Этой процедуре подвергались все овдовевшие спартанки не старше сорока пяти лет. Так повелось с той поры, как граждане Лакедемона стали жить по законам Ликурга.

Из года в год ранней осенью в определенный день все вдовы Спарты, те, что еще могли рожать детей, были обязаны предстать перед особым государственным чиновником — гармосином. Гармосинов было пятеро, по числу территориальных округов, на которые был разделен город Спарта.

В обязанности гармосинов, которых ежегодно переизбирали, входило наблюдение за поведением и нравственностью свободнорожденных спартанок всех возрастов. Также гармосины были обязаны следить за здоровьем и внешним видом вдовствующих спартанок и способствовать тому, чтобы те поскорее вновь вышли замуж. Потому-то при ежегодных осмотрах неизменно присутствовали врачи, а женщин заставляли раздеваться донага, чтобы можно было узреть малейшие признаки любого зарождающегося недуга.

Пройдя осмотр у врачей, женщины по-прежнему в обнаженном виде поочередно представали перед гармосином, который не только заводил с каждой речь о новом замужестве, но в первую очередь проявлял внимание к внешности женщины. Гармосин имел право высказать порицание и даже назначить наказание любой из вдов, если видел, что та плохо ухаживает за волосами или ногтями или же излишняя полнота портит ее фигуру.

Законодатель Ликург освободил спартанок от всех трудов по домашнему хозяйству, обязав их заниматься только собой, чтобы женщины всегда были здоровы и красивы, чтобы у них рождались крепкие дети. Спартанки с юных лет были обязаны заниматься гимнастикой, борьбой, плаваньем… Опытные педагоги обучали девушек ездить верхом, стрелять из лука, кидать дротик в цель. Девушки также обучались музыке, пению и танцам, без этого в Спарте не проходило ни одно торжество.

В этом году состоялись очередные Олимпийские игры, на которых спартанский юноша Леарх одержал среди сверстников из других греческих городов победу в пентатле. Так называлось пятиборье, куда входили бег, борьба, прыжки в длину, метание копья и диска.

По этой причине при нынешнем осмотре вдов в Лимнах гармосин Тимон особое внимание уделил спартанке Астидамии, матери Леарха. Спарта состояла из пяти больших кварталов, один из которых назывался Лимны. Астидамия овдовела семь лет тому назад, но вторично выходить замуж явно не спешила, целиком посвящая себя сыну. Кроме Леарха у Астидамии имелась еще дочь по имени Дафна, которая уже второй год пребывала в замужестве.

Для своих тридцати девяти лет Астидамия выглядела прекрасно. Это была довольно высокая белокожая женщина с широкими бедрами и гибкой талией. У нее были небольшие груди, красивые плечи, гибкие руки с изящными пальцами.

Тимон не смог отказать себе в удовольствии полюбоваться совершенными по красоте ягодицами Астидамии, поэтому он попросил ее повернуться к нему спиной.

Астидамия, полагая, что Тимон желает получше рассмотреть ее волосы, собранные в пышный пучок на затылке, уже поднесла руки к голове, чтобы вынуть из прически заколки и снять ленту, но Тимон остановил ее.

— Садись, Астидамия, — сказал гармосин. — Ты, как всегда, обворожительна!

— Я знаю, — невозмутимо промолвила Астидамия, усевшись на стул и положив ногу на ногу.

Астидамия нисколько не стыдилась того, что находится обнаженной перед мужчиной, который восседает напротив в кресле с подлокотниками и не спускает с нее глаз.

Вся жизнь спартанок с юных лет и до зрелого возраста проходит под пристальным наблюдением гармосинов и их помощников, от которых было невозможно скрыть ни изъянов фигуры, ни непристойного поведения. Неусыпное око гармосина было для спартанок столь же незыблимо, как небо и солнце. К совершеннолетию каждая спартанка уже привыкала обнажаться перед гармосинами, от которых во многом зависело их женское счастье. Ведь девушке, имеющей недостаточно красивое телосложение, гармосин не позволял выходить замуж, покуда та не сгонит лишний жир или не исправит сутулую осанку.

У Астидамии никогда не было затруднений с гармосинами. Она вышла замуж в семнадцать лет за человека, которого полюбила. Супруг Астидамии умер от ран, он был самым прославленным воином в Спарте. На все уговоры родственников о новом замужестве Астидамия отвечала решительным отказом.

Тимон давно знал Астидамию. Он питал к ней чувство более глубокое, чем обычная симпатия, поэтому в его речи не было упреков и обвинений в недомыслии, к каким обычно прибегают другие гармосины, встречаясь со вдовами, не желающими заводить новую семью.

— Астидамия, не пора ли тебе прервать свое затянувшееся вдовство? — молвил Тимон, глядя женщине в глаза. — Ты родила Спарте олимпионика. Уже за одно это ты достойна счастливого супружества. Если ты переборешь свое упрямство, то вполне сможешь родить еще одного славного сына, а то и двух.

Астидамия ничего не сказала на это, хотя Тимон намеренно сделал долгую паузу.

— Вот список мужчин, достойных граждан, которые не прочь соединиться с тобой узами законного брака. — С этими словами Тимон придвинул к себе узкий ящик, стоящий на полу. Он достал из него две навощенные дощечки, соединенные красным шнуром. — Если хочешь, Астидамия, я зачитаю тебе весь список. Тут не меньше двадцати имен — очень широкий выбор.

Астидамия чуть заметно улыбнулась:

— В прошлом году список желающих взять меня в жены был втрое короче.

— Ничего удивительного — ведь твой сын стал ныне олимпиоником, — заметил Тимон. — А каков сын, такова и мать.

— Вот как? — Астидамия опять улыбнулась. — А я полагаю, что любые качества характера, дурные и хорошие, дети наследуют от родителей, а не наоборот.

— Так, я читаю список… — Тимон раскрыл восковые таблички, как книгу. — Первым идет…

— Не утруждай себя, — прервала Тимона Астидамия. — Я уверена, в этом списке нет такого мужчины, который мог бы сравниться с моим Никандром.

— Если хочешь, можно устроить состязание женихов, — предложил Тимон. — Пусть твоим мужем станет сильнейший.

— Сильнейшего выявить нетрудно, — вздохнула Астидамия. — Главная трудность в том, смогу ли я полюбить этого человека. Согласись, Тимон, притворство в таком деле недопустимо. А скрытая неприязнь и вовсе оскорбительна.

Тимон убрал таблички обратно в ящик.

— Я вижу, ты не меняешься, Астидамия, — проворчал он. — Все так же красива и все так же упряма! Гляди, отцветет твоя красота и останешься ты наедине со своим гордым одиночеством.

— Тогда я приду к тебе, Тимон, — с лукавой улыбкой на устах проговорила Астидамия.

— К сожалению, я женат, — все так же ворчливо обронил Тимон.

— Ну и что, — пожала плечами Астидамия. — Закон ведь не запрещает спартанцам знатного рода иметь двух жен.

Двоеженство действительно было распространенным явлением среди спартанской знати, поскольку из-за постоянных войн мужчин в Спарте было меньше, чем женщин.

Леарх никогда особенно не стремился к первенству в состязаниях среди юношей. Лишь смерть отца пробудила в Леархе столь неуемное рвение, позволившее ему сначала стать лучшим бегуном в Спарте, а потом превзойти всех сверстников по прыжкам в длину, в метании копья и диска. За всеми этими успехами Леарха, по сути дела, стояла непреклонная воля его матери. Астидамия постоянно твердила сыну, мол, если его отец был лучшим воином в Спарте, то ему обязательно надо стать лучшим атлетом.

Супруг Астидамии при жизни мечтал о том, чтобы его сын стал победителем на состязаниях в Олимпии. Для Астидамии мечта ее безвременно умершего мужа стала чем-то вроде его последней воли. Сильная по характеру Астидамия приложила все свои старания, чтобы и ее сын загорелся честолюбием.

Среди сверстников Леарха имелись и более выносливые, чем он, и более смекалистые, и более сильные. Однако педономы только в глазах у Леарха видели несгибаемое упорство, благодаря которому этот юноша с женственными чертами лица в последний момент мог вырвать победу у более сильного соперника. Потому-то опытные педагоги решили отправить на состязания в Олимпию именно Леарха, сильнее всех прочих юношей настроенного на победу. И педономы не просчитались.

Став олимпиоником, Леарх вкусил таких почестей от сограждан в свои девятнадцать лет, о каких никогда не смел и мечтать. Более всего Леарху запомнился его торжественный въезд в Спарту в колеснице, запряженной четверкой белых лошадей. В тот день Леарха, увенчанного венком из ветвей священной маслины, вышел встречать весь город от мала до велика. Тысячи людей выкрикивали приветствия Леарху, женщины и дети бросали цветы на дорогу перед колесницей. Поздравить Леарха пришли все высшие должностные лица Спарты: эфоры, старейшины и оба царя.

Отныне Леарх и все его будущие потомки освобождались от любых налогов в пользу государства. Самому Леарху с этого момента позволялось, несмотря на молодость, занимать самые почетные места на любых торжествах, а во время сражения Леарх имел почетное право находиться рядом с царем. Для спартанца это была самая высшая почесть.

Однако для Леарха в теперешнем его положении более приятной и волнительной оказалась выгода совсем иного рода. Леарх вдруг оказался в центре женского внимания. Не только сверстницы или девушки чуть постарше, но и замужние женщины выискивали разные способы, чтобы обратить на себя внимание олимпионика. Матери, чьи дочери были на выданье, видели в Леархе самого выгодного жениха, какого только может послать девушке счастливая Судьба. Молодые вдовы страстно желали опутать олимпионика своими чарами.

Спартанки охотились за Леархом, одержимые кто своим женским тщеславием, кто навязчивым желанием родить ребенка от олимпионика. Женщины искренне верили, что всякий победитель передает своему потомству кроме внешнего сходства еще и свою удачливость.

Древние греки всерьез полагали, что с помощью тренировок вполне возможно взрастить сильного атлета. Однако при отсутствии удачи — этой столь изменчивой милости богов — даже самый сильный и ловкий атлет может оказаться на втором месте. Олимпийские игры издревле считались под особым покровительством Зевса, царя богов. Вот почему всякий олимпионик признавался эллинами в какой-то мере любимцем Зевса.

Прошел всего месяц после победного возвращения Леарха из Олимпии, но и за столь небольшой промежуток времени сын Астидамии успел побывать в объятиях у стольких женщин, что давно сбился со счета. Каждый новый день начинался для Леарха с неизменной прогулки по городу, во время которой и случались все его любовные приключения.

Поскольку Леарху было девятнадцать лет, то по возрасту он входил в разряд юношей, называвшихся в Спарте меллирэнами. Это были юноши от восемнадцати до двадцати лет. Они были обязаны нести военную службу в пограничных крепостях. Победа в Олимпии освобождала Леарха от этой воинской повинности. Более того, педономы возлагали надежды на Леарха и на грядущих Немейских играх, проводившихся в арголидском городе Немее зимой сразу после Олимпийских игр. На Немейских играх педономы намеревались выставить Леарха на состязании в двойном беге.

Этот забег назывался так потому, что бегун пробегал дистанцию в один олимпийский стадий (192 м), поворачивал в конце и снова возвращался к старту.

Перед началом тренировок для состязания в Немее Леарху были предоставлены два месяца отдыха на восстановление сил. Однако юнец, вошедший во вкус плотских утех, растрачивал свои силы, с утра до вечера охотясь за наслаждениями.

Вот и сегодня Леарх только собрался было прогуляться до площади Хоров, как перед ним внезапно появилась его старшая сестра, красотой и властностью уродившаяся в мать.

Дафна была прекрасно сложена, восхитительные формы ее тела хорошо просматривались сквозь легкую ткань пеплоса, длинные складки которого волнистыми линиями струились по стану юной спартанки. Узор ниспадающих складок причудливо менялся при каждом движении Дафны, и тогда сквозь мягкую бежевую ткань проступала то ее дивная грудь, то соблазнительная линия бедра, то округлое колено.

Золотистые длинные волосы Дафны были тщательно завиты длинными спиралевидными локонами и уложены в причудливую прическу. Вокруг головы Дафны шел валик из завитых волос, позади которого волосы были гладко зачесаны назад и собраны в пышный пучок. Несколько завитых локонов ниспадали Дафне на шею.

Такие прически спартанки переняли у карийских женщин. После того как персы подавили Ионийское восстание, в лаконских городах появилось немало выходцев из Карии, спасавшихся от мести персидского царя. Карийцы помогали ионийцам в их борьбе с персами.

Дафна поцеловала брата в губы. Так она делала всегда, когда собиралась поведать ему что-то очень важное.

Заинтригованный Леарх снял с себя плащ и уселся на скамью рядом с сестрой, повинуясь повелительному жесту ее изящной руки. В больших темно-синих глазах Дафны было что-то таинственное.

— Куда ты собрался? — спросила Дафна у брата. Не дожидаясь от него ответа, она добавила с улыбкой: — Все гоняешься за женскими юбками!

— Я гоняюсь?! — Леарх сделал изумленное лицо. — Еще неизвестно, кто за кем гоняется! Стоит мне появиться на улицах Спарты…

— Как женщины начинают набрасываться на тебя из-за каждого дерева, из-за каждого угла! — со смехом воскликнула Дафна. — Тебе, наверно, кажется с некоторых пор, что все женщины Спарты похожи на похотливых менад. Так, братец?

Леарх молча пожал плечами, не понимая, куда клонит Дафна и что ей, собственно, от него нужно.

— Я пришла сказать тебе, братец, чтобы ты не растрачивал себя попусту на всех женщин подряд, — уже совсем другим тоном промолвила Дафна. — Ведь тебе предстоит состязаться в беге на Немейских играх. И еще: коль ты стал любимцем Зевса Олимпийского, то почему бы тебе не стать любовником женщины, чей род по отцовской линии восходит к царю богов.

На лице у Леарха появились удивление и любопытство. До сих пор ему удавалось соблазнять спартанок, которые не могли похвастаться знатностью своих предков. Как раз с такими женщинами Леарху было легче всего заводить знакомство накоротке где-нибудь на тихой улочке, поскольку спартанки из незнатных семей появлялись вне дома без сопровождения родственников или служанок.

— Тобой, братец, заинтересовалась одна очень знатная женщина, — продолжила Дафна, понизив голос. — Она желает встретиться с тобой сегодня ночью.

— Как ее зовут? — Леарх почувствовал, как сердце учащенно заколотилось у него в груди. — Сколько ей лет? Она красива?

— Имя этой женщины я пока не могу тебе назвать, — негромко ответила Дафна. — Она старше меня всего на четыре года. А ее внешность ты увидишь, когда придешь к ней на свидание. Не беспокойся, братец, эта женщина очень хороша собой.

— В каком месте эта знатная спартанка хочет со мной встретиться? — Леарх посмотрел в глаза Дафне.

— У меня дома, — сказала Дафна, не отводя глаз.

Леарх понимающе покивал. Муж Дафны ныне пребывает на Крите вместе со спартанским войском. Там идет война. Спартанцы приняли в ней участие, придя на помощь к своим давним союзникам.

— Придешь в первом часу пополуночи и постучишь в дверь вот так. — Дафна несколько раз ударила по скамье костяшками пальцев. — Только не грохочи изо всей силы!

Дафна упруго поднялась со скамьи, изящным движением оправив складки своего длинного одеяния.

— До свидания, братец! — Дафна нагнулась, подставляя щеку для поцелуя.

Леарх поцеловал сестру, и та направилась к выходу.

— Эта знатная женщина замужем? — торопливо спросил Леарх, когда его сестра взялась за дверную ручку.

Обернувшись, Дафна качнула своей красивой головой. При этом длинные локоны в ее прическе пришли в движение, будто подхваченные легким ветерком.

— Для тебя это имеет большое значение, братец?

— Вовсе нет. — Леарх вдруг смутился. — Я просто так спросил. Супруг ведь может потерять эту женщину, если она покинет свой дом посреди ночи.

— Не тревожься, братец. — Дафна ободряюще улыбнулась Леарху. — Мужа этой женщины нет в Спарте. И скоро он домой не вернется.

Дафна скрылась за дверью.

Объятый волнением, Леарх принялся лихорадочно соображать, какую из знатных молодых спартанок имела в виду его сестра. Он перебирал в памяти всех подруг Дафны, которые были старше ее по возрасту. Перед мысленным взором Леарха проходили чередой женские лица. Они возникали, словно видения, и тут же пропадали, поскольку ни одна из ближайших подруг Дафны, по мнению Леарха, не подходила под описание той загадочной незнакомки, которая «положила» на него глаз.

После осмотра вдов гармосины были обязаны отчитаться перед эфорами.

Коллегия эфоров, также состоявшая из пяти человек, заседала в эфорейоне, небольшом здании, расположенном на главной площади Спарты. По своему положению эфоры являлись не просто блюстителями законов и древних обычаев Лакедемона. По сути дела, это была высшая государственная власть, в подчинении у которой находились все прочие чиновники, старейшины и даже цари. Эфоры избирались сроком на один год. В эту коллегию неизменно попадали только самые знатные из спартанцев, чьи родословные восходили к богам и легендарным героям.

Старейшины, в отличие от эфоров, избирались в герусию на пожизненный срок. Но если эфором мог стать по закону всякий знатный гражданин, достигший сорокалетнего возраста, то в геронты выбирали лишь шестидесятилетних спартанцев. Совет старейшин был совещательным органом при царях, а также высшей судебной инстанцией в Спарте. Еще старейшины вели всю необходимую работу по подготовке и проведению народных собраний.

Гармосины давали отчет эфорам не все вместе, а по очереди, ибо каждый отвечал за свою собственную деятельность в одной из пяти ком, на которые делилась Спарта.

Гармосину Тимону по жребию выпало отчитываться перед эфорами самым последним. Тимон посчитал это везением, поскольку большими успехами он похвалиться не мог и уповал лишь на то, что эфоры не будут к нему слишком строги, выслушав отчеты тех гармосинов, у которых дела обстоят гораздо лучше.

Однако надежды Тимона на снисхождение к нему со стороны эфоров рассыпались в прах, едва он сообщил общее число вдов в Лимнах, число родившихся детей за последние полгода и число умерших мужчин за этот же период.

После радужной картины, вырисовывавшейся из отчетов прочих гармосинов, сообщение Тимона вызвало сильное недовольство у эфоров. Особенно негодовал эфор-эпоним Сосандр.

— Значит, младенцы в Лимнах мрут как мухи, зрелых мужчин там становится все меньше, а женщины не рожают детей, ибо почти каждая четвертая вдовствует, — мрачно подытожил он. — Я думал, что в Киносуре самое плохое положение с рождаемостью и смертностью. Выходит, я ошибался — худшее положение, оказывается, в Лимнах.

Эфоры восседали в удобных креслах с подлокотниками из слоновой кости. Тимон стоял перед ними с навощенной табличкой в руках.

— Так-то ты служишь государству, Тимон! — раздался осуждающий голос эфора Клеомеда. — Или тебе неведомо, что община спартиатов заинтересована в большей рождаемости? Ты забыл разве, что Спарта окружена селениями илотов, которых в несколько раз больше, чем спартанцев. Только наше сильное войско удерживает илотов в повиновении. Воины не возникают по мановению руки, Тимон. Воинов приходится взращивать из мальчиков. А чтобы было больше мальчиков, спартанки должны чаще рожать. Тебе это понятно?

— Вполне. — Тимон удрученно покачал головой.

— Тогда почему в Лимнах так много молодых вдов? — Клеомед не скрывал своего раздражения. — Где результат твоей деятельности, Тимон?

— Мне удалось выдать замуж всех вдов моложе тридцати лет, — оправдывался Тимон. — Поверьте, это было нелегко сделать, ведь у женщин на первом месте чувства и симпатии, а не желание рожать детей от кого попало.

— Что значит от кого попало! — рассердился Сосандр. — Никто не принуждает тебя, Тимон, предлагать в мужья вдовствующим спартанкам периэков и неодамодов. Если в Лимнах мало вдовцов-спартанцев, значит, тебе нужно обращаться за помощью к другим гармосинам.

— Я обращался. — Тимон уязвленно вскинул голову. — Но в соседних комах та же самая картина: вдов больше, чем вдовцов. Ведь женщины в Спарте умирают только от болезней, а мужчины погибают не только от болезней, но и на войне.

— Ты сообщил нам неслыханную новость, Тимон! — язвительно усмехнулся Сосандр. — Может, ты предлагаешь спартанцам вообще не браться за оружие?

— Этого я не предлагаю! — огрызнулся Тимон. — Я вообще ничего не предлагаю! Я просто объясняю, дабы вы все не подумали, что я бездельничал, заняв должность гармосина.

— Может, ты и не бездельничал, друг мой, — промолвил эфор Геродик, голосом и взглядом давая понять Тимону, что отговоркам тут не место. — Однако плоды твоей деятельности ничтожно малы. Ты говоришь, что выдал замуж всех вдов моложе тридцати. Что ж, это похвально. Но в твоем списке основная масса вдов — это женщины старше тридцати лет. О них ты, как видно, забыл.

— Я уже подыскал мужей семерым вдовам из этого списка. — Тимон холодно взглянул на Геродика.

— Семерым из тридцати трех! — Геродик поднял кверху указательный палец, акцентируя на этом внимание своих коллег.

— И впрямь, Тимон, успехи твои скромны, если не сказать ничтожны, — вставил эфор-эпоним. — В этой связи я хочу заметить, что когда наше войско вернется с Крита, то вдов в Спарте, конечно же, прибавится.

— Я не могу силой принуждать вдов снова выходить замуж, все они свободные женщины, — сказал Тимон, чувствуя, что эфоры явно намереваются наказать его огромным штрафом. — Я также не имею права предлагать вдовам в мужья тех вдовцов, которые по разным причинам ограничены в гражданских правах. Мне приходится учитывать симпатии женщин в большей мере, чем симпатии мужчин-вдовцов. Ведь речь идет не просто о соединении двух одиноких людей, но о создании полноценной семьи, в которой должны появиться дети или хотя бы один ребенок.

Однако эфоры продолжали обвинять Тимона в нерадивости.

— Ладно бы, в твоем списке среди вдов не было привлекательных женщин, но ведь это не так, — заметил эфор Клеомед. — Неужели для красавицы Астидамии не нашлось мужчины, согласного взять ее в жены? Ни за что не поверю в это!

Тимон с тяжелым вздохом поведал эфорам, что как раз Астидамия-то самая неприступная из всех лимнатских вдов.

— Многие мужчины сватаются к Астидамии, но она всех отвергает из-за своей любви к умершему мужу, — сказал он.

— Мне непонятно, друг мой, — опять заговорил эфор Геродик, — ты выгораживаешь себя или Астидамию?

— Никого я не выгораживаю! — Тимон начал терять терпение. — Я лишь пытаюсь объяснить вам…

— Он пытается объяснить нам ситуацию, — проговорил эфор Клеомед, повернувшись к Геродику. — Когда не справляются с делами, всегда пытаются что-то объяснять.

— А-а, — протянул Геродик, насмешливо качая головой.

— Твои объяснения нам понятны, Тимон, — сказал эфор-эпоним, нахмурив брови. — Нам только непонятно, почему граждане Лимн назначили гармосином именно тебя. Твоя рассудительность похвальна. Однако было бы лучше, если бы ты не потворствовал капризам вдов, но ради выгоды государства сочетал по возможности хитрость с принуждением. Ведь чувства женщин переменчивы, как погода весной.

До конца года по спартанскому календарю оставалось еще около месяца. Эфоры решили не штрафовать Тимона, но дать ему последнюю возможность до сложения должности гармосина улучшить положение в Лимнах если не с рождаемостью, то хотя бы с уменьшением числа вдовствующих спартанок.

Тимон и за это был признателен эфорам, хотя понимал в душе, что вряд ли ему по силам сделать за месяц то, чего он не смог сделать и за год.

Желая приучить граждан к коллективизму и взаимовыручке, законодатель Ликург разделил все мужское население Спарты на возрастные группы. С семи лет спартанские мальчики пребывали в илах, отрядах по пятнадцать-двадцать человек. Эти отряды жили в особых помещениях, куда был запрещен доступ родителям и родственникам маленьких спартанцев. Во главе илы стоял иларх, это был, как правило, юноша до двадцати лет, заслуживший это право своим безупречным нравственным обликом. Несколько ил объединялись в более крупное подразделение, называвшееся буем. Во главе буя стоял буаг, избиравшийся самими детьми из числа илархов.

Таким образом, сыновья спартанских граждан с самых юных лет приучались к дисциплине и суровому распорядку, царившему в илах, напоминавших военный лагерь.

Помимо обычных школьных занятий, где детей обучали читать, писать и считать, педагоги заставляли своих воспитанников играть в подвижные коллективные игры, развивая в них сноровку и смекалку. Всех детей без исключения учили плавать, преодолевать различные препятствия, лазить по деревьям. С десяти лет мальчиков обучали музыке и танцам, преимущественно военным, демонстрирующим ловкость и умелое обращение с оружием.

В шестнадцать лет юные спартанцы становились эфебами, то есть «выпускниками». Их распределяли по агелам, группам по двадцать пять — тридцать человек. С этой поры главный упор в воспитании делался на развитие силы, выносливости, умении терпеть боль. Во главе агелы стоял агелат. Обычно это был отец одного из эфебов, имевший заслуги перед государством. Агела была прообразом будущего воинского подразделения — эномотии.

Достигнув восемнадцати лет, спартанские юноши становились меллирэнами, то есть «кандидатами».

Меллирэны всей агелой вступали в спартанское войско и были обязаны два года нести службу в пограничных крепостях. Агела преобразовывалась в эномотию, которая, в свою очередь, делилась на еще более мелкие подразделения — филы. Отныне главной обязанностью юношей, ставших воинами, было постижение нелегкой воинской науки. Юноши должны были за два года научиться владеть мечом и копьем, держать строй на марше и в бою, совершать различные перестроения в полном вооружении, перевязывать раны, выдерживать длинные переходы в жару и холод, днем и ночью.

Только после этого меллирэнов допускали к присяге. В двадцать лет все присягнувшие спартанские юноши становились ирэнами, то есть «достойными». Они по-прежнему проводили большую часть времени в военном стане, но уже не на границе, а поблизости от Спарты. Ирэны еще не имели гражданских прав, они лишь готовились стать полноправными гражданами. Для этого им было необходимо доказать свою доблесть, честность, непорочность и завести семью.

В тридцать лет ирэны становились спартиатами, то есть спартанскими гражданами. У них появлялось право участвовать в народном собрании, быть избранными на любую гражданскую должность, кроме эфората и герусии, а также на любую военную должность, кроме лохагов и гармостов. Всякий спартанец, вступающий в гражданский коллектив, получал от государства участок земли — клер. Обрабатывать этот участок были обязаны государственные рабы — илоты, отдававшие половину урожая своему господину.

Все женатые спартанцы объединялись в сисситии — так назывались коллективные трапезы, проходившие в вечернее время. Если утром и днем спартанский гражданин мог разделить трапезу дома с супругой, то вечером он был обязан находиться в кругу своих сотрапезников. На этих коллективных трапезах граждане не просто утоляли голод, здесь прежде всего обменивались новостями, вели беседы на различные темы, приглашали друг друга в гости, советовались по поводу разных дел.

В каждой коме, из которых состояла Спарта, было по шесть об — родовых объединений. Каждая оба имела свой дом сисситий. В каждом таком доме собиралось по несколько групп сотрапезников, которые подбирались по родству и знатности. В одной такой группе сотрапезников могло быть от пятнадцати до тридцати человек. Это зависело от числа граждан, имевших доступ на сисситии в той или иной обе. Каждый сотрапезник ежемесячно приносил два мешка ячменной муки, два больших сосуда с вином, корзину смокв, несколько головок сыра и немного денег для покупки мяса и рыбы.

Если кто-то из сотрапезников совершал жертвоприношение или уходил на охоту, то для общего стола поступала часть жертвенного животного или добычи. Те граждане, кто не вносил необходимые взносы, на общественные трапезы не допускались. Доступ туда был закрыт и для граждан, запятнавших себя каким-нибудь преступлением, трусостью в сражении и неожиданно овдовевшим. Не посещавшие сисситии спартанцы соответственно лишались части гражданских прав. Эти люди имели право участвовать в народном собрании и служить в войске, но их нельзя было избирать ни на какую должность.

Выйдя из эфорейона, Тимон отправился не к себе домой, а в гости к спартанцу Эвридаму, который вот уже несколько лет мыкался один, без жены. Супруга Эвридама скончалась при родах, произведя на свет третьего сына. В связи с этим получилась довольно запутанная ситуация. По спартанским законам спартанец, имеющий троих сыновей, освобождается от многих государственных повинностей. И Эвридам имел эти привилегии, но в то же время он был ограничен в гражданских правах из-за своего затянувшегося вдовства.

Эвридам был еще не стар, ему было сорок шесть лет. Участие во многих битвах с врагами ему дорого обошлось. В сражениях Эвридам потерял левый глаз и четыре пальца на левой руке, а также он сильно хромал на правую покалеченную ногу. Кроме этого, лицо Эвридама было покрыто ужасными шрамами, так что смотреть на него без содрогания было невозможно. Хромота и отталкивающий внешний вид отпугивали от Эвридама всех спартанок, поэтому он жил с рабыней, захваченной им в одном из походов.

Старший сын Эвридама был уже эфебом, двое младших сыновей пребывали покуда в детских илах. Мальчики виделись с отцом всего несколько раз в году по большим праздникам, все остальное время проводя в кругу своих сверстников.

Эвридам удивился, увидев Тимона на пороге своего дома.

— Заходи, гармосин! — с беззлобной иронией промолвил он, выслушав приветствие нежданного гостя. — Рад тебя видеть! Зачем-то я тебе понадобился, не иначе.

Единственный глаз Эвридама с нескрываемым любопытством сверлил Тимона, который чувствовал себя довольно неловко.

Действительно, когда-то Тимон был частым гостем Эвридама. В ту пору Эвридам был здоров и крепок. Он стоял во главе эномотии и обладал всеми гражданскими правами. Потом у Эвридама умерла жена, а его самого постоянно преследовали тяжелые увечья и раны. В конце концов Эвридам был отчислен из войска и забыт не только властями, но и многими друзьями.

— У меня к тебе серьезный разговор, — выдавил Тимон, слегка прокашлявшись, чтобы скрыть волнение.

— Тогда прошу в экус, приятель. — Эвридам сделал гостеприимный жест в сторону самого большого и светлого помещения в доме.

Эвридам был искренне рад встрече с Тимоном.

Проходя через мужской мегарон, Тимон покосился на молодую темноволосую женщину с большим некрасивым носом и небрежно одетую. Это была рабыня Эвридама, которая не только ублажала его на ложе, но и делала всю работу по дому. В данный момент она готовила обед, подкладывая в огонь очага корявые поленья. На огне стоял большой глиняный горшок, в котором булькало какое-то варево, судя по запаху, чечевичная похлебка с мясом.

Рабыня бросила на Тимона любопытный взгляд, поправив при этом растрепанные пряди своих черных вьющихся волос.

Оказавшись в комнате для гостей, озаренной алыми лучами заходящего солнца, проливавшимися в узкие окна, Тимон сел на стул.

Обстановка в комнате была бедна, почти убога. На двери висела выцветшая занавесь. В центре стоял овальный обшарпанный стол. По углам виднелась густая паутина. Давно небеленные стены потемнели от копоти светильников, которые освещают дом в вечернее время. Единственным украшением этой комнаты был мозаичный пол, на котором из разноцветных речных камешков были выложены атлетичные фигуры двух сражающихся гоплитов в полном вооружении.

— Скоро совсем стемнеет, — заметил Эвридам, усаживаясь на другой стул напротив гостя. — Ты можешь опоздать к обеду в дом сисситий.

Тимон сразу уловил намек Эвридама, мол, гость может в двух словах объяснить цель своего прихода и поспешить на обед, дабы у него не было неприятностей из-за опоздания. Эвридам не обидится на Тимона за это.

Тимон промолвил, глядя в лицо Эвридаму:

— Не беспокойся, друг мой. Я предупредил своих сотрапезников, что сегодня вечером меня не будет на общем застолье. Я сказал им, что государственные дела для меня важнее желудка. Мои сотрапезники отнеслись ко мне с пониманием. Хотелось бы, Эвридам, чтобы и ты выслушал меня с такой же гражданской ответственностью.

И без того сосредоточенное лицо Эвридама стало еще серьезнее.

— Я слушаю тебя, Тимон, — проговорил он, чуть подавшись вперед.

— Чтобы вновь стать полноправным спартиатом, друг мой, тебе нужно лишь жениться, — начал Тимон. — Я знаю, что женщины тебя сторонятся. Так вот, я хочу обсудить с тобой, какую из вдов ты согласен взять в жены. Со своей стороны я обещаю тебе устроить так, что выбранная тобой женщина не посмеет ответить отказом.

— Это и есть твое государственное дело? — с нескрываемым разочарованием произнес Эвридам.

— Друг мой, — с горделивым достоинством промолвил Тимон, — забота о каждом из сограждан есть первейшее дело любого спартиата, облеченного властью. Ведь защита отечества целиком ложится на плечи граждан. Ты славно послужил Спарте на полях сражений. Поэтому, Эвридам, твое ограничение в гражданских правах совершенно недопустимо. Вот почему я здесь.

Эвридам криво усмехнулся. Было видно, что благое намерение гостя скорее уязвляет его, нежели радует.

— Сдается мне, Тимон, что ты вещаешь чужими устами! — Эвридам откинулся на спинку стула. — Тебя небось эфоры обязали пожаловать ко мне, вот ты и стараешься!

Уловив перемену в настроении Эвридама, Тимон как ни в чем не бывало предложил:

— Может, перекусим чего-нибудь? Я что-то проголодался. Полагаю, твоя рабыня уже приготовила обед. За едой и продолжим наш разговор.

Эвридам не стал возражать. Он молча встал и удалился в поварню.

Вскоре Эвридам вернулся в гостиную вместе с рабыней, которая несла на подносе румяные ячменные лепешки, нарезанный козий сыр, соленые оливки и две глиняные тарелки с горячим чечевичным супом.

От запаха свежей еды у Тимона потекли слюнки и засосало под ложечкой.

— Похоже, дружище, твоя рабыня умеет недурно готовить! — с довольной улыбкой сказал он.

— Поверь, она прекрасно справляется не только с этим делом, — ухмыльнулся Эвридам и похлопал рабыню, выставлявшую яства с подноса на стол, по округлому заду.

Молодая женщина слегка покраснела. В то же время она не могла скрыть того, что ей приятен такой отзыв о ней ее господина.

— Пардалиска, — бросил Эвридам рабыне, направлявшейся обратно в поварню, — принеси воды и полотенце.

Пардалиска принесла небольшой медный таз с водой и приблизилась к Эвридаму, но тот кивком головы указал ей на гостя. Рабыня, обойдя стол, подошла к Тимону, держа таз обеими руками. На плече у нее висело льняное полотенце.

Наскоро ополоснув руки, Тимон с жадностью принялся за еду. Краем глаза он заметил, что Эвридам, перед тем как вытереть руки полотенцем, игриво смахнул с кончиков пальцев несколько капель прямо в лицо Пардалиске. Это лишний раз подтверждало то, что Эвридам вовсе не тяготится своей участью вдовца.

— Если твоя рабыня родит от тебя сына, то у него не будет гражданских прав, — как бы между прочим заметил Тимон после того, как Пардалиска удалилась.

— Как ты догадался, что Пардалиска беременна? — удивился Эвридам. — Она всего-то на втором месяце.

— Я и не думал об этом, — Тимон пожал плечами. — Я просто предупредил тебя, что твой сын от рабыни не сможет стать полноправным спартиатом. Только и всего.

— Мне это известно, — мрачно буркнул Эвридам, отправляя в рот ложку с супом.

— И еще, друг мой, мне жаль, что твои ласки и твое семя достаются какой-то рабыне, а не спартанке, способной родить крепких и таких нужных Лакедемону детей. — Тимон с печальным вздохом отломил от лепешки большой кусок. — Это меня сильно огорчает. И не только меня.

— Значит, ты все-таки пришел ко мне по поручению эфоров! — проворчал Эвридам. — Как видно, кому-то из них не спится спокойно при мысли, что мой сон беззаботен и крепок.

— Не злись, друг мой, — сказал Тимон, жуя лепешку. — Разве плохо, что эфоры вспомнили о тебе?

— Что же эфоры не позаботились обо мне четыре года тому назад? — сердито проговорил Эвридам. — Тогда от меня все отвернулись! И вдруг — такая милость от Эгидов и Тиндаридов! Мне это непонятно, клянусь Зевсом.

— Да брось ты в самом деле! — с легким раздражением обронил Тимон. — Сам ведь знаешь, что спартанская знать невзлюбила тебя за твою дружбу с царем Клеоменом. Клеомен едва не осуществил переворот в Спарте, столкнув лбами знать и народ, а ты был на стороне царя. Когда Клеомен умер…

— Выражайся точнее, — перебил Тимона Эвридам. — Клеомена подло убили те же Эгиды, Тиндариды и Пелопиды. Они обманом завлекли Клеомена в ловушку и расправились с ним! Как это на них похоже — одолевать силу низостью и коварством!

— Так вот, — невозмутимо продолжил Тимон, — со смертью Клеомена изменилось и отношение знатных граждан к тебе, друг мой. Не сразу, конечно. Знать хотела посмотреть, как ты поведешь себя, оставшись без своего могучего покровителя. И хвала богам, что ты повел себя благоразумно, не кинулся мстить за Клеомена, как некоторые из его любимцев. Кстати, где они теперь?

— Одни в изгнании, другие мертвы, — хмуро ответил Эвридам.

— То-то! — Тимон с важностью поднял кверху указательный палец. — Гражданские распри до добра не доводят. Хорошо, друг мой, что твое благоразумие оказалось сильнее чувства мести.

Под конец трапезы Эвридам выпил много вина, отчего обрел благодушное настроение. Он больше не пытался язвить и попрекать своего собеседника его запоздалым благородством, не изливал свою неприязнь на высшую спартанскую знать, которая невзлюбила царя Клеомена за его намерение урезать привилегии спартиатов.

Оказалось, что Эвридам давно обратил внимание на рыжеволосую Меланфо, подругу красавицы Астидамии.

— Я знаю, у этой рыжей бестии привередливый нрав, сговорить ее выйти за меня замуж дело очень непростое, — сказал Эвридам.

— Ты сделал прекрасный выбор, дружище. — Тимон ободряюще улыбнулся Эвридаму. — Остальное — моя забота. Верь мне, Меланфо станет твоей женой.

Леарх не стал дожидаться полуночи. Он пришел к дому сестры, едва погасли последние отблески заката.

Высокие кипарисы возле каменной изгороди гнулись под напором сильного южного ветра. По темному небу, заслоняя звезды, плыли огромные тяжелые тучи.

В тишине ночи было слышно, как в домах тут и там со стуком закрываются деревянные оконные ставни. Надвигалась непогода, и ее приближение окутывало смутной тревогой большой город, раскинувшийся на холмах в излучине двух рек — Эврота и Тиасы.

Леарх постучал в дверь условным стуком. Подождав немного, он стал колотить кулаком уже сильнее, решив, что Дафна крепко спит.

Наконец дверь отворилась.

На пороге стояла Дафна в очень коротком хитоне, ее голова была обмотана полотенцем.

— Чего пришел так рано? — неприветливо бросила Дафна, переступая босыми ногами на холодном каменном полу.

— Я подумал… — Леарх запнулся, не зная, как продолжить.

— Ладно, входи! — посторонившись, сказала Дафна.

Леарх вошел в дом.

— Она еще не пришла, — сообщила Дафна брату, пройдя вместе с ним в центральную комнату с очагом. — Ты побудь здесь, а мне надо успеть домыться.

Леарх шутливо шлепнул сестру пониже спины, заметив при этом, что если у таинственной незнакомки эта часть тела столь же прелестна, как у Дафны, то, значит, он не зря пришел сюда.

— Могу тебя обрадовать, братец. С этой частью тела у моей подруги все в порядке, — промолвила Дафна, удаляясь в купальню. — Только не вздумай при первой же встрече с ней давать волю рукам. Эта женщина не выносит грубых мужчин.

— Ты, случаем, не богиню Артемиду пригласила в гости? — усмехнулся Леарх.

— Почти угадал, — ответила Дафна и скрылась за дверной занавеской.

Последняя фраза сестры произвела на Леарха двоякое впечатление. С одной стороны, ему льстило то, что некая знатная богоподобная женщина возжелала, чтобы он стал ее возлюбленным. Вместе с тем в Леархе вдруг поселилось какое-то непонятное беспокойство. Словно кто-то невидимый шепнул ему на ухо, что встреча с этой незнакомкой внесет разительные перемены в его жизнь. У Леарха даже мелькнула мысль, а не уйти ли домой?

И только боязнь стать посмешищем в глазах сестры и еще сильное желание увидеть таинственную незнакомку удержали Леарха от этого шага. Томимый ожиданием и внутренним волнением, Леарх обошел все помещения дома и вновь вернулся в мужской мегарон.

Дафна вышла из купальни с распущенными по плечам влажными растрепанными волосами. На ней была длинная линостолия с разрезами на бедрах.

Леарх спросил у сестры, куда она спровадила своих служанок.

— А ты уже все проверил! — усмехнулась Дафна. — Я отправила их к одной своей подруге. У нее семейное торжество, а повариха заболела, пусть-ка мои служанки потрудятся на славу. Они ведь у меня обе мастерицы в приготовлении яств. А нам здесь лишние глаза и уши ни к чему.

— Мне приятно, что ты так заботишься обо мне, сестричка. — Леарх погладил Дафну по обнаженной руке.

— Не о тебе, а о ней, — многозначительно произнесла Дафна.

— Ах вот как! — Леарх изумленно повел бровью. — Я заинтригован, сестра! Теперь ты можешь назвать имя этой женщины?

— Не могу.

— Почему?

— Она может передумать и не прийти. Я же из-за твоего любопытства не хочу прослыть излишне болтливой.

— Ну, вот что, сестра, — заявил Леарх, — долго ждать я не намерен. Жду еще полчаса и ухожу. Где у тебя клепсидра?

— Не задирай нос, братец, — сказала Дафна. — Лучше помоги развести огонь в очаге. Похоже, ночь будет прохладная.

По черепичной кровле дома дробно застучали крупные дождевые капли.

Леарх принес из внутреннего дворика сухих дров.

Вскоре в очаге затрещало веселое пламя, пожиравшее смолистые сосновые поленья.

Брат и сестра уже собрались было чем-нибудь подкрепиться, но внезапно в дверь дома негромко постучали.

Леарх вздрогнул, замерев с поленом в руке.

— Она! — радостно выдохнула Дафна и поспешила в прихожую.

Леарх швырнул полено в огонь, одернул на себе хитон и уселся на стул, на котором только что сидела Дафна. Сердце его было готово выскочить из груди. Томимый догадками, Леарх старательно вслушивался в голоса приближающихся подруг. Голос Дафны явно заглушал негромкий мягкий говор ее поздней гостьи. Голоса звучат все ближе, все явственнее. Вот колыхнулась широкая дверная занавеска, и в мегарон вступила улыбающаяся Дафна. За нею следом вошла жена царя Леонида, Горго.

