном.

Сидевший на диване Юрген включил телевизор – повторяли вчерашнюю серию «Старика» [44], – чтобы какой-то фон заполнил гнетущую тишину. Обоим было нечего сказать – не мусолить же очевидное. Им уже доводилось вот так сидеть здесь и ждать чего-то в давящем безмолвии.

По крайней мере, Ули не подверг такой пытке детей, а подарил им билеты на концерт Jethro Tull в Дойчланд-Халле: пусть Руди и Гретхен, во-первых, получше узнают друг друга, а во-вторых, развеются. Ули не сообщил им, что Вольф сегодня опять поехал в Восточный Берлин, на сей раз за Лизой, и не считал правильным вводить их в курс дела. Слишком жестоко, особенно по отношению к Руди, заставлять детей тоже сидеть здесь и томиться в тягостном ожидании.

С самого приезда сын говорил совсем мало, но рассматривал и сам Западный Берлин, и его обитателей круглыми от изумления глазами; впрочем, Ули помнил слова Лизы о непоседливости Руди и подозревал, что тот скоро придет в себя. Ули пока не отправлял его в местные органы власти, чтобы зарегистрировать как беженца: ждал, когда и Лиза тоже переберется через границу. Зато он водил сына по маленьким райончикам, чтобы тот снимал, снимал и снимал своей старой камерой, изводя бесчисленные катушки пленки. Ули не терпелось посмотреть, какие фотографии получатся. Как на них проявится нынешняя уникальная глава в жизни Руди, когда тот успел побывать по обе стороны стены?

Хоть они и переписывались, но Ули знал, что ему предстоит долго и упорно завоевывать доверие сына. Многое хотелось объяснить и многим поделиться, но крепкие и искренние отношения с Руди Ули мог выстроить лишь со временем и через тяжелые разговоры. А сейчас они с сыном пока были друг другу чужие, хотя оба старались показать себя с лучшей стороны и проявляли уважение. Правда, Ули надеялся, что когда-нибудь Руди бросит осторожничать и снова станет собой – не чужаком, а родным сыном, со всеми своими комплексами и недостатками.

Юрген наклонился вперед, глядя в телевизор невидящими глазами.

– Они уже должны были вернуться, – пробубнил он, а Ули глотнул пива, борясь с желанием посмотреть на часы. Вольф уехал в Восточный Берлин несколько часов назад, и с тех пор от него не было никаких вестей, а ведь когда он забирал Руди, то вернулся гораздо раньше. Неужели его арестовали на границе и потребовали объяснений, зачем он наведался в ГДР второй раз за неделю?

Ули поднялся с места и раздвинул шторы, открывая взору вид, который за столько лет кардинально изменился. В 1962 году стена, под которой Ули когда-то пробирался, представляла собой длинную полосу скрепленных вместе бетонных плит, по верху которых тянулась колючая проволока. Заграждение простиралось от дома к дому, окна и двери были замурованы, тут и там стояли деревянные наблюдательные вышки, на которых дежурили охранники. С тех пор миновало двадцать лет, и барьер мутировал в нечто совершенно иное: в громадное уродливое сооружение шириной почти в полквартала, круглосуточно освещенное мощными прожекторами, жуткое и беспощадное.

Сначала стена побеленной бетонной змейкой ползла по Восточному Берлину, но вскоре ее обнесли еще и забором с сигнализацией и пустили ток, чтобы наверняка остановить любого, кому удастся перепрыгнуть через внутреннее заграждение. Далее тянулось пространство с металлическими шипами и противотанковыми ежами, вдоль которого проходила тропа для часовых; через каждые несколько метров высились столбы с прожекторами, разрывающими ночную тьму. Еще между заграждениями устроили так называемую «полосу смерти» – участок с песком, чтобы видеть следы нарушителя, который осмелится приблизиться к последнему, практически непреодолимому препятствию – самой стене, высокому бетонному забору с покатым верхом, чтобы беглецы не сумели зацепиться за него руками.

Ненавистный унылый вал был утыкан смотровыми вышками, где круглосуточно дежурили вооруженные солдаты. Ули наблюдал за стеной с четвертого этажа и ощущал, какой ужас она внушает, показывая, что любые попытки ее пересечь обречены на провал.

Он перевел взгляд на западную часть барьера – огромный бетонный холст, на котором художники, активисты и диссиденты писали политические слоганы и слова надежды, рисовали красочные картины. Ули вдруг осенило, что, несмотря на усилия ГДР вложить угрожающий смысл во внешний вид стены, все равно находились люди, которые превращали ее в нечто иное.

Он отошел от окна, позволяя себе помечтать о том, что сегодня они могут победить там, где уже дважды проигрывали. Допустим, Лиза переберется через границу, и что дальше? Ули не смел надеяться, что они начнут с того места, на котором остановились много лет назад, но между ними по-прежнему пылали яркие чувства, хоть он в свое время это и отрицал. Страсть считывалась между строк писем, а потом с новой силой вспыхнула на похоронах Инге.

Он представлял, как они с Лизой заживут в Западном Берлине или где-нибудь еще, если она пожелает переехать. Но, как и с Руди, им предстоит долго налаживать мосты – если, конечно, Лиза захочет. Однако сейчас Ули позволял себе верить, что здесь, где нет бесчеловечного режима Восточной Германии и между ними больше не встанут двадцать лет разлуки, их ждет счастливое будущее.

Наконец в поле зрения появился синий «фольксваген», то попадая в пятна света от фонарей на Бернауэрштрассе, то снова проваливаясь во тьму. Ули отвернулся от окна:

– Приехали.

Его бил мандраж, и Ули едва не оступился на лестнице, когда несся вниз по пятам за Юргеном. Нельзя было исключать, что Вольф в машине один: Лизу могли задержать еще до того, как она встретилась с ним, или, хуже того, она передумала. Ули выскочил вслед за другом на улицу – как раз в тот момент, когда «фольксваген» скрылся за углом. Мужчины кинулись за ним на Вольгастерштрассе. Сама мысль о том, почему Вольф не остановился, гнала Ули вперед: пусть пограничники на вышках по восточной стороне Бернауэрштрассе и стояли спиной к Западному Берлину, все равно не следовало парковаться у них под носом.

Догнав машину уже на Штральзундерштрассе, Ули задыхался, и грудь у него ходила ходуном от натуги: никогда еще он так быстро не бегал. В вечернем мраке неясно шипели помехи по радио, потом сквозь них на мгновение прорвался до боли знакомый баритон Элвиса, а затем Вольф снова переключил станцию. Из недр автомобиля донесся глухой щелчок, и Ули ринулся вперед, чтобы помочь Юргену поднять заднее сиденье.

Из глубины потайного отсека показалась женщина с растрепанными светлыми волосами; на согнутом локте у нее висела сумка. Лиза приподнялась, часто моргая, чтобы привыкнуть к золотистому свету фонаря, а Юрген и Ули за руки помогли ей выбраться на тротуар.

В отличие от Руди, она не пошатнулась, когда встала на ноги: ее держал за талию Ули, хотя у него самого колени дрожали, а в глазах блестели слезы.

Он облегченно расслабился, а она притянула его к себе.

– Лиза, – выдохнул он. – Добро пожаловать домой.