Увидев царицу, Леарх решил было, что ее появление здесь никак не связано с ним. Он подумал, что Горго просто пришла навестить Дафну, с которой она сблизилась с той поры, как Дафна вышла замуж. Дело в том, что супруг Дафны Сперхий и царь Леонид были давними друзьями.

Однако улыбка сестры и ее взгляд, обращенный к брату, говорили совсем о другом. Это привело Леарха в полнейшую растерянность. По этой причине произнесенное Леархом приветствие прозвучало, как плохо заученный урок.

Горго сделала вид, что не замечает смущение и волнение Леарха. Ей было приятно, что юноша-олимпионик, сполна вкусивший почестей от властей, встречает ее без всякого зазнайства, с нескрываемой робостью и почтением.

— Здравствуй, Леарх! — сказала Горго, сбросив с головы намокшее под дождем покрывало. — К сожалению, на меня пролились слезы с небес. Ничего, что я пришла чуть раньше условленного срока? — Горго повернулась к Дафне: — Это из-за непогоды. Я хотела добежать до твоего дома в сухом виде, но все же угодила под дождь.

— Ты же знаешь, я всегда рада тебя видеть, — промолвила Дафна, обняв Горго за талию. — Садись к очагу, обсушись. Сейчас я принесу вино и фрукты.

Леарх придвинул стул царице.

— Подбрось-ка еще дров в очаг, — велела брату Дафна.

Леарх отправился во внутренний дворик за новой охапкой сухих поленьев.

Дафна выскочила следом за ним.

— Мне не нравится, как ты держишься, Леарх, — недовольно проговорила она, дернув брата за хитон. — Что с тобой? Встряхнись! Будь смелее!

— Если б я знал, что мне предстоит встреча с Горго, то ни за что не пришел бы сюда! — огрызнулся Леарх.

— Как ты труслив, братец! — скривилась Дафна. — Пойми, царица такая же женщина.

— У этой женщины есть супруг, и не кто-нибудь, а царь Леонид! — рявкнул Леарх прямо в лицо Дафне. — Если до Леонида дойдет, что я посягаю на его жену, знаешь, что со мной будет! Знаешь?..

— Не думала я, что ты так малодушен, Леарх, — разочарованно промолвила Дафна. — Тебе улыбнулась такая удача, а ты трясешься, как заяц! Если хочешь знать, братец, Горго по уши в тебя влюблена, а Леонид ей безразличен. Ведь Горго выдали замуж за Леонида против ее воли.

Леарх мрачно молчал, глядя на дождевые струи, стекающие с покатой крыши портика на мощенный плитами двор.

— Смелее, братец! — Дафна взяла Леарха за руку. — Леонида еще долго не будет в Спарте, поэтому нечего беспокоиться раньше времени. Умоляю, не огорчай Горго своим отказом. Она такая милая и добрая! Ей так плохо живется с Леонидом. Прояви же сострадание!

— Хорошо, — выдавил из себя Леарх, хмуря брови. — Я согласен быть любовником Горго, но только до возвращения Леонида в Спарту. Так и скажи об этом царице. Только не сегодня скажи, а как-нибудь при случае, — смущенно добавил Леарх.

— Ты прелесть! — Дафна чмокнула Леарха в щеку.

Затем Дафна поспешила в подвал за вином. Леарх же направился к дровам, сваленным в углу двора под навесом. В глубине души он сожалел, что не ушел домой, хотя внутренний голос толкал его к этому.

В облике Горго не было ничего отталкивающего, скорее наоборот. Она была безупречно сложена, все линии ее тела были приятны для мужского глаза. У нее была гибкая шея, маленькие уши, округлый, чуть выпуклый подбородок и красиво очерченные губы, словно Природа, сотворяя эти уста, желала дать образчик совершенства всем ценителям женской красоты. То же самое можно было сказать про глаза Горго, большие и томные, разрез которых и белизна глазных яблок напоминали глаза большерогих критских коров. Недаром за Горго еще с детских лет закрепилось прозвище Волоокая. Брови Горго имели плавный изгиб, но из-за густоты этих бровей взгляд ее порой казался излишне пристальным. К тому же у Горго имелась привычка, размышляя над чем-нибудь, хмурить брови, отчего на ее лице часто появлялось выражение замкнутости.

Глазами и губами Горго уродилась в мать, которая блистала красотой в любую пору своей жизни. От матери же Горго достались вьющиеся черные волосы такие густые, что никакие заколки не могли удержать ее пышные локоны в том положении, в каком надлежало по стилю прически. Потому-то Горго не носила излишне вычурные прически и зачастую просто стягивала волосы длинной лентой на затылке или прятала их под калафом. Этот головной убор был необходимым атрибутом для многих знатных спартанок.

От отца, царя Клеомена, Горго достался прямой, немного тяжелый нос, который, впрочем, соответствовал ее твердому нраву. Этот нрав Горго тоже унаследовала от отца.

Горго с юных лет выделялась среди своих сверстниц тем, что рано перестала играть в куклы. Горго раньше многих своих подруг научилась читать и писать, уже в девять лет задумчивая дочь царя предпочитала играм чтение героических поэм Гомера или мифических сказаний Гесиода. Когда умерла мать Горго, то воспитанием шестнадцатилетней царской дочери занялась Гегесо, родная тетка Горго. Царь Клеомен не противился этому, поскольку питал самые добрые чувства к родной сестре своей жены. Гегесо увлекалась поэзией Сафо. От нее тягу к чувственным стихам лесбосской поэтессы унаследовала и Горго.

Клеомен прочил в мужья своей дочери Леотихида, сына Менара, из царского рода Эврипонтидов. Леотихид занял трон Эврипонтидов, сместив с него Демарата, сына Аристона, благодаря поддержке Клеомена. Позднее выяснилось, что Клеомен, подкупив нужных людей, оболгал Демарата, назвав того незаконнорожденным. Тем не менее Леотихид остался на троне Эврипонтидов, поскольку Демарат бежал к персам и не собирался возвращаться.

Вражда между Клеоменом и Демаратом была давняя. Этим двоим честолюбцам было тесно в Спарте, они мешали друг другу. Если честолюбие Демарата выражалось в том, что он стремился побеждать не только на полях сражений, но и на общегреческих состязаниях в Олимпии, то Клеоменом двигало жгучее желание одному царствовать в Спарте. Демарат прославил Лакедемон, одержав победу в ристании колесниц на Олимпийских играх. Клеомен вел бесконечные войны с соседними греческими государствами в надежде, что спартанское войско проникнется к нему такой преданностью, какой не добивался в прошлом никто из спартанских царей. Опираясь на войско, Клеомен надеялся совершить в Спарте государственный переворот, низвергнув владычество эфоров.

Однако расчет Клеомена не оправдался. Войско не пошло за ним, когда он попытался ограничить власть эфоров. Клеомен бежал к фессалийцам, которые дали ему конное войско. В Фессалии у Клеомена было много друзей из числа тамошней знати. Кроме фессалийцев, к Клеомену присоединились фтиотийские ахейцы, опунтские локры, мегарцы и кое-кто из аркадян. С большим воинством Клеомен подступил к границам Лаконики.

Спартанская знать пребывала в смятении, поскольку в Спарте не было ни одного военачальника, способного на равных противостоять Клеомену. Как всегда, нашлись люди, в основном это были тайные сторонники Клеомена, которые заявляли во всеуслышание, что Клеомен не требует для себя каких-то особых привилегий, но желает возврата к тем временам, когда в Лакедемоне правили цари и старейшины, а коллегия эфоров занималась лишь гаданиями по звездам.

Знатные спартиаты решили уступить Клеомену, не доводя дело до сражения, ибо сомнений в том, что Клеомен выйдет победителем, не было ни у кого. За всю свою жизнь Клеомен ни разу не был побежден на поле битвы.

Впрочем, добившись своего, Клеомен недолго торжествовал.

Спартанцы, приговоренные Клеоменом к изгнанию, составили заговор. Заговорщики действовали быстро и дерзко. Они напали на Клеомена и его приближенных прямо в здании герусии, где те праздновали свою победу. Все друзья Клеомена были перебиты. Клеомену удалось вырваться, но от полученных ран он вскоре скончался. Собранное Клеоменом войско разошлось по домам.

Эфоры и старейшины посадили на трон Агиадов Леонида, сводного брата Клеомена. Горго стала женой Леонида, которого эфоры принудили развестись с первой супругой. Брак дяди и племянницы мог показаться в глазах эллинов кровосмесительным. Однако спартанские власти исходили из того, что Леонид и его младший брат Клеомброт доводились Клеомену не родными братьями. Отец у них был один, а матери разные.

После первой встречи с Горго в доме Дафны Леарх был сам не свой. В ту дождливую ночь голова Леарха напрочь отказывалась соображать. Если бы не Дафна, умело втянувшая брата в беседу, то у Горго вполне могло сложиться впечатление о невысоких умственных способностях Леарха. Выпив вина, Леарх почувствовал себя смелее. Он даже сумел рассмешить сестру и Горго, рассказывая им забавные случаи, произошедшие с некоторыми из атлетов на Олимпийских играх.

От выпитого вина и перенесенного волнения Леарх, придя домой под утро, заснул как убитый.

Утром в Леархе взыграло его самодовольство. Он ведь и не пытался соблазнять Горго. Она сама открылась ему в своих чувствах.

«Надо признать, Горго весьма недурна внешне, — размышлял Леарх, нежась в постели. — У нее густые красивые волосы, дивные глаза! И попка у Горго ничуть не хуже, чем у Дафны. Да и грудь тоже!»

Леарха немного смущал и настораживал взгляд Горго. В ее больших темно-синих очах сквозила непреклонная воля. Вряд ли Горго станет покорной игрушкой в руках мужчины.

«Любовь заставляет женщину быть податливой, — успокаивал себя Леарх. — Судя по всему, Горго очень сильно увлечена мною!»

Следующая встреча Леарха с Горго должна была состояться завтра вечером. И опять в доме Дафны.

Из всех материнских подруг Леарху более всего была по душе рыжеволосая Меланфо. В свои тридцать семь лет Меланфо порой вела себя, как семнадцатилетняя девушка. Она имела некую врожденную молодость души. С Меланфо всегда было интересно общаться не только Леарху, но и Дафне, которая кое-что утаивала от своей строгой матери, но не имела тайн от Меланфо.

В это утро Меланфо пришла к Астидамии, чтобы пожаловаться ей на гармосина Тимона, который поступил с нею очень некрасиво.

— Вчера негодяй Тимон пригласил меня в храм Геры, — молвила Меланфо Астидамии, не догадываясь, что притаившийся за дверной занавеской Леарх подслушивает их беседу. — Я-то полагала, что Тимон намерен включить меня в число тех женщин, которые в канун Нового года будут наряжать статую богини в праздничный пеплос, ведь это происходит по договоренности со жрецами. В храме Геры в присутствии жрецов Тимон вручил мне навощенную табличку, велев прочитать вслух написанное на ней. Я, глупая, взяла и прочитала. А там было написано: «Клянусь Герой, я выйду замуж за спартанца Эвридама, сына Аристомаха».

У Астидамии невольно вырвался возглас изумления.

— И впрямь, Тимон поступил очень коварно, — сказала она. — Хитрец заставил тебя произнести клятву в храме Геры, да еще при жрецах! Я сочувствую тебе, Меланфо.

— Я пыталась убедить жрецов не воспринимать мою клятву всерьез или помочь мне избавиться от данного обещания, не оскорбляя при этом Геру, — продолжала жаловаться Меланфо, — но жрецы не стали меня слушать.

— Тимон наверняка подкупил жрецов, — заметила Астидамия. — Не ожидала я от него такого!

— Теперь мне придется выйти замуж за Эвридама, за этого страшного урода! — в отчаянии простонала Меланфо. — Что же делать? Как мне избежать этого замужества?

Заглянув в узкую щель между краем тяжелой ткани и дверным косяком, Леарх увидел, что его мать, обняв за плечи расстроенную Меланфо, что-то тихонько шепчет ей на ухо. Леарх, как ни прислушивался, не смог разобрать слов матери. Меланфо же как будто чуть-чуть повеселела.

«Эвридаму крупно повезет, если Меланфо станет его женой, — подумал Леарх. — Будь я постарше лет эдак на пятнадцать, от Меланфо и я бы тогда не отказался!»

Познав сладость любовных утех, Леарх стал невольно подмечать во всех женщинах то сокровенное, что пробуждает в мужчинах плотские желания.

Первый супруг Меланфо умер от ран пять лет тому назад. У Меланфо имелись две дочери, которые недавно обе вышли замуж. Родня Меланфо очень надеялась, что та выйдет замуж за своего деверя, тоже вдовца. Наверно, так и случилось бы, если бы мужнин брат не погиб в сражении с аргосцами.

Вторая встреча Леарха с царицей Горго произошла не ночью, а вечером.

Сумерки только-только окутали Спарту. Было очень тепло и безветренно. Скрывшееся за горами солнце окрасило небосклон на западе розоватым сиянием.

Горго, Дафна и Леарх расположились во внутреннем дворике. Сидя на стульях, они любовались закатным небом и вели неторопливую беседу, перескакивая с одной темы на другую, но неизменно возвращаясь к Немейским играм, которые должны были состояться зимой. Дафна и Горго очень надеялись, что Леарх и на Немейских состязаниях получит венок победителя.

Горго расспрашивала Леарха о том, устраивают ли его приставленные к нему педономы, не испытывает ли он нужды в чем-либо. Леарх постоянно ловил себя на мысли, что материнские наставления о первенстве воспринимаются им как некий сыновний долг, не выполнить который он не имеет права. Горго же, не говоря возвышенных слов, в течение короткой беседы повлияла на Леарха таким образом, что не думать о своей победе в Немее он уже просто не мог. В Леархе вдруг проснулось такое сильное желание стать победителем на Немейских играх, словно от этого зависело существование Спарты!

«У Горго не только царственный взгляд, но и поистине божественный голос! — думал Леарх, придя домой и укладываясь спать. — Царица верит в меня! Значит, я и впрямь ей далеко не безразличен!»

Леарх погрузился в сон чрезвычайно довольный собой. Упоительное чувство собственной значимости, подкрепленное словами и взглядами Горго, вознесло Леарха в заоблачные выси, приблизив юного честолюбца к великолепным чертогам богов, певших ему восхитительные дифирамбы. Среди прекрасных вечно юных богинь находилась и Горго, руководившая хором бессмертных обитателей Олимпа. Этот сон Леарха был похож на дивную сказку!

Вскоре стало известно, что не только Меланфо попалась на изощренную хитрость гармосина Тимона, который таким образом пытался избежать грозящего ему штрафа. Еще три спартанки из того злополучного списка вдов старше тридцати были вынуждены готовить свадебные наряды.

Одна из этих вдов однажды увидела мужское имя, написанное углем на двери ее дома. Женщина стерла эту надпись. Однако это имя кто-то вновь нацарапал у нее на двери острием ножа. Женщина отправилась с жалобой к старейшинам, прося их выяснить, кто занимается порчей ее двери. Старейшины отправили вдову к Тимону, который заявил ей, что тут не обошлось без вмешательства богов. Тимон привел спартанку к жрецам бога Гименея и в их присутствии принес в жертву белого барана. Каково же было изумление вдовы, когда на печени заколотого животного оказалось отпечатано большими буквами то же самое мужское имя, какое было нацарапано на двери ее дома.

«Это знамение! — объявили жрецы удивленной женщине. — Тебе нужно выйти замуж за этого человека».

Вдове пришлось покориться, ибо противиться воле богов в те далекие времена никто не отваживался.

Другая вдова пострадала из-за своего любопытства.

Тимон с таинственным видом сообщил ей, что нашел искусного прорицателя, который может открыть будущее любого человека. Женщина загорелась желанием узнать, что ожидает ее в будущем. Тимон привел ее к прорицателю, куда-то на окраину Спарты. Прорицатель велел женщине, вошедшей к нему в дом, заглянуть сначала в одну комнату, завешанную белым пологом, потом — в другую, закрытую красной занавеской. В одной из комнат вдова увидела тело незнакомой женщины, лежащее на столе и обряженное для погребального костра. В другой комнате взору вдовы предстали три молодые девушки, две из которых наряжали третью в свадебный наряд.

Пораженная увиденным, вдова спросила у прорицателя, что это означает.

«Если в ближайшее время ты не выйдешь замуж, то тебя ожидает смерть», — ответил прорицатель.

Испуганная вдова тут же заявила Тимону, что согласна выйти замуж за кого угодно.

Третья вдова отправилась с каким-то недугом к знакомому врачу. Вместо лечения врач вдруг занялся рассуждениями о том, что большинство женских недугов происходят от отсутствия мужского семени в женском организме. Вдова, настроенная резко против повторного замужества, обратилась к другому врачу, но и у того она услышала те же самые речи. Вдова посетила многих врачей в Спарте, все они твердили ей о том же самом. Все это походило на некий заговор. Вдова решила было махнуть рукой на свое недомогание. Однако вмешались ее замужние подруги, наговорившие ей такого про недопустимость полового воздержания, когда женский организм еще полон детородных сил, что напуганная вдова не стала противиться, когда Тимон предложил ей выйти замуж «за одного очень достойного гражданина».

Лакедемонянок, решившихся на повторный брак, обычно выдавали замуж всех разом в один из осенних дней. Событие это называлось Вдовьим праздником. Считалось, что на фоне общей радости те пары, что сошлись не по любви, невольно проникнутся радостным настроением, видя счастливые лица тех, кто вступал в брак по взаимному чувству. Эти коллективные свадьбы в конце года являлись своеобразным отчетом гармосинов перед высшими властями.

За день или два до Вдовьего праздника женщины, решившие покончить со своим одиночеством, собирались на пирушку, куда не допускались мужчины и замужние спартанки. В каждом квартале Спарты собиралась своя женская компания. На этих пиршествах происходило что-то вроде прощания женщин со своей вдовьей участью. Такие пирушки обычно затягивались допоздна и завершались одним и тем же священным ритуалом. Вдовы посреди ночи отправлялись в Месою, к святилищу Артемиды Илитии. Там они обнаженными исполняли оргаистический танец, после чего каждая из участниц этого действа приносила в дар богине прядь своих волос.

В тот вечер такая вдовья пирушка состоялась в доме Астидамии.

В центре этого застолья находились Меланфо и еще две подруги Астидамии, которых через два дня ожидало свадебное торжество. Астидамия и те спартанки, которым предстояло вдовствовать и дальше, на все лады расхваливали женихов своих подруг, не забывая нахваливать и их самих за намерение покончить со вдовьей долей. Так полагалось по обычаю. Больше всего похвал и пожеланий счастья досталось Меланфо, так как ее подругам было известно, что ей достался в женихи человек далеко не самой приятной внешности.

Меланфо старалась выглядеть веселой, но у нее это плохо получалось. Дабы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, Меланфо пила вино чашу за чашей, благо в такой день не было никаких запретов. Когда женщины поднялись из-за стола, чтобы идти к храму Артемиды, Меланфо была в таком хмелю, что еле держалась на ногах.

Распевая веселые и не очень пристойные песни, вдовы со всей Спарты шли в эту ночь в Месою. Там, на невысоком холме, окруженном дубами и буками, стоял древний храм из потемневшего мрамора. Этот храм помнил еще те времена, когда первые спартанские цари только начали завоевание Лаконики. О глубокой древности этого святилища говорила и статуя Артемиды Илитии. Статуя была изготовлена из цельного бревна при помощи одного топора. Лицо деревянной богини имело грубые отталкивающие черты. У статуи не было рук, зато имелись две пары грудей и огромный детородный орган, представляющий собой большую дыру, которую жрицы регулярно смазывали медом и оливковым маслом.

Помимо всего прочего, Артемида Илития считалась покровительницей рожениц.

Когда дорийцы пришли с севера на эти земли, то у здешних ахейских племен богиня Илития являлась заступницей девушек и замужних женщин, а также покровительницей дикой природы. Дорийцы, принявшие в свою среду ахейскую знать, приняли в свой пантеон и некоторых ахейских богов, узрев в них сходство с богами своего племени. Так дорийская Артемида соединилась своей ипостасью с ахейской Илитией, образовав с нею одно божество.

После обряда в святилище Артемиды Илитии Астидамия привела Меланфо к себе домой и уложила спать. Самой Астидамии не спалось. Подступившая печаль терзала ее. Вот повыходят замуж все ее вдовствующие подруги, и останется она одна незамужняя. Но как ей заставить сердце вновь воспылать любовью к кому-нибудь? Как ей вытеснить из памяти образ любимого мужа, безвременно покинувшего этот мир?

Утро нового дня Меланфо встретила с печальным сердцем. Вчерашнее пьяное веселье теперь показалось Меланфо каким-то жалким фарсом, в котором ей пришлось участвовать по вине хитрого гармосина Тимона. У Меланфо было такое чувство, что она оказалась во власти злого рока. Ее переполняла злость против гармосинов, старейшин и эфоров. Забота государственных мужей о личных судьбах спартанок казалась Меланфо тоже неким показным фарсом.

«Если бы женщины в Спарте имели доступ к высшей власти, тогда и вдов у нас было бы намного меньше, — сердито думала Меланфо. — Женщины не стали бы затевать бессмысленные войны с соседними государствами, поскольку всякая война отнимает у спартанок мужей, сыновей, отцов и братьев!»

Меланфо не стала будить спящую крепким сном Астидамию. Она тихонько оделась и вышла из спальни.

Борясь с непреодолимой зевотой, Меланфо вышла во внутренний дворик. Там она увидела Леарха, который, обнажившись до пояса, умывался дождевой водой, зачерпывая ее пригоршнями из большого глиняного пифоса.

Меланфо невольно загляделась на гибкий мускулистый торс юноши, загорелая кожа которого блестела в лучах утреннего солнца, покрытая множеством мелких капель. Леарх стоял спиной к Меланфо, поэтому он не заметил ее появление. Тесемки хитона, спущенного с плеч, свешивались до самых его колен.

Леарх слегка вздрогнул, ощутив на своей спине легкое прикосновение чьей-то руки. Он обернулся, полагая, что это мать. Увидев Меланфо, Леарх смутился, но не от ее прикосновения, а от взгляда, каким она на него смотрела, чуть улыбаясь. Вот руки Меланфо мягко легли к Леарху на плечи.

— Какой ты красивый, Леарх! — томно прошептала Меланфо, слегка прижимаясь к юноше. — Ты просто вылитый Аполлон! Давай поцелуемся, мой мальчик.

Леарх, завороженный этим шепотом и зовущим взглядом Меланфо, не стал сопротивляться.

Едва уста Меланфо соединились с губами Леарха, как дремавшая в ней страсть разом вспыхнула ярким пламенем. Не почувствовать этого Леарх не мог. В нем самом взыграл зов плоти.

Леарх схватил Меланфо за руку и увлек ее за собой. Затащив Меланфо в свою спальню, Леарх стал задирать на ней пеплос. Меланфо быстро разделась и сняла хитон с Леарха, всем своим видом говоря, что она жаждет соития.

Они повалились на постель и вновь соединили свои уста в долгом сладостном поцелуе, их нагие тела сплелись воедино. Меланфо отдавалась Леарху с таким диким неистовством, словно это было последнее наслаждение в ее жизни. Она едва не лишилась чувств от захвативших ее сладострастных ощущений. Неожиданно все закончилось так, будто песню оборвали на полуслове.

Леарх поднялся с постели и стал натягивать на себя хитон.

— Что случилось? — спросила Меланфо, приподнявшись на ложе. — Что-то не так? Скажи!

— Боюсь, сюда может кто-нибудь заглянуть, — ответил Леарх. — На этой двери нет запора. Извини!

Меланфо нехотя встала с ложа и оделась. Собираясь уходить, она заглянула в глаза сыну Астидамии.

— Приходи ко мне домой сегодня после полудня, — тихо промолвила Меланфо. — Придешь?

— Прилечу на крыльях! — так же тихо произнес Леарх.

Охваченные одним нестерпимым желанием, они еще раз обнялись и поцеловались.

Дом Меланфо был гораздо меньше, чем дом Астидамии. Этот дом достался Меланфо от отца после того, как пал в сражении с аркадянами ее старший брат и она стала единственной наследницей у своего родителя. Выйдя замуж, Меланфо переехала в дом мужа, а когда овдовела, то вернулась в отцовский дом, поскольку жилище ее умершего супруга прибрала к рукам алчная мужнина родня. В ту пору родителей Меланфо уже не было в живых. А вскоре и подросшие дочери Меланфо вышли замуж. Теперь Меланфо жила в отцовском доме совсем одна, если не считать глухую на одно ухо служанку, доставшуюся ей от умерших родителей.

Меланфо понимала, что объята непристойной страстью к сыну своей подруги. Ей, конечно, следовало бы убить в себе это чувство. Она должна сторониться этого юноши, к которому ее так влечет. Но тут же в голове Меланфо возникала мысль: «Жизнь дана, чтобы жить! Жизнь дана для любви, для счастья! Чем еще заниматься спартанкам, если нам законом запрещены всяческие рукоделия и умственные занятия!»

Близок тот день, когда Меланфо поневоле придется делить ложе с супругом с отвратительной внешностью. Так пусть ее нынешние ласки с Леархом станут для Меланфо чем-то вроде возмещения или дара богов, покровителей женщин.

Старая служанка, повинуясь Меланфо, прибралась в доме и ушла на агору, чтобы купить свежих фиг, вина и меда.

В ожидании Леарха Меланфо уложила свои рыжие волосы в красивую прическу, оделась понаряднее, обработала ногти маленькой медной пилочкой. При этом внутренний голос неустанно твердил Меланфо о недопустимости затеянного ею, ведь Леарх годится ей в сыновья! Эта мысль преследовала Меланфо, заливая краской ее щеки, когда она гляделась в круглое бронзовое зеркало на тонкой ручке.

Услышав уверенные мужские шаги возле своего дома, Меланфо выглянула в окно.

По узкой улице торопливо шел Леарх. Его золотистые кудри растрепались от быстрой ходьбы.

Замерев, Меланфо ожидала стука в дверь.

Этот негромкий настойчивый стук радостным эхом отозвался у нее в сердце!

Вот и он! Милое прелестное лицо, длинные вьющиеся волосы и эта застенчивая серьезность в его обворожительных синих глазах!

Леарх хотел было сразу же запереть дверь на засов. Меланфо остановила его, сказав, что ее служанка должна вот-вот вернуться с агоры.

— А то мне совсем нечем тебя угостить, — смущенно добавила Меланфо.

— Разве я пришел сюда за этим? — промолвил Леарх, нетерпеливо привлек к себе Меланфо и поцеловал.

Стыдливость Меланфо мигом была побеждена всепоглощающей страстью, как и ее благоразумие, когда она вновь оказалась в постели с Леархом. Ложе в доме Меланфо было гораздо шире. Здесь перебывало немало случайных любовников Меланфо. Однако ни с кем из них Меланфо не было так хорошо, как с неутомимым Леархом.

Увлеченные друг другом, любовники не услышали, как старая служанка пришла с агоры. Их страстные соития чередовались с упоительными лобзаниями. Выносливость Леарха и опытность Меланфо породили столь крепкий любовный напиток, о каком эти двое могли только мечтать до этой встречи. Отведав его, они вознеслись на высочайший пик чувственных наслаждений.

Испытав целую череду непередаваемых сладостных волн, Меланфо вдруг разрыдалась. Это изумило и немного испугало Леарха, решившего, что он ненароком причинил боль своей прекрасной рыжеволосой любовнице.

— О Леарх! Ты — бог! Ты есть сам Эрос! — прошептала Меланфо с нескрываемым восхищением. Ее зеленовато-серые глаза полные слез сияли, как драгоценные изумруды. — Поклянись мне, что ты не бросишь меня, даже когда я выйду замуж за Эвридама!

Похвалы Меланфо наполнили Леарха гордостью. Он и впрямь, обладая Меланфо, чувствовал себя неким титаном! Никакая другая женщина не распаляла Леарха до такой степени, как это удалось Меланфо. Леарх без колебаний поклялся быть возлюбленным Меланфо и после ее предстоящего замужества.

Кто в Элладе в те времена не слышал про знаменитого поэта и песнетворца Симонида, сына Леопрепея! Кто из эллинов, считавших себя образованными людьми, не держал в памяти хотя бы пару отрывков из эпиникий, сочиненных Симонидом, или не знал наизусть несколько его звучных эпиграмм.

И вот прославленный Симонид наконец-то пожаловал в Спарту.

Был месяц апеллей по-спартанскому календарю. С этого месяца в Лакедемоне начинается новый год. В этом же месяце происходят выборы эфоров и прочих должностных лиц Спартанского государства.

Симонид приехал в Спарту, чтобы повидаться со своим давним другом. Тот перебрался на постоянное жительство в Лакедемон, хотя знал, с каким недоверием относятся спартанцы ко всем чужеземцам.

Друга Симонида звали Мегистием. Он был родом из Акарнании, маленькой гористой страны на северо-западе Греции, омываемой ласковыми водами Ионического моря.

Мегистий встретил Симонида с искренним изумлением и неподдельной радостью. Они не виделись без малого четыре года.

В свои семьдесят лет Симонид был необычайно подвижен, живость ума сочеталась в нем с телесной крепостью. Симонид имел неплохое телосложение, у него были густые волосы, которые он подкрашивал, чтобы скрыть седину. При этом у Симонида было совершенно несимпатичное лицо. Горбатый нос поэта слишком выдавался вперед, его большой рот был слегка перекошен. Особенно это было заметно, когда Симонид улыбался. Глаза Симонида находились слишком близко к переносице, это создавало эффект некоторого косоглазия. Свои большие, торчащие в стороны уши Симонид тщательно прикрывал длинными волосами. Речь Симонида не блистала правильностью. Он слегка пришепетывал, и когда при волнении начинал говорить слишком быстро, то глотал окончания слов или бубнил что-то неразборчивое.

В отличие от Симонида, Мегистий при статном сложении имел правильные черты лица. У него был внимательный взгляд, а речь всегда текла неторопливо. И взгляд и голос Мегистия обладали неким завораживающим эффектом. Это испытали на себе все, кто близко общался с ним.

Мегистий был моложе Симонида на семь лет. Они познакомились случайно на Пифийских играх, где Симонид прославлял своими дифирамбами атлетов-победителей. Это случилось более тридцати лет назад.

Мегистий, который уже тогда был прорицателем, предсказал одному из атлетов скорую гибель в сражении от удара копьем. Поскольку дело происходило на дружеской пирушке, то все присутствующие отнеслись к предсказанию Мегистия кто с недоверием, кто с иронией. Находившийся там же Симонид скорее в шутку, чем всерьез, сочинил для того атлета надгробную эпитафию в высокопарном стиле.

Год спустя знаменитый атлет-панкратиец действительно сложил голову в битве за родной город. Сограждане похоронили его и установили на могиле плиту с эпитафией Симонида, сочиненной им на том роковом пиршестве.

Прознавший об этом Симонид разыскал Мегистия, который в ту пору жил в небольшом приморском городке Астаке. Тогда-то и завязалась дружба между прославленным поэтом и безвестным дотоле прорицателем.

Вскоре слава Мегистия как провидца необычайно возросла. Где бы он ни появлялся, его неизменно обступали люди, просившие предсказать судьбу им самим или их родственникам. К Мегистию обращались за советом даже правители городов и предводители войск перед каким-нибудь трудным начинанием. И Мегистий ни разу не ошибся в своих предсказаниях.

Если Симонид много путешествовал, то Мегистий почти безвыездно жил со своей семьей в Астаке, служа толкователем снов при тамошнем храме Зевса Морфея. Со временем Мегистий перебрался в Эниады, самый большой город в Акарнании. Мегистий стал эксегетом при совете старейшин Эниад. Он должен был сопровождать все священные посольства акарнанцев в Дельфы и Олимпию.

Дом Мегистия в Эниадах был широко известен не только его согражданам, но и многим приезжавшим сюда эллинам из других государств Греции. Частым гостем Мегистия был и Симонид.

Незадолго до переезда из Эниад в Спарту у Мегистия умерла жена, поэтому многие его сограждане решили, что Мегистий таким способом пытается залечить душевную рану.

Симонид хоть и был в молодые годы падок на женщин, однако спутницей жизни так и не обзавелся.

Привязанность Мегистия к супруге, не отличавшейся ни умом, ни красотой, поначалу была непонятна Симониду, который полагал, что его друг достоин женщины более привлекательной, с более возвышенным строем мыслей. Но приглядевшись к жене Мегистия повнимательнее, Симонид вдруг понял, в чем ее прелесть. Эта женщина удивительным образом соответствовала складу характера Мегистия, который был сторонником постоянства во всем. Его никогда не бросало в крайности, в отличие от Симонида. Взбалмошная или легкомысленная женщина непременно нарушила бы душевное равновесие Мегистия.

Овдовевший Мегистий не пожелал жениться снова, хотя женщин, согласных соединить с ним свою судьбу, в Эниадах было немало. Мегистий объявил согражданам, что в его жизни наступает самый важный период, поэтому он уезжает в Лакедемон.

— Прошлым летом я побывал в Эниадах, где до сих пор идут разговоры о том, что акарнанцы лишились своего самого лучшего прорицателя, — рассказывал Симонид Мегистию за полуденной трапезой. — Скажу больше: акарнанцы полагают, что спартанцы просто переманили тебя к себе, друг мой. Кое-кто в Эниадах утверждает, что причина твоего отъезда в Спарту — это печаль по умершей жене. Ответь мне, Мегистий, кто из твоих сограждан прав?

— Не правы ни те ни другие, — после краткой паузы промолвил Мегистий. — Ты же знаешь, Симонид, что спартанцы и в прежние годы звали меня к себе. Я был дружен с царем Клеоменом и его братом Леонидом. Если бы мною двигала корысть, то я еще при жизни царя Клеомена мог бы уехать в Лакедемон. Однако я этого не сделал.

— Вот это-то мне и непонятно, Мегистий, — сказал Симонид. — Ты не поехал в Спарту, когда здесь правил Клеомен. Теперь же, когда Клеомена нет в живых, ты вдруг переезжаешь в Лакедемон, покупаешь здесь дом, добиваешься спартанского гражданства для себя и своего сына. Объясни мне, что побудило тебя к этому?

— Чтобы ответить на твой вопрос, Симонид, придется вернуться к тому времени, когда я случайно столкнулся в Дельфах с Леонидом, — проговорил Мегистий, выдержав еще более долгую паузу. — Клеомен в ту пору еще царствовал в Спарте. Спартанское посольство тогда делало запрос в храме Аполлона относительно каких-то предзнаменований. Смысл запроса сводился к тому, по праву ли занимает царский трон в Спарте Демарат, сын Аристона. С царем Демаратом у Клеомена была давняя вражда. Пифия ответила спартанским послам, что Демарат занимает трон не по праву. Впоследствии лишенный трона Демарат был вынужден бежать в Азию к персидскому царю.

Симонид на какое-то время забыл про кушанья на столе, внимая Мегистию.

— Но суть не в этом, — продолжил Мегистий, отпив вина из чаши. — Тогда же в Дельфах я гадал по внутренностям жертвенного животного, дабы узнать о грядущей судьбе Леонида, который сам попросил меня об этом. Леонид тяготился тем, что вынужден существовать в тени своего могущественного старшего брата. Он желал знать, что ему уготовано Судьбой в будущем. Не знаю почему, но Леонид сразу пришелся мне по сердцу. Поэтому я и согласился открыть ему его будущее.

— Что же тебе открылось в судьбе Леонида после гадания по внутренностям жертвенного животного? — нетерпеливо спросил Симонид.

— Я узнал, что Леониду уготовано Судьбой стать спасителем Спарты и превзойти военной славой не только Клеомена, но и всех царей-агиадов и царей-эврипонтидов, правивших в Лакедемоне за все минувшие годы, — ответил Мегистий.

— Это что-то невероятное! — с сомнением в голосе произнес Симонид. — Клеомен за свою жизнь совершил столько победоносных походов, что Леониду потребуется лет десять непрерывных войн, чтобы хоть отчасти превзойти военной славой своего старшего брата. Я уже не говорю про тех спартанских царей, что правили в Лакедемоне до Клеомена. Леониду понадобится пять жизней, дабы затмить своими победами их славные деяния. Тут что-то не так, Мегистий. Не хочу тебя обидеть, но, боюсь, в этом прорицании ты явно что-то напутал.

— Ты уже не раз имел возможность убедиться, Симонид, что я никогда не ошибаюсь в своих прорицаниях, — спокойно промолвил Мегистий, отщипнув кусочек от ячменной лепешки. — Признаюсь, я сам был изумлен тем, что открылось мне по внутренностям жертвы. К тому же Леонид не столь честолюбив, в отличие от Клеомена. Леонид не похож на человека, смыслом жизни которого является война.

— Я же говорю, тут какая-то неувязка, друг мой, — заметил Симонид. — Если это не твоя ошибка, значит — ошибка божества.

— Остерегись молвить такое про Аполлона Пифийского! — предостерег друга Мегистий. — Вспомни тех людей, кто так или иначе прогневил Феба. Чем это для них закончилось!

— Ты же сам сказал, что Леонид не производит впечатление человека воинственного, — пожал плечами Симонид.

— Внешность и характер Леонида обманчивы, — сказал Мегистий. — Поверь мне, военное дело Леонид знает прекрасно!

— Охотно верю, — усмехнулся Симонид, — ведь Леонид родился и вырос в Спарте.

— Божество сообщило мне, что в царствование Леонида Лакедемону будет грозить смертельная опасность, — задумчиво проговорил Мегистий. — Такого не бывало в прошлом. Никогда еще не было случая, чтобы Спарте грозило полное уничтожение. Вот и получается, если Леонид победит этого грозного врага, то тем самым он не только спасет отечество, но и превзойдет славой всех спартанских царей, правивших в Лакедемоне до него. Улавливаешь, Симонид?

Симонид молча кивнул, но при этом его по-прежнему одолевали сомнения.

— Я вот думаю, какой враг может грозить Спарте полным уничтожением? — пробормотал он, почесав голову. — Такого врага в Элладе просто нет! Мессенцы давным-давно порабощены спартанцами. Аргос хоть и враждебен Спарте, однако для полной победы над спартанцами у него не хватит сил. Элейцы, аркадяне и коринфяне — давние союзники лакедемонян. То же самое можно сказать про мегарцев и эгинцев. Беотийцы никогда не отважатся воевать со Спартой. Локры, фокидяне, этолийцы и акарнанцы слишком слабы и разобщены, чтобы грозить Спарте войной. Есть еще фессалийцы, которые сильны своей конницей, но у них до вражды со Спартой никогда не доходило. К северу от Фессалии обитают полудикие племена, занятые непрерывной междоусобной враждой. До Спарты ли им?

Мегистий внимал Симониду, поглаживая свою аккуратно подстриженную бороду.

— Впрочем, в Элладе есть еще одно государство, стремительно набирающее мощь, — это Афины, — после краткой паузы продолжил Симонид. — В недалеком прошлом спартанцы дважды вторгались в Аттику. Неужели в ближайшем будущем афиняне попытаются разрушить Спарту? Если между афинянами и спартанцами вдруг вспыхнет война, то для меня это станет худшим из бедствий. В Афинах у меня много друзей, а мой самый лучший друг отныне живет в Спарте.

— Я сам пребываю в неведении относительно того могущественного врага, над которым Леониду суждено одержать победу, — со вздохом произнес Мегистий.

— Нельзя ли спросить об этом у богов? — сказал Симонид с некоторой долей досады в голосе.

— Ты же знаешь, что оракулы богов зачастую туманны и двояки, — ответил Мегистий. — Потому-то и существует с незапамятных времен целый клан прорицателей при святилищах богов. Полной истины боги не открывают никогда. И знаешь почему, мой друг?

— Почему? — тут же откликнулся Симонид, жадный до всего таинственного и непонятного.

— Из боязни ошибиться. — По губам Мегистия промелькнула едва заметная усмешка.

— Разве боги могут ошибаться? — усомнился Симонид. — Ведь богам ведомы все мысли и судьбы людей.

— По общепринятому мнению, всевидение богов неоспоримо, — промолвил Мегистий, слегка сощурив свои большие проницательные глаза, — но по существу, и у богов есть право на ошибку. Боги бессмертны, поэтому любая ошибка им ничего не будет стоить. А вот у людей, друг мой, права на ошибку зачастую нет, ибо всякий человек смертен. — Мегистий пригубил вино из чаши и добавил: — Вот и я не имею права ошибаться в своих предсказаниях.

— Стало быть, ты веришь в высокое предначертание судьбы царя Леонида, — сказал Симонид, как бы размышляя вслух и глядя на Мегистия. — Веришь, что Леонид станет спасителем Лакедемона. Так?

— Я знаю, что так и будет, — твердо произнес Мегистий.

— В таком случае я хочу увидеть этого человека, этого любимца Судьбы! — воскликнул Симонид. — Я уже сейчас горю желанием написать в честь Леонида свой самый лучший пеан. Мне еще не доводилось прославлять своими стихами и песнями никого из спартанских царей. И вдруг — такая удача!

— К сожалению, друг мой, сейчас Леонида нет в Спарте, — сказал Мегистий. — Леонид находится с войском на Крите. Там идет война, в которую спартанцы посчитали нужным вмешаться. Но как только царь Леонид возвратится в Спарту, то я непременно познакомлю тебя с ним, — с улыбкой добавил Мегистий.

— Буду ожидать этого момента с величайшим нетерпением! — промолвил Симонид и потянулся к чаше с вином. — Предлагаю выпить за царя Леонида! За его грядущую воинскую славу!

— И за блеск этой славы, который придадут ей твои прекрасные стихи, Симонид! — торжественно вставил Мегистий, желая сделать приятное своему другу-поэту.

— Как долго ты намерен изображать из себя недотрогу, братец? — В голосе Дафны прозвучали одновременно издевка и раздражение. — Или ты ждешь, что Горго сама станет вешаться тебе на шею?

Леарх посмотрел на сестру с недоумением.

— Ты же сама говорила мне, чтобы я не давал волю рукам, — сказал он. — Ты сама предупреждала меня о том, что Горго не выносит грубости. Или ты забыла сказанное тобой?

— Ничего я не забыла! — огрызнулась Дафна и плотнее притворила дверь.

Леарх только что встал с постели. Он совсем не ожидал увидеть сестру в такую рань, да еще такую рассерженную.

— Что случилось, Дафна? — поинтересовался Леарх. — Объясни мне.

— В твои годы, братец, надо быть решительнее в общении с женщинами! — проговорила Дафна негромко, но с внутренним напряжением. — Ты что, не видишь, какие взгляды бросает на тебя Горго? Не замечаешь, как она печально вздыхает всякий раз, расставаясь с тобой? В таком случае, братец, ты слепец или глупец! Я велела тебе держаться скромно при первых встречах с Горго, чтобы у нее сложилось о тебе благоприятное впечатление. Ты же, как видно, решил, что любовное свидание — это что-то вроде беседы по душам. По-твоему, Горго желает встречаться с тобой, дабы внимать твоему остроумию. Так, что ли?

— Не кричи, — Леарх слегка дернул Дафну за руку, — а то мать услышит.

Дафна и впрямь разговаривала слишком громко, возмущение переполняло ее.

— Тебе Горго неприятна, что ли? — Дафна вперила в брата свой пристальный взгляд, уперев руки в бока. — Ты же сам восхищался ее талией, грудью, бедрами и волосами. Это было сразу после твоей первой встречи с Горго. Я надеялась, что ты в дальнейшем поведешь себя увереннее в общении с Горго, перейдешь к поцелуям… и так далее. Но ты, братец, так ни на что и не решился! Хотя я оставляла тебя наедине с Горго, а сама уходила во внутренний дворик.

— По-твоему, это просто — затащить царицу в постель! — сердито зашипел на сестру Леарх. — Думаешь, это легко — приставать к Горго с поцелуями!

— А что тут сложного? — Дафна пожала плечами. — Горго такая же женщина, и она ждет от тебя ласк, а не болтовни!

— Не могу я так… — выдавил из себя Леарх, смущенный яростным напором сестры.

— Как так? — резко спросила Дафна.

— Вот так, сразу… — Леарх нервно заходил по комнате. — Надо, чтобы Горго привыкла ко мне, а я — к ней.

— Ты с ума сошел, братец! — рассердилась Дафна. — Куда еще тянуть?! Леонид вот-вот вернется в Спарту! Если сегодня же вечером ты не затащишь Горго в постель, то я не знаю, что с тобой сделаю, Леарх!

Тон сестры вогнал бедного Леарха в краску. Он втайне надеялся, что у него с Горго не дойдет до интимной близости и к моменту возвращения Леонида в Спарту эти тайные встречи с Горго так или иначе прекратятся. Леарх мог позволить себе лишь помечтать о том, как он целует и раздевает Горго, как переносит ее на ложе. На деле же, всякий раз встречаясь с царицей, Леарх робел от одного ее взгляда. Он не отваживался даже прикоснуться к Горго, не говоря уже о том, чтобы поцеловать ее. Благодаря частым тайным встречам с Меланфо кипение страсти в Леархе неизменно находило выход. С Меланфо Леарху было намного проще, несмотря на большую разницу в возрасте. Меланфо, не отвлекаясь на разговоры, всегда начинала раздеваться первой. По своей наивности Леарх полагал, что имеет полную власть над Меланфо, на самом же деле это Меланфо покорила его своей страстностью.

Меланфо жила теперь в доме Эвридама, а ее собственный дом стал для нее местом свиданий с Леархом.

Уходя, Дафна еще раз повторила Леарху, что нынче вечером Горго должна очутиться у него в объятиях.

— Я уже сообщила Горго, что ты переполнен вожделением к ней, — сказала Дафна. — Так что действуй, братец! И не вздумай отступать при виде наготы Горго!

Повинуясь строгому распорядку дня, установленному для него педономами, Леарх после легкого завтрака отправился на стадий. Наступила пора ежедневных тренировок. Грядущее свидание с Горго и то, что на этом свидании с царицей ему уже не отделаться дружеской беседой, выбивало Леарха из душевного равновесия.

Педономы остались недовольны тем результатом, какой показал Леарх в трех забегах на разные дистанции, хотя в пару с ним ставили не самых лучших бегунов.

— Время восстановления сил прошло, друг мой, но, как мы видим, это время не пошло тебе на пользу, — сказал Леарху старший педоном. — Уж не болен ли ты?

Леарх признался, что в последние три ночи плохо спал, не уточнив при этом, что виной тому были любовные утехи с Меланфо.

Однако старший педоном и сам обо всем догадался.

— Скажи своей подружке, друг мой, что до начала Немейских игр ей придется обойтись без твоих объятий, — строго произнес воспитатель, погрозив Леарху пальцем. — Иначе не видать тебе венка на Немейских играх.

В разговор вступили младшие педономы, которые советовали Леарху отказаться от всех излишеств, одновременно рассуждая о том, какие изменения нужно внести в тренировки Леарха, дабы он поскорее обрел прежнюю выносливость и скорость на дистанции. Педономы не скрывали от Леарха, что не только они, но и власти Лакедемона, и все спартанские граждане ожидают от него в Немее только победы.

— Это большая честь для тебя, друг мой, — молвил старший педоном, положив свою тяжелую руку Леарху на плечо. — Я знаю, ты достоин этой чести. Ты доказал это своей победой на Олимпийских играх.

«Знали бы вы, уважаемые, какой чести я удостоюсь сегодня вечером! — думал Леарх, вяло кивая на все замечания педономов. — Достоин ли я такой чести? Не уроню ли я себя в глазах Горго?»

Все прежние страхи вновь овладели Леархом в этот вечер. Его опять охватил волнительный трепет при виде Горго, такой красивой, что от нее было трудно отвести взгляд. Царица была одета в сиреневый пеплос. Ее гибкий стан был обвязан двумя поясами: один пояс был на талии, другой под грудью. Черные волосы Горго были уложены в прическу с завитыми локонами на лбу и на висках, с ниспадающим на спину пышным длинным хвостом.

От волнения у Леарха мысли путались в голове, беседа с царицей у него никак не клеилась. А тут еще Дафна, бросив фразу, мол, она здесь явно лишняя, удалилась из комнаты. Смутившийся Леарх и вовсе замолк. Ему казалось, что Горго не просто смотрит на него, но явно ожидает, когда же он приступит к тому, ради чего, собственно, и произошла эта встреча. Просто приблизиться к Горго и начать ее целовать казалось Леарху верхом бестактности. Придумать же некую словесную прелюдию Леарх был не в состоянии, ибо над ним довлела боязнь показаться царице смешным и неловким.

Затянувшуюся паузу нарушила Горго. Она вдруг сказала:

— Леарх, хочешь, я спою тебе?

Юноша ответил согласием, восхитившись в душе чуткостью и благородством царицы.

Горго взяла в руки небольшую арфу. С этим инструментом иногда баловалась Дафна, чтобы развеять скуку или подыграть поющим подругам во время какого-нибудь застолья.

До этого Леарх не слышал, как поет Горго, он даже не подозревал, что царица столь замечательно умеет играть на арфе.

Изумительная мелодия, родившаяся из звучания струн, пленила Леарха. Позабыв про свое смущение, Леарх внимал пению Горго, не сводя с нее своих зачарованных глаз. В этой песне говорилось о несчастной любви нимфы Номии к пастуху Дафнису, сыну бога Гермеса. Простая, в общем-то, история была изложена такими проникновенными стихами, положенными на музыку, что Леарх вдруг ощутил в себе прилив необычайной нежности к Горго.

Когда песня была допета Горго до конца, Леарх попросил ее спеть еще что-нибудь.

Горго улыбнулась, польщенная тем, что ее пение понравилось Леарху. Царица спела еще одну лирическую песню, потом еще одну…

Леарх был готов слушать ее бесконечно.

Томимая беспокойством Дафна, прогуливаясь во внутреннем дворике, сначала обрадовалась, услышав пение Горго. Дафна была уверена, что это тонкий ход царицы с целью воодушевить Леарха на смелые действия, ведь песня была о любви, пусть и несчастной. Но когда за первой песней Горго прозвучала другая, а затем третья, то в Дафне заговорила досада. Ей стало ясно, что пение Горго явно пришлось по душе Леарху, который не постеснялся попросить царицу исполнить что-нибудь еще, и та не посмела ему отказать в этом.

После третьей песни, исполненной Горго, наступила продолжительная пауза.

Дафна облегченно перевела дух и посмотрела на темные небеса, усыпанные мириадами звезд.

Ночь была полна шорохов опадающих листьев. Зима в этом году явно запаздывала.

Наконец, терпение Дафны иссякло. Она решительно направилась в дом.

«Если Леарх опять развлекает Горго пустой болтовней, позабыв о главном, то я просто надаю ему пощечин!» — мысленно сказала себе Дафна.

Войдя в женский мегарон, Дафна затаила дыхание, ее шаги стали легкими, почти бесшумными. Дафна кралась, как пантера к затаившимся в зарослях ланям. Тишина в женских покоях удивила и насторожила Дафну.

Вот и комната, где Дафна оставила брата наедине с царицей.

Оттуда не доносилось ни звука.

«Заснули они, что ли? — промелькнуло в голове у Дафны. — А может, их там уже нет?»

Осторожно отдернув входной полог, Дафна вступила в обширный покой, воздух в котором был нагрет раскаленными углями, насыпанными в большую бронзовую жаровню, стоящую на треноге. Стулья, на которых сидели Леарх и Горго, были пусты. На одном из стульев лежала арфа.

Дафна прошла в глубь комнаты и невольно замерла на месте.

Она увидела шевелящиеся силуэты двух обнаженных фигур на фоне белой занавески, за которой стояло ложе. Благодаря огоньку светильника расположившиеся на ложе Леарх и Горго были хорошо видны Дафне, находившейся в тени.

Царица и юноша сидели на постели и с упоением целовались. При этом их руки ласкали нагие тела друг друга.

От увиденного Дафну переполнила бурная радость.

«О Афродита, — подумала Дафна, пятясь к выходу, — благодарю тебя за то, что ты все же соединила на ложе любви моего брата и царицу Горго!»

Первую жену царя Леонида звали Мнесимахой. За пятнадцать лет супружества Мнесимаха родила Леониду двух сыновей и двух дочерей. Сыновья Леонида и Мнесимахи умерли еще малолетними, зато их дочери росли крепкими и необычайно красивыми. Старшей, Дориде, недавно исполнилось четырнадцать лет, младшей, Пенелопе, было тринадцать.

Леонид взял в жены Мнесимаху, повинуясь воле старшего брата, который желал породниться с древним спартанским родом Талфибиадов, из которого происходила Мнесимаха. Род Талфибиадов вел свое происхождение от легендарного Талфибия, глашатая Агамемнона. Всем мужчинам из этого рода было предоставлено право занимать должность государственных глашатаев.

Мнесимаха была хорошей женой Леониду. У них была очень дружная семья. Заняв царский трон Агиадов и принужденный эфорами взять в жены племянницу Горго, Леонид тяжело переживал свой развод с Мнесимахой. Однако не подчиниться эфорам Леонид не мог. Горго родила Леониду долгожданного сына. Тем не менее Леонид не был счастлив с нею. Сердце Леонида постоянно стремилось к Мнесимахе и дочерям, которые жили на соседней улице.

Мнесимаха так и не вышла замуж вторично, хотя эфоры и гармосины предлагали ей самой выбрать любого вдовца из числа знатных лакедемонян. Мнесимаха продолжала любить Леонида столь же сильно, как и Леонид любил ее.

Власти Спарты закрывали глаза на то, что Леонид, по сути дела, имеет две семьи. Ни для кого в Спарте не было тайной то, что Леонид чаще делит ложе с Мнесимахой, нежели с Горго. Дом Мнесимахи оставался родным для Леонида, в отличие от дома, где он жил с Горго.

Ни старейшины, ни эфоры не порицали Леонида за его сильную привязанность к Мнесимахе, понимая, что они могут властвовать над людьми силою данного им закона, но над людскими сердцами им властвовать не дано. Спартанская знать была признательна Леониду за его лояльность к правящим знатным родам, которые путем заговора расправились с его старшим братом. Леонид мог бы возмутить спартанское войско и жестоко отомстить за смерть Клеомена, но он не сделал этого, не желая ввергать Спарту в гражданскую смуту. Помня об этом, спартанская знать неизменно выказывала Леониду свое уважение и не чинила ему препятствий в его отношениях с Мнесимахой.

Спартанские власти выдали Горго замуж за Леонида лишь потому, что они прекрасно знали, какой сильной жаждой мести за подло погубленного отца пылает ее сердце. Если бы Горго стала женой Леотихида, с которым она была помолвлена, то можно было не сомневаться, что в скором времени слабохарактерный Леотихид стал бы послушным орудием в руках умной и властной дочери Клеомена. Кто знает, на какие крайности отважился бы Леотихид под влиянием мстительной Горго. На Леонида же чары Горго не действуют. Леонид всегда сначала думает, прежде чем что-то сказать или сделать.

Вернувшись с Крита, Леонид ненадолго заглянул к Горго, чтобы повидать своего трехлетнего сына. Затем Леонид отправился к Мнесимахе, сказав Горго, что не вернется до завтрашнего утра.

Проводив Леонида к Мнесимахе, Горго поспешила к Дафне.

— Разыщи Леарха и скажи ему, что я жду его у себя дома, как только стемнеет, — промолвила Горго, едва обменявшись с Дафной приветствиями.

Подруги стояли в полутемном коридоре, ведущем в мужской мегарон. Пройти дальше Горго не пожелала.

— А как же Леонид? — шепотом спросила Дафна.

— Леонид на всю ночь ушел к Мнесимахе, — так же тихо ответила Горго. — Скажи Леарху, что ему нечего опасаться. Скажи ему, что я… Ну, ты сама знаешь, что ему следует сказать!

Дафна понимающе закивала.

— Благодарю тебя! — Горго порывисто прижала Дафну к себе.

А у Дафны между тем было плохое настроение. Горго не заметила этого, поскольку она виделась с ней накоротке и в полумраке. Когда Дафна пришла в дом к своей матери, чтобы встретиться с братом, то ее унылый вид сразу всем бросился в глаза.

Астидамия пожелала узнать, почему ее дочь такая хмурая. И это в день возвращения ее любимого супруга из похода!

— Не отмалчивайся, Дафна, — молвила дочери Астидамия. — Говори, что случилось! Я должна знать про твои неприятности.

— Ах, мама! — Дафна тяжело вздохнула. — Не знаю, как и сказать тебе об этом.

— Говори, как есть, — настаивала Астидамия. — Я хочу разделить твою печаль.

— И я хочу того же, — вставил Леарх, появившийся из другой комнаты. — Не таись от нас, Дафна.

Дафна уселась на стул и, собравшись с духом, произнесла:

— Дело в том, что мой муж вернулся из похода с ранением… в спину.

Повисла недолгая гнетущая пауза, во время которой мать и сын обменялись тревожным быстрым взглядом.

— Трудно поверить в это, — пробормотала Астидамия.

— И что, рана глубокая? — участливо спросил Леарх.

— Глубокая, — не глядя на брата, ответила Дафна. — Я сама меняла повязку Сперхию. Заметно, что рана от копья.

— Что Сперхий-то говорит? — поинтересовалась Астидамия.

— Ничего он не говорит! — раздраженно промолвила Дафна. — Только ругается и пьет вино. Он лишь обмолвился, что боевой строй не покидал и от врага не бежал.

— Не печалься, дочь моя, — ободряюще проговорила Астидамия. — В сражении всякое случается. Важно, что Сперхий не покинул своих соратников на поле битвы. Эфоры и старейшины непременно учтут это.

— Учтут или нет, но лохагом Сперхию уже не быть, — мрачно сказала Дафна.

Возразить на это не осмелились ни Леарх, ни Астидамия.

В Спартанском государстве военная доблесть считалась важнейшей добродетелью граждан. Смерть на поле сражения была почетна для любого спартанца. С юных лет спартанцев воспитывали не отступать ни перед каким врагом, поэтому любые ранения в спину воспринимались властями Спарты как свидетельство трусости, даже если раненый в спину воин не покидал боевой строй фаланги. Спартанцев, получивших рану в спину, не ограничивали в гражданских правах, но им строжайше запрещалось занимать командные должности в войске.

Честолюбивая Астидамия в душе была сильно раздосадована тем, что ее зять Сперхий из-за случайного ранения в спину будет вынужден из военачальников перейти в простые воины. Это, в свою очередь, лишает Сперхия возможности в будущем занять кресло эфора. Да и будущие дети Сперхия и Дафны могут лишиться кое-каких привилегий по вине их отца, получившего в битве такую неудачную рану.

Однако не в характере Астидамии было мириться с жизненными невзгодами. С присущей ей настойчивостью Астидамия принялась убеждать Дафну, чтобы та немедленно поговорила с Горго.

— Постарайся через Горго воздействовать на царя Леонида, ведь его связывает со Сперхием давняя дружба, — молвила дочери Астидамия, слегка встряхнув ее за плечи. — Главное, не отчаиваться. Если рану Сперхия нельзя скрыть, значит, надо с помощью Леонида убедить старейшин и эфоров в том, что Сперхий не утратил своей храбрости и не покрыл себя бесчестьем. Стало быть, Сперхий достоин и впредь оставаться лохагом. Ты слушаешь меня?

Астидамия встряхнула дочь за плечи.

— Слушаю, — сердито отозвалась Дафна и высвободилась из материнских рук. — Но с этим я к Горго не пойду. Если царь Леонид захочет, он и без моих хлопот вступится за Сперхия перед старейшинами и эфорами.

— Ну и зря! — досадливо обронила Астидамия. — Твое упрямство, Дафна, теперь не к месту!

— Это не упрямство, — возразила Дафна.

— Ну и гордость твоя сейчас тоже ни к чему! — сказала Астидамия.

Она удалилась в свои покои, явно недовольная дочерью.

Оставшись наедине с Леархом, Дафна торопливо передала брату устное послание от Горго.

Эфоры и старейшины долго и дотошно выясняли обстоятельства ранения в спину лохага Сперхия.

В сражении с кидонянами спартанцы и их союзники одержали полную победу. Враг оставил поле битвы, бросив своих раненых и убитых. После этого поражения власти города Кидонии запросили мира. Земельная тяжба кидонян с городом Гортиной, таким образом, при вооруженном вмешательстве спартанцев разрешилась в пользу гортинцев.

В это зимнее утро Симониду наконец-то посчастливилось познакомиться с царем Леонидом и с его родным братом Клеомбротом. Мегистий привел Симонида домой к Леониду, к которому в это время ненадолго заглянул Клеомброт.

Для своих пятидесяти лет Леонид выглядел очень моложаво благодаря своему статному сложению. Крутые мускулы играли на его мощной груди, на широких плечах и длинных руках. Царь был одет в неброский короткий хитон из шерстяной ткани.

Сочетание мужественности и благородства было заметно во взгляде Леонида, в росчерке его губ, в каждой черточке его загорелого лица. Длинные вьющиеся волосы царя имели светло-пепельный оттенок. Его короткая борода была заметно светлее волос на голове. Усов царь не носил, как и все мужчины в Спарте.

Эта особенность во внешнем облике спартанцев сразу бросилась в глаза Симониду, едва он прибыл в Лакедемон.

Если борода издревле ассоциировалась у эллинов с мудростью и мужественностью, то усы воспринимались эллинами как нечто несоответствующее возвышенному образу свободного и благородного человека. Эллины давно подметили, что во всех варварских племенах мужская часть населения отращивает длинные усы и очень гордится ими. По этой причине, дабы подчеркнуть свое внешнее отличие от варваров, эллины на заре своей истории отказались от ношения усов.

В нынешние времена, когда варварский мир уже не казался эллинам скопищем диких и кровожадных людей, когда эллины почерпнули немало полезного для себя у презираемых ранее варваров, изменилось и их отношение к существующим некогда запретам. Во времена Симонида во всех государствах Греции мужчины уже не считали зазорным носить усы, следуя давно установившейся новой моде. И только Спарта оставалась последним архаическим островком, где ношение усов было запрещено законом. Спартанцы и поныне считали себя выше варваров, причем до такой степени, что всякое сходство с варварами воспринималось в Лакедемоне недопустимым и оскорбительным.

Принимая власть, эфоры первым делом объявляли войну илотам и отдавали через глашатая приказ всем гражданам Спарты сбрить усы.

Об этом Симонид узнал от Мегистия, который тоже брил усы, поскольку жить среди спартанцев и не подчиняться их законам было невозможно.

С древних же времен спартанцы сохранили обычай носить длинные волосы. Спартанский законодатель Ликург полагал, что пышная шевелюра к лицу всякому воину.

Это утверждение древнего законодателя Симонид не мог не вспомнить, глядя на Леонида и Клеомброта. И тому и другому были очень к лицу длинные волосы. Если в правильных чертах Клеомброта, в его открытой улыбке, в блестящих голубых глазах было некое сходство с Аполлоном, прекрасным сыном Зевса, то в чертах лица Леонида, в его прямом носе, сильной шее и твердом взгляде можно было узреть сходство с Аресом, богом войны.

У Симонида было такое чувство, что он сидит и беседует не с обычными людьми, но с ожившими статуями богов, которые ему довелось увидеть в Коринфе, в мастерской у одного известного ваятеля. Этот скульптор создавал статуи богов из мрамора и бронзы, облаченными в старинные архаические одежды, со старинными прическами и без усов. Боги не могут меняться, как люди, ибо эллинские боги вряд ли позаимствуют у варварских богов их стиль причесок или покрой одежд. Так рассуждал тот коринфский ваятель, поклонник старины. Еще ваятель восхищался Спартой, где, по его мнению, живут истинные эллины, не испорченные чуждыми веяниями.

Все познается в сравнении. Оказавшись в Спарте, Симонид в полной мере оценил правоту слов коринфского ваятеля. Несомненно, спартанцы сильно отличаются от афинян и коринфян, от всех прочих эллинов. Весь уклад их жизни пронизан древними обычаями, отступать от которых спартанцам было запрещено законом.

Симонид был поражен простотой обстановки жилища царя Леонида. Дом, доставшийся Леониду в наследство от старшего брата, выглядел довольно ветхим. Пол кое-где просел, на стенах были видны глубокие трещины от частых в этих местах землетрясений. Колонны портика потемнели от времени, омытые многими дождями и опаленные солнцем. По словам Мегистия, эти колонны были изготовлены из дубовых стволов при помощи одного топора.

Потускневшие росписи на стенах носили печать той старинной художественной школы, которая давно была предана забвению нынешним поколением греческих живописцев.

В разгар беседы вдруг появился царский посыльный. Это был Ликомед, сын Мегистия, который сообщил Леониду, что эфоры позволяют ему сегодня вечером отужинать у себя дома, чтобы Симонид не испытывал неудобств. Такое же разрешение Ликомед передал и Клеомброту.

Вскоре пожаловали в дом Леонида молчаливые слуги из дома сисситий, которые принесли доли от общей трапезы для Леонида и Клеомброта.

Симонид, повидавший на своем веку немало правителей и просто богатых людей, часто разделявший с ними застолье, был несказанно удивлен скромностью ужина в доме спартанского царя. На столе на плоских глиняных тарелках были разложены еще теплые ячменные лепешки с тмином, порезанный тонкими ломтиками козий сыр, сушеные фиги. Для возбуждения аппетита, как и повсюду в Элладе, были поданы соленые оливки.

Любопытство взыграло в Симониде при виде какого-то черного горячего варева с довольно неприятным запахом. Слуги наполнили этим варевом две глубокие глиняные тарелки и поставили их на стол перед Леонидом и Клеомбротом.

Леонид пригласил к столу и Ликомеда, которому слуги тоже подали черную похлебку в глиняной миске. Видя это, Симонид шепотом спросил у сидящего рядом с ним Мегистия, почему этой черной похлебкой не угощают их.

— Друг мой, эта пища не для нас с тобой, — негромко ответил Мегистий. — Эта еда только для спартанцев.

— Однако твой сын ест этот черный суп. — Симонид кивнул на Ликомеда, который бойко орудовал ложкой, склонившись над своей тарелкой.

— За время, проведенное в Спарте, мой сын привык к пище спартанцев, ведь он молод и крепок, в отличие от нас с тобой, — сказал Мегистий. — Я же так и не смог привыкнуть к похлебке из бычьей крови, да извинят меня присутствующие за этим столом.

При последних словах Мегистий посмотрел на Леонида и его брата, которые вкушали черный суп с не меньшим аппетитом, чем Ликомед. Леонид чуть заметно кивнул Мегистию, давая ему понять, что с пониманием относится к его словам.

— Я слышал об этой знаменитой похлебке из бычьей крови, которую приготовляют только в Лакедемоне и больше нигде, — с неким вызовом в голосе промолвил Симонид. — Я хочу ее попробовать. Здесь и сейчас.

Мегистий от услышанного чуть не поперхнулся косточкой от оливы.

— Ты с ума сошел! — зашипел он на Симонида. — Эта пища не для твоего желудка!

— Я не могу, оказавшись в Спарте, не попробовать черную похлебку, — упрямо заявил Симонид.

— Что ж, желание гостя для нас — закон, — проговорил Клеомброт, переглянувшись с Леонидом.

По знаку Клеомброта молодой раб вылил из котла в тарелку остатки черного супа и осторожно поставил это еще теплое блюдо на стол перед Симонидом. Ликомед протянул Симониду медную ложку в виде львиной лапы.

Мегистий опасливо отодвинулся от Симонида, когда тот погрузил ложку в черное варево. При этом на лице у Мегистия появилось насмешливо-язвительное выражение. Мол, ты хотел этого, вот и получи, приятель!

Симонид бесстрашно отправил ложку с черным супом себе в рот и с видимым усилием проглотил ее содержимое. После чего Симонид откусил кусок от ячменной лепешки и тщательно разжевал его. Вторая ложка с черной похлебкой была проглочена Симонидом с еще большим усилием. После третьей ложки со спартанским варевом Симонид закашлялся, прикрыв рот ладонью.

— Теперь ты убедился в правоте моих слов, — не без ехидства заметил Мегистий после того, как Симонид немного отдышался.

— Убедился, — хрипло проговорил Симонид, отодвигая от себя тарелку с черной похлебкой.

Решимость Симонида отведать исконного спартанского блюда произвела благоприятное впечатление на Леонида и его брата. Они поведали Симониду, что вот так сразу еще никому не удавалось съесть хотя бы полтарелки супа из бычьей крови. Самих спартанцев приучают к этой пище постепенно, начиная с тринадцати лет. Женщины в Спарте и вовсе не обязаны вкушать эту черную похлебку.

— Это еда для воинов, — молвил Симониду Клеомброт. — Черная похлебка быстро восстанавливает силы и надолго утоляет голод. Однако в походных условиях мы этот суп не едим, чтобы секрет приготовления этого кушанья случайно или с умыслом не достался чужеземцам.

— Повара, которые приготовляют черную похлебку, не имеют права покидать Лаконику, — добавил Леонид.

После ужина Леонид и его гости перешли из трапезной в центральную комнату мужского мегарона. Здесь они продолжили беседу, одновременно угощаясь вином из серебряных чаш. В помещении были зажжены светильники, так как за окнами сгустились сумерки.

Внезапно до слуха Симонида донесся нежный женский голос, поющий грустную песню под мелодичные переборы струн кифары. Симонид завертел головой по сторонам: песня звучала где-то совсем рядом.

— Это поет Горго, моя жена, — сказал Леонид, заметив беспокойство Симонида.

— Какое дивное пение! — восхитился Симонид, понимавший толк в музыке. — Царь, не покажется ли дерзостью с моей стороны, если я попрошу твоего дозволения пригласить Горго сюда к нам? Пусть она споет для нас.

— Твоя просьба выполнима, Симонид, — промолвил Леонид, повелев слуге пригласить Горго в мужской мегарон.

Едва слуга скрылся за дверью, Клеомброт негромко обронил, обращаясь к Леониду:

— Пожелает ли эта гордячка петь для нас? Я думаю, Горго вообще не выйдет к нам!

— Прибежит! — усмехнулся Леонид. — Примчится, когда узнает, что у меня в гостях знаменитый Симонид. Вот увидишь, брат!

— Да будет тебе известно, друг мой, Горго обожает поэзию. — Клеомброт повернулся к Симониду: — Поэты для нее поистине высшие существа!

— Мне приятно это слышать, — сказал Симонид.

Мужской смех, звучавший в мегароне, был так заразителен, что Горго, появившаяся в дверях, в нерешительности замерла на месте.

Леонид, подойдя к жене, представил ей Симонида, сделав широкий жест в его сторону.

Симонид поднялся со стула.

— Приветствую тебя, Симонид! — сказала Горго, при этом ее щеки слегка зарделись. — Для меня большая радость встретиться с тобой.

Симонид с чувством продекламировал стихотворное приветствие, мигом сложившееся у него в голове. Суть приветствия сводилась к тому, что, услышав пение Горго, Симонид был приятно поражен прекрасной гармонией звуков, а теперь, увидев Горго, он поражен еще больше ее внешней прелестью.

Горго одарила Симонида взглядом, полным признательности.

Царица вышла к гостям в темно-вишневом пеплосе, расшитом по нижнему краю золотыми нитками. Ее голова была украшена пурпурной диадемой. В руках Горго держала небольшую кифару.

Леонид без долгих предисловий попросил Горго порадовать Симонида своим пением.

— Пусть твоя песня, Горго, сгладит впечатление Симонида о нашей черной похлебке, — добавил Леонид с добродушной улыбкой.

— Вы что же, угощали Симонида этой гадостью?! — недовольно воскликнула Горго, переводя взгляд с мужа на Клеомброта и обратно. — Да как вы могли?! Нашли, чем порадовать гостя!

Леонид и Клеомброт, перебивая друг друга, принялись оправдываться перед Горго. Симониду пришлось прийти им на помощь, чтобы смягчить гнев юной царицы.

Затем наступило истинное волшебство, когда Горго уселась на стул, пробежала пальцами по струнам кифары и запела немного печальную песню о круговороте звезд в ночных небесах, об обрывках снов, тревожащих сердца влюбленных… Как похожи хороводы танцующих людей на светящиеся в ночи хороводы звезд, пела Горго. Как легко порой боги обрывают нить чьей-то судьбы, и как трудно зачастую связать две нити в одну. Поэтому жизнь многих мужчин и женщин более напоминает обрывки судеб, обрывки снов и череду разочарований.

Симонида так захватило вдохновенное пение Горго, что он позабыл обо всем на свете. Его романтическая душа вдруг расправила крылья, в груди у него разлилось волнительное томление, а на глазах выступили слезы. Ведь и ему не посчастливилось соединить свою судьбу с женщиной, способной тонко чувствовать прекрасное, сочетающей в себе восхитительную душевную гармонию с изумительным внешним совершенством.

Симонид знал по своему жизненному опыту, что таких женщин на свете очень мало, но они есть. И Горго, несомненно, была из их числа.

Когда песня отзвучала и смолкли последние аккорды струн кифары, то оказалось, что Симонид стал единственным из слушателей, которого пение Горго восхитило до глубины души. Леонид сидел с непроницаемым лицом. С таким же каменным спокойствием на лице пребывал и Клеомброт. Юный Ликомед больше любовался станом Горго, нежели внимал ее пению. Он, видимо, еще не дорос до высоких чувств и переживаний. Мегистий хоть и слушал пение царицы со вниманием, тем не менее он нисколько не проникся смыслом этой глубоко чувственной песни.

Симониду пришлось одному рассыпаться в похвалах, превознося дивный голос Горго, ее умение чувствовать музыку и извлекать из струн кифары замечательный звукоряд.

Горго и Симонид, несмотря на большую разницу в возрасте, вдруг ощутили взаимное притяжение. Эта песня словно протянула между ними невидимую нить взаимной симпатии. Так всегда бывает, когда встречаются две родственные натуры, мысли и чувства которых совпадают во многом, если не во всем.

Симонид спросил у Горго, на чьи стихи положена эта музыка. Горго ответила, что это стихи Сафо. Поэт и царица заговорили о знаменитой лесбосской поэтессе, совсем забыв про окружающих.

Однако поговорить им не дали.

— Будем считать это распевкой голоса, — сказал Клеомброт, обращаясь к Горго. — Видишь, как понравилась Симониду эта слезливая песенка. Теперь исполни-ка наш любимый с Леонидом пеан в честь Геракла, чтобы Симонид по достоинству оценил настоящее песенное искусство.

— Давай, Горго! — поддержал брата Леонид. — Грянь нам «Хвалу Гераклу»!

Судя по лицу Горго, на котором отразились все оттенки презрительного неудовольствия, ей совсем не хотелось исполнять этот пеан. И все же Горго подчинилась с видом уязвленной гордости. Кифара вновь ожила у нее в руках. Под сводами мегарона зазвучал торжественный гимн, прославляющий подвиги величайшего из героев Эллады.

Горго взяла слишком высокую тональность, поэтому для перехода к следующей строфе ей не хватило воздуха. Эту оплошность Горго мигом исправили Леонид и Клеомброт, которые дружно подхватили песню, исполнив прекрасный рефрен на два голоса. Оба обладали мягким басом и хорошо чувствовали ритм мелодии. Мегистий принялся выстукивать дробные рулады на медном подносе, отлично выдерживая такт. В руках у Ликомеда появилась флейта, дивные трели которой гармонично вплелись в общий музыкальный фон.

Нежный голос Горго был почти не слышен, заглушаемый могучим пением Леонида и Клеомброта, которые даже поднялись со скамьи, увлекшись исполнением своего любимого пеана. Они ни разу не сбились, ни разу не ошиблись ни в паузах, ни в тональности. Дабы столь замечательно петь на два голоса, нужно было иметь не только сильное дыхание, но и основательную музыкальную школу за плечами.

Впечатлительный Симонид был совершенно потрясен и этим пеаном, и тем, как Леонид и Клеомброт, при своей грубоватой внешности, исполняют этот сложный по своей музыкальной ритмике гимн, рассчитанный скорее для хора, а не для двух-трех певцов.

Когда отзвучал последний торжественный ном, Леонид и Клеомброт вновь сели на скамью, весьма довольные тем, что не ударили в грязь лицом перед столь взыскательным слушателем, как Симонид.

— За такое отменное пение вы оба удостоились бы победного венка на любом мусическом состязании. Я убежден в этом! — с искренним восхищением промолвил Симонид, обращаясь к Леониду и его брату. — Не будь вы оба военачальниками, я смело предложил бы вам всерьез заняться пением. Где вы научились так изумительно петь?

— Этому мы научились в Спарте, — ответил Леонид.

А Клеомброт добавил:

— В Лакедемоне юношей обучают не только владению оружием, но и музыке, пению и танцам.

— Не забывай, Симонид, ведь Лакедемон — родина Алкмана, Фриннида и Терпандра, — не без гордости в голосе заметил Леонид.

— О, теперь я об этом никогда не забуду, царь! — восторженно проговорил Симонид.

— Ты ошибаешься, Леонид, — с нескрываемым раздражением вставила Горго. — Терпандр родился на острове Лесбос. В Спарту он переселился уже зрелым мужем.

— Пусть Терпандр появился на свет на Лесбосе, но отчизной ему стала Спарта, — вступился за брата Клеомброт. — Терпандр прославился как музыкант именно в Спарте. Он и похоронен здесь.

Симониду стало как-то неловко перед Горго за свои восторги от пения Леонида и Клеомброта, поэтому он попросил царицу спеть что-нибудь еще.

К просьбе Симонида присоединился Клеомброт, который стал уговаривать Горго исполнить пеан в честь Гераклидов, предков спартанских царей. Об этом же попросил жену и Леонид.

Горго уступила просьбам, однако выражение ее лица при этом было довольно мрачное. Было заметно, что подобные песни ей явно не по душе.

Гимн Гераклидам начинался с торжественной просодии, когда кифара и флейта вступают одновременно, поэтому Ликомед заиграл на флейте в тот же миг, едва струны кифары зазвенели под пальцами Горго.

Царица пропела лишь вступление, дальше песню вновь подхватили Леонид и Клеомброт. В пеане говорилось о долгих скитаниях потомков Геракла перед тем, как они захватили Лаконику, основав здесь свое царство. Это был воинственно-патриотический гимн мужеству и целеустремленности древних основателей Спартанского государства.

Этот пеан Симонид услышал впервые в жизни. Судя по музыкальному звукоряду и метрике строф, это был очень древний гимн. Быть может, подумалось Симониду, этот пеан был сочинен еще при первых царях Спарты.

Неожиданно струны кифары смолкли, из-за этого сбилась с музыкального ритма и флейта.

Клеомброт раздраженно повернулся к Горго:

— В чем дело?

— Я устала и хочу спать, — с холодным спокойствием заявила Горго и поднялась со стула.

Клеомброт с кривой ухмылкой взглянул на Леонида, как бы говоря ему взглядом: «Полюбуйся на свою капризную женушку! Вот что она себе позволяет!»

Леонид попытался убедить Горго доиграть пеан до конца.

— Мы ведь поем сейчас не для того, чтобы досадить тебе, но из желания сделать приятное Симониду, — сказал царь.

Но Горго была непреклонна.

Поняв, что уговорить Горго ему не удастся, Леонид принес свои извинения Симониду за столь резко прерванный пеан.

Симонид в вежливых выражениях заверил Леонида, что он вовсе не в обиде за это ни на него, ни тем более на его прелестную жену.

— Я тоже хочу извиниться перед Симонидом, но не здесь, — промолвила Горго и направилась к дверям, поманив смущенного кеосца за собой.

— Иди, иди за ней, Симонид! — с усмешкой сказал Клеомброт. — Когда еще тебе посчастливится услышать извинения из уст спартанской царицы!

Оказавшись наедине с Горго в полутемном смежном помещении, откуда одна дверь вела во внутренний дворик, а другая на женскую половину дома, Симонид почувствовал, что царица взяла его за руку. Он ощутил ее внутреннее волнение, поэтому невольно заволновался сам.

Попросив у Симонида прощения за недопетый по ее вине гимн в честь Гераклидов, Горго вдруг заговорила о спартанском юноше Леархе, который этим летом стал победителем в пентатле на Олимпийских играх и должен был поехать на зимние Немейские игры, чтобы состязаться в двойном беге.

— Я хочу попросить тебя, Симонид, сочинить эпиникию в честь Леарха, — промолвила Горго, запинаясь от волнения, — если конечно… он победит. Я готова заплатить тебе, сколько скажешь.

— Этот юноша твой родственник, царица? — поинтересовался Симонид.

— Нет, он не родственник мне, — тихо ответила Горго. — Просто я очень люблю его!

Это признание Горго растрогало Симонида до глубины души. В этот миг Симониду стало ясно, какая глубокая пропасть разделяет Горго и Леонида. И причина этого даже не в их возрастном неравенстве. Горго просто создана для мужчины иного душевного склада, чем Леонид.

— Я обязательно поеду на Немейские игры, царица, — сказал Симонид. — И если боги даруют Леарху победу в двойном беге, то я непременно сочиню эпиникию в его честь. Денег за это я с тебя не возьму, царица. Твое доброе расположение ко мне есть лучшая награда для меня!

Наклонившись, Симонид поцеловал руку Горго.

Так получилось, что Немейские игры совпали с приездом в Спарту послов с острова Родос.

Царь Леонид, поначалу горевший желанием поехать в Немею, изменил свое намерение, узнав, что за беда вынудила родосцев просить помощи у спартанцев.

Двое родосских послов в присутствии эфоров, старейшин и обоих спартанских царей рассказали о бесчинствах, творимых персами на острове Родос:

— Родосская знать унижена тем, что персы взяли в заложники высокородных дочерей и превратили их в наложниц, а юношей-заложников персы обратили в евнухов, — перечисляли свои обиды родосские послы. — Наши сограждане лишились боевых кораблей. Персы отняли у нас даже заготовленный корабельный лес. Персидский царь обложил Родос высокой денежной податью, и это несмотря на то, что родосцы не принимали участия в Ионийском восстании. Граждане Родоса тайно сошлись с эллинами, живущими на острове Кос, предложив им поднять восстание против варваров. Косцы выразили готовность начать войну с персами при условии, что в этой войне их поддержит Спарта. Народное собрание родосцев постановило просить помощи у спартанцев, ведь граждане Родоса и Коса принадлежат к дорийскому племени, как и граждане Лакедемона.

Выслушав речь родосских послов, государственные мужи Лакедемона оказались перед непростой дилеммой. Кое-кто из старейшин был согласен оказать помощь родосцам и косцам. Однако правом объявления войны обладали эфоры, по настроению которых было видно, что ввязываться в войну с персидским царем им явно не хочется.

Перед тем как приступить к прениям, эфоры удалили родосских послов из здания герусии.

Прения открыл эфор-эпоним Евксинефт. Это был высокий длиннобородый муж, в больших голубых глазах которого сквозили ум и надменность. Длинные вьющиеся волосы живописно обрамляли волевое лицо эфора-эпонима с прямым носом и твердым росчерком губ. Гиматий Евксинефта не блистал новизной, как и стоптанные сандалии на его ногах. Гоняться за богатством и внешней роскошью в Лакедемоне считалось занятием недостойным, поэтому спартанские граждане порой выходили из дому в заплатанных и полинялых одеждах, тем самым выказывая свое презрение к щегольству.

— Родосские послы рассказали нам многое, но не все, — заговорил Евксинефт, поднявшись с кресла. — Послы почему-то умолчали о том, что незадолго до вторжения персов на Родос близ берегов этого острова был потоплен финикийский корабль с отрядом персов на борту. Финикийское судно было потоплено родосскими триерами. Никто из команды того финикийского корабля не спасся. Персидский царь потребовал от властей Родоса выдать ему тех людей, кто участвовал в потоплении финикийского судна. Родосцы ответили персидскому царю надменным отказом. Вот по какой причине персы отняли у родосцев их боевые корабли, взяли у них заложников и обложили Родос высокой податью.

В конце своей речи Евксинефт предложил отказать родосцам в помощи, поскольку в своей беде они виноваты сами. Воевать с персидским царем Евксинефт считал делом не только бессмысленным, но и несправедливым. Это будет выглядеть так, будто спартанцы готовы поддержать родосцев, не принимая во внимание их вину перед персидским царем.

Прочие эфоры единодушно согласились с Евксинефтом.

Среди старейшин такого единодушия не было. Выступая один за другим, старейшины в большинстве своем ругали персов и выгораживали родосцев, настаивая на объявлении войны персидскому царю. Основным доводом воинствующих геронтов было то, что сегодня персы хозяйничают на Родосе и Косе, завтра варвары приберут к рукам остров Крит, а там, глядишь, доберутся и до Пелопоннеса.

— Ионийцы потерпели поражение от персов, поскольку они не получили подмоги из Эллады, — молвил кто-то из старейшин, настроенный непримиримо против варваров. — Персы разрушили Милет, завладели проливами на Мраморном море, подчинили себе все острова в восточной части Эгейского моря. Если бы в свое время Афины и Спарта, договорившись, выступили совместно против персов на стороне ионийцев, то ныне нам не пришлось бы затевать этот спор, помогать или не помогать родосцам, пострадавшим от варваров.

Старейшины, не желавшие воевать с персидским царем, указывали на то, что если бы азиатские эллины вели войну с персами более решительно, то варвары были бы разбиты на суше и на море.

— Ведь те же родосцы и косцы не пожелали участвовать в Ионийском восстании, — звучали голоса геронтов, сторонников Евксинефта. — Получается, что родосцы навлекли на себя беду не потоплением финикийского судна у своих берегов, а тем, что не помогли ионийцам сбросить персидское иго пятнадцать лет тому назад. Если у родосцев не хватило прозорливости тогда, в пору восстания ионян, значит, у спартанцев должно хватить здравого ума ныне, чтобы не ввязываться в войну с державой Ахеменидов.

Евксинефт, устав от долгих споров, предложил высказаться царям.

Первым взял слово царь Леотихид:

— Если спартанцы проголосуют за войну с персами и поручат мне возглавить войско, то предупреждаю сразу всех присутствующих: победить в этой войне нам не удастся, — промолвил Леотихид, мрачно сдвинув брови.

В облике Леотихида сразу бросалась в глаза некая расположенность к раздражению и неудовольствию. Его густые светлые брови слишком низко нависали над глазами, отчего взгляд Леотихида казался хмурым. Тонкие губы Леотихида имели привычку нервно подергиваться в минуты волнения, еще у него хорошо получались кривые усмешки и ухмылки. Глаза Леотихида имели ярко выраженный овальный разрез, причем уголки этих глаз были опущены книзу. От этого казалось, будто Леотихид взирает на окружающих с легким подозрительным прищуром. Леотихид имел мощное телосложение, но при этом он в свои тридцать девять лет ни разу не отличился на войне ни как храбрый воин, ни как умелый военачальник.

При своей необъятной лени и нежелании стоять во главе войска, Леотихид тем не менее обладал неуемным тщеславием, всепоглощающей завистью и частыми приступами уязвленного самолюбия.

Эфоры и старейшины прекрасно знали Леотихида, как и его манеру говорить, поэтому сказанное им никого не удивило и не разочаровало. Все ожидали, что скажет царь Леонид, обладающий такой массой достоинств, ценимых в Спарте, что зачастую его мнение воспринималось согражданами как единственно верное и неоспоримое.

— При всем моем уважении к Евксинефту, я хотел бы спросить у него, каково было бы его решение, если бы на родосцах не было вины в потоплении финикийского судна, — произнес Леонид, взирая на эфора-эпонима прямым открытым взглядом. — Могли бы тогда родосцы рассчитывать на помощь из Спарты в деле защиты своей попранной персами свободы?

— Даже в таком случае мое мнение осталось бы прежним, — твердо проговорил Евксинефт. — Дело не в вине родосцев, а в могуществе персидского царя.

Среди старейшин прокатился недовольный гул.

Леонид поднял руку, призывая к тишине.

— Выходит, дело не в виновности родосцев, налицо самый обычный страх эфора-эпонима перед персами, — вновь заговорил Леонид, обращаясь к старейшинам и эфорам. — Тут кто-то говорил про прозорливость, которой в свое время не хватило родосцам. А не повторим ли и мы ошибку родосцев, отказав им в помощи сейчас, когда персы еще не добрались до Крита. Почему наши союзники на Крите получили нашу помощь в войне против Кидонии, а родосцам многие из вас, уважаемые, помогать не хотят, невзирая на племенное родство с ними. Разве это справедливо? Разве это достойно нашей воинской славы?

Со стороны старейшин послышались одобрительные возгласы.

— Война с Кидонией и с персидским царем — не одно и то же! — раздраженно воскликнул Евксинефт. — Персидское войско в сто раз многочисленнее войска кидонян, это надо понимать!

— С каких пор, уважаемый Евксинефт, спартанцы стали страшиться врага, еще не вступив в войну с ним! — сказал Леонид. — Неужели мы хотим показать нашим союзникам в Элладе, что Спарта всегда готова выступить против заведомо слабейшего врага, что спартанцы не смеют греметь оружием, если дело касается персидского царя.

— У Спарты нет сильного флота, а у персов имеется очень много боевых кораблей, — промолвил Евксинефт. — Наше войско может оказаться отрезанным на Родосе.

— Корабли нам могут дать наши союзники, коринфяне и критяне, — сказал на это Леонид. — Я готов возглавить спартанское войско в походе на Родос. Главное — действовать решительно и быстро!

Данной ему властью Евксинефт поспешил закрыть заседание, объявив, что сначала нужно вопросить оракула Аполлона в Дельфах, как повелось исстари. По сути дела, это была единственная возможность для эфора-эпонима и его сторонников оттянуть время и не позволить старейшинам перенести решение этого вопроса в народное собрание.

Подтверждением того, что эфоры не собираются оказывать помощь родосцам, стали долгие сборы священного посольства в Дельфы. По пути в Дельфы спартанские феоры, так назывались священные послы, на несколько дней задержались в Немее, чтобы понаблюдать за состязаниями атлетов и ристаниями колесниц. Спартанцы, приехавшие в Немею вместе со своими атлетами, были возмущены нерасторопностью своих феоров. Глава священного посольства на недовольные замечания своих сограждан заявлял, что в зимнюю пору спартанское войско добраться до Родоса не сможет из-за бушующих на море штормов, а посему торопиться в Дельфы феорам нет никакой нужды.

Перед забегом на два стадия к Леарху пришел Симонид, сообщивший ему, что он уже сочинил первые строки эпиникии в его честь.

— Если ты достоин любви Горго, то ты обязательно победишь, мой мальчик! — сказал Симонид Леарху так, чтобы этого никто не услышал. — Я думаю, что ты ее достоин. А посему — дерзай!

Сказанное Симонидом преисполнило Леарха такой решимости стать первым в забеге, словно от этого зависела жизнь Горго. В глубине души Леарх страшился того, что Горго может охладеть к нему, если он сейчас проиграет. Выйдя на беговую дорожку, Леарх не чувствовал холодного ветра, не слышал гула трибун, полных зрителей.

Прозвучавший сигнал к старту, поданный свистком, сделал Леарха подобным стреле, сорвавшейся с тугой тетивы. Леарх не замешкался ни на мгновение, это позволило ему сразу вырваться вперед. Из семерых бегунов только Леарх и коринфянин Сокл постоянно держались впереди. Пробежав половину дистанции, Леарх собрал все силы, желая хоть немного оторваться от быстроногого коринфянина. Сокл прилагал не меньшие усилия, стремясь обойти Леарха, но у него не хватало сил для этого. Перед самой красной чертой, отмечающей конец дистанции, Леарху показалось, что сердце у него вот-вот выскочит из груди. Он сделал последнее усилие и проскочил красную черту, как ему показалось, нога в ногу с коринфянином.

Спартанские феоры, вернувшиеся из Дельф, привезли такой угрожающий оракул, что эфоры немедленно собрали на заседание царей и старейшин, чтобы обсудить создавшееся положение и возможные печальные последствия в случае, если предсказание пифии сбудется.

Оракул, привезенный феорами, гласил:

Намек, прозвучавший в изречении пифии, был понятен всем собравшимся на заседание в герусии. Семь лет тому назад в Спарте были умерщвлены послы персидского царя, пришедшие требовать от спартанцев покорности. Символом покорности персы издревле считают землю и воду, которые они принимают от покоренных ими племен и хранят у себя. Небольшой сосуд с водой из любого местного источника и горсть земли со вспаханного поля, эти знаки означают для персов очень много. По персидским поверьям, все люди на земле были сотворены когда-то богами из земли и воды. Вручение персам земли и воды любым народом или племенем есть священный акт, это означает, что и местные боги переходят под власть высшего божества персов — Ахурамазды.

Помимо земли и воды персы также требуют от покоренных племен ежегодной дани лошадьми, скотом, зерном, лесом, золотом, серебром, драгоценными камнями… Это зависит от того, чем богата земля каждого из покоренных племен. Покоренные народы обязаны выставлять военные отряды по первому зову персидского царя.

Царю Клеомену показалось, что персидские послы держатся перед ним слишком вызывающе. Клеомен приказал бросить персов в колодец, сказав при этом с издевкой, мол, пусть они возьмут там землю и воду. Захлебнувшихся послов извлекли из колодца и ночью погребли где-то на окраине Спарты. Ныне никто из спартанцев не смог бы отыскать место захоронения Дариевых послов, поскольку слуги Клеомена, хоронившие персов, сами давно мертвы.

Первым взял слово старейшина Евриклид. Семь лет тому назад лишь у него одного хватило мужества открыто упрекнуть Клеомена в бессмысленной жестокости.

— Если бы вы все тогда поддержали меня, показав Клеомену свое единодушие, то царь не решился бы на такое злодеяние, — укорял Евриклид своих коллег-старейшин. — Но куда там! У нас ведь, как обычно, гнева смертного человека страшатся сильнее гнева богов. Всем кажется, что среди великого множества творимых по всему свету злодеяний именно наше святотатство каким-то образом окажется незамеченным бессмертными обитателями Олимпа. К тому же многим зачастую кажется, что у богов легче выпросить прощение, нежели у смертного правителя.

Где теперь грозный царь Клеомен? Где жестокие исполнители его воли? Все они давно пребывают в царстве мертвых! Нам же теперь придется расплачиваться и за святотатство Клеомена, и за свое малодушие. Какой карой нам грозит Аполлон, сын Зевса, мы пока не знаем. В одном можно не сомневаться: эта кара нами заслужена, ибо мы не остановили в свое время Клеомена, пожелавшего убить послов, неприкосновенных во все времена.

Старейшины подавленно молчали, им нечего было сказать в свое оправдание.

Старейшин попытался защитить Евксинефт:

— Уважаемый Евриклид, не все из твоих сограждан обладают такой крепостью характера, как у тебя, — сказал эфор-эпоним. — Не все из нас способны забыть про своих родных, про свое благополучие, про свою жизнь ради возражения взбалмошному царю, который все равно сделает по-своему. В конце концов, Клеомен сам погубил себя. И то, что многие из нас участвовали в заговоре против него, говорит о том, что наша робость перед ним была до поры до времени. Разве не так?

Евксинефт повернулся к старейшинам, словно ища у них поддержки.

Геронты одобрительно загалдели: они были согласны с эфором-эпонимом.

— В том-то и дело, что всех вас в первую очередь заботит собственное «я», а также всевозможные жизненные блага, — проворчал Евриклид. — Законность и справедливость соблюдаются вами, если это не вредит вашему благополучию. Я же считаю, что благополучие государства у всех нас должно быть на первом месте.

Кому-то из эфоров показалось подозрительным, что гнев богов за преступление Клеомена снизошел на спартанцев по прошествии столь долгого времени. Все это более походило на козни жрецов Дельфийского храма, которые были возмущены тем, что Клеомен в свое время сумел подкупить пифию, которая оболгала Демарата от имени Аполлона. Это открывшееся злодеяние Клеомена долго будоражило Дельфы.

— Не является ли нынешнее изречение пифии местью дельфийских жрецов спартанцам за то, что мы так и не вернули из изгнания Демарата, хотя на этом настаивали жрецы и власти Дельф, — высказал свое предположение эфор Архандр. — Не намекают ли тем самым дельфийские прорицатели, что избежать гнева богов можно, только исправляя свои прежние ошибки.

— Но в изречении пифии упоминаются незаконно умерщвленные мидийские послы, — заметил Евксинефт. — Про Демарата в оракуле нет ни слова.

— Персидских послов нам уже не воскресить, — стоял на своем Архандр. — Вернуть же в Спарту Демарата — дело вполне осуществимое. По-моему, жрецы не упомянули в своем оракуле про Демарата из опасения выдать свое расположение к этому человеку, тяжко пострадавшему по вине Клеомена. Ведь это обычный прием дельфийских прорицателей: начинать издалека, давать двоякие ответы, нагонять туману…

— Может, в Дельфах не желают, чтобы Спарта помогала родосцам освободиться от власти персов? — сделал предположение эфор Стафил.

— Может быть… — задумчиво проговорил Евксинефт. — Однако в оракуле сказано, что беды грозят Лакедемону не из-за родосцев, а за убийство персидских послов.

Царь Леонид предложил вновь отправить феоров за новым оракулом, но на этот раз в Олимпию.

— Гнев Аполлона и дельфийских жрецов против Спарты вполне объясним, — сказал Леонид. — Пусть по этому же поводу выскажется царь богов и отец Аполлона. Тогда многое прояснится, и мы сможем увереннее смотреть в будущее.

Эфоры и старейшины решили последовать совету Леонида, надеясь, что оракул Зевса Олимпийского окажется более милостив к Лакедемону.

Феоры выехали в Олимпию в тот же день.

Когда феоры вернулись в Спарту, то их встречали с тем волнительным нетерпением, какое переполняет людей, желающих поскорее избавиться от дурных предзнаменований.

Оракул Зевса Олимпийского гласил:

Напуганные предсказанием из Олимпии, эфоры и старейшины повелели родосским послам немедленно покинуть Спарту. В помощи Родосу было отказано.

Кому-то из старейшин пришло в голову обратиться за советом к оракулу Амфиарая, находившемуся в Беотии, близ городка Оропа.

Этот оракул был весьма почитаем в Элладе. Предсказания жрецов Амфиарая почти всегда сбывались. И главное, дельфийские жрецы не имеют тесных связей с предсказателями из святилища Амфиарая. Беотийцы с давних времен враждуют с фокидянами, на земле которых находятся Дельфы. Фокидянам закрыт доступ в святилище Амфиарая, а беотийцы не ездят за предсказаниями в Дельфы.

В третий раз из Спарты отправилось священное посольство, теперь уже в Беотию, в святилище Амфиарая.

Оракул Амфиарая предсказал спартанцам, что их будет преследовать гнев Талфибия, которого они оскорбили убийством персидских послов. Спартанцы будут страдать от гнева Талфибия, покуда это злодеяние не будет искуплено. Словно в подтверждение этого предсказания, на обратном пути из Беотии на горной дороге один из спартанских феоров был убит камнем, скатившимся сверху с высокой скалы.

В Спарте случилось и вовсе необычное явление. Святилище Талфибия вдруг наполнилось множеством змей, которые покусали не только жрецов этого святилища, но и многих горожан, пришедших принести жертву Талфибию. Истреблять змей в священном месте считалось кощунством, поэтому спартанские власти оповестили сограждан, чтобы те обходили святилище Талфибия стороной.

Благодаря стараниям своей матери Леарх был назначен эфорами посыльным при царе Леониде. Каждый из спартанских царей имел при себе двух-трех гонцов. Эти гонцы выполняли различные мелкие поручения царей, входя в их ближайшую свиту. Отныне Леарх был обязан почти каждый день приходить домой к Леониду, чтобы слушать беседы царя с друзьями, набираясь при этом умения сочетать в своей речи краткость содержания и глубину смысла.

Граждане Спарты старались избегать длинных пространных речей. Юношей и девушек здесь с малолетства приучали к тому, чтобы они излагали свои мысли предельно точными и краткими фразами.

Леарх также стал сотрапезником царя Леонида в доме сисситий. Если Леонид обедал у себя дома, то Леарх был обязан присутствовать у него за столом, где непременно заходил разговор о добродетельных поступках. К себе на обед Леонид помимо Леарха приглашал тех граждан, честность и отвага которых были известны всей Спарте.

Вот и сегодня собравшиеся у Леонида гости слушали рассказ Агафона, сына Полиместора, о его приключениях в Аргосе. С Агафоном Леонид был дружен с детских лет. Именно Агафону Леонид поручил это очень опасное дело: проникнуть в Аргос под видом торговца и разведать, в каком состоянии находится войско аргосцев. Агафон провел в Аргосе целый месяц и сумел раздобыть нужные сведения.

Кроме Леарха и Мегистия, послушать Агафона пришли Клеомброт и Сперхий, муж Дафны. Хотел сюда пожаловать и Симонид, но его пригласила в гости Астидамия, благодарная ему за эпиникию, сочиненную в честь победы Леарха на Немейских играх. Отказать в визите прекрасной Астидамии Симонид не мог.

Став посыльным при царе Леониде, Леарх стал реже видеться с Горго, так как у него почти не оставалось свободного времени. Даже не имея никаких поручений, Леарх был вынужден находиться подле Леонида, который опекал его, как родного сына. Об этом попросила Леонида Астидамия, понимавшая, что ее сыну лучше всего взрослеть и набираться ума в кругу суровых и добродетельных мужчин.

Леонид и его гости сидели вокруг пылающего очага, внимая рассказу Агафона. Едва в соседнем помещении рабы накрыли на стол, Леонид пригласил своих гостей отведать его угощения. Было как раз время обеда.

Леарх, направляясь вместе со всеми в трапезную, заметил Дафну, которая поманила его к себе из глубины коридора, ведущего в женский мегарон. Леарх приблизился к сестре, заинтригованный таинственным выражением ее лица. Он полагал, что Дафна желает передать ему весточку от Горго.

Дафна же схватила брата за руку и бесцеремонно потащила его за собой.

— Куда ты меня тянешь? — упираясь, воскликнул Леарх.

— К Горго, куда же еще! — раздраженно ответила Дафна. — Горго соскучилась по тебе! Ты совсем забыл о ней. Так не годится, братец.

— Я обязательно повидаюсь с Горго, но не сейчас, — взмолился Леарх. — Я хочу послушать Агафона.

— Никаких отговорок, братец! — Дафна была неумолима. — Я обещала Горго привести тебя и сделаю это. Пусть Агафон занимает своей болтовней Леонида и его гостей, нам это только на руку. Вернее, на руку тебе и Горго. Никто не помешает вам обниматься и целоваться. Идем же!

Леарх подчинился, понимая, что ему не переспорить сестру. Дафна привыкла главенствовать над своим младшим братом.

Горго изнывала и мучилась, если долго не видела Леарха. Все ее мысли изо дня в день были заняты любимым человеком. Каждый день разлуки с Леархом казался для Горго пыткой. Она ничем не могла занять себя, как ни старалась. Леарх и все, связанное с ним, являлось для чувствительной Горго единственной отрадой в жизни. В последнее время Горго заметно отдалилась от всех своих подруг, кроме Дафны, которой царица поручала приглядывать за Леархом и сообщать ей, чем он бывает занят, с кем дружит, к кому ходит в гости. Даже маленький сын занимал мысли Горго гораздо меньше, нежели ее возлюбленный.

Едва Дафна втащила недовольного Леарха в женские покои, как тот мигом оказался в объятиях поджидающей его Горго. Не стесняясь Дафны, Горго стала покрывать поцелуями лицо своего возлюбленного, гладить его кудри. Торопливо раздеваясь, Горго волнительным шепотом молвила Леарху о том, как она истосковалась по нему, с каким страстным нетерпением она жаждет отдаться ему! Сбросив с себя одежду, Горго принялась стаскивать хитон с Леарха.

— Ты с ума сошла! — возмутился Леарх, схватив царицу за руки. — В мужском мегароне находятся Леонид и его гости! Мой внезапный уход может показаться им подозрительным. Я должен поскорее вернуться туда. Дафна, хоть ты вразуми ее!

Леарх обернулся к сестре, застывшей у дверей.

Дафна молчаливым жестом повелела брату подчиниться Горго.

— Конечно, мой милый, тебе необходимо вернуться в трапезную, — молвила Горго, а сама тянула Леарха в спальню. — Конечно, твое долгое отсутствие может вызвать подозрения, поэтому тебе нужно сделать все по-быстрому, как ты это умеешь. Ну, давай же!

Горго улеглась на ложе и широко развела в стороны свои полные белые бедра. При этом она улыбалась Леарху дразнящей улыбкой, играя кончиком языка возле уголков губ. Нежные пальцы царицы касались то ее груди, то нежного живота, то пробегали по светлой вьющейся поросли над ее розовым лоном. Потеряв самообладание, Леарх скинул с себя хитон и сандалии, взобрался на постель и соединился с Горго своим затвердевшим мужским естеством. Леарх только начал свои ритмичные телодвижения, а Горго уже испустила блаженный стон, ее пунцовые уста раскрылись, по румяному лицу растеклось сладостное умиротворение.

Через какое-то время в спальню вошла Дафна.

— За Леархом послали слугу, его ждут в трапезной, — сказала она с беспокойством в голосе. — Я отправила слугу назад, велев ему передать Леониду, что Леарх занят беседой с царицей, которая не продлится долго. Вы уже закончили?

Леарх хотел было подняться с ложа, но Горго не позволила ему этого. Она села на него сверху, всунув его упругий стержень в свое узкое чрево, увлажненное соком желания.

— Ты все правильно сделала, Дафна, — взглянула на подругу Горго. — Думаю, минутка-другая у нас еще есть! А, Леарх?

Опершись ладонями в мускулистую грудь Леарха, Горго принялась плавно и сильно двигать вверх-вниз своими округлыми ягодицами, с еле слышным чавкающим звуком насаживаясь своим лоном на торчащий колом могучий жезл своего юного любовника.

Видя, что Дафна не уходит, но, подняв с полу хитон брата, молчаливым жестом показывает своей царственной подруге, что пора бы проявить благоразумие, Горго обронила задыхающимся горячим шепотом:

— Сейчас, Дафна!.. Сейчас!.. Еще чуть-чуть!..

Внезапно дверная занавеска колыхнулась, и в спальню вошел царь Леонид.

— Так вот чем вы тут занимаетесь! — насмешливо промолвил он, с некой укоризной покачав головой.

Дафна прижалась спиной к стене и замерла, стыдливо опустив глаза. Лежащий на ложе Леарх покрылся мертвенной бледностью. Горго, не слезая с Леарха, закрыла свое раскрасневшееся лицо руками.

— Леарх, я жду тебя в трапезной, — строго сказал Леонид. — Поторопись, иначе ты пропустишь самое интересное в рассказе Агафона.

Не прибавив больше ни слова, Леонид удалился.

С уходом Леонида в спальне повисло долгое тягостное безмолвие.

Горго сидела на смятой постели, склонив голову в ореоле из черных растрепанных кудрей и нервно кусая ногти на пальцах правой руки. Леарх суетливо натянул на себя хитон, после чего он долго возился с ремешками сандалий, затягивая их дрожащими руками на своих щиколотках. Дафна ходила из угла в угол, то и дело поднося растопыренные пальцы к лицу, слегка встряхивая ими, словно не зная, куда их девать. У нее был очень расстроенный вид.

— Доигрались! — сердито обронил Леарх. — Говорил я вам… Как теперь выпутываться из этого?

Горго хранила угрюмое молчание, будто не расслышав сказанного Леархом.

— Леарх, умоляю, прости меня! — простонала Дафна. — Это я во всем виновата!

Буркнув что-то невнятное, Леарх опрометью выбежал из спальни. Его торопливые шаги быстро затерялись в продомосе, ведущем в мужской мегарон.

Спартанские власти, обеспокоенные неблагоприятными знамениями, отправили феоров в страну молоссов, в древнее святилище Зевса Додонского. Феорам было велено узнать у тамошних жрецов, что надлежит сделать спартанцам, дабы избавиться от свалившегося на них проклятия Талфибия.

На запрос лакедемонян оракул Зевса Додонского дал следующее изречение:

Эфоры и старейшины долго и дотошно обсуждали оракул, доставленный из Додоны. Наконец-то у них в руках оказалась ниточка, которая поможет им вывести из тупика всех граждан Лакедемона!

— Чтобы избежать гнева богов, нам следует вернуть в Спарту Демарата, подло оболганного Клеоменом и Леотихидом, — заявил старейшина Евриклид. — Нам следует не только вернуть Демарата на отчую землю, но и вновь посадить его на трон Эврипонтидов.

Среди старейшин прозвучало и такое мнение, что было бы справедливо, если бы Леотихид не только отказался от царской диадемы, но и принял смерть во искупление злодеяния Клеомена, погубившего персидских послов.

Эфоры решительно воспротивились тому, чтобы Демарат вернулся в Спарту.

Защищая Леотихида, Евксинефт говорил:

— Все мы знаем, на чем была основана вражда между Демаратом и Леотихидом. Демарат в свое время отнял у Леотихида любимую женщину, с которой тот был помолвлен. Многих граждан возмутило тогда не то, что Демарат увел невесту у Леотихида, а то, как он это сделал. Я не стану вдаваться в подробности. Думаю, они известны всем присутствующим. Скажу лишь, что, прежде чем обвинять в неблаговидных поступках Леотихида, нужно вспомнить и про некрасивые поступки Демарата. Даже бегство Демарата из Спарты есть преступление, а не жест отчаяния или обиды. Лишив Демарата царской власти, сограждане не лишали его власти вообще, полномочия полководца у него оставались. Однако Демарат счел себя глубоко оскорбленным и предпочел чужбину отеческому очагу, как будто служение Лакедемону без царской диадемы на голове есть нечто постыдное.

Ладно бы Демарат избрал прибежищем для себя какой-нибудь греческий город. Так нет же! Демарат припадает к стопам персидского царя, врага всех эллинов! Какой злобой против сограждан надо пропитаться, чтобы снизойти до служения варвару, до низких поклонов ему! Возникает вопрос: зачем Демарат это сделал? Ответ очевиден: Демарат намерен мстить спартанцам с помощью персидского царя. Леотихид, может, и не столь хорош, как царь и человек, но изменник Демарат, по-моему, во сто крат хуже его!

После речи Евксинефта прения разгорелись с новой силой. Правда, сторонников у старейшины Евриклида теперь заметно поубавилось.

Леотихиду пришлось покинуть герусию, поскольку по закону в заседании не имеет права участвовать тот, кому выдвинуто даже малейшее обвинение в чем-то неблаговидном. И тем более тот, над кем нависла угроза быть изгнанным из отечества.

Леотихид пришел домой в сильнейшей тревоге. Он сознавал, что если мнение старейшины Евриклида возобладает с перевесом хотя бы в один голос над сторонниками Евксинефта, то ему не избежать изгнания, а может, и смерти.

Потому-то, когда перед Леотихидом предстал Леарх, полный беспокойства из-за неприятности, случившейся с ним в спальне Горго, дружеской беседы у них не получилось. Не слушая сетований Леарха, Леотихид довольно бесцеремонно спровадил юношу к своей супруге, сказав ему, что Дамо желает его видеть.

«Мне бы твои печали, мальчик!» — с досадой подумал Леотихид.

После полудня раб-привратник сообщил Леотихиду о приходе Евриклида и еще троих старейшин.

— Они желают говорить с тобой, господин, — кланяясь, сказал слуга.

— Что-то срочное? — промолвил Леотихид, ощутив предательский холодок в груди. — У них постановление от совета старейшин?

— Евриклид сказал, что у него дело к тебе, господин, — проговорил раб и вновь поклонился.

«У него ко мне дело… — промелькнуло в голове у Леотихида. — Если бы меня приговорили к изгнанию или смерти, то гордец Евриклид вряд ли заявился бы ко мне домой. Значит, еще не все потеряно!»

— Ладно, впусти их, — кивнул рабу Леотихид. — Да проверь, чтобы при них не было оружия!

— Как ты напуган, Леотихид! Как ты напуган! — громко и язвительно произнес Евриклид, вступив в комнату с высоким потолком, где ожидал незваных гостей сын Менара, восседая на стуле с подлокотниками. — Это говорит о том, что ты чувствуешь за собой вину в деле Демарата, а также в смерти персидских послов.

Евриклид остановился перед сидящим на стуле Леотихидом, разглядывая его с презрением человека, который всю свою жизнь сторонится людей безвольных и падких на наслаждения.

— Какой ты спартанец после этого, Леотихид! — добавил Евриклид со смесью брезгливости и негодования в голосе. — Какой ты после этого гераклид?! А ну, брысь отсюда!

Евриклид согнал Леотихида с кресла и занял его сам.

— Друзья, садитесь и вы, кто где пожелает! — кивнул Евриклид своим седовласым спутникам.

Геронты уселись на скамью, все трое. Длиннобородые и длинноволосые, с прямыми плечами и спинами, они с нескрываемым осуждением взирали на Леотихида из-под нахмуренных бровей, сжимая в руках длинные посохи.

Леотихид всегда робел перед Евриклидом, зная, что тот в свои восемьдесят лет по-прежнему прекрасно владеет мечом и копьем, а удар его кулака способен повергнуть наземь крепкого мужчину. Свою робость Леотихид постарался скрыть за напускной веселостью.

— Я вовсе не напуган, уважаемый Евриклид, — усмехнулся он, присев на стул без спинки. — Рад видеть всех вас в своем доме!

— Твой раб с таким усердием обыскивал нас, что мне сразу стало ясно, каким страхом ты объят! — процедил сквозь зубы Евриклид. — Честному человеку некого опасаться, разве не так?

Леотихид ничего не ответил на это, неопределенно пожав плечами.

— Твоей радости сейчас поубавится, сын Менара, когда ты узнаешь о цели нашего прихода, — сказал один из старейшин, сидевших на скамье.

Его звали Феретиад. Он был двоюродным братом Евриклида.

Улыбка исчезла с лица Леотихида, в глазах у него появилось беспокойство.

«Неужели у них все-таки имеется постановление совета!» — эта мысль пронзила Леотихида, как острая игла.

— Постановления совета о твоем изгнании у нас нет, к сожалению, — промолвил Евриклид, словно читая мысли встревоженного Леотихида. — Мы пришли к тебе вот по какому делу, Леотихид. Мы предлагаем тебе самому смыть с себя позорное пятно. Тогда спартанцы проникнутся к тебе уважением. И уважение это распространится и на твоего сына Зевксидама. Про него станут говорить, что он — сын достойного отца.

— Что он — сын истинного гераклида! — вставил Феретиад.

— А сейчас я что же, не истинный гераклид? — желчно усмехнулся Леотихид. — По-вашему, я незаконнорожденный, что ли?

— Я не об этом, Леотихид, — поморщился Евриклид. — Ни у кого из нас нет сомнений в том, что ты — чистокровный гераклид. Я имею в виду то, что ты опозорил род Эврипонтидов, оклеветав Демарата.

— Вы предлагаете мне добровольно уйти в изгнание, так? — произнес Леотихид, оглядывая строгие лица своих гостей.

— Не только уйти в изгнание, но и добровольно принять смерть, дабы очистить Спарту от скверны, — пояснил Феретиад.

Два его молчаливых соседа согласно закивали.

— Даже так?! — Леотихид сделал изумленное лицо.

— В прорицании Зевса Додонского ясно сказано: искупление может быть только одно — смерть за смерть! — сказал Евриклид. — На тебе вина не меньшая в умерщвлении персидских послов, поскольку ты во всем поддакивал Клеомену. Поэтому, Леотихид, справедливости ради…

Евриклид невольно запнулся. В соседней комнате вдруг раздались громкие сладострастные стоны Дамо. Там, за стенкой, жена Леотихида явно была не одна, занимаясь тем, что доставляло ей невыразимое удовольствие.

Сидевшие на скамье старейшины молча переглянулись.

Леотихид же, нимало не смущаясь, обратился к Евриклиду:

— Не отвлекайся, уважаемый Евриклид. Я внимательно слушаю тебя.

— Справедливости ради, Леотихид, тебе следует отдаться во власть персидского царя и принять смерть от его слуг, — холодно продолжил Евриклид. — Это будет достойным возмещением и для персов, и для богов…

Евриклид опять замолк, поскольку сладостные женские стоны за стеной перешли в исступленный прерывистый крик. Судя по всему, кто-то необычайно неутомимый довел жену Леотихида до такого состояния, что она была уже не в силах сдерживать рвущиеся наружу эмоции.

Евриклид обменялся быстрым взглядом со своими коллегами-геронтами, на лицах которых сквозь невозмутимую надменность невольно проступало ехидное любопытство.

— Ну так что, уважаемый Евриклид? — сказал Леотихид тем же невозмутимым тоном. — Что дальше?

— Я вижу, ты не согласен с нашим предложением, сын Менара, — промолвил Евриклид, глядя в глаза Леотихиду.

— Конечно, не согласен! — возмутился Леотихид. — Хорошенькую роль вы мне уготовили, уважаемые! Мне — гераклиду! — предлагают отдаться на милость варвара, у которого подвизается в слугах изменник Демарат. Да вы с ума сошли, уважаемые!

— Мы не занимаемся постановкой трагедий, — сдерживая себя, произнес Евриклид. — Мы пытаемся избавить наше государство от напасти, свалившейся на него в том числе и по твоей вине, Леотихид. Ты сам выбрал такую неприглядную роль, водя дружбу с Клеоменом.

— Но ты можешь все исправить одним смелым поступком, — заметил Леотихиду Феретиад.

— Я готов принять смерть в битве, как подобает спартанцу! — сказал Леотихид, горделиво приподняв подбородок. — Но я не согласен выступать в роли жертвенного барана, уважаемые.

— Я знал, что говорить с тобой о доблести и чести, Леотихид, только даром терять время, — сердито обронил Евриклид и поднялся с кресла.

Собрались уходить и длиннобородые спутники Евриклида.

— Сожалею, Евриклид, что нам не удалось договориться, — с фальшивой улыбкой проговорил Леотихид, у которого гора свалилась с плеч.

Уходя, старейшины столкнулись в коридоре с Леархом, румяное лицо которого и растрепанные кудри говорили о том, что он несколько минут назад всласть вкусил любовных утех. Леарх явно не ожидал увидеть старейшин в доме Леотихида, поэтому он покраснел до корней волос. Леарх попятился, уступая дорогу старцам, которые взирали на него, как на преступника, застигнутого на месте преступления. А тут еще полуобнаженная Дамо выглянула из-за дверного полога, желая что-то сказать Леарху. При виде старейшин, появившихся из покоев Леотихида, Дамо стыдливо ойкнула и юркнула обратно за дверную занавеску.

Старейшины чинно и важно прошествовали мимо застывшего столбом Леарха, саркастически ухмыляясь и постукивая посохами по мозаичному полу.

— Не позорь имя своего отца, Леарх! — сурово произнес Евриклид, проходя мимо юноши. — Тебе не место в этом доме. И тем более в объятиях распутной жены Леотихида!

Евриклиду не удалось настоять на возвращении в Спарту Демарата и на изгнании Леотихида. Существующее положение вещей устраивало подавляющее большинство знатных спартиатов. Если ныне в Спарте всеми делами заправляли Агиады и поддерживающие их знатные роды, то с воцарением Демарата непременно пошел бы в гору царский род Эврипонтидов, причем та его ветвь, от представителей которой спартанским властям хватало хлопот и в прошлом. Безвольный Леотихид устраивал Агиадов и спартанскую знать, имевшую доступ в эфорат. Народ, любивший Демарата, безмолвствовал, удрученный зловещими предсказаниями.

Эфоры созвали народное собрание, на котором объявили, что для избавления Лакедемона от гнева богов потребуются два гражданина, согласные добровольно расстаться с жизнью. Этим двоим предстояло отправиться в Азию к персидскому царю, у которого имелось полное право обрушить на них свою месть. Персидских послов, утопленных в колодце по приказу Клеомена, было двое. Таким образом, рассудили эфоры, спартанцы заплатят равным за равное и смертью за смерть, как повелевает им додонский оракул.

К этому разговору Горго готовилась, как к некоему испытанию. У нее было время все обдумать и взвесить. Леонид затеял этот непростой разговор с женой, лишь спустя два дня после того досадного случая в спальне Горго.

Горго сразу призналась Леониду, что она влюблена в Леарха. При этом Горго, как могла, выгораживала Дафну.

По спартанским обычаям вина Горго, собственно говоря, и не считалась виной. Увлечение царицы юношей, увенчанным победными венками в Олимпии и Немее, только подтверждало ее выдающиеся душевные качества. Единственно, о чем Горго не следовало забывать, как жене царя, так это о соблюдении нравственных приличий.

С этого и начал Леонид разговор по душам с Горго.

— Мне ведомо, что супружество со мной тебе в тягость, — молвил Леонид. — Наш брак с самого начала был похож на холодный очаг, в котором никогда не вспыхнет огонь. Поверь, Горго, я взял тебя в жены, повинуясь воле эфоров. Ты всегда была для меня как дочь. Я и не предполагал, что по прихоти судьбы мне придется стать твоим мужем и обагрить нашу постель твоей девственной кровью. Что делать, царям порой приходится платить за трон очень высокую плату! Царю Эдипу, например, пришлось жениться на собственной матери, которая родила от него детей. Эдипа извиняет лишь то, что он к моменту свадьбы не знал, что его невеста доводится ему матерью. А что извиняет меня? Глядя в твои грустные глаза, Горго, мне иногда кажется, что я не заслуживаю никакого прощения за то, что сделал тебя несчастной.

Сказанное Леонидом глубоко тронуло Горго, которая и до этого знала, что Леонид не без душевных терзаний сходится с нею на ложе, а затем тайком навещает Мнесимаху, свою прежнюю жену. Вот почему Горго не стала лгать и изворачиваться, но сразу поведала Леониду о своих чувствах к Леарху.

Леонид сел на скамью рядом с Горго и мягко обнял ее за плечи. Это объятие Леонида вдруг напомнило Горго ее детство. Она враз притихла, смиренная то ли нахлынувшими воспоминаниями, то ли добрым голосом Леонида.

— Я рад, что твоя любовь к Леарху взаимна, — продолжил Леонид. — Вы можете встречаться здесь, я не против этого. Это даже замечательно, Горго, что именно в доме своего отца ты обретешь истинное женское счастье.

Леонид тяжело вздохнул. Его всегда посещала печаль, когда он упоминал при Горго своего старшего брата, ее отца.

Растроганная Горго обвила руками шею Леонида, уткнувшись лицом в его густые светлые волосы. Ей нестерпимо захотелось разрыдаться. Такого с Горго еще не бывало, поэтому она пребывала в некотором смятении.

Персидским войском в Сирии и Финикии командовал сатрап Гидарн, сын Гидарна. Это был человек смелый и властный, связанный с персидским царем не только дружбой, но и родством. Гидарн был женат на двоюродной сестре Ксеркса.

К этому-то человеку прибыли Сперхий и Булис, оказавшись в городе Дамаске. Позади у них был долгий путь по морю со стоянками на различных островах. Когда лаконское судно бросило якорь в финикийском городе Сидоне, то Сперхий и Булис попросили тамошнего правителя указать им дорогу в ставку местного персидского сатрапа. Финикийцы помогли спартанским послам перебраться через горы, отгораживавшие сирийскую равнину от морского побережья, и привели их в Дамаск.

Гидарн принял спартанских послов с подчеркнутым уважением. Он знал, что Лакедемон является сильнейшим государством в Элладе. Послы были размещены во дворце сатрапа. Они обедали за одним столом с Гидарном, к их услугам были рабы и наложницы Гидарна. Роскошь, в какой жил Гидарн, произвела на спартанских послов сильнейшее впечатление.

Особенно был потрясен всем увиденным Булис, которому еще не доводилось пробовать столь изысканные яства, пить такие вкусные вина и соки, делить ложе с изумительными по красоте рабынями, купаться в ванне из оникса, наполненной водой, смягченной ароматной эссенцией из мирры и лепестков роз. Дворец сатрапа казался Булису сказочными чертогами в сравнении с маленькими и неказистыми домами спартанских граждан. Мозаичный мраморный пол, массивные витые колонны с капителями, увенчанными медными бычьими головами, высокие дверные проемы с закругленным верхом, барельефы на стенах, широкие парадные лестницы — все это казалось простоватому Булису каким-то чудом! Он мог подолгу разглядывать узоры на полу или какой-нибудь удививший его предмет вроде флюоритовой вазы или алебастрового светильника в виде газели. Поражали Булиса и одежды знатных персов из тонкой дорогой ткани самых ярких расцветок, с диковинным орнаментом и вышивкой. Местная знать умащалась благовониями. Стоимость этих благовоний была столь высока, что эллины у себя на родине использовали благовония только при процедурах жертвоприношений богам.

«Персидские вельможи поистине живут, как боги! — делился Булис своими впечатлениями со Сперхием. — Даже самые знатные и богатые из спартиатов по сравнению с Гидарном и его приближенными просто жалкие бедняки! В спартанской казне нет столько денег, сколько тратит Гидарн на одно пиршество с друзьями!»

Сперхий видел, что Гидарн намеренно старается поразить своим богатством его и Булиса, то и дело намекая им, что все персидские сатрапы богаты, как и он, но персидский царь богаче всех сатрапов, вместе взятых. Сперхий несколько раз заговаривал с Гидарном о том, что они как раз и направляются к персидскому царю. Сперхий просил, чтобы Гидарн дал им провожатых и отправил их в Сузы, где пребывает Ксеркс. Однако Гидарн явно не торопился расставаться со спартанскими послами, всякий раз находя различные отговорки. Главной причиной задержки послов в Дамаске, по словам Гидарна, является жара, которая стоит в эту пору года в местности, через которую Сперхию и Булису нужно проехать по пути в Сузы. Самое лучшее для спартанских послов, говорил Гидарн, это переждать жару у него в Дамаске, не подвергая себя ненужным лишениям в дороге.

«Двинувшись в путь в нежаркую погоду, вы сможете лучше рассмотреть красоты нашей обширной державы, — молвил Гидарн Сперхию и Булису. — К тому же Ксеркса теперь нет в Сузах. Царь царей обычно на все лето уезжает в Экбатаны, свою другую столицу. Там кругом горы и потому прохладно».

Гидарн лукавил.

На самом деле из-за восстания в Вавилоне Ксеркс в это лето не покидал Сузы. Гидарн задержал спартанских послов в Дамаске по той причине, что путь в Сузы пролегает через охваченные восстанием земли. Спартанские послы не должны были видеть и знать о том, что хотя бы в малейшей мере умаляет могущество Персидской державы.

Не рвался в дорогу и Булис, который старался внушить Сперхию, что Судьба даровала им прекрасную возможность вкусить таких благ, о которых в Лакедемоне никто не может и мечтать.

— Не забывай, дружище, что мы с тобой искупительная жертва, — молвил Булис Сперхию так, чтобы никто из персов этого не услышал. — Ксеркс немедленно прикажет умертвить нас, как только узнает о цели нашего приезда. Неужели тебе так не терпится умереть?

— Хочу тебе заметить, друг мой, что над нашим отечеством довлеет проклятье богов, — заявил на это Сперхий. — Кто знает, во что еще может вылиться это проклятье для спартанцев, кроме запрета воевать. Может, в Лаконике уже наступил мор или засуха погубила посевы. А ты твердишь мне про какие-то блага, чуждые эллинам. Стыдись, Булис! Чем скорее мы с тобой умрем, тем вернее наступит избавление для лакедемонян от гнева Талфибия.

Булис согласился со Сперхием, изобразив раскаяние, но было видно, что слова его неискренни, что пребывание во дворце Гидарна доставляет ему огромное удовольствие и умирать за отечество он явно не торопится.

Все это злило Сперхия, но он ничего не мог поделать. Ему оставалось только ждать, когда спадет жара.

Ожидание длилось целый месяц.

К концу июля восставшие вавилоняне были разбиты персами.

Спартанские послы наконец-то покинули гостеприимный Дамаск.

Когда люди Гидарна сообщили Ксерксу, что к нему едут спартанские послы, то царь царей преисполнился торжествующего самодовольства. Ксеркс призвал к себе Демарата, который числился среди царских советников.

— Помнишь, Демарат, когда-то я спросил тебя, какие из греческих государств добровольно покорятся персидскому царю, а какие станут воевать с персами до последней возможности, — сказал Ксеркс. — В ту пору мой отец Дарий собирал войско, желая отплатить афинянам за свое поражение под Марафоном. Ты ответил мне, Демарат, что не можешь говорить за прочие эллинские государства, но скажешь только про спартанцев. С твоих слов выходило, что Спарта никогда не покорится персидскому царю, что спартанцы будут сражаться с персами, даже если вся остальная Греция сложит оружие. Ты помнишь свои слова, Демарат?

Демарат не стал отпираться.

— Да, царь, — сказал он, — именно так я и говорил. И готов повторить это еще раз!

— Ты, может, еще поклянешься своей головой, Демарат, в том, что спартанцы не убоятся войны со мной? — промолвил Ксеркс, с каким-то пристальным ожиданием изучая лицо спартанского изгнанника.

Персидские вельможи, присутствующие при этом, не скрывали своей неприязни к Демарату. Им не нравилось, что этот спартанец вошел в круг самых доверенных лиц Ксеркса.

— Я готов поклясться чем угодно, царь, — проговорил Демарат. — Я твердо знаю, что спартанцы лягут костьми все до одного, но не покорятся тебе. Над спартанцами владычествует закон, запрещающий им склонять голову перед неприятелем, как бы силен он ни был.

— В таком случае, друг мой, скоро ты лишишься головы. — Ксеркс скорбно вздохнул. — В Сузы направляется спартанское посольство. Я не знаю, каким образом до спартанцев дошел слух о том, что я собираюсь в поход на Элладу. Однако в Спарте, как видно, здравомыслящие люди решили замириться со мной наперед всех прочих эллинов.

Демарат не смог удержаться от снисходительной усмешки. Он опустил голову, чтобы царь не заметил этого.

Но Ксеркс слишком пристально взирал на Демарата.

— Чему ты усмехаешься? — нахмурился царь. — Я погляжу, как ты будешь усмехаться, когда спартанские послы падут ниц передо мной!

— Не сочти меня дерзким, царь, но ни кланяться тебе, ни падать ниц спартанские послы не станут, — сказал Демарат. — Я не знаю, что побудило спартанцев направить сюда послов. Однако я уверен, что это не связано с намерением спартанских властей принести тебе свою покорность. Царь, прости меня за прямоту.

— А если ты ошибаешься, Демарат? — произнес Ксеркс после краткой паузы. — Если спартанцы все же устрашились войны со мной, что тогда?

— Я могу ошибаться в чем угодно, царь, но только не в этом, — промолвил Демарат, смело глядя в глаза Ксерксу.

Упорство Демарата не понравилось царю, которому льстецы из его окружения уже успели наговорить угодливых речей о том, что Эллада скорее всего покорится владыке Азии без войны. Недавние победы персов над египтянами и вавилонянами наверняка произвели впечатление на западных эллинов, молвили царские приближенные. И вот результат — Спарта отправила послов к персидскому царю.

— Ступай, Демарат, — раздраженно бросил Ксеркс. — Через три дня спартанские послы будут здесь. Если слова твои не подтвердятся и спартанцы принесут мне свою покорность, тогда ты останешься без головы!

Демарат поклонился царю, но не столь низко, как это делают персы, и удалился.

И вот наступил день, когда спартанские послы предстали перед царем царей. Вся персидская знать собралась в тронном зале сузийского дворца, чтобы увидеть посланцев Спарты.

Ксеркс, восседавший на троне под пурпурным балдахином, с любопытством разглядывал двух рослых плечистых мужей в коротких плащах, в сандалиях на босу ногу. Длинные светлые волосы обоих послов были тщательно расчесаны. Ксеркса удивило то, что у послов имелись бороды, но не было усов. Не понравилось Ксерксу и то, что на послах не было ни золотых, ни серебряных украшений, а одежда на них была из грубой льняной ткани.

«Либо спартанцы крайне бедны, либо все они отъявленные невежи, если их послы в таком виде являются на прием к самому могущественному из царей!» — промелькнуло в голове у Ксеркса.

Ксеркс окончательно уверился во втором своем предположении, когда увидел, что послы наотрез отказываются поклониться ему до земли. Царские телохранители попытались силой принудить послов к этому, но те сопротивлялись с такой яростью и упорством, что было очевидно: они скорее умрут, чем согнут спину перед владыкой персов.

По приказу царя персидская стража оставила послов в покое.

Ксерксу не терпелось узнать, что привело к нему гордых спартанцев.

— Царь мидян! — заговорил один из послов, его слова толмач сразу переводил на персидский язык. — Лакедемоняне послали нас сюда как искупление за убитых в Спарте персидских глашатаев. Мы в твоей власти, царь. И мы готовы умереть.

Ксеркс, удивленный и разочарованный, откинулся на спинку трона. Такого оборота он совсем не ожидал!

Царь царей пожелал узнать мнение своих приближенных.

Знатные персы наперебой советовали Ксерксу казнить этих двоих спартанцев не только во имя мести за давнишнее убийство в Спарте персидских посланцев, но и за их дерзкий отказ склонить голову перед персидским царем.

Ксерксу пришлась не по душе кровожадность его вельмож.

Обращаясь к спартанским послам, Ксеркс сказал, что он не поступит подобно лакедемонянам, презревшим обычай, священный для всех людей. Царь не желает подражать спартанцам в том, что достойно порицания, а потому он отпускает послов живыми и снимает с их сограждан вину за давнее злодеяние.

Ксеркс не только не причинил послам никакого вреда, но и одарил их по-царски.

Убедившись в правоте Демарата и ценя его за неизменную искренность, Ксеркс сделал щедрые подарки и ему. Демарату было позволено встретиться со спартанскими послами там, где он пожелает. Демарат пригласил послов к себе домой.

Дабы печальное состояние Дафны не повлияло на ее еще не родившегося ребенка, Горго поселилась у своей лучшей подруги, желая быть ей опорой в этот трудный период. Если Горго было необходимо отлучиться к сыну или по какому-то другому делу, то она оставляла Дафну на попечение Астидамии, которая тоже немало времени проводила у дочери.

С рождением сына Дафна наконец-то обрела некоторое душевное равновесие. Теперь ей было чем себя занять. Родившийся младенец был наречен Сперхием. Не доверяя служанкам, Дафна ухаживала за своим первенцем сама.

Геро, супруга Булиса, выждав положенный срок траура, отправилась к гармосину той городской комы, где она жила, и потребовала, чтобы тот поскорее подыскал ей другого мужа. Гармосином Киносуры в ту пору оказался человек, весьма падкий на женщин. Геро незамедлительно воспользовалась этим. Она отдалась гармосину прямо в помещении, где находился гражданский архив Киносуры. Этим своим поступком Геро расположила к себе гармосина Зевксиппа. По вечерам Зевксипп зачастил в дом Геро, прямо в постели с нею обсуждая кандидатуру того или иного вдовца, сведения о которых он собирал в течение дня.

В результате Геро остановила свой выбор на старейшине Феретиаде, хотя тому было уже за шестьдесят. Год назад Феретиад схоронил жену, с которой он прожил больше тридцати лет. Сын Феретиада пал в сражении с аргосцами еще в царствование Клеомена, дочери его давно были замужем.

Для честолюбивой Геро Феретиад был привлекателен тем, что он происходил из древнего уважаемого в Спарте рода, имел обширные пастбища и большие стада коров, коз и овец. Для лакедемонян в те времена земля и скот являлись главным мерилом богатства. Геро знала также, что Феретиад имеет довольно много и звонкой монеты, занимаясь продажей породистых лошадей через подставных лиц. Богатые люди в Спарте, вроде Феретиада, дабы хоть как-то соблюсти закон, запрещавший спартанцам обогащаться золотом и серебром, держали свои деньги в государственной казне, откуда они всегда могли взять на свои нужды необходимую сумму. Подобное использование государственного казнохранилища могли позволить себе только самые знатные из спартанцев, чьи родословные восходят к легендарным царям и героям. Впрочем, за хранение денег в государственной казне взимался определенный процент, выплачивать который было по плечу далеко не каждому состоятельному гражданину Спарты.

Феретиад решился взять в жены Геро в основном потому, что нуждался в сыне-наследнике. Немалая заслуга в этом деле принадлежала гармосину Зевксиппу, который, лично встречаясь с Феретиадом, сумел в столь выгодном свете представить ему Геро, что у того исчезли всякие сомнения относительно этой женитьбы. Став женой Феретиада, Геро очень скоро зачала от него ребенка. При этом любвеобильная Геро продолжала тайком встречаться и с Зевксиппом.

Однажды в гости к Дафне пришел царь Леотихид. Он завел речь о том, что к нему из Тегеи приехал друг, известный тамошний художник.

— Ксанф собирается написать картину под названием «Скорбящая Деметра». В Спарту Ксанф приехал с единственным намерением: найти подходящий женский образ, — молвил Леотихид, взирая на Дафну каким-то странным оценивающим взглядом.

Дафна, только что уложившая сына спать, выглядела немного утомленной. Ей самой хотелось лечь и вздремнуть, поэтому она была совсем не рада визиту Леотихида, хотя и старалась не показывать этого.

— Неужели во всей Тегее для Ксанфа не нашлось подходящего женского образа? — проговорила Дафна, складывая в корзинку смятые детские пеленки и не глядя на гостя.

— Тегея не столь крупный город по сравнению со Спартой, — сказал Леотихид, устраиваясь поудобнее на стуле. — Ты бывала там?

— Всего лишь однажды, — ответила Дафна, по-прежнему не глядя на Леотихида.

— Я предложил Ксанфу взглянуть на тебя, милая Дафна, — после недолгого молчания промолвил Леотихид. — Мне кажется, твой внешний образ идеально подходит для его замысла.

— Я для тебя не милая! Запомни это. — Дафна наградила Леотихида прямым холодным взглядом.

— Хорошо, хорошо! — закивал Леотихид, знавший про неукротимый нрав Дафны. — Не сердись. Я все понял. Так ты позволишь Ксанфу взглянуть на тебя? — просительным голосом добавил он.

По лицу Дафны было видно, что она собирается ответить отказом.

— Пойми, Дафна, мой друг занят серьезным делом, — заговорил Леотихид с мягкой настойчивостью, спеша упредить ее отказ. — Эту картину Ксанфу заказали коринфяне, наслышанные про его мастерство. В каком-то смысле это богоугодное дело, ведь творение Ксанфа граждане Коринфа хотят поместить в портике храма Деметры. Прошу тебя, отнесись к моей просьбе серьезно и без раздражения.

Строгое лицо Дафны смягчилось. После краткого раздумья она произнесла:

— Ладно, я согласна. Когда ты приведешь сюда этого художника, или мне нужно самой прийти к нему?

— Никуда не нужно идти, Дафна, — обрадованно проговорил Леотихид, поднимаясь со стула. — Ксанф уже стоит у дверей твоего дома. Сейчас я позову его.

Леотихид поспешил к выходу.

— Подожди! — окликнула его Дафна. — Мне нужно переодеться.

— Переодевайся! — на ходу отозвался Леотихид. — Мы с Ксанфом будем ждать тебя в прихожей.

Открыв сундук с платьями, Дафна принялась выбирать, в каком пеплосе ей предстать перед художником. Она небрежно бросала на постель свои роскошные наряды самых ярких расцветок, из тонкой ткани. Конечно, ей есть во что принарядиться! Дафна брала то одно, то другое платье, прикладывая к себе поверх траурного химатиона и глядя на себя в бронзовое зеркало, которое держала перед ней рабыня.

Желтый пеплос напомнил Дафне о дне рождения Сперхия: она впервые надела его на этом семейном торжестве. В голубом пеплосе Дафна встречала мужа после победоносной войны на Крите. Красная стола была подарена Дафне Сперхием на годовщину их свадьбы. Сперхию всегда нравился красный цвет. В сиреневом наряде Дафна встречала мужа, когда он вернулся с Немейских игр. Женщинам было запрещено присутствовать на любых общегреческих состязаниях.

Каждый из нарядов пробуждал в памяти Дафны счастливые картины ее былой жизни, когда Сперхий был с нею. Развернув перед собой очередной пеплос, Дафна вдруг сердито швырнула его обратно в сундук. С мрачным лицом Дафна опустилась на край ложа и задумалась. Имеет ли она право прихорашиваться для постороннего мужчины, в то время как ее супруг обрек себя на добровольную гибель ради Спарты? Сперхия нет больше, но не оскорбит ли Дафна память о нем, пожелав выглядеть привлекательной для какого-то заезжего живописца?

Эта внутренняя борьба, видимо, отразилась на лице у Дафны, так как рабыня, державшая в руках зеркало, участливо сказала ей:

— Сперхия не вернуть, но жизнь продолжается, госпожа.

Дафна обожгла рабыню суровым взглядом.

— Да, Сперхия я потеряла навсегда, но это не означает, что я с легкостью забуду дни, проведенные с ним вместе.

— Леотихид и этот живописец прибыли к тебе не на смотрины, госпожа, — заметила рабыня, отложив зеркало в сторону. — Нет ничего зазорного в том, если ты выйдешь к ним нарядно одетой. И не с такой прической.

— Придержи язык! — огрызнулась Дафна. — Я сама знаю, как себя вести и в чем появляться перед гостями! Приберись тут. И не вздумай появляться в мегароне, покуда Леотихид и его друг не уйдут отсюда.

Рабыня покорно склонила голову.

В ожидании Дафны Леотихид и Ксанф прогуливались по мегарону, разглядывая настенные росписи, выполненные сочными яркими красками. Чья-то опытная рука изобразила на стенах мегарона сцены из мифов, связанные с подвигами Геракла.

— Ты сам говорил мне, что тебе нужна молодая красивая женщина, синеглазая, густоволосая, с чувственными устами, гибкой шеей и прекрасным станом, — негромко молвил Леотихид, слегка наклонившись к невысокому тегейцу. — Я сразу подумал про Дафну. Я мог бы свести тебя с Дафной на вчерашнем празднике, друг мой, если бы она пришла на площадь Хоров. К сожалению, эфоры запретили Дафне появляться на торжествах в траурном одеянии, которое она не снимает по своему мужу, хотя все сроки траура уже миновали…

— Скажи, не Энопион ли расписывал эту стену? — спросил Ксанф. — Очень похоже на его стиль.

Леотихид не успел ответить на этот вопрос. Краем глаза он увидел появившуюся в мегароне Дафну и слегка подтолкнул локтем Ксанфа, желая отвлечь его от созерцания настенной росписи.

— Мой друг, а вот и прекрасная Дафна! — с широкой улыбкой произнес Леотихид, делая плавный жест рукой в сторону хозяйки дома. — Ксанф, вглядись в это божественное лицо, в эти дивные очи! И ты сразу узреешь облик скорбящей Деметры.

Живописец поприветствовал вошедшую Дафну, сразу попросив у нее прощения за свой, быть может, неуместный визит, ввиду ее печали по умершему супругу.

Дафна стояла перед гостями прямая, невозмутимая, в темных длинных одеждах, со слегка растрепанной прической. Ее взгляд был неприветлив, хотя она и попыталась улыбнуться, обратившись к тегейцу с ответным приветствием.

Ксанф заговорил было о своей будущей картине, о поисках натурщицы для нее…

Дафна прервала его, сказав, что все это ей уже известно от Леотихида.

Ксанф смутился. Прямой пронизывающий взгляд Дафны и ее властный голос вогнали живописца в состояние смятенной робости, поскольку он всегда терялся в присутствии красивых женщин.

Леотихид пришел на помощь другу. Он приблизился к Дафне и попросил ее встать там, где посветлее. При этом царь выразительными жестами повелевал Ксанфу не стоять столбом, но успевать разглядывать Дафну со всех сторон.

Дафна повиновалась Леотихиду и даже сняла с головы темное покрывало. Негромкий голос Леотихида, его мягкие прикосновения слегка заворожили Дафну, как и пристальное внимание, с каким Ксанф оглядывал ее с головы до ног, то подходя к ней, то удаляясь от нее на несколько шагов. С уст живописца срывались восхищенные замечания: «Прекрасно!.. Бесподобно!.. Настоящая богиня!..»

— А я что тебе говорил! — заметил Леотихид с самодовольной улыбкой. — Теперь-то ты видишь, что я был прав!

Поворачивая Дафну боком к живописцу и слегка приподнимая ее голову за подбородок, Леотихид недовольно шепнул ей:

— Зачем эти унылые одежды? Ты же сказала, что переоденешься.

— Отстань! — сквозь зубы ответила Дафна.

Наконец живописец с нескрываемой радостью объявил, что Дафна именно та натурщица, какая ему нужна.

— Это будет превосходная картина, клянусь Аполлоном! — воскликнул Ксанф, несколько раз притопнув ногой, не в силах сдерживать свои бурные эмоции.

— И что из этого следует? — спросила Дафна, взглянув на Леотихида, протянувшего ей обратно темное покрывало.

— Из этого следует, что мой друг завтра приступит к работе, а ты будешь ему позировать, — с мягкой улыбкой ответил Леотихид. — Милая моя, ты предстанешь на картине в образе богини Деметры!

— У меня нет времени заниматься всякой ерундой! — отрезала Дафна. — Мне нужно ухаживать за сыном. И вообще, я в трауре. Поэтому извините и прощайте!

— Но, Дафна… — взмолился было Леотихид.

— Я сказала нет! — В больших красивых глазах Дафны сверкнули огоньки зарождающегося гнева. — Уходите! В Спарте полно молодых привлекательных женщин и кроме меня.

Опечаленные и раздосадованные, Леотихид и Ксанф собрались уходить. Но внезапно на пороге появилась Горго. Она пришла на выручку к Леотихиду и его другу, когда узнала о цели их визита. Горго не без труда, но все-таки убедила Дафну стать натурщицей тегейца.

Когда Леотихид и Ксанф ушли, Горго принялась недовольно выговаривать подруге:

— Ну что ты изводишь себя, Дафна! Сними же наконец эти черные одежды! От такой печали у тебя могут появиться морщины на лице. И ладно бы только это. У тебя может пропасть молоко, ведь ты кормящая мать. Вспомни, Сперхий запретил тебе долго горевать о нем. Если смерть все равно неизбежна для всякого человека, то лучше принять это неизбежное зло с пользой для отечества, чем, доживя до старости, стать обузой самому себе и государству. Это слова твоего мужа.

Дафна не стала спорить с Горго, дав понять ей взглядом, что она станет бороться со своей печалью и снимет с себя траурные одежды.

Ксанф пригласил Дафну позировать в дом Леотихида, где были созданы все условия для этого. Сначала Ксанф сделал наброски углем и мелом на широкой грифельной доске. Художник заставлял Дафну, сидящую на стуле, то повернуться к нему лицом, то сесть вполоборота, то поднять голову повыше, то опустить взор к полу… Наброски с грифельной доски Ксанф перерисовывал на тонкую деревянную доску, используя при этом черную тушь. В руке художника появлялась то заостренная палочка, то маленькая кисточка, то другая палочка с широкой лопаточкой на конце.

Дафна обычно приходила утром и позировала Ксанфу до полудня. В полдень Ксанф делал перерыв в работе. Дафна уходила домой, чтобы покормить сына. Уложив сына спать и оставив его на попечение Горго, Дафна снова появлялась в мастерской художника, позируя ему еще часа два-три. После этого ее дневной сеанс как натурщицы заканчивался. Дафна и не предполагала, что просто сидеть или стоять, не шевелясь, такое трудное занятие. Всякий раз возвращаясь от Ксанфа к себе домой, Дафна чувствовала, как сильно у нее ноют от усталости спина, шея и плечи.

После четырех дней позирования Дафне было позволено взглянуть на рождающуюся под кистью художника картину.

На большой гладкой доске, покрытой бледно-серой грунтовкой, Ксанфом были сделаны выразительные наброски яркими, пахнущими толокняным маслом красками. В центре картины находилась скорбящая Деметра в длинном темном пеплосе. Позади богини виднелись белые колонны и двускатная крыша храма; дальний горизонт замыкали холмы, поросшие густым лесом.

Придирчивый взгляд Дафны не отыскал ни малейшей погрешности в работе живописца. Деметра как две капли воды была похожа на нее, хотя черты печального лица богини и некоторые элементы прически еще не обрели полной законченности.

— А ты говоришь, что мне не идет траурное одеяние, — заметила Дафна находившемуся тут же Леотихиду, горделиво кивнув на картину.

— Это сюжет, милая, — глубокомысленно изрек Леотихид. — Сюжет, выбранный художником. Реальная жизнь гораздо многограннее и жестче приемов искусства, вот в чем дело. По сюжету ты прекрасно смотрелась бы на картине и в образе амазонки, убивающей своего врага. Однако пройдись-ка по улицам Спарты в залитой кровью одежде, с окровавленным мечом в руке, и на тебя все вокруг станут взирать не с восхищением, а с опаской.

Дафна невольно задержала свой взгляд на Леотихиде, его рассуждение удивило ее. А она-то всегда считала Леотихида недотепой и пустозвоном. Выходит, не зря Ксанф иногда советуется с Леотихидом. Видимо, Леотихид понимает в живописи не меньше Ксанфа, если выдает подобные умозаключения.

…В то утро Дафна, как обычно, отправилась позировать живописцу.

Солнце только-только выглянуло из-за кромки дальних гор; было довольно прохладно. По серебристо-серому с просинью небу медленно плыли облака.

Деревья за высокими каменными заборами робко шелестели листвой, чувствуя на себе слабое дыхание ветра. Веселый птичий гомон, доносясь отовсюду, сливался с топотом копыт, скрипом повозок, гулом людских голосов. Дафну обгоняли не только повозки, но и всадники. Весь этот поток сельских жителей-периэков двигался по главной улице Спарты к торговой площади.

Дафна свернула с главной улицы в боковой переулок, не желая дышать поднятой кверху пылью. Узкими кривыми переулками Дафна вышла на другую широкую улицу, которая тоже вела к дому Леотихида, хотя этот путь был значительно длиннее. Зато здесь не было потока приезжих торговцев. Подходя к площади Собраний, Дафна удивилась множеству людей в столь ранний час. В воздухе ощущалось что-то радостное и неистовое; нечто похожее на смятение катилось от дома к дому, из переулка в переулок, подобно морскому валу, увлекая за собой мужчин и женщин.

Дафна в растерянности остановилась, не понимая, что происходит, глядя на пробегающих мимо людей. Ее толкали, на нее натыкались, кто-то нечаянно наступил ей на ногу.

Неожиданно перед Дафной возник Клеомброт в наспех наброшенном плаще, его глаза радостно сверкали.

— Что ты стоишь тут, как статуя! — гаркнул он прямо в лицо Дафне. — Ты что, ничего не знаешь?.. О боги! Она ничего не знает!

— А что я должна знать? — недоумевающе спросила Дафна. — И вообще, куда все спешат?

— Твой муж вернулся из Азии живой и невредимый, он теперь у эфоров. — Клеомброт радостно встряхнул Дафну за плечи. — Все сограждане спешат посмотреть на Сперхия. Разве это не чудо?

— А Булис? Где Булис? — промолвила Дафна, не веря своим ушам.

— Булис вернулся вместе со Сперхием, — ответил Клеомброт. — Они оба целы и невредимы!

— Клеомброт, я сейчас заплачу! — пробормотала Дафна, чувствуя, как ее глаза наполняются слезами.

— Плачь, милая! Сегодня тебе можно плакать! — воскликнул Клеомброт, увлекая Дафну за собой.

Появление в Спарте Сперхия и Булиса после пяти месяцев отсутствия стало для спартанских властей небывалым потрясением прежде всего потому, что никто не ожидал такого великодушия от персидского царя. Эфоры и старейшины были изумлены еще и тем, что гнев Талфибия сменился его милостью к спартанцам, хотя расплата смертью за смерть так и не состоялась, вопреки оракулу из Додоны.

Сперхия и Булиса расспрашивали порознь. В то время как со Сперхием беседовали эфоры, Булис в другом помещении герусии отвечал на вопросы старейшин. В расспросах эфоров и старейшин подспудно чувствовалось подозрение в том, не приложили ли Сперхий и Булис усилия к тому, чтобы выпросить для себя пощаду у персидского царя.

Булис сразу почувствовал такую подоплеку и не смог удержаться от упреков в адрес старейшин.

— Меня и Сперхия посылали к персидскому царю, дабы избавить Лакедемон от гнева Талфибия, — молвил Булис, вызывающе взирая на геронтов. — Насколько мне известно, гнев Талфибия больше не довлеет над спартанцами. Поэтому всякие подозрения и намеки на то, будто мы со Сперхием якобы устрашились смерти и сумели каким-то образом договориться с Ксерксом, просто смешны и нелепы. Неужели наших сограждан не радует то, что избавление Спарты от гнева богов было достигнуто не ценой нашей со Сперхием крови? А может, вы все, уважаемые, просто досадуете на то, что Ксеркс оказался на деле не столь кровожадным, как вам того хотелось бы?

Старейшины постарались заверить Булиса в том, что все они, конечно же, рады такому повороту событий. А что касается подозрений, то тяжесть их не настолько велика, чтобы придавать этому значение. Ведь в пользу Булиса и Сперхия говорит то, что гнев Талфибия наконец-то иссяк.

Сперхий заинтриговал эфоров, упомянув им о своей встрече с Демаратом.

— Ты виделся с Демаратом в присутствии персов? — поинтересовался Евксинефт.

— Я виделся с ним с глазу на глаз, — ответил Сперхий. — Мы с Булисом провели три дня в доме Демарата. Это было в Сузах.

Лица эфоров напряглись, словно они услышали не совсем то, что желали бы услышать.

— И как поживает в Сузах наш изгнанник? — язвительно спросил кто-то из эфоров.

Сперхий правдиво поведал о том, что жилище Демарата на чужбине гораздо удобнее и просторнее его дома в Спарте. Рассказал Сперхий и о том, что Демарат пользуется доверием Ксеркса.

— Значит, Демарат неплохо устроился у персов и возвращаться в Спарту не собирается, — промолвил Евксинефт, как бы подводя итог и намекая, что на этом разговор о Демарате можно прекратить.

По лицам эфоров и впрямь было видно, что их занимает отнюдь не Демарат, а то, почему Ксеркс и Гидарн одарили спартанских послов такими щедрыми подарками.

— Ты и Булис покидали Спарту, имея на себе лишь одежду. Вернулись же вы оба обладателями таких богатств, что для их перевозки понадобилась повозка, — сказал Евксинефт. — Как ты все это объяснишь, Сперхий?

— Со слов Демарата выходит, что дары, полученные мною и Булисом от Ксеркса, есть самые обычные царские подношения любым послам, которые время от времени приезжают к персидскому владыке, — пожал плечами Сперхий.

— Положим, Демарат не лгал и царские дары чужеземным послам — это персидский обычай, — опять заговорил Евксинефт. — Но чем объяснить щедрость Гидарна, вот в чем вопрос. Неужели Гидарн тоже следовал какому-то обычаю?

— Я полагаю, что Гидарн желал добиться нашего расположения, только и всего. — Сперхий опять пожал плечами. — По своей натуре Гидарн очень щедрый человек.

— А может, Гидарн пытался подкупить тебя и Булиса? — В голосе Евксинефта прозвучали вкрадчивые нотки.

Тон эфора-эпонима и выражение его лица рассердили Сперхия, поэтому он ответил довольно резко:

— Ну, вы тут решайте, в чем я провинился перед Спартой, вернувшись из Азии с грудой персидских даров. А у меня нет желания выслушивать ваши глупые намеки! Меня ждут жена и друзья, по которым я соскучился.

Сперхий поднялся со стула и решительно направился к выходу.

У самых дверей он обернулся к эфорам и с горечью произнес:

— Как скоро вы забыли про все мои прошлые заслуги, увидев дарованное мне персидское золото. Пока я был беден, то был хорош во всем. Ну или почти во всем, если припомнить ту злосчастную рану в спину. Обретя же богатство, я сразу стал в ваших глазах человеком, способным на предательство.

Сперхий скрылся за дверью, намеренно захлопнув ее с силой.

— А он держался вызывающе! — недовольно проронил эфор Архандр, переглянувшись с коллегами. — В Азию уезжал один Сперхий, а вернулся оттуда совсем другой.

— Еще бы! Сперхий теперь богаче всех нас, вместе взятых, — заметил кто-то.

— Что ж, теперь можно смело штрафовать Сперхия по всякому пустяку, ему есть чем расплачиваться, — прозвучала чья-то насмешливая реплика.

— Не будем опускаться до подобных поступков, друзья мои, чтобы нас не заподозрили в зависти, — хмуро проговорил Евксинефт и распустил заседание.

Однако Зависть уже расправила крылья над Сперхием и Булисом. Зависть ежедневно стучалась к ним домой вместе с согражданами, приходившими в гости якобы расспросить бывших послов обо всем увиденном ими в Сузах. На деле же каждому незваному гостю хотелось своими глазами взглянуть на персидские подарки. Эти дары в доме Булиса лежали на самом видном месте и сразу бросались в глаза. Сперхий же убрал персидское золото в сундук, показывая гостям лишь малую его часть, полагая, что спартанцам более пристало любоваться позолоченным оружием, а не расшитыми золотом тряпками, серебряными сосудами и грудой золотых монет. Тем не менее завистливые языки уже нашептывали втихомолку, мол, Сперхий не зря прячет персидские дары. По всей видимости, у него сокровищ больше, чем у Булиса.

Желая положить предел слухам и домыслам, Сперхий сдал в казну все деньги, подаренные ему Ксерксом. Серебряные сосуды и роскошную мидийскую одежду Сперхий посвятил богине Афине, а золотые украшения он отнес в храм Аполлона Карнейского. Несколько золотых безделушек Сперхий подарил Дафне и ее матери в знак благодарности, что они выходили его первенца. Не забыл Сперхий и про Горго, подарив ей золотую диадему, украшенную рубинами.

Булис, в отличие от Сперхия, никому ничего не дарил и тем более не собирался сдавать свое золото в казну.

«Это золото помогло мне заново родиться, — не без самодовольства говорил Булис родственникам и друзьям. — До поездки в Азию я был беден и прозябал в филархах. Теперь же я окружен почетом и уважением!»

Эфоры восстановили Сперхия в звании лохага, а Булиса из младших военачальников перевели в пентакосиархи. Оба были освобождены от всех налогов, а также получили право занимать самые почетные места на любых торжествах.

Пойти на такой шаг эфоров вынудил старейшина Евриклид, который произнес речь в защиту Сперхия и Булиса, желая отвести от них всякие подозрения в стяжательстве и трусливом поведении во время их пребывания у персов.

— Варвары в отличие от эллинов придают богатству гораздо большее значение, и щедрые царские подарки можно расценивать как восхищение Ксеркса самоотверженностью Сперхия и Булиса, — молвил Евриклид. — То же самое можно сказать и про Гидарна. Людям никчемным и трусливым Ксеркс и Гидарн вряд ли подарят что-нибудь. Их щедрость по отношению к Сперхию и Булису есть прекрасное свидетельство того, что и варвары ценят в людях, даже враждебно к ним настроенных, мужество и благородство.

Печально, что среди наших сограждан непременно отыщутся те, кому и в благих делах мерещатся предательство и злой умысел. Неужели в Спарте кому-то в диковинку, что персидский царь богаче всех земных царей, что щедрость персов есть обратная сторона их тщеславия. Если бы даже Ксерксу разъяснили, что в Лакедемоне чуждаются золота как источника гражданских смут, это не остановило бы его от намерения осыпать Сперхия и Булиса подарками. Ксерксу не понять идеалов гражданского воспитания в Спарте, но это простительно ему, властвующему над рабами. Непростительно нам, свободным людям, попрекать Сперхия и Булиса тем, что они привезли в Спарту золото Ксеркса. Это все равно что упрекать их тем, что они вернулись живыми.

Небывалое потрясение пережила и Геро при виде Булиса, которого она давным-давно похоронила. Геро горько пожалела, что с такой поспешностью вышла замуж за Феретиада, богатства которого по сравнению с сокровищами Булиса, привезенными из Азии, не шли ни в какое сравнение. Геро одолевала лишь одна мысль, как бы ей расторгнуть брак с Феретиадом и вновь заполучить в мужья желанного теперь Булиса. И Геро начала действовать.

Придя домой к Булису, Геро изобразила перед ним слезы радости и одновременно раскаяния. Она валялась в ногах у Булиса, прося прощения за то, что так необдуманно вышла замуж за Феретиада. При этом Геро постоянно повторяла, что связала себя браком с Феретиадом только ради своих детей.

Булис великодушно простил Геро, сказав, что охотно уступает ее Феретиаду вместе с детьми.

От изумления и возмущения Геро на какое-то время лишилась дара речи. Она взирала на Булиса и не узнавала его. Перед ней был человек, от которого так и веяло горделивым самодовольством. В каждом слове Булиса, в каждом его жесте и повороте головы чувствовалась надменность. Обычной замкнутой угрюмости в Булисе теперь не было и в помине. Даже доброжелательность Булиса и та была пропитана небрежной снисходительностью, с какой взрослые порой поучают детей. Это взбесило Геро, ибо в глубине души она по-прежнему считала Булиса недалеким и грубым существом, не способным тонко чувствовать. Не сдержавшись, Геро заметила Булису, что своей поездкой к персидскому царю он избавил Спарту от гнева богов, но тем не менее это деяние не наделило его бессмертием и не поставило вровень с богами.

— Незачем задирать нос, Булис, тем более что тебе это не идет, — сказала Геро, старательно сдерживая рвущееся наружу раздражение. — Будет лучше, если мы поладим с тобой и опять станем супружеской парой. Не забывай, что нас с тобой связывают трое детей.

После этих слов Геро вся доброжелательность в Булисе мигом испарилась, ее сменила неистовая озлобленность. Это была озлобленность человека, которому наступили на больную мозоль. Булис уже не разговаривал с Геро, он орал на нее, как на рабыню, уличенную в краже, изливал на нее ненависть и презрение, которые накопились в нем за годы несчастливой супружеской жизни. У Геро вспыхнули щеки, когда Булис назвал ее грязной потаскухой, родившей троих детей от разных мужчин.

Геро в ответ тоже принялась оскорблять Булиса в той манере, в какой она привыкла это делать, еще будучи его женой. Однако Булис не дал Геро выплеснуть весь запас оскорблений. Он сгреб ее в охапку и вышвырнул из дверей дома на пыльную улицу прямо под ноги случайным прохожим.

После случившегося Геро была готова возненавидеть Булиса, но, и объятая ненавистью, она по-прежнему желала заполучить его обратно в мужья. Это неистовое желание лишало Геро сна и покоя, ибо она узнала от доверенных лиц, что вокруг Булиса так и вьются вдовы и отцы дочерей на выданье. Геро стало известно, что Булис перебирает невест, подобно придирчивому покупателю на рынке. Геро страдала и от того, что ее беременность с каждым днем делалась все заметнее.

Геро стала выискивать способы, чтобы вызвать преждевременные роды. Она собиралась бороться за Булиса, а вынашивание младенца неизбежно должно было помешать ей в этом. Однако Феретиад зорко следил за женой и однажды дал ей понять, кто в доме хозяин. К Геро были приставлены немолодые служанки, которые не спускали с нее глаз. Встречаться с Булисом Геро было строго-настрого запрещено. Если Булис случайно попадался Геро на улице, то служанки тотчас набрасывали ей на голову покрывало, хватали ее за руки и силой волокли в ближайший переулок.

После долгих смотрин и раздумий Булис решил взять в жены Галантиду, дочь знатного спартанца Диакторида. Галантиде было всего семнадцать лет. Свадьбу было решено сыграть сразу по окончании выборов эфоров.

Перед самыми выборами Диакторид и его родня приложили немало усилий, чтобы настроить граждан голосовать за Булиса, который решил добиваться для себя кресла эфора. Булис тайком раздавал персидское золото тем людям, в поддержке которых он особенно нуждался. Никто из знатных спартанцев не отказывался от подарков Булиса. Когда начались выборы, то Булис набрал большее число голосов и стал первым в списке новой коллегии эфоров.

С возвращением из Азии Сперхия работа Ксанфа над картиной сильно замедлилась, поскольку Дафна стала редко приходить позировать, а когда все же приходила, то никак не могла войти в образ скорбящей Деметры.

— Это никуда не годится, клянусь Зевсом! — жаловался тегеец Леотихиду. — Теперь Дафну просто не узнать! Она вся светится от счастья! Я говорю ей, сделай печальное лицо, милая, ведь по сюжету Деметра скорбит о потерянной дочери. Дафна же отвечает, что не может заставить себя быть печальной, так как ее любимый муж снова с нею. Я просто не знаю, что делать.

— Дафну легко понять, друг мой, — улыбнулся Леотихид. — Любовь для нее, как крылья для птицы. Дафна лишилась этих крыльев, когда Сперхий отправился к персидскому царю. С возвращением мужа Дафна вновь обрела свои крылья. Дафне надо дать время, чтобы она в полной мере осознала свою радость, насладилась ласками вновь обретенного мужа. Пусть ее рвущиеся наружу чувства улягутся.

— Что в это время делать мне? — спросил Ксанф.

— А ты, дружище, приступай к работе над другой картиной, на которой пусть будет изображена Афродита, встречающая Адониса, вернувшегося к ней из Аидова царства, — сказал Леотихид. — Чем не сюжет?

— Ты предлагаешь мне писать Афродиту с той же Дафны? — удивился Ксанф.

— Разве Дафна не прекрасна лицом и телом? — Леотихид взглянул на живописца. — Разве в нынешнем своем настроении она не годится для образа радостной Афродиты?

— Если Дафне сменить прическу и снять одежды, то она, пожалуй, подойдет для образа Афродиты. — Ксанф задумчиво погладил пальцами свою небольшую бородку. — Но сюжет с Афродитой мне никто не заказывал.

— Друг мой, те же коринфяне с радостью купят у тебя эту картину, едва увидят обнаженную Дафну в образе Афродиты, — уверенно проговорил Леотихид. — У тебя же божественный талант! Если коринфяне не купят эту картину, тогда я сам ее куплю. Не беспокойся, в накладе ты не останешься.

Ксанф слегка смутился:

— Я и так живу в твоем доме, Леотихид. Питаюсь за твоим столом, твои слуги обслуживают меня… Я не могу злоупотреблять твоим гостеприимством.

— Пустяки! — Леотихид небрежно махнул рукой. — Ты же мой друг. Ты мне совсем не в тягость, поверь.

— Сюжет с Афродитой мне, пожалуй, интересен, — медленно промолвил Ксанф, как бы размышляя вслух. — Вот только где взять юношу, похожего на Адониса? Адонис ведь был неземной красоты!

— Есть у меня на примете такой юноша! — Леотихид ободряюще подмигнул живописцу. — Сегодня вечером я познакомлю тебя с ним.

Леарх не смог скрыть своего самодовольства, когда Леотихид, придя к нему домой, стал уговаривать его стать натурщиком для Ксанфа, замыслившего написать картину с сюжетом из мифа об Афродите и Адонисе.

— Афродитой будет Дафна, это уже решено, — молвил Леотихид, слегка косясь на Астидамию, по лицу которой было видно, что ей не очень-то нравится эта затея. — А из тебя, Леарх, получится вылитый Адонис. Это будет совершенно бесподобная картина! В своем роде гимн Красоте! Соглашайся, Леарх!

Леарх медлил с ответом, ожидая, что скажет его властная мать.

Астидамия недовольно проворчала:

— Этот тегейский живописец помешан на слезливых и любвеобильных сюжетах. Почему бы Ксанфу не изобразить моего сына на картине не женоподобным Адонисом, а, скажем, в образе Ареса или Ахилла?

— Что ж, это неплохая мысль! — воскликнул Леотихид. — Я обязательно предложу Ксанфу создать картину, на которой Леарх будет представлен в образе бога войны.

Леотихид тут же принялся рассуждать о том, какой должна быть композиция этой картины, с каким оружием в руках должен быть представлен на ней Леарх, изображающий Ареса, какие доспехи должны быть на нем.

— Спутницей Ареса непременно должна быть Эрида, богиня раздора, которую лучше всего писать опять же с Дафны, — воодушевленно молвил Леотихид. — На Дафну нужно будет надеть шлем и облачить ее в военный плащ.

— Но тогда Дафна станет похожа на богиню Афину, — возразила Астидамия.

— А мы дадим ей в руку горящий факел, — живо нашелся Леотихид.

Горящий факел был атрибутом Ареса и Эриды.

В обсуждении будущей картины принял участие и Леарх, предложивший нарядить Дафну в короткий хитон, какие носят амазоники, тогда ее точно никто не примет за богиню Афину.

— Но в таком случае Дафну запросто могут принять за амазонку, — заметила Астидамия. — Ведь Арес вместе с амазонками сражался на стороне троянцев против Агамемнона и ахейцев. Об этом пишет Гомер в «Илиаде».

— Ну и пусть, — пожал плечами Леарх. — Образ воинственной амазонки будет Дафне очень даже к лицу!

— Прекрасная мысль! — обрадовался Леотихид. — Дафну нужно изобразить на этой картине именно в образе амазонки с луком и стрелой в руках. Ее воинственный облик замечательно дополнит мужественный образ Ареса в блестящем панцире.

Леотихид без труда убедил Ксанфа на время оставить замысел о создании картины «Афродита и Адонис», но приступить без промедления к работе над картиной «Арес и амазонка». Затем Леотихид представил художнику Леарха как будущего натурщика.

Осмотрев Леарха со всех сторон, Ксанф восхищенно произнес:

— Прекрасный материал! Дивный юноша! Настоящий Адонис!..

— Ты хотел сказать, вылитый Арес! — заметил живописцу Леотихид. — Сначала нужно создать картину «Арес и амазонка». Только после этого у тебя, друг мой, будет возможность заняться картиной «Афродита и Адонис».

— А кто у меня купит «Ареса и амазонку», об этом ты подумал? — обратился тегеец к Леотихиду.

— Это моя забота, дружище. — Леотихид похлопал Ксанфа по плечу.

— Как знаешь, — пожал плечами Ксанф. — Были бы краски, а работать я готов сколько угодно. Тем более с такими превосходными натурщиками, как Дафна и ее брат!

— Власть и богатство сильно меняют некоторых людей!..

Эта фраза слетела с уст Сперхия и предназначалась Мегистию. Речь шла о Булисе.

Сперхий и Мегистий направлялись в гимнасий, когда возле храма Гестии им навстречу попался Булис, сопровождаемый несколькими родственниками своей юной невесты. Булис завел с Мегистием короткую беседу, спросив у него про Симонида. Почему того нигде не видно? Узнав, что Симонид покинул Спарту, Булис огорчился.

— Я хотел заказать Симониду пеан в свою честь, — сказал он. — Как жаль, что Симонид уехал из Спарты. Очень жаль!

Булис двинулся дальше по улице с горделиво поднятой головой, упиваясь своим теперешним положением и возможностью лишний раз щегольнуть богатством.

Мегистий покивал, соглашаясь со Сперхием и глядя вслед Булису, алый плащ которого сразу бросался в глаза на фоне неброских одежд его свиты. Этот плащ был подарен Булису Гидарном.

— Впрочем, Булиса можно понять и незачем осуждать, — заметил Мегистий. — Образно говоря, до поездки к персидскому царю Булис был невзрачным камешком. Ныне же он — сверкающая на солнце гора, полная золотоносных жил!

— Что верно, то верно, — усмехнулся Сперхий.

У входа в гимнасий Мегистий и Сперхий повстречали Клеомброта, который после обмена приветствиями сказал им, что Булис пригласил его к себе на свадьбу.

— Кое-кто из спартанской знати не одобряет намерения Булиса провести свадебное торжество с восточной роскошью, — промолвил Клеомброт. — Иные из приглашенных готовы прийти на эту свадьбу только ради любопытства и совсем ненадолго, иные наотрез отказываются пожаловать на это пиршество. В числе последних — мой брат Леонид. Я не знаю, как мне поступить. Я не хочу огорчать Булиса своим отказом. Вы-то получили приглашение от Булиса?

Мегистий открыл было рот, чтобы ответить, но Сперхий опередил его:

— Конечно, мы тоже приглашены. И непременно пойдем на это торжество.

— Вообще-то, я еще не решил, пойду или нет… — пробормотал Мегистий.

— Не слушай его, Клеомброт, — решительно произнес Сперхий. — Конечно, Мегистий пойдет. И я тоже. Это будет самая скандальная свадьба в Спарте за последние лет тридцать! Посуди сам, можем ли мы пропустить такое зрелище!

— Тогда я пойду вместе с вами, друзья, — сказал Клеомброт. — Я полагаю, Булису можно простить любые чудачества за то, что он рисковал головой ради Лакедемона, поехав к персам. Тебе, кстати, тоже можно многое простить. — Клеомброт взглянул на Сперхия.

— Мне хватает чудачеств моей жены, которая целыми днями пропадает в доме Леотихида, позируя там вместе с Леархом художнику-тегейцу, с которым я даже не знаком, — усмехнулся Сперхий.

— Так в чем же дело? Познакомься с этим тегейцем! Его зовут Ксанф. Он столь же мастеровит в живописи, как ты во владении оружием, — проговорил Клеомброт с шутливым блеском в глазах. — Поговаривают, будто Дафна позирует Ксанфу обнаженной. Это тебя не смущает?

— Нисколько! — беспечно отозвался Сперхий. — Хвала богам, у Дафны все в порядке с лицом и фигурой. Мне нечего стыдиться за нее.

Толки вокруг предстоящей свадьбы Булиса и Галантиды, дочери Диакторида, были не напрасны. Подготовка к свадьбе велась с таким размахом, словно это торжество должно было затмить своей пышностью грядущее празднество в честь Аполлона Карнейского.

Толпы любопытных собрались на улицах Спарты в день, когда Булис с друзьями верхом на конях поехал к дому невесты, чтобы вручить символический выкуп ее отцу, как требовал обычай. Гривы лошадей были заплетены во множество косичек, как это было принято у персов. Роскошные попоны с длинной бахромой, уздечки с серебряными бляшками в виде оленей и барсов тоже напоминали азиатский стиль.

Спутники жениха были одеты в эллинские одежды, однако каждый из них имел при себе кое-что, изготовленное персидскими мастерами. У одного в руке имелась двухвостая плеть, на другом был кожаный персидский пояс, третий красовался в войлочной тиаре, на четвертом были персидские башмаки с загнутыми носками…

Булис же не только облачился в длинный персидский плащ, но и завил волосы и бороду мелкими колечками, на персидский манер. Вдобавок он натерся персидскими благовонными мазями, о которых втайне мечтает каждая спартанка.

Переезд невесты из отцовского дома в дом жениха более походил на шествие ряженых во время Дионисийского праздника. Колесницу, на которой ехали жених и невеста, сопровождала толпа гостей, приглашенных на свадьбу. В этой толпе было так много мужчин и женщин, одетых по-азиатски, что со стороны могло показаться, будто это персидская свадьба.

Невеста не постеснялась надеть длинное персидское платье из тонкой шерсти, не имевшее рукавов и почти обнажавшее ей грудь. Голова Галантиды была покрыта тончайшей полупрозрачной накидкой, расшитой восточными узорами. Другая накидка, прикрепленная к плечам невесты, ниспадала ей на спину. Обнаженные руки Галантиды были унизаны золотыми браслетами, на груди у нее в три ряда лежали ожерелья из жемчуга и драгоценных камней, ее прекрасное белое чело было украшено золотой диадемой.

Те из гостей, кто не пожелал облачиться в персидские одежды, нарядились кто во что горазд, ибо такова была воля Булиса. Дафна пожаловала на свадьбу в очень коротком хитоне, с обнаженной правой грудью, в легких кожаных сапожках, какие надевают наездники. На голове у Дафны красовался бронзовый шлем с чеканными нащечниками и небольшим белым султаном, напоминавшим петушиный гребень.

Позируя Ксанфу в облике женщины-воительницы, Дафна до такой степени свыклась со своим картинным образом, что и на свадебном торжестве появилась в наряде амазонки. Леарх не пожелал отставать от сестры и пришел на свадьбу, облаченный в панцирь и поножи, как бог войны.

Сперхий и Клеомброт нарядились бродячими певцами-аэдами, прихватив с собой небольшие арфы. Мегистий нарядился скифом, а его сын Ликомед придал себе облик фракийца, облачившись в плащ из шкуры длинношерстной козы и нацепив на голову шапку из меха лисицы со свисающим на спину рыжим хвостом.

В доме жениха Галантида разожгла огонь в очаге факелом, который несла за свадебной колесницей ее мать. После принесения всех необходимых жертв Гестии и Гере началось свадебное пиршество.

Среди гостей находились старейшина Евриклид и его двоюродный брат Феретиад. Их посадили на почетные места за одним столом с отцом невесты и братом жениха. За этот же стол посадили и бывшего эфора Евксинефта.

Булис, насмотревшийся в Дамаске на пиршества Гидарна, постарался хотя бы отчасти воспроизвести увиденное у персов на своей свадьбе. Нанятые Булисом повара были родом из Ионии, поэтому они не понаслышке знали, как нужно приготовить то или иное восточное кушанье. Для изысканных яств Булисом были куплены восточные приправы, для этого ему пришлось посылать слуг на остров Эгину, куда заходят торговые суда из Азии и Египта.

Булис нанял одного из местных лаконских песнотворцев, чтобы тот забавлял гостей короткими заздравными песенками-сколиями, прославляющими жениха и невесту. Песнетворца звали Кеас. По своей натуре это был человек сластолюбивый сверх всякой меры, поэтому все его песенки имели крайне непристойное содержание. Тексты песен Кеаса хоть и были сложены трехступенчатым ямбом, с соблюдением нужного музыкального звукоряда, но обилие в них откровенно вульгарных слов резало слух и вынуждало женщин стыдливо опускать глаза при взрывах громкого мужского хохота.

Сколии, сочиненные Кеасом, исполняли трое певцов, также нанятых Булисом.

Помимо певцов, Булис пригласил и танцовщиц, многие из которых были родом из Карии и знали восточные танцы. Танцовщицы-кариянки танцевали перед гостями в одних набедренных повязках, с длинными распущенными волосами. Музыканты, приглашенные на свадьбу, тоже были карийцами. В танцах и музыке чувствовались протяжные восточные мотивы, которые вплелись в напевы карийцев с той поры, как этот небольшой народ оказался под властью персов.

Для лакедемонян персидская музыка и танцы были в диковинку. Лакедемоняне не занимались торговлей, поэтому их корабли не ходили в Азию. Торговцы же из Азии предпочитали торговать на Эгине или на других островах Эгейского архипелага, населенных ионийцами, настроенными не столь враждебно к азиатам в отличие от европейских эллинов.

Поистине ошеломляющее впечатление произвели на многих гостей изысканные яства, приготовленные поварами-ионийцами. Подобных кушаний в Лакедемоне не видели с той далекой поры, когда Ликург ввел закон, запрещающий спартанцам вкушать тонко приготовленную пищу со множеством специй. Искусных поваров Ликург повелел изгонять из Спарты, чтобы спартанцы привыкали к простой и грубой еде. Ликург полагал, что трапеза должна наполнять тело силой, а не расслаблять его различными сладостями и излишним обжорством.

Имелись среди гостей и те, кому все эти новшества пришлись не по душе. Особенно был недоволен всем происходящим старейшина Евриклид, воспитанный в старинном духе и презиравший любую роскошь. Когда до него дошла очередь воздать хвалу жениху, Евриклид вместо этого обрушился на Булиса с суровыми упреками:

— Я шел на свадьбу к достойному, как мне казалось, гражданину, а угодил на застолье, где спесь и глупость попирают ногами скромность и неприхотливость, присущие спартанцам в большей степени, чем всем прочим эллинам, — начал Евриклид в тишине, воцарившейся в пиршественном зале. — Мне скажут, мол, ты сам отстаивал право Булиса владеть золотом, привезенным из Азии. Я не стану отпираться, ибо это золото не украдено и не является платой за измену. Эти сокровища являются даром персидского царя Булису. Чужие обычаи надо уважать, равно как и чужеземных послов. Сперхий и Булис приняли дары Ксеркса, отдавая дань уважения обычаю персов, в этом нет ничего предосудительного. Но если Сперхий распорядился золотом, как подобает спартанцу, то Булис, как это ни печально, использовал персидские дары, чтобы добиться для себя кресла эфора. Более того, выгодно женившись, Булис пожелал втереться в ряды спартанской знати, происходящей от богов и древних героев.

Твоя невеста, Булис, увешана золотыми украшениями, жемчугом и драгоценными камнями. Галантида более напоминает персиянку, нежели спартанку, для которой прелесть лица и скромность поведения есть самые лучшие украшения.

После этих слов Евриклида по залу прокатился возмущенный ропот родственников жениха и невесты.

Отчего Евриклиду пришлось повысить голос, чтобы речь его была слышна всем гостям.

— Печально видеть и сознавать, что данные спартанцам Ликурговы установления так быстро оказались забытыми Булисом, ощутившим в руках тяжесть золотых кубков, — громко продолжил Евриклид, возвышаясь над столом, подобно могучему столпу. — Как будто золотом можно восполнить недостаток ума, знатности и душевной стойкости. Но сильнее всего меня поразило то, что алчность одного легко и быстро передалась другим, также забывшим о своем достоинстве при взгляде на блеск презренного злата.

Евриклид повернулся к отцу невесты:

— Ну что, Диакторид, доволен ли ты своим зятем? Можешь не отвечать. Я вижу по твоему лицу, что доволен. Ты даже бороду завил, подражая Булису, помешанному на всем персидском. Мне горько видеть, что персы поработили без войны столько отважных спартанцев, одарив золотом лишь одного из них! — Евриклид обвел рукой вокруг себя. — Ликург не зря изгонял золото и роскошь из Спарты, ибо два этих зла превращают людей в изнеженных лентяев. Кто из спартанцев захочет чистить свой щит или упражняться в метании дротика, повалявшись на мягкой постели и отведав такие вот кушанья. — Евриклид раздраженным жестом схватил с блюда на столе сваренную в меду куропатку и швырнул ее обратно. — Если варварам нравится такая еда, пусть они подавятся ею! Но зачем нам, спартанцам, уподобляться варварам?

Евриклид обвел всех присутствующих вопросительным взглядом.

— Не только персы едят такие кушанья, — прозвучал чей-то несмелый голос с другого конца зала. — Ионийцы и карийцы тоже предпочитают изысканные яства.

— Поэтому неудивительно, что ионяне и карийцы находятся под пятой у персов! — живо отреагировал на эту реплику Евриклид.

Тут встал один из музыкантов-карийцев и промолвил с обидой в голосе:

— Меня позвали сюда развлекать гостей музыкой. Я не обязан выслушивать оскорбительные слова о моем народе из уст этого седовласого мужа. Мне непонятно, коль спартанцы так кичатся своей доблестью, почему же они не оказали помощь восставшим ионийцам, когда те просили Спарту об этом. Карийцы доблестью не кичатся и едят то, что им нравится, но во время Ионийского восстания наше войско дважды разбило персов под Галикарнасом!

Зал наполнился громкими взволнованными голосами: кто-то из гостей заступался за Булиса, кто-то хвалил карийцев, кто-то просил Евриклида не омрачать праздник строгими нравоучениями…

Диакторид поднялся со своего места.

— Разве оттого, что мы тут сегодня вкушаем, изменилось наше отношение к отечеству? — громко сказал он. — Мы все присягали Спарте! Разве хоть один из нас не займет свое место в боевом строю, если вдруг прозвучит боевая труба? К чему все эти упреки, Евриклид?

Диакторида поддержал Гиппоной, брат Булиса, которого тоже избрали эфором на этот год:

— Мой брат просто хотел поделиться с согражданами своими впечатлениями от поездки в Персию. Вот как следует воспринимать это роскошное застолье, эти одежды, прически и украшения, — молвил Гиппоной, борода и волосы которого тоже были тщательно завиты. — Отведав сегодня этих яств, завтра никто из нас не закажет их снова. Даже Булис, который теперь неслыханно богат, не станет после свадьбы вкушать кушанья, к коим он не привык. Тем более никто из нас не станет рядиться в персидские одежды и завивать бороду в своей обыденной жизни. Ведь и на празднике в честь Диониса мы называем жену одного из царей супругой бога, она даже проводит ночь в храме. Однако после этого священнодейства царица возвращается к своему истинному мужу. И никого из спартанцев не возмущает то, что на одну ночь царица была доступна богу.

— Вот именно, — вставил Диакторид, — Гиппоной верно говорит. Незачем все усложнять и обвинять нас в нарушении закона.

— Так здесь у вас, стало быть, торжество по примеру Дионисийского праздника! — язвительно произнес Евриклид. — Вот почему так много ряженых на этой свадьбе, иных просто не узнать! А от Булиса так пахнет благовониями, как не пахнет даже от алтаря Аполлона Карнейского. Мне думается, не попытка ли это жениха хоть на время, хоть полушутя, но уподобиться богу Дионису, который ведь тоже прибыл в Грецию из Азии!

Гиппоной растерянно хлопал глазами, не понимая, шутит Евриклид или говорит всерьез.

— Твое занудство, Евриклид, способно даже каменную статую вывести из терпения! — сердито воскликнул Булис, собиравшийся отпить вина, но после услышанного резко опустивший чашу обратно на стол. — Я понимаю, что разочаровал тебя, не отказавшись от персидского золота в пользу государства. Ты упрекаешь меня в том, что я пожелал втереться в ряды знати, как будто в этом есть что-то постыдное. Твои упреки мне непонятны. Может, ты завидуешь моему богатству или счастью дочери Диакторида? Ведь всем известно, что свою дочь ты довел до самоубийства бесконечными нравоучениями!

Старейшина вздрогнул, как от удара плетью. На его суровом лице отразились душевная боль и гнев.

У Евриклида действительно была дочь-красавица, которую он обручил с юношей из рода Тиндаридов. После ранения в голову юноша ослеп. Тогда Евриклид пообещал отдать свою дочь в жены сыну своего давнего друга. Однако дочь Евриклида унаследовала от отца его непреклонный нрав. Ей был по сердцу ее первый жених, отказываться от которого она не собиралась. Евриклиду же был не нужен зять-калека.

Желая образумить дочь, Евриклид позволял себе почти с презрением отзываться о несчастном слепом юноше, который, по его мнению, пропустил опасный удар в голову лишь потому, что был плохим воином. Зато другой претендент в женихи, полагал Евриклид, воин хоть куда!

Каким-то образом слепой юноша узнал, как отзывается о нем Евриклид. А узнав, он без колебаний покончил с собой. Дочь Евриклида, не желая выходить замуж за нелюбимого человека, бросилась на меч. Эта история в свое время наделала немало шума в Лакедемоне. С той поры у Евриклида появились недруги среди Тиндаридов, и смерть любимой дочери лежала на нем тяжким грузом вот уже много лет.

Упрек Булиса Евриклид принял близко к сердцу. Стерпеть такую дерзость он не мог, поэтому немедленно ответил в резкой манере:

— Не тебе, сыну безродных родителей, попрекать меня смертью дочери, — гневно заговорил старейшина. — Я вырастил свою дочь до возраста невесты, а ты бросил двух своих дочерей и сына, желая создать другую семью. Для тебя Галантида вроде двери в тот чертог, куда прежде тебе, безродному тупице, не было хода. Дочь Диакторида для тебя, недоумка, как ступенька, чтобы ты смог подняться до уровня граждан, коим ты и в подметки не годишься! Мне жаль Диакторида: у него будет немужественный и алчный зять! Мне жаль и Галантиду. Ей, благородной по рождению, придется делить ложе с таким ничтожеством, как ты, Булис.

В завершение своей гневной тирады Евриклид процитировал строки из «Илиады» Гомера, вспомнив слова Гектора:

Под гул негодующих выкриков друзей Булиса и родственников невесты Евриклид направился к выходу с надменно поднятой головой. Его двоюродный брат Феретиад последовал за ним.

Булис не остался в долгу. Вскочив со своего места, он громко процитировал другой отрывок из «Илиады», отвечая Евриклиду словами Агамемнона:

Евриклид и Феретиад покинули пиршественный зал, даже не обернувшись на ответные слова жениха. Тем не менее гости принялись дружно рукоплескать Булису, который не растерялся и отплатил обидчику той же монетой, выказав при этом свою образованность.

Громче всех хлопал в ладоши Диакторид. Это он подарил Булису пергаментный свиток с «Илиадой» еще за два месяца до свадьбы. Диакторид и не предполагал, что Булис так увлечется поэмой Гомера и даже выучит наизусть некоторые отрывки из нее. Во всяком случае, мнение Диакторида о зяте стало еще более высоким. Богатство богатством, но в роду у Диакторида мужчины прежде всего блистали умом и начитанностью.

В конце зимы в Спарту прибыли послы из арголидского города Микены. Граждане Микен вознамерились обнести свой город стенами, но против этого выступили аргосцы, усмотревшие в этом намерение микенян со временем выйти из Аргосского союза, как это уже сделали Эпидавр, Трезен и Тиринф.

Некогда могучий союз арголидских городов ныне стремительно распадался, поэтому граждане Аргоса прилагали все усилия к тому, чтобы не допустить окончательного развала симмахии. Два года тому назад аргосцам пришлось смириться с выходом Тиринфа из симмахии только потому, что им не удалось взять город штурмом. Тиринф окружают не только самые древние, но и самые мощные стены во всем Пелопоннесе. Стены и башни Тиринфа возведены из огромных каменных блоков, плотно пригнанных друг к другу. Высота стен Тиринфа достигает тридцати локтей, а их толщина составляет местами не меньше пятнадцати локтей, а местами доходит и до двадцати. Такую мощную стену не в состоянии пробить ни один таран. Сделать подкоп под стену тоже невозможно, поскольку Тиринф стоит на горном выступе.

Аргосцы оставили Тиринф в покое, но это перемирие казалось зыбким и непрочным. Тиринфяне прекрасно знали, сколь злопамятны граждане Аргоса и как они порой бывают мстительны и жестоки.

Единственным государством на юге Греции, способным на равных противостоять Аргосу, являлась Спарта. Спартанцы не пришли на помощь Тиринфу, так как над ними довлел гнев Талфибия, из-за которого все божественные оракулы запрещали Лакедемону ввязываться в любую войну. Узнав, что гнев Талфибия сменился его милостью к лакедемонянам, микеняне обратились за помощью к Спарте.

— Мы, к сожалению, не столь могущественны, чтобы противостоять аргосцам в открытом поле, поэтому нашему городу нужны крепкие стены, — молвили микенские послы, выступая перед эфорами. — В недалеком прошлом Микены уже пострадали от аргосцев, которые безжалостно разорили наш город, обвинив нас в симпатиях к Спарте. Мы не хотим жить в постоянном страхе, поэтому граждане Микен постановили выстроить каменные стены и башни как защиту от аргосцев. Мы начали свозить камни из каменоломен, но из Аргоса прибыл гонец с повелением прекратить работы. По этой причине наше посольство просит спартанцев оказать нам защиту от аргосцев.

Эфоры, обремененные своими заботами, перенесли обсуждение просьбы микенян в совет старейшин, будучи уверенными, что геронты скорее всего откажут микенянам в помощи. Причина была не в том, что зимой спартанцы старались не воевать. Просто Микены слишком маленький городок, ввязываться из-за которого в трудную войну с Аргосом спартанцам не имело смысла. К тому же Микены — член Аргосской симмахии, поэтому претензии аргосцев к микенянам вполне оправданны.

Так рассудили между собой эфоры, не придавшие особого значения посольству микенян.

Однако геронты неожиданно рассудили иначе.

При обсуждении просьбы микенских послов тон в герусии задавали старейшина Евриклид и царь Леонид. Оба были настроены воинственно, досадуя на то, что из-за гнева богов спартанцам пришлось оставаться в стороне, в то время как аргосцы расправлялись с трезенянами, а затем осаждали Тиринф. Подстрекаемые Евриклидом и Леонидом, старейшины постановили удовлетворить просьбу микенян.

Окрыленные такой удачей, микеняне покинули Спарту.

Эфоры, разозленные решением старейшин, пришли в герусию, чтобы настоять на отмене вредного, по их мнению, постановления. Особенно негодовал Булис, который являлся эфором-эпонимом. Гнев его был направлен прежде всего против Евриклида. После той размолвки на свадьбе злопамятный Булис пользовался любой возможностью, чтобы досадить Евриклиду.

Однако авторитет Евриклида и царя Леонида в герусии был очень высок. Эфорам так и не удалось заставить старейшин отменить постановление об оказании военной помощи Микенам.

Тогда Булис объявил, что коллегия эфоров нынешнего состава не утвердит данное постановление старейшин. Это означало, что текст договора с микенянами не будет выбит на каменной плите, как полагалось по закону, а значит, не возымеет силы.

Евриклиду и его сторонникам оставалось ждать следующего года в надежде, что договор с микенянами утвердит следующая коллегия эфоров. Хотя можно было попытаться провести утверждение этого договора через народное собрание. Старейшины выбрали второе, так как аргосцы могли начать военные действия против Микен уже в этом году.

Булис, понимая, что граждане Спарты, скорее всего, проголосуют за помощь Микенам против Аргоса, как мог, оттягивал созыв народного собрания. С этой целью эфоры постановили, перед созывом апеллы, отправить посла в Микены, чтобы тот на месте разобрался в ситуации. Послом был назначен Еврибиад, сын Евриклида. Поручение это было сколь почетным, столь и опасным. Евриклид и Леонид не стали оспаривать это решение эфоров, чтобы не дать Булису повода для злопыхательства.

Это было единственное место в Спарте, куда Леонид всегда стремился, обремененный ли заботами, переполняемый ли радостью. В этом доме жила дивная женщина, родившая Леониду двух красивых дочерей. Эту женщину звали Мнесимаха. Она обожала Леонида, несмотря на то что он оставил ее ради Горго. Чувствительная натура царя находила уютное пристанище в этом обожании и в мягкой дружеской проницательности Мнесимахи.

Вот и на этот раз Мнесимаха не стала упрекать Леонида в том, что он давно не заходил к ней. Первым побуждением Мнесимахи было позаботиться о человеке, которого в глубине души она продолжала считать своим мужем. Мнесимаха развела огонь в очаге. Ее обожаемый Леонид должен поесть, выпить вина. К тому же Мнесимаха знала, что Леонид любит смотреть на языки пламени.

Их беседа не заладилась с самого начала, но это не смущало и не расстраивало Мнесимаху. Она видела, что Леонид пришел к ней, одолеваемый какими-то думами. Такое бывало и раньше. Сейчас он посидит у очага, отрешенный и задумчивый, и затем первый заговорит с ней. В ожидании этого счастливого мига Мнесимаха делала молчаливые выразительные знаки нерасторопной служанке, чтобы та не очень шумела, двигая горшками и шаркая сандалиями по полу. Леониду сейчас нужен покой.

Услышав, что Леонид спросил про дочерей, Мнесимаха приблизилась к нему и сказала, что девочки постоянно спрашивают о нем, ждут его в гости.

— Сейчас они уже спят, — добавила Мнесимаха, подбросив в огонь несколько сухих сосновых веток.

Мнесимаха бросила взгляд на Леонида, в котором был вопрос: «Милый, откуда ты идешь в столь поздний час?»

Действительно, было уже то ночное время, когда жители Спарты гасят светильники и ложатся спать.

— Сегодня один родосский купец привез в Спарту письмо от Демарата, — промолвил Леонид, задумчиво глядя на огонь в очаге. — Вернее, не письмо, а навощенные таблички, на которых нет ни строчки. Однако эти таблички, как полагается, были связаны шнуром и запечатаны восковой печатью. Собственно, по печати старейшины и определили, от кого пришло это послание. Такая печать имеется только у Демарата, сына Аристона. Родосский купец получил эти таблички от какого-то финикийца, который заплатил ему хорошие деньги за доставку этого странного послания в Лакедемон.

Леонид помолчал, потом продолжил:

— Ни эфоры, ни старейшины так и не смогли понять, зачем понадобилось Демарату отправлять в Спарту это немое письмо. Эфоры полагают, что это, скорее всего, издевка. Мол, Демарат просто хочет позлить спартанцев. Старейшины думают, что, посылая в Спарту не исписанные восковые таблички, Демарат тем самым делает намек, чтобы сограждане написали ему письмо с призывом вернуться на родину. Царь Леотихид рассудил, что Демарат, скорее всего, ждет от спартанцев письменных похвал за то, что Сперхий и Булис вернулись живыми от Ксеркса. По мнению Леотихида, Демарат наверняка приложил усилия к тому, чтобы гнев Ксеркса не коснулся спартанских послов.

Леонид умолк, по-прежнему глядя на огонь.

— Что думаешь об этом ты? — спросила Мнесимаха, присев на стул рядом с Леонидом.

— Демарат всегда был горазд на разные хитрости, — сказал Леонид. — Скорее всего, это его очередная уловка. Вот только что она означает?

Леонид покинул дом Мнесимахи глубокой ночью, ощущая тепло в душе и некую леность в мыслях. Так всегда бывало с ним после жарких объятий и поцелуев Мнесимахи. Теперь царь шел к дому, где хозяйкой была Горго и куда он стремился меньше всего. Леонида тяготила эта раздвоенная жизнь, на которую он был обречен по воле спартанских властей.

Горго не спала, несмотря на поздний час. От ее внимательных глаз не укрылась глубокая задумчивость Леонида. Желая развеселить мужа, Горго стала рассказывать ему про загадки, которые загадывал ей Леарх, приходивший к ней днем. Леарх узнал эти загадки от Мегистия, большого знатока туманных изречений и мудреных головоломок.

— Мне не удалось отгадать ни одной из загадок, — с улыбкой призналась Горго. — Зато я трижды обыграла Леарха в петтейю. Вот!

Видимо, находясь под впечатлением от своих побед, Горго тут же предложила Леониду сыграть с ней в петтейю.

Леонид не смог удержаться от улыбки, глядя на охваченную азартом Горго. Он согласился на игру в петтейю, желая отвлечься от своих тягостных мыслей.

Горго и Леонид расположились за низким столом напротив друг друга. Масляный светильник на подставке освещал квадратную деревянную доску, раскрашенную в черно-белую клетку. У Леонида было пять круглых костяных фишек белого цвета. У Горго имелось пять черных фишек. Такие игральные фишки в Спарте называли «бобами».

По правилам первый ход всегда остается за белыми, поэтому Леонид сразу же передвинул по диагонали крайнюю белую фишку с одного черного поля на другое. Двигать фишки напрямую с черного поля на белое было запрещено правилами.

После Леонида свой ход сделала Горго.

Центр игральной доски был пересечен красной линией, называвшейся «священной». Любая фишка, черная или белая, пересекая красную линию, становилась «бессмертной». Эту фишку нельзя было двигать до тех пор, пока остальные фишки ее цвета не достигнут красной линии или не погибнут. Вражеские фишки могли задержать «бессмертную» фишку, но не уничтожить ее.

Обычно, играя с друзьями в петтейю, Леонид старался просчитывать разные варианты на несколько ходов вперед. Но сегодня его голова была занята другими мыслями, поэтому он быстро проиграл Горго сначала белыми «бобами», а потом и черными.

— Ну что, сыграем в третий раз? — с торжествующей усмешкой проговорила Горго, глядя на Леонида и встряхивая в ладонях горсть черных и белых «бобов».

— Сыграем, если ты разгадаешь одну загадку, — ответил Леонид, и в его глазах промелькнул такой же азартный блеск.

— Какую загадку? — насторожилась Горго.

Леонид поведал Горго про странное послание от Демарата, смысл которого ни он, ни эфоры, ни старейшины так и не разгадали, хотя потратили на это полдня.

— Это простая загадка, — без раздумий сказала Горго и принялась расставлять на клетках доски черные и белые фишки. — Если на воске нет никаких букв, значит, надо счистить воск с табличек. Текст письма, скорее всего, находится под воском.

— Ты так думаешь? — растерянно пробормотал Леонид.

— Я уверена в этом, — ответила Горго. — Демарат не мог ведь просто взять и написать письмо на воске из опасения, что его послание могут перехватить персы. Но Демарат хитер, поэтому он придумал такую уловку!

Леонид в раздумье покачал головой, внимая Горго.

— Теперь у тебя опять белые «бобы». — Горго кивнула на доску, приглашая Леонида сделать первый ход.

Однако царь поднялся из-за стола и набросил на плечи плащ.

— Куда ты собрался? — Горго нахмурила свои густые изогнутые брови.

— Надо же мне проверить правоту твоих слов, — ответил Леонид. — Я должен сходить в герусию за табличками Демарата.

— Это можно сделать и утром, — заметила Горго.

— Я не могу ждать до утра, — возразил Леонид. — Это дело государственной важности. Тут медлить нельзя.

В ожидании мужа Горго велела рабыням налить воды в котел и поставить его на огонь. Она знала, что воск наносят на медные и бронзовые дощечки, предварительно размягчая его в горячей воде. Значит, решила Горго, и счистить воск с табличек будет легче, если перед этим окунуть навощенные таблички в кипяток.

Леонид вернулся довольно быстро. Он вбежал в мегарон с раскрасневшимся лицом и растрепанными от ветра волосами. Царь развернул полу плаща и показал Горго две навощенные дощечки, соединенные шнуром.

— Вот оно, — промолвил Леонид, — таинственное послание Демарата.

Горго молча сделала жест в сторону очага, на котором закипала вода в котле.

Две рабыни, борясь с зевотой, подкладывали в огонь поленья.

— Идите спать! — приказала служанкам Горго.

Леонид снял соединяющий шнур и опустил обе таблички в горячую воду. Котел был наполнен водой лишь наполовину, поэтому прислоненные к его стенке таблички скрылись в воде не полностью. Их без труда можно было вынуть обратно.

— Все-то ты предусмотрела! — одобрительно проговорил Леонид, бросив на Горго ласковый взгляд.

Горго уселась на стул, глядя на котел, в котором булькала кипящая вода. Леонид расхаживал по мегарону. В его нетерпении проглядывало что-то мальчишеское.

— По-моему, пора! — нарушила молчание Горго.

Леонид взял железные щипцы и выловил из котла одну из табличек. Он легко счистил кинжалом с бронзовой поверхности таблички желто-коричневые клочья размякшего в кипятке воска. Под воском не было ни строчки, ни рисунка.

Стоявшая рядом Горго была невозмутима.

Леонид принялся счищать воск с другой таблички. В его движениях было много суеты и волнения. Воск еще не был счищен до конца, а на табличке уже можно было различить буквы, нацарапанные чем-то острым. Через несколько мгновений Леонид и Горго увидели текст письма, выцарапанный на бронзовой дощечке. В этом письме Демарат предупреждал спартанцев о том, что Ксеркс собирает невиданное по численности войско и строит множество боевых кораблей. Персидский царь намерен не просто наказать Афины, но завоевать всю Грецию.

— Вот и разгадка! — Леонид положил табличку на стол. — Как все просто. Однако ни я, ни умудренные жизненным опытом старейшины и эфоры не смогли разгадать эту хитрость Демарата. — Леонид приблизился к жене и мягко обнял ее. — Какая ты умница, Горго! Ты самая умная из всех спартанок! Если наш сын унаследует мое честолюбие и твой ум, то, я уверен, Плистарх станет выдающимся царем!

В начале весны живописец Ксанф закончил работу над картиной «Арес и амазонка».

Леотихид был в восторге. Он повесил творение Ксанфа на стене своего просторного мегарона, куда в утренние часы достигали лучи солнца, падавшие в широкие окна.

Картина Ксанфа была настолько хороша, что две другие картины, на которых были изображены обнаженные нимфы, немедленно были сняты с этой стены. Все недостатки этих двух картин, приобретенных некогда отцом Леотихида, проступили с неумолимой отчетливостью рядом с работой знаменитого тегейца. Фигуры обнаженных нимф в сравнении с полуобнаженной Дафной, изображающей на картине идущую в сражение амазонку, мигом утратили в глазах придирчивого Леотихида всякую привлекательность. Леотихид велел слугам бросить обе картины в огонь.

Стоя возле пылающего очага и декламируя стих Гесиода, в котором прославлялся огонь, дарованный людям Прометеем, Леотихид принимал различные позы, подобно актеру на подмостках театра.

Сидевшие за столом Ксанф и Дамо, улыбаясь, глядели на царя, вошедшего в роль. Они даже забыли про еду — утренняя трапеза была в разгаре, — захваченные актерством Леотихида.

Раб-привратник, вошедший в мегарон, растерянно замер на пороге, глядя на смеющихся и хлопающих в ладоши Дамо и Ксанфа, которым Леотихид отвешивал изящные полупоклоны.

Увидев привратника, Леотихид спросил:

— Чего тебе?

— Там, — привратник кивнул через плечо, — пришел Булис, сын Николая. Я сказал ему, что сейчас время завтрака, еще слишком рано… Но Булис непременно желает тебя видеть, господин.

— Глупец! — рявкнул Леотихид. — Немедленно впусти Булиса! Ступай! Не заставляй его ждать.

Привратник исчез за дверным пологом.

— Не хватало только, чтобы эфор-эпоним рассердился на меня, — промолвил Леотихид, присаживаясь к столу и принимаясь за жаркое из зайчатины. — Пока Булис у власти, я могу не сбривать усы, несмотря на брюзжание стариков.

Леотихид горделиво пригладил указательным пальцем свои густые усы, которые он всячески лелеял.

— О, милый, тебе так идут усы и завитая борода! — с кокетливой улыбкой проговорила Дамо. — Прошу тебя, завей и волосы, как это делает Булис.

— Хорошо, я подумаю, — улыбнулся жене Леотихид.

Оказалось, что Булис пришел не один. С ним был Амомфарет, отец Дамо.

Амомфарет был почти на целую голову выше Булиса, хотя тот отнюдь не являлся малорослым. В облике Амомфарета чувствовалась недюжинная сила, это невольно внушало уважение к нему. Лицо Амомфарета имело довольно грубые черты. У него были толстые губы и широко поставленные глаза. Его сломанный в юности нос имел заметную кривизну. Амомфарет был не только чудовищно силен, но и обладал несгибаемым мужеством, о чем говорили многочисленные шрамы у него на лице и теле.

Амомфарет глубоко уважал Булиса за воинское умение, какое тот проявлял в битвах, и за его решимость умереть за Спарту от рук персов. Отношение Амомфарета к Булису не изменилось и после того, как в поведении последнего появились тяга к роскоши и ничем не прикрытое зазнайство.

«Благо, принесенное Булисом Лакедемону, слишком велико, поэтому спартанцы могут закрыть глаза на некоторые его чудачества», — так говорил Амомфарет, оправдывая Булиса.

— Вот, не утерпел, пришел с утра пораньше, чтобы взглянуть на картину твоего друга-художника, — сказал Булис Леотихиду после обмена приветствиями.

Юная супруга Булиса побывала в гостях у Леотихида еще вчера, она-то и сообщила супругу о том, что Ксанф нанес на свое творение последние мазки.

— Галантида вчера пришла домой, полная восторгов, — молвил Булис. — Картина ей очень понравилась. Где же она?

— Вот! — отступая в сторону, ответил Леотихид. Он широким жестом указал на стену мегарона, залитую ярким солнечным светом.

Ставни на окнах были открыты, занавески отдернуты.

— Ну-ка, ну-ка… — с любопытством пробормотал Булис, подходя к озаренной утренним солнцем стене и впиваясь глазами в картину.

Амомфарет последовал за Булисом.

На картине был изображен Арес в панцире, с копьем и щитом, в боевых поножах. На голове Ареса был шлем с белым султаном из конского волоса. Вокруг на примятой траве в беспорядке лежали тела сраженных воинов. Невдалеке, за спиной у бога войны, виднелась зубчатая крепостная стена с башнями. Мимо Ареса пробегает амазонка, спеша в сражение. У нее на голове фригийский колпак, короткий хитон с разрезами на бедрах подчеркивает красоту телесных форм юной воительницы. Прекрасное лицо амазонки, обрамленное растрепанными волосами, полно ратного пыла. В руках амазонка сжимает легкий щит в виде полумесяца и двойную секиру на длинной рукояти.

Стоя позади гостей, Леотихид коротко рассказал им о сюжете картины, взятом из «Илиады». Как известно, Арес и амазонки сражались против ахейцев на стороне троянцев. На картине Ксанфа был запечатлен момент, когда Арес и женщины-воительницы отогнали войско Агамемнона и Менелая от стен Трои.

Будучи воинами до мозга костей, Булис и Амомфарет прежде всего восхитились тем, с какой точностью художник изобразил на картине оружие и доспехи. Эти двое обратили внимание и на игру мышц на бедрах бегущей амазонки, а также на верно подмеченный художником покрой ее хитона. Рассуждать о композиции в целом Булис и Амомфарет не стали. Им, не знакомым с канонами живописи, не было дела до света и тени, до глубины и насыщенности цветовой гаммы. Частное они выделяли из общего и ценили гораздо выше незначительные на первый взгляд детали только потому, что были знакомы с ними, как никто другой.

— Арес неплох и амазонка как живая! — восхищенно произнес Булис, повернувшись к Леотихиду. — Мне бы такого друга-художника! Я попросил бы его изобразить Галантиду в образе Артемиды или в виде богини Ники.

Леотихиду было ведомо, с каким обожанием относится Булис к своей юной жене, поэтому он шепнул ему на ухо:

— Ты же богат, как Крез, дружище! Предложи Ксанфу хорошую плату, и он исполнит любое твое желание.

Булис взглянул на Леотихида, вопросительно поведя бровью: «В самом деле?»

Леотихид ответил столь же выразительным взглядом: «Бесспорно!»

Амомфарет тоже похвалил картину, хотя и более сдержанно.

Пригласив гостей к столу, Леотихид с воодушевлением поведал им, что теперь Ксанф намерен приступить к другой картине.

— На этой картине не будет панцирей и копий, на ней будет изображена пламенная любовь Афродиты к Адонису, — разглагольствовал Леотихид, не давая Ксанфу вставить ни слова. — Натурщиками опять станут Леарх и Дафна. Причем оба будут обнажены, как и полагается по сюжету. Это будет дивное переплетение — красота нагих тел и чувств! Богиня и смертный юноша, страсть и нега!

С возвращением из Микен Еврибиада, сына Евриклида, в Спарте все громче стали звучать разговоры о неизбежной войне с Аргосом. Еврибиаду так и не удалось примирить микенян с аргосцами. Первые обвиняли аргосцев в вероломстве и не собирались отказываться от постройки стен, видя в этом залог своей безопасности. Вторые, озлобленные тем, как стремительно разваливается созданный ими союз арголидских городов, не желали усиления Микен.

Еврибиад предложил враждебным сторонам прибегнуть к третейскому суду, как бывало встарь. Микеняне согласились с этим предложением, но аргосцы отказались от этого.

— Недавние победы над гражданами Трезена и Эпидавра вскружили голову аргосцам, — молвил Еврибиад, выступая перед эфорами и старейшинами. — Аргосцы уверены, что ближние соседи микенян не посмеют за них вступиться. Понимают это и в Микенах, поэтому микеняне возлагают все свои надежды на помощь из Лакедемона.

Дабы не потерять свое лицо, эфорам пришлось созвать народное собрание, на котором был поставлен вопрос: стоит ли спартанцам вступаться за микенян, даже если это будет грозить им войной с Аргосом?

Народное собрание со значительным перевесом голосов выступило за помощь Микенам.

В Аргос были отправлены послы, которые предупредили тамошние власти, что любая их враждебность в отношении Микен обернется для аргосцев войной со Спартой.

В Аргосе, может, и призадумались бы над словами спартанских послов, если бы в Лакедемоне по-прежнему царствовал Клеомен, не знающий поражений. Однако воинственный Клеомен давно покинул мир живых, а нынешние спартанские цари не казались аргосцам грозными воителями.

Едва отшумели весенние дожди и были убраны озимые на полях, как микеняне начали закладку стен вокруг своего города. В этом участвовало все мужское население городка. В основание будущих укреплений были уложены огромные каменные блоки, которые свозились к Микенам от старинных полуразрушенных крепостей.

Эти крепости в давние времена являлись оплотом для народа пеласгов, жившего в этих краях. Кто-то считал, что пеласги были великанами, ибо только великанам было под силу вырубать в каменоломнях столь громадные четырехугольные блоки для постройки стен. Кто-то полагал, что пеласги были ростом с обычных людей, но в постройке мощных стен крепостей им помогали титаны, сыновья богини Геи, обладавшие чудовищной силой.

Как бы то ни было, однако мощные стены не спасли города пеласгов от разорения. Около тысячи лет тому назад в Арголиду вторглись многочисленные племена ахейцев, имевших боевые колесницы. Ахейцы изгнали с насиженных мест пеласгов и построили в Арголиде свои города: Микены, Аргос, Тиринф и другие.

Еще пять веков спустя на землю Арголиды пришли новые завоеватели — дорийцы. Ахейцы были частью изгнаны, частью порабощены дорийцами, образовавшими здесь свое государство. Это государство со временем распалось на несколько независимых городов, сильнейшим из которых стал Аргос.

Дорийцы хоть и покорили ахейцев, тем не менее они оставили прежними названия многих здешних рек, горных хребтов и городов Арголиды. Аргосские доряне говорили на том же диалекте, что и доряне лаконские. И все же, несмотря на общность языка и многих обычаев, между аргосцами и спартанцами тянулась долгая непримиримая вражда.

Аргосцы поставили условие микенянам: либо те прекращают строительство стен, либо их ждет война с Аргосом. Микеняне без промедления отправили гонца в Спарту.

При возникновении опасности войны Спарта обретала некое подобие военного стана. Спартанским гражданам запрещалось уезжать из Лакедемона, а тем, кто уже уехал по своим делам к морскому побережью или в соседний город, посыльные от эфоров доставляли приказ немедленно вернуться домой. Во всех пяти комах спартанской городской общины происходил общий сбор граждан, пригодных к военной службе. Каждая кома выставляла в спартанское войско тысячу гоплитов. Военачальники-лохаги во время этих сборов граждан в первую очередь смотрели, сколько воинов отсутствует в эномотиях по болезни или другим причинам. На их место спешно искали замену среди эфебов и неодамодов. Неодамодами в Спарте называли вольноотпущенников. Эномотархи тщательно проверяли доспехи и оружие у воинов своего подразделения.

На другой день после сбора граждан по комам цари обычно делали смотр своим телохранителям, а также назначали ситофилаков, мастигофоров и симфореев. Так в Спарте назывались лица, ответственные за снабжение войска продовольствием, исполнители телесных наказаний и советники спартанского царя, составлявшие его штаб. Тогда же лохаги отчитывались перед царями за готовность всего спартанского войска к войне.

В составе войска, выступившего к Микенам, находилось три тысячи спартанских граждан в возрасте от двадцати до сорока лет, три тысячи периэков, имеющих, как и спартанцы, тяжелое вооружение, и десять тысяч илотов, вооруженных луками, дротиками и пращами. Во главе войска эфоры поставили царя Леонида, повелев ему не допустить разорения Микен аргосцами.

Для Леарха это был первый военный поход. Как олимпионик Леарх состоял в ближайшей свите царя Леонида.

От Спарты до Микен было около пятисот стадий. Дорога в Арголиду пролегала по гористой местности.

Обычно во время дневного марша спартанское войско проходило около двухсот стадий. Клеомен приучил спартанцев покрывать за день расстояние в двести пятьдесят стадий, невзирая на погодные условия. Леонид совершил и вовсе неслыханный бросок, приведя спартанское войско к Микенам всего за сутки.

От Аргоса до Микен было не более шестидесяти стадий, поэтому аргосские военачальники были уверены, что их войско даже при долгих сборах окажется у Микен намного раньше лакедемонян. Каково же было изумление аргосцев, когда на равнине под Микенами они увидели расположившихся станом спартанцев.

Полководцы аргосцев Терей и Автесион вступили в переговоры с Леонидом, стараясь доказать ему обоснованность своих претензий к микенянам. Переговоры проходили в шатре Леонида. Кроме царя и аргосских военачальников, там же присутствовали спартанские лохаги Сперхий, Эвенет и Пантей. Пришел на эту встречу с аргосцами и стратег микенян Ферсандр. Говорили в основном аргосцы и Ферсандр, доказывая друг перед другом свою правоту.

Леонид прекратил этот затянувшийся спор, предложив сторонам прибегнуть к третейскому суду.

— А третейским судьей будет, конечно, спартанский царь, — язвительно усмехнулся вспыльчивый Терей, переглянувшись с Автесионом.

— Не обязательно, — сказал на это Леонид. — Если у аргосцев есть недоверие к спартанцам, то пусть их спор с микенянами рассудят Коринф или Афины.

— Царь, — промолвил более сдержанный Автесион, — споры со своими союзниками аргосцы привыкли улаживать сами. Третейский суд нам ни к чему. Ведь и спартанцы когда-то обошлись без третейского суда, враждуя с мессенцами.

Леонид сразу понял коварный намек Автесиона. В далеком прошлом спартанцы действительно затеяли долгую войну с мессенцами под надуманным предлогом. Мессенцы в конце концов были порабощены Спартой. А лакедемоняне до сих пор не могут избавиться от обвинений в подлости и попрании законов гостеприимства перед лицом всей Эллады. Аргосцы же были самыми преданными союзниками мессенцев на всем протяжении их долгого и трагического противостояния со Спартой.

Если Леонид отнесся к намеку Автесиона с присущим ему спокойствием, то спартанские военачальники в гневе стали грозить аргосцам порабощением их земли по примеру Мессении.

— Еще царь Клеомен имел возможность разрушить Аргос, но не стал этого делать, дабы у спартанской молодежи было на ком оттачивать свое воинское мастерство, — гневно заявил Эвенет.

— Клеомен совершенно напрасно пощадил аргосцев, — сердито добавил Сперхий. — Рабские цепи, по-моему, самое лучшее украшение для них.

Аргосские военачальники не остались в долгу.

— Клеомен не разрушил Аргос не по причине своего благородства, а потому что не смог одолеть наших стен, — горделиво промолвил Терей. — Хваленая лаконская непобедимость не раз была втоптана в грязь не только аргосцами, но и мессенцами, и тегейцами.

— Если кто-то из присутствующих здесь забыл, как Спарта выкупала у тегейцев своих граждан, угодивших в плен и влачивших рабскую участь, то я им напомню об этом, — с усмешкой добавил Автесион. — Кстати, цепи, снятые с бывших лаконских пленников, еще и поныне висят на стене в храме Афины Алеи, самом почитаемом святилище тегейцев.

Сказанное Автесионом было горькой правдой для спартанцев. Такое случилось в царствование Леонта, деда Клеомена и Леонида. Потерпев сокрушительное поражение от тегейцев, спартанцы были вынуждены заключить унизительный мир, чтобы вызволить из плена своих сограждан.

Пантей, перемежая свои слова отборной бранью, тут же напомнил аргосцам, что Клеомен во время одного из своих походов на Аргос привел в Лакедемон четыреста пленников.

— Эти пленные долбили камень в каменоломнях близ Крокей, — сказал он, — потому-то с тех пор один из разломов в Крокейской горе называется «Аргосским». Клеомен запретил отпускать аргосских рабов на волю за выкуп. И правильно сделал.

— Если вы, уважаемые, угодите в плен, то у вас будет возможность поработать в «Аргосском» разломе, — с издевкой вставил Эвенет.

— И вы сможете увидеть могилы своих несчастных сограждан, умерших в каменоломнях от непосильного труда, — проговорил Сперхий, переглянувшись с Эвенетом. — На том кладбище найдется место и для вас, уважаемые.

Дабы переговоры не вылились в откровенную перебранку, Леонид поспешил объявить, что коль аргосцы не смогли договориться с микенянами миром, то пусть их тяжбу разрешит бог войны.

— Собственно, спартанцы для этого и пришли сюда, — добавил Леонид.

Город Микены невелик. Все городские строения умещаются на вершине высокого холма, который является продолжением горного кряжа Эвбея, возвышающегося в долине, где протекает река Инах и ее приток Астерион. Низменность, окружающая Эвбейскую горную гряду, представляет собой прекрасное пастбище. По берегам рек густо растут тростник и камыш, а заросли ивы местами такие густые, что продраться через них без топора невозможно. На склонах горы Эвбея в изобилии растет дикая маслина, соседствуя с сосной и вечнозеленым кипарисом.

Река Астерион, имевшая в далеком прошлом бурный нрав, пробила в неровностях местности глубокие овраги. Один из этих оврагов подступал почти вплотную к подножию холма, на котором раскинулись Микены. Благодаря этому оврагу, по дну которого протекала речка Астерион, с южной стороны к городу было невозможно подступиться. Столь же неприступны Микены были и с восточной стороны, там склон холма обрывался отвесной кручей. К тому же под этой кручей широко разливала свои воды река Астерион, вырываясь на равнину из теснины оврага.

С севера подступы к Микенам прикрывала широкая и болотистая река Инах. Долина в этом месте поросла густым лесом, где в незапамятные времена водились даже львы. Северный склон холма Микен был такой же отвесный, как и восточный склон.

Единственный довольно пологий въезд на вершину холма имелся лишь с западной стороны. Здесь-то микеняне и начали возводить крепостную стену, волоком втаскивая на гору огромные камни. Работа продвигалась медленно. В Микенах было мало рабов, а взрослое мужское население города не достигало и трехсот человек.

Леонид пообещал микенянам дать в помощь илотов, находившихся в спартанском войске. Однако сначала спартанцам предстояло сразиться с аргосцами, которые разбили лагерь на равнине между рекой Астерион и горной Эвбейской грядой. Аргосцы перекрыли единственную дорогу, ведущую к Микенам. По этой дороге микеняне подвозили камень для крепостной стены.

Позади аргосского стана возвышалась поросшая лесом горная гряда Акреи. Ее живописные склоны почти вплотную подступали к Герейону, святилищу Геры Аргивской.

Богиня Гера, сестра и супруга Зевса, считалась покровительницей Арголиды. По преданию, Зевс именно здесь лишил Геру девственности. Всякому, кто приходил в Герейон, жрецы не без гордости показывали огромное каменное ложе, на котором возлежали Зевс и Гера в свою первую брачную ночь.

Аргосцы держали под своим наблюдением не только дорогу от Герейона к Микенам и мост через реку Астерион, но и другую дорогу, ведущую к переправе через реку Инах и уходившую на юго-запад в гористую Аркадию. По этой Аркадийской дороге спартанское войско и подошло к Микенам.

— Опоздай мы всего на день, и аргосцы уже не пропустили бы нас к Микенам, закрыв своим войском проход между горой Эвбея и Акрейской горной грядой, — переговаривались между собой спартанские военачальники.

Стан лакедемонян был расположен примерно в двадцати стадиях от лагеря аргосцев, занимая узкое пространство между глубоким оврагом и Эвбейским скалистым кряжем. Единственная дорога к Микенам проходила прямо через него.

Прошло три дня с той поры, как аргосские военачальники побывали в шатре Леонида. Несмотря на то что спартанцы изо дня в день вызывали аргосцев на битву, те явно не спешили начинать сражение.

Это настораживало Леонида. Он чувствовал, что аргосцы что-то затевают. Аргосцы явно измыслили какую-то хитрость, но вот какую?

На военном совете Леонид спрашивал своих военачальников о том же: «Что замышляют аргосцы? Почему они медлят со сражением?»

Мнения лохагов разделились.

Сперхий полагал, что аргосцы, скорее всего, ожидают подхода своих союзников, поскольку их войско численно уступает силам Леонида.

Пантей и Эвенет высказались за то, что аргосцы, по всей видимости, вознамерились одолеть спартанцев измором. Взятых с собой съестных припасов спартанцам хватит дней на пятнадцать, не больше. Подвоз продовольствия для Микен и войска Леонида возможен только по дороге, которую перекрыли аргосцы.

— Аргосцев нужно отбросить за реку Астерион, иначе нам грозит голод, — сказал Пантей.

Леонид выслал дозорных в сторону Аргоса, чтобы заранее узнать численность союзных аргосцам отрядов и день, когда они двинутся на подмогу к Терею и Автесиону.

Прошло еще три дня, но союзная рать на помощь к аргосцам так и не пришла.

Теперь у Леонида не оставалось никаких сомнений в том, что аргосцы и впрямь решили обречь лакедемонян на голод.

Микеняне поведали Леониду о потайной тропе от их города через Эвбейский кряж и далее по лесной чаще к броду на реке Инах.

— Аргосцы об этой тропе не знают, — сказали Леониду микенские старейшины. — Тропа эта заброшена уже много лет, даже наша молодежь про нее не ведает.

Леонид сразу смекнул, куда клонят старейшины. По этой тайной тропе спартанцы могут выбраться из теснин, лесов и болот за реку Инах, а затем по Аркадийской дороге выйти в тыл к ничего не подозревающим аргосцам.

Царь немедленно собрал своих военачальников и рассказал им, каким образом он намерен заставить аргосцев выступить на битву.

По замыслу Леонида Сперхию предстояло провести через леса и горы за реку Инах треть спартанского войска и ударить аргосцам в спину сразу после полуденной трапезы, когда те будут дремать в своих палатках. Услышав шум сражения, Леонид двинет на врага свои основные силы. И аргосцы окажутся между двух огней!

Леарх был в числе тех ирэнов, которые добровольно пожелали вступить в отряд Сперхия. Леонид понимал, что для задуманного обходного маневра Сперхию понадобятся прежде всего самые опытные воины. Однако по-спартанскому обычаю Леонид был обязан дать возможность и молодым воинам проявить себя в деле, где потребуются смелость, выносливость и воинское мастерство.

Отряд Сперхия выступил в путь ранним утром и к полудню достиг узкой долины, поросшей оливковыми деревьями, среди которых было насажено множество яблонь и груш. Пора цветения уже заканчивалась, поэтому зеленая трава под деревьями была густо усеяна осыпавшимися белыми, желтыми и розовыми лепестками.

Дорогу спартанскому войску показывали двое микенских проводников. Старшему из них было семьдесят лет, его звали Дрес. Другому было около сорока, это был его сын.

Пройдя через оливковые и фруктовые рощи, спартанское войско вышло к каким-то развалинам под сенью разросшихся могучих вязов и сосен. Через развалины вела еле различимая в траве дорога, по краям от которой стояли в ряд омытые дождями и выщербленные ветрами древние колонны из желтого известняка. Каждая колонна покоилась на каменной четырехугольной базе. За колоннами на широкой поляне виднелись остатки каменных сидений, поднимавшихся уступами, как в театре. Вытянутое пространство перед зрительскими местами очень напоминало дромос, место для состязаний в беге. Чуть в стороне возвышались каменные стены и колонны полуразрушенных зданий.

— Здесь когда-то микеняне проводили игры в честь Геры Аргивской, но во времена междоусобных войн этот стадион пришел в запустение, — поведал старик Дрес Сперхию, когда тот заинтересовался развалинами.

— Где же теперь проходят эти игры? — спросил Сперхий.

— В Герейоне, на равнине, — ответил Дрес. — Только этими священными играми ныне заведуют аргосцы, а не мои сограждане.

Сперхий сочувственно покивал, уловив в голосе старого проводника печальные нотки.

Сразу за развалинами микенского стадиона начинался густой сосновый лес. В редких просветах между темно-желтыми стройными стволами можно было разглядеть зеленые склоны горы, уходившие ввысь. Очертания огромного кряжа, надвигаясь, заслоняли небо. Все явственнее ощущался подъем в гору. Кое-где сосны расступались, и тогда грубые сандалии гоплитов ступали по изрезанной трещинами известняковой поверхности скалы.

Вскоре сосновый лес остался позади. Войско растянулось по горному склону, где в расщелинах росли можжевельник и дикий орешник. Мелкие камешки, выскальзывая из-под ног многих сотен людей, с шумом сыпались вниз, тревожа стаи птиц в лесистой низине.

Сперхий спросил у Дреса, когда же начнется тайная тропа. Тот, усмехаясь в бороду, ответил, что спартанцы двигаются по ней уже часа четыре.

Продираясь сквозь колючий кустарник или перескакивая с камня на камень, Сперхий, как ни старался, не мог разглядеть у себя под ногами хоть какое-то подобие тропы. Единственное, что он отметил про себя, это то, что проводники все время идут в западном направлении.

На высоте гулял сильный ветер, его порывы трепали полы красных плащей спартанцев. Далеко внизу тянулись темные сонные долины, голубыми жилками блестели речные потоки; искрились на солнце розовато-желтые утесы, ближние и дальние. Склон соседней горы был окутан легкой прозрачной дымкой, похожей на тончайшее покрывало невесты. За этим склоном виднелась голубая вершина островерхой скалы, над которой проплывали вольные белые облака.

Леарх, засмотревшийся на дальнюю гору, оступился и едва не сорвался вниз с головокружительной кручи. Шедший за ним гоплит успел схватить Леарха за плащ и оттащить его от края обрыва. Камни, сдвинутые с места, с грохотом посыпались в пропасть. Гулкое эхо вскоре возвестило о том, что камнепад достиг дна глубокой расселины, зияющей между горными вершинами.

Многочасовой переход вымотал воинов, но Сперхий и не помышлял о привале. Седобородый Дрес сказал ему, что горный кряж нужно непременно пройти до наступления сумерек.

— Западный склон Эвбеи еще круче восточного, спуститься по нему можно только при свете дня, — молвил Дрес. — В темноте легко заплутать, потерять тропу, и тогда войско окажется в ловушке. Эти горы очень коварны!

Солнце скатилось к вершинам дальних гор, когда спартанский отряд, перевалив через Эвбейскую гряду, углубился в лес. Гоплиты шатались от усталости, но проводники были против остановки на отдых, говоря, что нужно успеть пройти через топи, пока еще светло.

Впереди и впрямь оказалось огромное болото, заросшее травой и камышом. От упавших деревьев, гниющих в затхлой воде, над топями висел тяжелый удушливый воздух, пропитанный влажными терпкими испарениями. Воинов стали донимать тучи комаров, которые облепляли все открытые части тела, набивались в рот, лезли в глаза.

Наконец, выбравшись из болота, войско вновь двинулось по лесистой местности. К реке Инах отряд Сперхия добрался уже в полной темноте. Проводники довольно быстро отыскали брод. Перейдя через реку, спартанцы расположились на ночлег. Наскоро подкрепившись лепешками и сыром, воины улеглись вповалку на траву под деревьями и заснули мертвым сном. Костров не разводили. Дозоры сменялись в кромешной темноте, к изумлению обоих проводников.

— В Спарте всех граждан приучают с малолетства ходить по ночам без факела, поэтому спартанцы никогда не теряются в темноте, — сказал Сперхий. — Я могу посреди ночи отдать приказ построиться к битве. И все мои воины без суеты образуют тот боевой порядок, какой потребуется для отражения опасности.

— Неужели в темноте никто из спартанцев не ошибется при построении, ведь среди них немало совсем юных воинов! — недоверчиво проговорил Дрес.

— Ни один воин не ошибется и займет свое место в строю, — уверенно заявил Сперхий. — Этому спартанцев тоже обучают с юных лет.

С первыми проблесками зари отряд Сперхия двинулся вдоль реки Инах к дороге, идущей в Арголиду от аркадского города Мантинея. Сперхий торопился, чтобы точно в срок выйти к стану аргосцев…

Аргосские дозорные, увидев, что лакедемоняне в боевом порядке вышли из своего лагеря близ Микен, не придали этому значения, так как это повторялось каждый день. Однако на этот раз дозорных насторожило одно обстоятельство. Они увидели, что спартанский царь, увенчав голову лавровым венком, принес в жертву богам белого барана на виду у своего войска. Это делалось лишь в том случае, когда сражение было неизбежно.

Один из дозорных поспешил к аргосским военачальникам и сообщил им об увиденном.

— Что бы это могло значить? — нахмурился Терей. — Почему Леонид уверен, что мы сегодня примем его вызов? У нас и в мыслях нет вступать в битву!

Автесион озадаченно молчал.

— Это еще не все, — добавил дозорный. — После принесения в жертву барана все спартанское войско увенчало голову венками.

— Просто жертва была угодна богам, только и всего, — пожал плечами Терей.

— Из этого следует, что спартанцы должны сегодня победить, — заметил Автесион, задумчиво поглаживая свою небольшую бородку.

— Этого не будет! — сердито воскликнул Терей. — Мы не примем вызов лакедемонян. Боги тоже иногда ошибаются.

— Боги ошибаются, это верно, — проговорил Автесион, — но спартанцы в своих действиях не допускают ошибок. Если спартанский царь принес жертву богам на глазах у своего войска, значит, битва с врагом неизбежна. Вот в чем дело!

— Может, Леонид рассчитывает выманить наше войско из лагеря? — предположил Терей. — Он уже пытался это сделать, посылая к нашему стану своих легковооруженных гимнетов. Только ничего у него не вышло. Не выйдет и на этот раз.

Терей властным жестом приказал дозорному удалиться из шатра.

Одолеваемый смутным беспокойством, Автесион решил сам взглянуть на спартанское войско. Может, дозорные чего-то недоглядели?

Набросив на плечи красный плащ, Автесион вышел из шатра. Слуга подвел к нему коня.

Верхом на длинногривом сером жеребце, сопровождаемый тремя конными лучниками, Автесион поскакал к холму, с которого открывался широкий вид на ближние отроги Эвбеи, на лагерь лакедемонян, раскинутый между этими отрогами и глубокой впадиной оврага.

С вершины холма спартанское войско, построенное фалангой, было как на ладони. Гоплиты в красных хитонах, в медных панцирях, с красными султанами на шлемах стояли, опершись на длинные копья, с прислоненными к левому бедру большими круглыми щитами, на которых в красном круге красовалась большая белая буква «Л». Это была заглавная буква в слове «Лакедемон». Точно так же на многих щитах аргосцев была изображена большая буква «А», с которой начинается слово «Аргос».

Прикрыв глаза ладонью от слепящих солнечных лучей, Автесион стал пристально вглядываться в боевое построение спартанцев. Ничего нового и необычного он не обнаружил. Лакедемоняне стояли, построившись фалангой из восьми шеренг. Царь и царские телохранители, как обычно, расположились на правом фланге. Илоты толпились позади фаланги.

Вроде все было как обычно. И все-таки что-то было не так.

Автесион чувствовал это, поэтому он продолжал рассматривать боевой строй лакедемонян. Вдруг его опытный глаз обнаружил, что интервалы между стоящими в строю спартанскими гоплитами явно гораздо больше, чем всегда. Тут же выяснилась причина этого: в четырех задних шеренгах спартанской фаланги воинов оказалось значительно меньше, чем в четырех передних шеренгах.

«О Зевс! — мысленно воскликнул Автесион. — Лакедемонян стало меньше примерно на две тысячи человек. Где эти воины? Остались в лагере? Но в прежние дни Леонид так не делал! Это неспроста!»

Автесион вернулся в стан и рассказал об этом Терею.

— Не понимаю твоей тревоги, — сказал Терей. — Ну, оставил Леонид две тысячи гоплитов в своем лагере, и что из этого?..

— Леонид явно что-то замыслил! Я чувствую это! — молвил Автесион, расхаживая по шатру. — Почему Леонид не отводит войско обратно в лагерь, ведь уже очевидно, что мы не принимаем вызов. Чего он выжидает?

Внезапно в шатер вбежал дозорный.

— Сюда приближается спартанское войско! — выпалил воин. — Спартанцы двигаются по Аркадийской дороге прямиком к Герейону.

Терей вскочил со стула:

— Велико ли это войско?

— Судя по поднятой пыли, невелико, — ответил дозорный. — Всего две-три тысячи воинов.

— Видимо, это царь Леотихид идет на выручку к Леониду, — промолвил Терей, облачаясь в панцирь. — Леотихида надо остановить! Нельзя допустить, чтобы спартанцы захватили Герейон. Выбить их оттуда будет непросто.

Автесион выскочил из шатра и приказал трубачам дать сигнал «К битве!».

Стан аргосцев наполнился топотом многих тысяч ног, бряцаньем оружия и возгласами военачальников, собирающих воедино свои отряды. Лагерь был прикрыт обозными повозками лишь со стороны, обращенной к стану лакедемонян.

Труднейший переход по горам, лесам и топям до такой степени вымотал не привыкшего к таким трудностям Леарха, что он горько пожалел о своем намерении вкусить воинской славы. Сильная усталость и постоянное неистребимое чувство голода наполняли душу юноши озлоблением против самого себя. Леарх был зол и на Сперхия за то, что тот без удержу гонит войско вперед. Леарха раздражали участливые взгляды его соратников, которые видели, как трудно ему приходится. От предлагаемой помощи Леарх отказывался, сдерживая себя от грубости. Дорога, по которой двигался отряд Сперхия, казалась Леарху нескончаемой. Шлем, панцирь и щит давили на измотанного Леарха своей тяжестью, древко копья постоянно норовило выскользнуть из его усталой потной руки. Полуденное солнце заливало идущее войско потоком горячих лучей. Пыль, поднятая сандалиями гоплитов, желтой пеленой вздымалась над дорогой. Эта мелкая пыль набивалась в горло, скрипела на зубах.

Когда по рядам воинов передали сообщение, что лагерь аргосцев уже близко, Леарх мысленно возблагодарил богов. Ему казалось, что самое трудное уже позади. Даже предстоящее сражение представлялось Леарху чем-то вроде избавления от этого бесконечного пути по жаре. Леарх тупо выслушивал приказы военачальников, машинально выполняя все необходимые движения при перестроении на ходу войска из маршевой колонны в глубокую фалангу.

Втягиваясь в проход между двумя горными утесами, где царила прохладная голубая тень, идущие в боевом строю спартанцы увидели перед собой аргосское войско. Отряды аргосцев стояли без движения, но, судя по глухому рокоту боевых литавров, где-то в задних шеренгах аргосской фаланги торопливо заканчивалось построение к битве.

Глубокая спартанская фаланга, не прекращая движения, вытянула фланги во всю ширину горного прохода. Легковооруженные илоты, шедшие позади спартанцев, взяли наизготовку дротики и луки со стрелами.

По команде Сперхия заиграли флейты. Спартанцы хором запели пеан. Шаг спартанской фаланги чуть замедлился для того, чтобы эномотархи и филархи выровняли шеренги, а гоплиты поймали заданный флейтами темп движения. Чуть склоненные вперед копья покачивались над красными султанами. По мере приближения к войску аргосцев две передние шеренги спартанских гоплитов взяли копья в положение над плечом. После этого шаг фаланги ускорился, а круглые щиты лакедемонян сомкнулись в сплошную стену.

Когда флейты смолкли, спартанцы прекратили пение. До врага оставалось меньше ста шагов. Эномотархи стали передавать по рядам боевой клич лакедемонян «Эниалос!».

Со стороны аргосцев тоже несся их воинственный клич «А-ля-ля!» и «Энио!».

Аргосское войско было гораздо многочисленнее отряда Сперхия. Однако узость горного прохода не давала возможности аргосцам охватить фланги спартанского боевого строя.

Два войска столкнулись лоб в лоб. В то время как передние шеренги спартанцев и аргосцев вовсю орудовали копьями, стараясь дотянуться до врага, задние шеренги всей своей массой налегали на своих впереди стоящих соратников, дабы усилить их натиск. Шум сражения, отражаемый отвесными стенами скалистых утесов, далеко разносился по округе.

Леарх, еле державшийся на ногах от усталости, пришел в полное отчаяние, когда увидел совсем близко от себя грозную боевую фалангу аргосцев. Вражеские копья то и дело валили с ног кого-нибудь из гоплитов в передовой спартанской шеренге. Тем не менее спартанская фаланга наступала, вынуждая аргосцев пятиться назад. Лучники и пращники с обеих сторон, помогая своей тяжелой пехоте, засыпали неприятелей стрелами и камнями. Две фаланги были похожи на сцепившихся в смертельной схватке кабанов, один из которых теснил другого.

Вытеснив аргосцев из горного прохода на равнину, спартанцы сразу оказались в затруднительном положении, поскольку вражеские гимнеты толпами ринулись на их фланги. Илоты изо всех сил пытались сдерживать врагов, но, уступая им числом, все же были вынуждены отходить. Убитых среди спартанцев было немного, но раненых становилось все больше и больше.

Камень из пращи угодил Леарху в голову в тот момент, когда он заменял в строю стоящего перед ним гоплита, сраженного аргосским копьем. Таким образом, Леарх оказался во второй шеренге, почти в самой гуще сражения. Теперь ему приходилось не только прикрываться щитом от летящих сверху стрел и камней, но и действовать своим копьем против аргосских гоплитов, которые хоть и отступали, однако сражались храбро. Леарх наносил удары копьем, но удары эти были настолько слабы и неточны, что находящийся в передней шеренге филарх, обернувшись, спросил у Леарха, не ранен ли тот. Леарха и впрямь сильно мутило, у него перед глазами расплывались красные круги. В нос Леарху бил приторно-острый запах свежей человеческой крови, и от этого ему делалось еще хуже.

Леарх что-то ответил филарху. И вдруг он провалился в темноту, как в бездонный колодец. Шум битвы в ушах Леарха сменился каким-то странным гулом, который, впрочем, резко оборвался. Наступили мрак и тишина.

Очнулся Леарх в шатре Леонида. Над ним колдовал лекарь, обкладывая голову Леарха какими-то примочками. От него Леарх узнал подробности сражения, закончившегося для аргосцев поражением.

Аргосцы уже одолевали отряд Сперхия, когда им в спину ударило основное войско лакедемонян во главе с Леонидом. Все было кончено в течение одного часа. На поле битвы осталось около пятисот аргосцев, еще триста угодили в плен.

Обратившегося в бегство врага спартанцы не преследовали, поскольку у них существовал такой обычай, когда-то введенный законодателем Ликургом. Все недруги Спарты, зная об этом обычае, при развале боевого строя во время сражения со спартанцами предпочитали спасаться бегством, а не стоять насмерть. Так было и на этот раз. Аргосцы бежали за реку Астерион, бросив свой стан.

В Спарте происходило празднество в честь Диоскуров, покровителей спартанских царей. Легендарные братья-близнецы Кастор и Полидевк были рождены спартанской царицей Ледой от Зевса, который явился купающейся в реке Леде в образе лебедя. Муж Леды царь Тиндарей считал Кастора и Полидевка своими родными сыновьями, хотя все вокруг догадывались, что настоящий отец юношей тот, кто даровал им бессмертие. Недаром братьев прозвали Диоскурами, что значит «Зевсовы сыновья».

Во время праздника в честь Диоскуров в Спарте происходили гимнастические состязания и ристания колесниц.

Леотихид пришел домой с праздника в приподнятом настроении. Первым делом он поспешил увидеть Ксанфа, чтобы обрадовать его радостной вестью.

— Возликуй, дружище! — с порога воскликнул Леотихид, оказавшись в мастерской художника. — Скоро ты сможешь приступить к работе над картиной «Афродита и Адонис». Сегодня в Спарту прибыл гонец от Леонида. Аргосцы разбиты! Спартанское войско на днях вернется домой. Леарха среди убитых нет. Все прекрасно, друг мой!

— Я так не думаю, — мрачно промолвил Ксанф, растирая в глиняной плошке оранжевую краску, полученную из размолотых в порошок морских кораллов.

— Что случилось? — спросил Леотихид.

Ксанф, не скрывая своего раздражения, поведал Леотихиду о своей ссоре с Дафной. В то время как Дафна позировала Ксанфу, между ними произошел разговор о законах Ликурга. Тегеец вздумал критиковать некоторые из Ликурговых законов, а именно уничтожение болезненных младенцев, истязания юношей на алтаре Артемиды Орфии для воспитания в них привычки молча терпеть боль и безжалостные убийства несчастных илотов юными спартанцами, коих таким способом приучали к жестокости. Дафна вступила в спор с живописцем, который быстро перерос в размолвку. В результате Дафна ушла, отказавшись позировать Ксанфу, который все никак не мог закончить свою «Скорбящую Деметру».

— Дафна вела себя очень грубо! — жаловался Ксанф Леотихиду. — Она оскорбляла меня, называя ничтожеством и негодяем. Каково, а?.. Я не последний из живописцев в Элладе. У себя на родине я пользуюсь почетом и уважением. Наконец, я гораздо старше Дафны. Простить ей такую грубость я не могу.

— Зря ты начал при Дафне критиковать наши законы, друг мой, — сказал Леотихид. — Ты можешь это делать при мне или при моей жене, но только не при Дафне! Ксанф, неужели у тебя не нашлось иной темы для беседы? Неужели, общаясь с Дафной больше четырех месяцев, ты так и не понял, что она за человек?

— Сам не пойму, как это получилось, — пожал плечами расстроенный Ксанф. — Я никак не думал, что мое недовольство законами Ликурга Дафна примет так близко к сердцу.

— Не печалься, друг мой! — Леотихид покровительственно обнял тегейца за плечи. — Я помирю тебя с Дафной.

Во второй половине дня празднество в честь Диоскуров, как обычно, продолжалось уже в узком домашнем кругу. Повсюду в домах шумели пиршества. Над узкими улицами Спарты, над черепичными крышами поднимались к небесам сизые шлейфы дымов из домашних очагов, пропитанные запахом жареного мяса. Тут и там из окон и внутренних двориков доносились громкие мужские голоса, женский смех, песни под переливы флейт и звучание кифар.

При всей своей нелюбви к военному делу, царь Леотихид тем не менее прекрасно смотрелся во главе спартанского войска. Закалка, полученная Леотихидом в юности, позволяла ему выдерживать длительные марши по жаре и бездорожью. Облаченный в доспехи Леотихид, благодаря своему высокому росту и крепкому телосложению, смотрелся мужественно. Он неплохо владел оружием. Менар, желая сделать из сына отличного воина, обучил его держать меч как правой, так и левой рукой.

Единственно, чего недоставало Леотихиду, так это храбрости.

До своего воцарения на троне Эврипонтидов Леотихид числился в спартанском войске среди урагов или замещал какого-нибудь временно выбывшего эномотарха. Став царем, Леотихид опять же выступал на вторых ролях, поскольку трон Агиадов сначала занимал Клеомен, прославившийся на всю Элладу своими победами, а потом Клеомена сменил Леонид, тоже весьма способный военачальник. Ни с Леонидом, ни с Клеоменом тягаться в военном мастерстве Леотихид не мог. В отличие от Демарата, Леотихид и не стремился к этому.

Поход к Фирее стал для Леотихида первым военным предприятием, когда ему было доверено верховное главенство над войском. Впрочем, у эфоров не было выбора. По закону во главе войска должен стоять царь. Поскольку Леонид отсутствовал в Лакедемоне, высшая военная власть досталась Леотихиду. Честолюбивая родня Леотихида мигом заговорила о том, что ему надлежит не просто разбить аргосцев в Кинурии, но и выступить с войском на Аргос.

— Взятием Аргоса ты прославишь свое имя на века! — молвил Леотихиду его отец. — Даже царь Клеомен не смог взять Аргос. Дерзай же, сын мой!

Однако Леотихид оставался глух к отцовским наставлениям. В прошлом ему доводилось встречаться с аргосцами на поле битвы. Леотихид знал, сколь силен и упорен этот враг. Все свои надежды на победу над аргосцами Леотихид связывал с Амомфаретом, поскольку тот имел гораздо больший боевой опыт.

Амомфарет, в отличие от Леотихида, рвался в сражение. Его одолевало честолюбивое рвение превзойти военной славой царя Леонида, разбившего аргосцев под Микенами.

Не обнаружив противника в Кинурии, Амомфарет мигом понял замысел аргосских полководцев, устремившихся к Прасиям. Всего в двух переходах от Прасий лежит беззащитная Спарта, не имеющая крепостных стен. За все время долгого противостояния между спартанцами и аргосцами последним вдруг несказанно повезло. Оба спартанских царя с войсками оказались вдали от Лакедемона.

— Нам придется лететь, как на крыльях, чтобы избавить Спарту от разорения, — заявил Амомфарет своему зятю.

Оставив обоз в Фирее, спартанское войско скорым маршем двинулось к Прасиям. Расстояние в сто двадцать стадий было преодолено спартанцами без привалов и передышек. Амомфарет гнал войско вперед, не дожидаясь отставших и ослабевших. Он надеялся застать аргосцев за грабежом в Прасиях и сокрушить их неожиданным ударом. Однако на месте Прасий спартанцы увидели лишь дымящиеся развалины. Аргосцы успели не только уйти в горы, но также погрузили на корабли все награбленное и морем отправили в Аргос.

— Аргосцы выступили к Спарте налегке, — сказал тестю Леотихид. — Нам не настичь их, так как у них выигрыш по времени в полдня.

— Настигнем, — мрачно обронил Амомфарет, который верил в свою удачу.

Спартанское войско после краткой передышки двинулось к горному проходу, ведущему в долину Эврота. Всех, кто не имел сил для дальнейшего пути, Амомфарет оставил в Прасиях. Высланные далеко вперед дозоры из легковооруженных воинов доносили Амомфарету и Леотихиду, что аргосское войско уже миновало теснины Парнона и вышло на равнины внутренней Лаконики.

Перед выступлением из Прасий Амомфарет принес щедрые жертвы богам. Произнося молитву, Амомфарет просил богов дать возможность спартанцам догнать аргосское войско где-нибудь на подходе к Спарте.

Оказавшись в самом центре Лаконики, куда вражеская нога не ступала уже добрых сто лет, аргосские военачальники затеяли споры друг с другом. Автесион, уязвленный недавним поражением аргосцев под Микенами, горел сильнейшим желанием ворваться в Спарту и одним ударом расквитаться за все прошлые неудачи. Автесион настаивал на том, чтобы войско двигалось прямиком на Спарту, не отвлекаясь на грабежи лаконских городов и селений. Два других военачальника, Терей и Памфил, полагали, что глупо отказываться от любой идущей им в руки добычи. Они желали разграбить все городки и деревни по дороге на Лакедемон. Распаленное алчностью и безнаказанностью аргосское войско требовало того же от своих полководцев, всем казалось, что Спарта уже обречена.

Терей и Памфил утверждали, что воины, набив сумы золотом и серебром, станут сражаться храбрее, ведь им будет что терять в случае поражения. И Автесион уступил этим настроениям. Вернее, алчущее добычи аргосское войско взяло верх над своими военачальниками.

Аргосцы широко рассыпались по всей округе, отмечая черным дымом пожарищ разоренные поместья спартиатов, городки периэков и деревни илотов. Если илоты искали спасения в лесах и горах, то периэки толпами бежали в Спарту.

Периэки недоумевали, почему всегда такие воинственные и стремительные спартанцы ныне позволяют врагам безнаказанно грабить свои владения. Обнаружив, что и в самой Спарте войск очень мало, многие из периэков устремились в другие города на правобережье Эврота. Прежде всего периэки старались укрыться в Харакоме и Фарисе, так как эти города имели крепостные стены. Множество периэков собралось на горе Менелая в нескольких стадиях от Спарты в надежде, что аргосцы сюда не сунутся. Гора Менелая имела довольно отвесные склоны, и в случае опасности здесь можно было выдерживать осаду даже хорошо вооруженного вражеского войска.

Отягощенные добычей аргосцы разбили стан в платановой роще, чтобы передохнуть перед последним броском, до Спарты было уже совсем недалеко. С юго-запада платановую рощу огибала гряда высоких холмов, два из которых своими очертаниями напоминали лошадиные головы. Потому-то эта местность получила название Гиппокефалы, то есть «Лошадиные головы».

С холмистой гряды открывался вид на реку Эврот и на город лакедемонян, раскинувшийся на другом берегу. С высоты можно было отчетливо разглядеть мост через реку и заслон из поваленных деревьев перед ним. У моста стоял небольшой отряд спартанского войска.

Аргосцы разожгли костры, собираясь подкрепиться обедом перед нападением на Спарту.

Неожиданно дозоры аргосцев заметили клубы пыли на дороге, ведущей со стороны Прасий. В пыльной завесе можно было различить красные щиты лакедемонян и сверкающие на солнце длинные острия копий.

Это приближалось войско Леотихида.

В стане аргосцев призывно завыли трубы. Аргосские военачальники стали выводить свои отряды на залитую солнцем равнину.

Спартанское войско было малочисленнее аргосского. Тем не менее гоплиты, с красными щитами и с красными султанами на шлемах, сойдя с дороги, начали строиться в фалангу с явным намерением без промедления начать битву.

— Кажется, спартанским войском верховодит безумец, — с усмешкой заметил Терей. — Он гонит своих воинов в сражение, хотя те наверняка валятся с ног от усталости.

— Все же я не уверен, что победа достанется нам легко, — хмуро проронил Автесион, надевая на голову шлем.

Перед тем как начать битву, Леотихид принес в жертву белую козу, чтобы почтить Ареса и Муз. Леотихид долго разглядывал окровавленные внутренности жертвы, стараясь определить по ним, каков будет исход сражения. При неблагоприятном знамении начинать битву запрещалось.

Амомфарет подошел к нему с недовольным возгласом:

— Ты заснул, что ли? В чем задержка, зять?

Леотихид вскинул на тестя сердитые глаза. Его лицо было испачкано жертвенной кровью, поскольку впопыхах он несколько раз утер пот со лба своей окровавленной рукой.

— Взгляни сам! — Леотихид раздраженно кивнул Амомфарету на разложенные на плоском камне внутренности жертвы. — Печень явно увеличена. Селезенка какого-то нездорового цвета. Нам не победить в этом сражении. Боги предупреждают нас об этом.

Амомфарет склонился над окровавленной требухой. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в правоте сказанного Леотихидом. Жертва была явно неугодна богам.

— Надо принести в жертву другую козу. — Амомфарет жестом подозвал к себе погонщика, отвечающего за жертвенных животных.

Погонщик сообщил, что все жертвенные козы и овцы отстали от войска еще в горном ущелье вместе со жрецом-предсказателем. Принесенную в жертву козу погонщик волок за собой, понимая, что без жертвоприношения битву начинать нельзя. Он сделал все, что было в его силах.

Амомфарет беззвучно выругался. Ругаться вслух возле жертвенника считалось кощунством.

— За все время этого непрерывного марша от нашего войска отстало полторы тысячи воинов, а те, что остались в строю, измотаны до предела, — сказал Леотихид, смывая водой над медным тазом кровь жертвы со своих рук. — Вот почему боги дают нам неблагоприятный знак. Наши гоплиты полны решимости сражаться, но силы их не беспредельны.

— И это говорит спартанский царь! — с негодованием произнес Амомфарет. Он указал рукой в сторону холмистой гряды. — За этими холмами лежит Спарта, поэтому мы обязаны вступить в сражение!

— При неблагоприятном знамении я не могу дать сигнал к битве, — упрямо проговорил Леотихид.

— Тогда сигнал к битве подам я! — решительно сказал Амомфарет и надел на голову венок из веток мирта.

Это означало, что жертва угодна богам.

— Держи! — Амомфарет протянул Леотихиду другой венок.

Леотихид взял венок, но медлил надевать его на голову. Он подступил вплотную к Амомфарету и сердито зашипел ему прямо в лицо:

— Тебе так не терпится умереть? Мне ведомо, что у вас в роду смерть на поле битвы считается наилучшим исходом для всякого мужчины. Только умирать надо тоже с умом! Своей смертью мы только добавим славы аргосцам. Неужели ты этого не понимаешь?

— И все же нам надо сражаться, Леотихид, — промолвил Амомфарет твердым голосом. — Отвлекая аргосцев на себя, мы тем самым выгадаем время. Войско Леонида наверняка где-то на подходе…

Поняв, что Амомфарета ему не переубедить, Леотихид украсил голову миртовым венком и с поднятой правой рукой двинулся вдоль застывшего в боевом строю спартанского войска. Он направлялся на правый фланг, где стояли царские телохранители и виднелся царский штандарт.

Амомфарет, изобразив радость на своем лице, зашагал к левому крылу фаланги, где стояли воины, получившие в битвах больше двух ран.

По сигналу трубы спартанская фаланга пришла в движение. Гоплиты двинулись вперед, держа копья остриями вверх и выдерживая равнение в шеренгах, несмотря на неровности почвы.

Легковооруженные илоты заняли место позади фаланги, приготовившись поражать врагов стрелами и дротиками поверх голов своих гоплитов.

Позади спартанского боевого строя шли музыканты, играющие на флейтах и авлосах мелодию, с юных лет хорошо знакомую каждому спартанцу. Это был военный марш, сочиненный поэтом Тиртеем. Спартанцы уверенно шагали в ногу, подлаживаясь под музыкальный ритм.

Спартанцы, побывавшие в Коринфе на Истмийских играх, по возвращении в Лакедемон рассказывали о том, с каким почетом встречали коринфяне Леотихида, какие дары ему преподносили. Воздали почести Леотихиду и приехавшие в Коринф микеняне, тиринфяне, трезенцы и эпидаврийцы, не единожды пострадавшие в прошлом от воинственных аргосцев.

Но особенно прославил Леотихида Симонид Кеосский, сочинивший стихи в его честь.

Эпиграмму Симонида по просьбе Леотихида коринфяне выбили большими буквами на мраморной плите, которая была установлена на главной площади Коринфа всем на обозрение. Эту мраморную плиту со стихами Симонида Леотихид привез в Спарту и с согласия эфоров установил ее возле герусии. Жители Спарты толпами приходили к зданию совета старейшин, чтобы прочесть и запомнить эту эпиграмму.

Эпиграмма гласила:

По прошествии нескольких дней чуть ли не каждый мужчина и почти каждая женщина в Лакедемоне знали наизусть эпиграмму Симонида.

Однако среди спартанцев нашелся человек, который остался недоволен этой эпиграммой. Это был Амомфарет.

Едва ознакомившись с творением знаменитого кеосского поэта, Амомфарет сразу устремился к дому своего зятя. При этом на его лице было написано такое озлобление, что все встречные прохожие поспешно уступали ему дорогу. Вспыльчивость Амомфарета, как и его огромная физическая сила, в Спарте была всем хорошо известна.

Леотихида дома не оказалось. Тогда Амомфарет излил переполняющий его гнев на свою дочь. Амомфарет бранил Дамо, называя ее глупой курицей и безмозглой кривлякой, сожалея, что он породнился с таким тщеславным ничтожеством, как Леотихид.

— Ты угождаешь мужу во всем, пресмыкаешься перед ним, как рабыня, а этот мерзавец между тем открыто плюет на меня! — орал на дочь Амомфарет, не давая ей вставить ни слова. — Я оказал честь Леотихиду, сделав его своим зятем, помог ему занять трон Эврипонтидов. А этот собачий сын унизил меня, захапав себе все победные лавры! Ныне мой неблагодарный зять именуется славнейшим храбрецом и победителем аргосцев. А я, истинный победитель, пребываю в забвении, словно мой щит не сверкал при Гиппокефалах, а вот эта рука не разила аргосцев мечом!

Потрясая своей могучей правой рукой, Амомфарет метался по комнатам, круша все вокруг. Если раньше он гордился тем, что его зять живет в роскошном доме с высоким потолком, то теперь вся эта красивая мебель и богатая обстановка бесили Амомфарета. Обида жгла его нестерпимо! Уж лучше бы он сложил голову при Гиппокефалах!

Дамо предложила отцу сесть в кресло, чтобы дождаться Леотихида. Однако Амомфарет в ярости разломал кресло на части. Увидевшие это рабыни с испуганным визгом разбежались по дальним покоям большого дома.

Дамо принесла отцу вина в красивой серебряной чаше, желая успокоить его этим. Амомфарет выплеснул вино на мозаичный пол, а чашу сдавил в комок своей сильной пятерней.

— Это от меня Леотихиду! — рявкнул он, сунув сплющенную чашу в руки растерянной дочери.

Дамо впервые видела отца в таком гневе.

Уже покинув дом своего зятя, Амомфарет столкнулся на улице с Менаром, отцом Леотихида. Ослепленный гневом Амомфарет обругал и его, пожелав ему множество несчастий. Менар от изумления открыл рот, выслушав такое из уст человека, которого он глубоко уважал.

Удаляясь по улице, Амомфарет продолжал возмущаться во весь голос. Спартанцы в свое время совершили величайшую ошибку, выкрикивал он, отняв трон Эврипонтидов у Демарата и отдав его негодяю Леотихиду.

Менар поспешил домой к сыну, полагая, что у того произошла крупная ссора с тестем. Не найдя дома Леотихида, Менар обратился за разъяснениями к плачущей Дамо. Однако ничего вразумительного Менар от нее не добился.

Поскольку Амомфарет и Менар являлись сотрапезниками в одном из домов сисситий, объяснение между ними произошло в тот же день во время обеда.

Амомфарету удалось загодя настроить против Леотихида многих своих друзей и знакомых, которые соглашались с ним в том, что сын Менара явно завысил свою роль в сражении при Гиппокефалах. На самом деле спартанским войском в той битве командовал Амомфарет.

Менар был раздражен тем, что Амомфарет наговорил ему грубостей при посторонних людях. По этой причине Менар держался вызывающе перед Амомфаретом, выгораживая и оправдывая своего сына.

«Кичась своей знатностью, Амомфарет привык помыкать своими согражданами, равными с ним по рождению, но помыкать царями нельзя! — молвил Менар. — Если Амомфарет пожелал взять на себя обязанность командовать войском, то мой сын имеет полное право присвоить себе славу этой победы. В данном случае Леотихид подражает Агамемнону, который уступал в искусстве ратоборства Ахиллу, однако по своему царскому праву он владел лучшей долей добычи. Амомфарет же уподобляется Терситу, пачкая свое имя непристойными словами, которые сыплются из него в моменты гнева!»

К негодованию Амомфарета, большинство его сотрапезников встали на сторону Менара, полагая, что царская власть в Лакедемоне священна, ибо оба царских рода ведут свое начало от Геракла, величайшего героя Эллады. Пусть командовал в сражении Амомфарет, но главою войска считался все-таки Леотихид. Как царь, Леотихид имеет право присвоить себе славу победы при Гиппокефалах.

«В случае поражения Леотихид сложил бы голову наравне со всеми спартанцами, — заметил кто-то из сотрапезников. — Это равенство в опасности позволяет Леотихиду распоряжаться славой победы по своему усмотрению».

Амомфарет для виду согласился с мнением большинства и даже извинился перед Менаром. Однако в душе он затаил злобу как против Менара, посмевшего сравнить его с Терситом, негодяем и трусом, так и против своего зятя.

Леотихид, вернувшийся с Истмийских игр, стал популярен в Спарте еще и потому, что, будучи в Коринфе, он свел знакомство с афинянином Фемистоклом. Тот убедил Леотихида в необходимости сближения Афин и Спарты перед явной угрозой со стороны персидского царя. Афинские и коринфские мореходы, ходившие к берегам Фракии, рассказывали, что персы наводят два гигантских моста через Геллеспонт. Ксеркс вознамерился соединить этими мостами Европу и Азию. Кроме этого, персы принудили подвластные им племена рыть широкий канал на полуострове Халкидика, возле горы Афон.

— Еще при царе Дарии, когда персы шли войной на Грецию, сильные северо-восточные ветры выбросили на скалы Афонского мыса четыреста персидских кораблей, — поведал эфорам Леотихид, узнавший об этом от Фемистокла. — Это бедствие вынудило Дария прекратить поход. Ныне Ксеркс, сын Дария, собирается вновь вести персов на Элладу тем же путем. Вот зачем персам нужен канал у горы Афон. Вот почему египтяне и финикийцы по приказу Ксеркса возводят мосты на Геллеспонте.

Эфоры внимательно выслушали Леотихида. Это известие встревожило их. Эфоры тут же вспомнили о тайном послании Демарата, предупреждения которого подтверждаются на деле.

Эфоры постановили отправить послов в Афины, чтобы договориться о месте и времени для встречи представителей от обоих государств.

Афиняне живо откликнулись на предложение из Спарты. Фемистокл предложил собрать представителей в Коринфе. Этот город стоит в самом центре Эллады, и до него удобно добираться как по морю из Афин, так и по суше из Лакедемона.

На встречу с афинской делегацией эфоры отправили троих послов: Леотихида, Гиппоноя и Клеомброта, брата Леонида.

Старейшина Евриклид, шагая через площадь Хоров, увидел в тени портика храма Диониса трех юных девушек, что-то оживленно обсуждавших. Приглядевшись, Евриклид узнал каждую из трех. Это были дочери знатнейших граждан Лакедемона. Старейшина прекрасно знал отцов этих юных спартанок, чья доблесть была общеизвестна.

— Та-ак! — сердито пробасил Евриклид, приблизившись к девушкам. — Вынужден вмешаться в вашу беседу, красавицы.

Подруги разом примолкли, обернувшись на старца, по морщинистому лицу которого было видно, что он чем-то недоволен. Две из них заметно оробели под нахмуренным взором Евриклида. И только третья не выглядела ни испуганной, ни смущенной. Это была Элла, дочь военачальника Пантея.

Устремив на Евриклида свои большие, дерзкие, светло-карие очи, Элла всем своим видом говорила: «Ну, нигде нет спасения от этих докучливых старцев!»

— Именно к тебе, дочь Пантея, хочу я обратиться, — сказал Евриклид. Протянув руку, он чуть оттянул в сторону широкий, ниспадающий волнистыми складками рукав ее длинного хитона. — Зачем ты носишь это, подражая варварам?

— Разве карийцы варвары? — Элла удивленно подняла длинные темные брови.

— Язык карийцев во многом отличается от греческого языка, значит, они варвары, — решительно заявил Евриклид. — К тому же карийцы пребывают в рабстве у персидского царя, а это тоже говорит о многом.

— Мессенцы давным-давно обречены быть рабами спартанцев, однако никто из лакедемонян не считает зазорным надевать мессенские башмаки, удобные для лазанья по горам, — остроумно возразила Элла.

— Уж лучше носить мессенские башмаки, чем карийские хитоны! — раздраженно фыркнул Евриклид. — Тоже мне — вырядилась! Хитон розовый, а рукава белые. Смех, да и только! И почему у тебя в волосах такие длинные заколки? Разве ты не знаешь, что такие заколки делают в Аргосе?

— О боги! Неужели аргосцы тоже варвары? — съязвила Элла, переглянувшись с подругами, которые с трудом удержались от улыбок.

— Аргосцы — не варвары, но они наши враги, — назидательно произнес Евриклид. Он протянул к Элле свою широкую ладонь: — Давай сюда свои заколки, милая. Ну!

На щеках Эллы вспыхнул румянец негодования. Она непременно ответила бы дерзким отказом Евриклиду, если бы не подруги, убедившие ее подчиниться.

Элла вынула из волос заколки и небрежным жестом отдала их Евриклиду, при этом одна заколка упала на землю. Старейшина взглядом повелел девушке поднять оброненную заколку и отдать ему, но Элла не шелохнулась. В ее взгляде, устремленном на старейшину, был вызов. Тогда заколку подняла одна из подруг Эллы.

— Эти заколки я отнесу твоему деду, потерявшему глаз в битве с аргосцами, — сказал Евриклид. — Стыдись, дочь Пантея! В погоне за роскошью ты теряешь достойный образ лакедемонянки знатного рода. Взгляни на своих подруг, как им к лицу наши дорийские хитоны! Подражание ионийцам и карийцам не доведет Спарту до добра!

Евриклид погрозил Элле темным крючковатым пальцем и зашагал прочь, постукивая длинным посохом.

Старейшина и впрямь разыскал деда Эллы, который в молодости был славнейшим воином. Деда Эллы звали Дионисодор. Ему было уже почти девяносто лет. Эти двое выделялись из всех стариков Спарты тем, что и в столь преклонные годы они сохраняли невероятную телесную крепость. Оба тяготели к древним устоям и обычаям, царившим в Лакедемоне много лет тому назад. Нынешние спартанцы зачастую уже не соблюдали кое-какие из древних обычаев, считая их устаревшими.

Жалоба Евриклида на Эллу нашла живейший отклик в душе сурового Дионисодора. Два старца немедленно отправились на поиски Эллы, так как Дионисодор распалился гневом на внучку. Элла вместе с двумя подругами попалась им навстречу в довольно людном месте Спарты.

Увидев на внучке все тот же карийский хитон, Дионисодор дал волю своему негодованию. Остановив Эллу, он грубо и бесцеремонно оторвал широкие рукава от ее одеяния.

Подруги Эллы в испуге отбежали в сторону, оставив ее одну рядом с рассерженными старцами.

— Что я тебе говорил, друг мой? — промолвил Евриклид, кивая на Эллу. — Мои слова были для нее пустым звуком! Она даже не подумала переодеться.

— Похоже, своей дерзостью ты подражаешь Горго, негодная девчонка! — загремел Дионисодор, потрясая перед носом у Эллы обрывками рукавов. — Чтоб я больше не видел на тебе этих карийских тряпок! Тем более не смей пользоваться аргосскими заколками! Откуда они у тебя?

Элла стояла перед дедом бледная, но не испуганная.

— Отвечай, когда я тебя спрашиваю! — Дионисодор с силой рванул девушку за хитон.

Тонкая ткань хитона с треском разошлась, обнажив белую девичью грудь с маленькими розовыми сосками.

— Если вам не нравится моя одежда, так возьмите ее, порвите, растопчите, сожгите! — выкрикнула Элла прямо в лицо деду. — А я буду ходить голой!

Отступив на шаг, Элла быстро скинула с себя разорванный хитон и швырнула на землю.

Дионисодор изумленно вытаращил свой единственный глаз, глядя на то, как его семнадцатилетняя внучка совершенно нагая, если не считать сандалий у нее на ногах, с горделиво поднятой головой удаляется по улице, не обращая внимания на прохожих и зевак. Глядя на прямую гибкую спину Эллы, на ее покачивающиеся бедра, на отливающие нежной белизной округлые ягодицы, на ниспадающие ей на плечи темные кудри, подрагивающие при ходьбе, Дионисодор сердито подумал: «Вот дрянь упрямая! Вся в мать уродилась!»

Впрочем, Элла недолго шествовала по людной улице в голом виде. К ней подбежали подруги, укрыли ее плащом и утянули в ближайший переулок.

Этот случай получил в Спарте широкую огласку. Старики одобряли поступок Евриклида и Дионисодора, полагая, что молодежь необходимо ставить на место, иначе тяга к роскоши окончательно одержит верх в душах спартанских юношей и девушек. Граждане зрелого возраста были против крайних мер, утверждая, что нет ничего зазорного в том, что спартанки примеряют на себя ионийские и карийские одеяния, желая выглядеть наряднее и привлекательнее.

Женщины Спарты почти поголовно оказались на стороне Эллы. Открыто выступила на защиту дочери Пантея и Горго. Ее мнение имело вес в Спарте после случая с пленными аргосцами.

Едва взглянув на брата, Дафна сразу все поняла: случилось что-то серьезное. Был вечер. В это время суток Леарху следовало находиться в доме сисситий, а он пришел домой к сестре.

— Выкладывай, что стряслось, братец, — сказала Дафна. — И живо беги в дом сисситий, иначе неприятностей не оберешься.

— Горго больше не хочет встречаться со мной, — промолвил Леарх с отчаянием в голосе. — Она сама сказала мне об этом.

— Вы с ней поссорились, что ли? — спросила Дафна.

— Нет. — Леарх тряхнул кудрями. — У нас все было хорошо до сегодняшнего дня. А сегодня Горго вдруг заявила, что мне следует жениться на Элле, дочери Пантея. Горго утверждает, что мы с Эллой очень подходим друг другу. Я сказал, что Элла мне безразлична, но Горго не стала меня слушать.

Дафна долго хранила молчание, размышляя.

— Ну, что скажешь, сестра? — не выдержал Леарх. — Что мне делать?

— Не отчаивайся раньше времени, братец, — ответила Дафна. — Ступай в дом сисситий. Я поговорю с Горго.

— Когда? — встрепенулся Леарх.

— Немедленно, — сказала Дафна.

Ей пришлось чуть ли не силой выпроводить Леарха на улицу.

С самой первой минуты разговора Дафна почувствовала в Горго какую-то перемену. Горго не пыталась уходить от ответов или отшучиваться, она не прятала глаз, когда Дафна завела речь про Леарха и его переживания.

— Я понимаю, — кивала Горго, — Леарх привык ко мне. Он привык обладать мною. И этот внезапный разрыв, конечно, весьма болезнен для него…

— Леарх по уши влюблен в тебя, Горго! — пылко воскликнула Дафна. — Неужели ты не чувствуешь этого?

— Потому-то я и прерываю нашу связь, — непреклонно проговорила Горго. — Женой Леарха я все равно не стану. Мой брак с Леонидом неразрывен. Дабы Леарх не тешил себя тайными надеждами, я напрямик сказала ему, что между нами все кончено. Я не просто бросаю Леарха, но стараюсь устроить его судьбу. Я подыскала ему хорошую невесту. Умоляю, Дафна, не смотри на меня такими осуждающими глазами!

Горго приблизилась к Дафне и обняла ее.

— Ты стала какая-то другая, — чуть слышно проговорила Дафна. — И твое отношение к Леониду изменилось, я вижу это. Неужели в тебе пробудились чувства к нему после стольких лет безразличия?

— Пробудились, — прошептала Горго на ухо подруге. — И я счастлива, что это произошло!

Вскоре состоялась помолвка Леарха, сына Никандра, и Эллы, дочери Пантея. Этому событию предшествовали переговоры между родственниками с обеих сторон. Если в других государствах Эллады на таких переговорах обычно обсуждается размер приданого будущей невесты, то в Лакедемоне давать за девушкой приданое было запрещено законом. Это было введено Ликургом для того, чтобы женихи в Спарте не искали иной выгоды, кроме красоты невесты и ее непорочности.

На помолвке присутствовали родители Эллы и вся ее ближайшая родня. Немало родственников присутствовало и со стороны Леарха. Присутствовали на этом торжестве и Леонид с Горго.

Помолвка, как обычно, завершилась пиршеством, на котором Леарх и Элла сидели бок о бок на виду у всех.

Среди песен, шуток и смеха пирующие вспоминали доблестного Никандра, отца Леарха, а также восхищались не менее доблестным Дионисодором, дедом Эллы. Для двух спартанских семей, решивших породниться, древность рода и храбрость предков являлись самыми верными доказательствами в правильности выбора.

Наконец все присутствующие на этом застолье пожелали, чтобы Дафна — уже в который раз! — рассказала о том, как она вместе с живописцем Ксанфом и конюхом Евбулом догоняла войско Леотихида, выполняя приказ эфоров.

О храбром поведении Дафны во время инцидента в одном из горных селений илотов в Спарте стало известно от Евбула и Ксанфа. Сама Дафна не любила вспоминать об этом.

Впечатлительный Ксанф написал картину, на которой изобразил себя, Евбула и Дафну в стычке с десятком вооруженных илотов. В центре этой картины была помещена Дафна с луком в руках. После того как картину увидели многие граждане Спарты, Дафне волей-неволей пришлось рассказать об этом приключении сначала матери и брату, потом Горго и Леониду, а затем всем своим подругам. Булис и его жена Галантида даже приглашали Дафну к себе домой, чтобы послушать ее рассказ.

Старейшины почтили Дафну лавровым венком за доблесть, таких же венков удостоились Евбул и Ксанф.

Чтобы сделать приятное родственникам Эллы, Дафна еще раз рассказала о том, как она и двое ее спутников, не жалея коней, мчались в Кинурию, как ночью они едва не погибли в горах от рук илотов, как они торопились, желая настичь спартанское войско в Прасиях, но догнали его лишь на равнине у Гиппокефал. На поле битвы, заваленном павшими воинами, Дафна, хоть и с опозданием, все-таки вручила письменное донесение эфоров Леотихиду.

Видя, с каким восхищением слушает Дафну юная Элла, Леарх улыбнулся в душе. У него не было ни малейших сомнений в том, что дочь Пантея и в столь юном возрасте вполне сможет повторить подвиг Дафны. Леарху приходилось видеть, как лихо Элла умеет ездить верхом, как метко она стреляет из лука и кидает дротик в цель. Элла также отлично плавает и почти на равных борется в палестре с юношами-одногодками.

«Всякий, живущий в Лакедемоне, способен на подвиг, будь то мужчина или женщина, — подумал Леарх. — Не зря же спартанцы проходят столь суровое воспитание. Элла наверняка даже завидует Дафне!»

Леарх с трудом сдержал улыбку, украдкой бросив взгляд на Эллу.

Благородный профиль юной дочери Пантея с прямым носом, округлым подбородком и чувственными устами невольно притягивал к себе взгляд Леарха.

Элла повернула голову и встретилась глазами с Леархом.

— Какая у тебя красивая сестра! — прошептала она.

— Ты красивее, — так же шепотом ответил Леарх, мягко стиснув под столом маленькую руку Эллы.

В следующий миг Леарх ощутил ответное пожатие теплой девичьей ладони.

Единственным из спартанцев, неплохо знающим персидский язык, был Агафон, сын Полиместора. Его-то власти Спарты и отправили в Азию своими глазами взглянуть на персидское войско, расположившееся станом на равнине у города Сарды. По слухам, Ксеркс стягивал в лагерь близ Сард отряды из всех подвластных племен, собираясь в поход на Грецию.

Агафон отсутствовал больше месяца. Эфоры, пославшие Агафона в эту опаснейшую поездку, уже не чаяли увидеть его живым. И все же Агафон вернулся!

В герусии по этому поводу было объявлено тайное заседание. Нарушая все традиции, эфоры и старейшины даже ушли с праздника в честь Артемиды Лимнатиды, который проходил в Спарте в эти дни. Пришел в герусию и царь Леонид, заняв свое место на троне Агиадов. Стоявший рядом трон Эврипонтидов пустовал. Царь Леотихид на днях уехал в Коринф, чтобы принять участие в съезде представителей городов, образовавших Эллинский союз.

По обычаю, перед тем как отчитаться перед эфорами, Агафон должен был принести клятву на внутренностях жертвенного животного, что не произнесет ни слова лжи. Однако эфоры пренебрегли и этой процедурой, объятые нетерпением и любопытством. Им была ведома правдивость Агафона.

Агафон вышел на середину небольшого квадратного зала с круглым отверстием в потолке для выхода дыма. Свет из узких окон падал прямо на Агафона, который был похож на бродягу в своем выцветшем запыленном плаще и стоптанных сандалиях. Его лицо было опалено солнцем, черные вьющиеся волосы лазутчика беспорядочно топорщились на голове.

— Боги свидетели, у меня была возможность убедиться в могуществе и благородстве персидского царя, — так начал Агафон свое повествование об увиденном под Сардами.

Первым делом Агафон рассказал о том, как он добрался до берегов Азии на эгинском корабле, как вместе с двумя другими греческими лазутчиками добирался до персидского стана. Персы сумели выследить и схватить всех троих греческих соглядатаев. Ксеркс не только не казнил их, но приказал показать им все персидское войско: конницу, пехоту и боевые корабли.

Эфоры и старейшины внимали Агафону в глубоком молчании, словно оцепенев от услышанного. Когда Агафон начал перечислять разноплеменные войска Ксеркса, описывая в подробностях одеяние и вооружение каждого отдельного отряда, то старейшины стали переглядываться между собой, все больше мрачнея. Тревога была написана и на хмурых лицах эфоров.

Время шло, истекая капля за каплей в клепсидре, стоявшей в углу на подставке.

Агафон монотонно и неторопливо, с присущей ему дотошностью, продолжал перечислять азиатские племена, собравшиеся под знаменами персидского царя. Иногда, кроме численности того или иного отряда, в памяти Агафона всплывало имя какого-нибудь варварского военачальника, с которым ему удалось перекинуться несколькими фразами, или название местности, откуда прибыли какие-нибудь азиаты, поразившие его своим внешним видом. Время от времени Агафон делал паузу, припоминая какую-нибудь подробность или важную деталь. В такие минуты никто не произносил ни слова, как будто эфоры и старейшины все разом лишились дара речи.

Только когда Агафон упомянул о том, что во время перехода от Сард к Геллеспонту персидское войско, остановившись на ночлег, досуха выпило реку Скамандр, у кого-то из старейшин вырвался невольный возглас изумления.

А кто-то из эфоров недоверчиво воскликнул:

— Такого не может быть!

— Я видел это собственными глазами, — произнес Агафон, бросив холодный взгляд в сторону эфоров. — Могу поклясться чем угодно!

В конце своего долгого повествования Агафон подробно описал устройство мостов, соединяющих Азию с Европой. Два длинных моста через морской пролив персы соорудили из поставленных в два ряда палубных судов, соединенных друг с другом толстыми канатами. На эти канаты строители положили доски, насыпав сверху землю и смастерив высокие перила, тоже из канатов. По одному из этих мостов Агафону удалось перейти с азиатского берега на фракийский берег.

Рассказал Агафон и о персидском флоте:

— Финикийцы выставили триста триер, да египтяне привели двести кораблей, это самые большие суда во флоте Ксеркса. Киликийцы снарядили сто триер, а их соседи ликийцы — пятьдесят. Еще сто пятьдесят кораблей пришло с Кипра. Карийцы выставили семьдесят триер. Памфилы привели тридцать кораблей, столько же судов снарядили азиатские дорийцы. Ионийцы выставили около ста триер. Жители Троады снарядили восемьдесят кораблей. Эолийцы привели двадцать судов. Пятнадцать триер пришли к персам с острова Лесбос. С острова Лемнос прибыло десять триер. Пять триер выставил остров Фасос.

Когда Агафон умолк, то в герусии несколько долгих мгновений царила глубокая тишина. Все опасности, пережитые в прошлом, все беды, грозившие Лакедемону со стороны Аргоса, теперь казались сущим пустяком по сравнению с тем гигантским валом, который надвигался с Востока и грозил захлестнуть всю Элладу. Рассказанное Агафоном до такой степени потрясло старейшин и эфоров, что, когда царь Леонид заговорил о том, что сколь бы многочисленно ни было воинство Ксеркса, это воинство все равно состоит из обычных смертных людей, которых можно победить в сражении, на него воззрились, как на сумасшедшего.

— Победить Ксеркса невозможно! — удрученно промолвил кто-то из старейшин. — Спартанцам остается лишь доблестно пасть в битве всем до одного.

— За что же боги разгневались на нас? — печально воскликнул другой голос.

— Не о гневе богов надо думать, а о том, как отразить нашествие Ксеркса! — раздраженно бросил Леонид.

Однако Леонида никто не слушал. Старейшины, перебивая друг друга, обсуждали, куда отправить феоров: в Олимпию или в Дельфы. Запрос для оракула был один: есть ли спасение для Лакедемона от надвигающейся персидской угрозы?

Лишь двое из старейшин, соглашаясь с Леонидом, настаивали не на посылке феоров к оракулу, а на подготовке спартанского войска к походу. Это были Евриклид и Дионисодор. Но их голоса тонули в разноголосье тех, кто в отчаянии уповал лишь на милость богов.

Эфоры и вовсе покинули заседание, заявив, что любые обсуждения предстоящей войны с персами преждевременны. Сначала нужно дождаться возвращения из Коринфа Леотихида.

Вслед за эфорами герусию покинул и царь Леонид. Вечером в его доме состоялся своего рода тайный совет, на котором кроме царя присутствовали Агафон, Сперхий и Мегистий.

Агафон утаил от эфоров и старейшин свою встречу с Демаратом. Он сделал это намеренно, не желая бросать тень на Леонида. Через Агафона Демарат предлагал Леониду сделать все, чтобы спартанцы не поддержали афинян и прочих греков в их намерении воевать с персами. За это Демарат обещал Леониду милость Ксеркса и сохранение за ним трона Агиадов.

Все это Агафон передал Леониду у него дома в присутствии Сперхия и Мегистия.

— Демарат не скрывал своей уверенности в том, что в скором времени он опять станет царем в Лакедемоне, — сказал Агафон. — При этом я не заметил в нем злорадства.

— Я уверен, что Демарат искренне радеет о Спарте, желая отвести от нее гнев Ксеркса, — вздохнул Леонид. — Однако союзником Демарата в этом деле я не стану. В милости Ксеркса я не нуждаюсь. Я не верю в то, что персидское войско неодолимо.

Леонид посмотрел на Мегистия, словно ожидая от него поддержки.

— Я могу сказать с уверенностью, царь, — промолвил тот, глядя в глаза Леониду, — пробил твой час! Сбывается то давнее предвещание богов, о котором я поведал тебе когда-то в Дельфах. Враг, грозящий не только Лакедемону, но и всей Элладе, уже перешел Геллеспонт. Рок влечет Ксеркса навстречу его гибели. Скоро, совсем скоро над Спартой воссияют лучи славы! Твоей славы, Леонид!

Поднявшись со стула, Леонид порывисто обнял Мегистия, который тоже поднялся со скамьи.

— Наконец-то! — с волнением произнес царь. — Как я рад, друг мой, что встретил тебя на своем жизненном пути!

Вскоре в Спарту пришло известие о том, что по городам Пелопоннеса путешествуют персидские послы. Они уже побывали в Срединной Греции и на острове Эвбея. Всюду посланцы персидского царя требуют у греков землю и воду. Иными словами, персы предлагают греческим городам добровольно покориться Ксерксу. Первым городом на Пелопоннесе, изъявившим покорность персам, стал Аргос.

В Лакедемоне понимали, что для аргосцев нашествие Ксеркса на Элладу есть прекрасная возможность навсегда покончить со своим извечным врагом и вернуть утраченные земли. Заодно аргосцы могли бы с помощью персов восстановить свою гегемонию среди городов Арголиды.

Среди этих городов Мидея, Немея, Гисии и Клеоны по примеру Аргоса дали персам землю и воду.

Тиринф, Микены, Эпидавр, Трезен и Гермиона отказались подчиниться персидскому царю.

Вернувшийся из Коринфа Леотихид добавил тревоги эфорам и старейшинам, сообщив, что все ахейские города Пелопоннеса отозвали своих представителей из Эллинского союза. Это объяснялось тем, что ахейцы, живущие во Фтиотиде и родственные пелопонесским ахейцам, выразили покорность персидскому царю.

— Еще персам дали землю и воду долопы и магнеты, а также их соседи перребы и энианы, — молвил Леотихид, отчитываясь перед эфорами и старейшинами. — Стало известно, что персам покорились малийцы и эпикнемидские локры. Признали власть Ксеркса и почти все города на острове Эвбея. Из беотийских городов землю и воду дали персидским послам Орхомен, Коронея, Левктры и Галиарт.

— Что ответили граждане Закинфа и Кефаллении на наш призыв вступить в Эллинский союз? — прозвучали голоса сразу нескольких старейшин.

— От них пришел отказ, — хмуро ответил Леотихид. — Не пожелали воевать с персами и жители острова Итака.

— Каково решение этолийцев, они-то готовы воевать с Ксерксом? — спросил кто-то из эфоров.

— Этолийский посол заявил синедриону, что его сограждане не станут помогать персам, но и в Эллинский союз они вступать не намерены, — сказал Леотихид.

— А что же озольские локры? — опять раздался вопрос со стороны старейшин.

— Покорились персам, — ответил Леотихид.

В герусии водворилось гнетущее молчание, которое нарушил эфор-эпоним Гиперох:

— Что-нибудь обнадеживающее ты можешь нам сказать, Леотихид?

— Могу, — отозвался тот без особой радости в голосе. — Фессалийцы грозят перейти на сторону персов, если Эллинский союз не окажет им немедленную помощь.

— Ну и… — нахмурился Гиперох.

— Ну и синедрион постановил послать в Фессалию войско, чтобы закрыть горный проход у горы Олимп, — промолвил Леотихид. — Это единственный удобный путь через горы в Фессалию со стороны Македонии. В горном проходе персы не смогут развернуть свои полчища и тем более применить конницу. Это позволит эллинскому войску сражаться с варварами на равных.

Старейшины оживились. Если и пытаться остановить персов, то лучше всего это сделать в теснинах у горы Олимп, ибо на равнине войско Ксеркса неодолимо. Эта мысль звучала во всех выступлениях убеленных сединами старцев, привыкших мыслить по-военному, поскольку каждый из них прошел многолетнюю службу в спартанском войске.

Эфор-эпоним напомнил всем присутствующим, что под боком у Спарты находится враждебный Аргос.

— Если войско покинет Спарту, то аргосцы вряд ли упустят возможность отомстить нам за свое недавнее поражение при Гиппокефалах, — сказал Гиперох.

— Но мы же не пошлем в Фессалию все наше войско, — заметил старейшина Евриклид. — Думаю, двух тысяч гоплитов будет достаточно. Ведь и наши союзники тоже выставят военные отряды.

Когда речь зашла о том, кто должен возглавить спартанское войско, направляемое в Фессалию, разгорелся яростный спор. Большинство старейшин полагали, что это войско должен возглавить Леонид. Эфоры и кое-кто из геронтов не желали отпускать Леонида из Спарты, ввиду возможного нападения аргосцев на Лаконику. Они настаивали, чтобы в Фессалию выступил Леотихид. Дабы прекратить возникшую перепалку, Гиперох предложил бросить жребий.

Против этого решительно выступил Евриклид.

— Речь идет не об отражении какого-то из фракийских племен, а о противостоянии полчищам, собранным со всей Азии, — сказал он. — Для этого необходим полководец с немалым военным опытом. Если эфоры не хотят, чтобы Леонид покидал Спарту, тогда пусть и Леотихид останется дома. В Фессалию можно отправить Амомфарета или Эвенета. О достоинствах двух этих военачальников, полагаю, нет нужды распространяться.

Эфоры вызвали в герусию обоих полководцев, им было предложено бросить жребий, чтобы выяснить, кому достанется главенство над отрядом, который выступит на помощь фессалийцам. Амомфарет вынул из сосуда черный камешек, Эвенет вынул белый. Это означало, что главенство досталось ему.

На зов спартанцев откликнулись аркадяне, приславшие две тысячи гоплитов. Еще тысячу гоплитов выставили коринфяне.

Войско из Пелопоннеса, возглавляемое Эвенетом, скорым маршем добралось до Аттики, где соединилось с войском афинян, в котором было пять тысяч гоплитов.

Объединенное греческое войско на кораблях двинулось через пролив Еврип к побережью Северной Греции. По прибытии в город Алос, во Фтиотиде, эллинское войско высадилось на сушу и направилось в Фессалию.

Одновременно с войском, ушедшим в Фессалию, из Лакедемона отправились послы в Дельфы, чтобы узнать у оракула Аполлона Пифийского, каков будет исход войны с персами.

Леонид не скрывал досады и раздражения от того, что в Фессалию отправили не его, а Эвенета. Он укорял эфоров, мол, те разучились здраво мыслить, если считают Аргос более опасной угрозой Лакедемону по сравнению с нашествием персов.

Эфоры отвечали Леониду, что военные силы Аргоса, конечно, несопоставимы с мощью персидского войска. Однако персы еще не перевалили через Македонские горы и, возможно, даже застрянут в горном проходе у горы Олимп. Аргосцам же до Спарты всего день пути.

В середине июля по городам Эллады проехали глашатаи, возвещающие о начале очередных Олимпийских игр и о священном перемирии в связи с этими состязаниями.

Аргос отправил своих атлетов на Олимпийские игры. Тем самым аргосцы подтверждали свою готовность не затевать распрей с соседями.

В Спарте были рады такому поведению аргосцев. Эфоры не теряли надежды вовлечь Аргос в Эллинский союз или же взять с аргосцев клятву не воевать со Спартой в ближайшие полгода. Царь Леотихид, поехавший в Олимпию посмотреть на состязания атлетов, должен был под любым предлогом сблизиться с делегацией аргосцев, чтобы прощупать пути возможного сближения с Аргосом.

У эфоров перед глазами был пример афинян, которые сделали все возможные уступки для того, чтобы заключить союз с Эгиной и эвбейским городом Халкидой против персов.

На фоне олимпийских торжеств в Лакедемон продолжали поступать тревожные известия.

Стало известно, что племя парореатов, живущее у горной цепи между Аркадией и Элидой, дало персидским послам землю и воду. Выразил покорность персидскому царю и мессенский город Мефона, давний союзник Спарты.

Однако более всего эфоров огорчило другое известие. Критяне отказались вступить в Эллинский союз. Получалось, что Спарта может рассчитывать только на своих пелопонесских союзников, да и то не на всех.

Спарта оказалась единственным из городов Пелопоннеса, куда персидские послы так и не пожаловали. Это означало, что Ксеркс зол на лакедемонян, что он не забыл убийство ими Дариевых послов десять лет тому назад.

В середине лета состоялась свадьба Леарха и Эллы. Их родственники не стали дожидаться истечения срока помолвки, поскольку Элла уже ходила беременная. После свадьбы Элла перебралась в дом Леарха и стала там хозяйкой, слегка потеснив Астидамию.

Невесело проходила ныне в Лакедемоне подготовка к ежегодному празднику в честь Аполлона Карнейского.

Ни с чем вернулись из Сицилии спартанские послы, куда они ездили вместе с афинянами, чтобы призвать на помощь Гелона, тирана Сиракуз. Гелон выставил заведомо неприемлемые условия для своего участия в войне с персами, потребовав для себя единоличного командования морскими и сухопутными силами Эллинского союза.

Едва выслушав послов, вернувшихся из Сицилии, эфоры узнали, что прибыл гонец из Дельф с оракулом Аполлона Пифийского. Изречение бога было записано на восковой табличке. В герусии немедленно было назначено заседание.

Руки Гипероха заметно дрожали от волнения, когда он развязывал красный шнур, которым были перевязаны приложенные одна к другой две навощенные дощечки.

Наконец, раскрыв таблички, Гиперох громко прочитал:

Таково было предсказание Аполлона Пифийского.

Убрав таблички в ларец, где хранились прочие священные оракулы, полученные спартанцами в прошлом из Дельф и Олимпии, Гиперох занял свое место среди эфоров.

Прения открыл царь Леонид.

— Смысл предсказания ясен, — сказал он. — Суть его — Спарта и один из спартанских царей, чья гибель послужит спасению всех лакедемонян.

Среди старейшин нашлись такие, кто не согласился с Леонидом. Они обратили внимание на то место в оракуле, где сказано, что «не одолеет врага ни бычья, ни львиная сила». По их мнению, обоим спартанским царям не дано победить персов, ведь имя Леонид означает «потомок льва», а имя Леотихид означает «обладающий львиной судьбой». Не будут удачливы в войне с персами и те из спартанских военачальников, имена которых образованы от слова «бык».

— А я думаю, что под «бычьей силой» бог подразумевает вообще всех спартанцев, — заявил старейшина Феретиад. — Объяснение тому простое, ведь главным блюдом в домах сисситий является похлебка из бычьей крови. По-моему, нам не победить персов.

С Феретиадом не согласились многие из геронтов, в том числе его двоюродный брат Евриклид.

— В оракуле сказано, что Лакедемон может быть повергнут во прах персами, — сказал он, — но тут же добавлено, что этого можно избежать, если кто-то из царей согласится умереть за Спарту. Львы и быки со времен Гомера являются символами воинской доблести. В данном случае, мне кажется, следует воспринимать «бычью» и «львиную» силы как метафоричный образ мужества лакедемонян. Этого мужества, говорит оракул, будет достаточно для победы над персами.

Споры возобновились с новой силой после выступления одного из эфоров.

— О чем вы говорите?! — воскликнул он, вскочив с кресла. — Бог ясно дает нам понять, что идущий на Элладу враг неодолим, «ибо во брани Зевесова мощь у него»! Кто из смертных способен противостоять самому Зевсу? Никто! Поэтому всех нас ждет гибель!

Неожиданно в герусии появился один из дозорных, охраняющих подступы к Спарте. Он сообщил, что отряд Эвенета возвращается домой.

— Войско уже прошло лощину близ Харакомы и скоро вступит в Спарту, — сказал воин.

Эфоры и старейшины, забыв о своем достоинстве, шумной гурьбой окружили дозорного, теребя его за плащ и требуя объяснить толком, что случилось и почему Эвенет вернулся так скоро.

Гонец пребывал в растерянности. Единственное, что он знал совершенно точно, никакой битвы с персами в теснинах у Олимпа не было. Это поведал ему сам Эвенет, отправляя в Спарту.

Спустя три часа войско вступило на улицы Лакедемона.

Эвенет, не умывшись и не переодевшись с дороги, был вынужден прийти в герусию и рассказывать о том, что случилось в Фессалии. На этом настояли эфоры.

Эвенет не скрывал своего недовольства поведением фессалийцев.

— Поначалу, когда наше войско заняло горный проход у Олимпа, фессалийцы выказывали нам свое дружелюбие и даже прислали на помощь две тысячи всадников, — молвил он. — Глава афинян Фемистокл послал гонцов к Алевадам и Скопадам, призывая их встать за общеэллинское дело. Два дня мы ждали войско от Алевадов и Скопадов, но так и не дождались. На третий день к нам прибыли вестники от македонского царя Александра, сына Аминты, которые сообщили, что войско Ксеркса двигается в Фессалию другой дорогой, через страну перребов. Там тоже есть проход через горный перевал возле города Гонна. Фессалийцы, услышав об этом, сразу же покинули наше войско. Нам с Фемистоклом ничего не оставалось, как тоже отступить.

Эфоры и старейшины не осуждали Эвенета и Фемистокла. Они возмущались двуличностью фессалийцев, которые, призывая афинян и спартанцев в свою страну для борьбы с персами, на самом деле не горели желанием сражаться с варварами.

Эвенет также поведал эфорам, что афиняне зовут спартанцев в Коринф, чтобы вместе с прочими членами синедриона решить, что делать дальше. Эфоры постановили отправить в Коринф Клеомброта, брата Леонида.

Через несколько дней Клеомброт вернулся обратно. О решении синедриона он сообщил эфорам и старейшинам на заседании в герусии.

Синедрион постановил послать сильный отряд в Малиду, чтобы закрыть единственный проход между горами и морем, ведущий из Фессалии в Среднюю Грецию. Проход этот назывался Фермопилы, что означает «Горячие источники». В тех местах, в горах и на морском побережье, имеются расселины, из которых струится горячая вода, пахнущая серой.

— Объединенный эллинский флот выдвинется к мысу Артемисий, что у северной оконечности острова Эвбея, дабы не допустить флот персов в Малийский залив. Таким образом, флот Ксеркса и его сухопутное войско окажутся разъединенными, — подвел итог Клеомброт. — Наступая в лоб, пробиться через Фермопилы невозможно. Конницу там не развернуть, тем более колесницы. Обойти Фермопилы можно лишь в том случае, если переправить войско на кораблях через Малийский залив. У Ксеркса не будет такой возможности по крайней мере до тех пор, покуда эллинский флот будет стоять у мыса Артемисий.

Клеомброт говорил со знанием дела. Во время похода царя Клеомена в Фессалию спартанское войско проходило через Фермопилы. Участвовал в том походе и Клеомброт.

Эфоры и старейшины внимательно выслушали Клеомброта. Они остались довольны тем, что Клеомброт сумел настоять в синедрионе на том, что спартанцы будут стоять во главе морских и сухопутных общеэллинских сил. Однако эфорам не понравилось, что афиняне избрали для себя исключительно морскую войну, посадив свое войско на корабли и возложив на спартанцев защиту Фермопил.

— Афиняне выставили двести триер, больше, чем все прочие города Эллинского союза, — сказал на это Клеомброт. — Неудивительно, что почти все афинское войско уместилось на кораблях. Спарта хоть и взяла на себя главенство над греческим флотом, но при этом нами выставлено всего десять триер. Поэтому я заверил членов синедриона, что спартанцы смогут защитить Фермопилы и без афинского войска.

Эфоры и вовсе пришли в негодование, узнав, что Клеомброт, оказывается, пообещал членам синедриона, что войско лакедемонян выступит к Фермопилам немедленно.

— Ты не имел права давать такое обещание, Клеомброт! — возмущался эфор-эпоним Гиперох. — Ты разве не знаешь, что до окончания праздника в честь Аполлона Карнейского спартанское войско не может покидать пределы Лаконики?!

— Персы уже в Фессалии! О каком празднике может идти речь? — сердито сказал Клеомброт. — Если Ксеркс захватит Фермопилы, то движение эллинского флота к мысу Артемисий потеряет всякий смысл! Неужели вам не ясно, что задержать полчища Ксеркса можно только в теснинах Фермопил! На равнине нам не одолеть персов из-за их многочисленности.

Кто-то из старейшин заявил, что глупо посылать войско в страну, где все население покорилось Ксерксу без войны. Это было правдой. Живущие у Фермопил локры и малийцы дали персидским послам землю и воду.

— Почему бы локрам, фокийцам и беотийцам не отправить войско в Фермопилы, ведь это совсем рядом с их землями! — сказал один из эфоров. — Почему именно спартанцы должны сражаться за них?

— Фокийцы обещали прислать свое войско в Фермопилы при условии, что оборону там возглавят спартанцы, — промолвил Клеомброт. — Вы же знаете, с какой враждебностью относятся фокийцы к беотийцам. Я уверен: если наше войско займет Фермопилы, то все тамошние эллины присоединятся к нам.

Леонид поддержал брата, заметив эфорам и старейшинам, что, пока они тут ведут бессмысленные споры, персы в это время движутся к Фермопилам.

— Клеомброт прав, Фермопилы — последний рубеж, на котором можно остановить персов, — молвил Леонид. — Ни в Беотии, ни в Аттике нет таких высоких и непроходимых гор, как у Фермопил.

Но и доводы Леонида разбивались об упрямую несговорчивость эфоров и старейшин, которые были возмущены предательством фессалийцев. Не доверяли они и беотийцам, часть которых тоже дали персам землю и воду.

Эфор-эпоним Гиперох распустил заседание, поскольку наступило время полуденной трапезы.

Леонид пришел домой, но мысли его были не о еде. Горго пыталась разговорить мужа, развеять его мрачную задумчивость. Леонид слушал ее вполуха и даже не улыбнулся ни одной шутке жены.

— Что случилось? — наконец спросила Горго.

— Персы в Фессалии, — ответил Леонид.

— Но ведь это новость не вчерашнего и не сегодняшнего дня, — сказала Горго, поправляя завитые локоны, ниспадающие ей на виски. Ей хотелось, чтобы супруг обратил внимание на ее новую прическу.

— В том-то и дело! — досадливо проговорил Леонид. — Скоро персы вступят в Малиду, войдут в Фермопилы, и тогда…

Не договорив, Леонид стремительно встал из-за стола и вышел из трапезной.

Горго бессильно уронила руки себе на колени.

«Сначала между мною и мужем стоял красавец Леарх, теперь между нами стоят персы», — с грустной усмешкой подумала она.

Тем временем Леонид спешил к дому старейшины Евриклида. На недавнем совете Евриклид был в числе тех, кто выступал в поддержку Клеомброта.

«Если Евриклид сумеет убедить Гипероха в необходимости выступления спартанского войска к Фермопилам, тогда и прочие эфоры не посмеют возражать», — размышлял Леонид, глядя себе под ноги и не замечая ничего вокруг.

Нечаянно толкнув кого-то плечом, Леонид поднял голову и увидел Дафну.

— Царь, меня нельзя толкать, ведь я беременна, — с напускной обидой промолвила Дафна. — Разве Горго не говорила тебе об этом?

— Прости, Дафна! — Леонид мягко взял молодую женщину за руку. — Я так рассеян сегодня.

— Ты очень рассеян, царь, — заметила Дафна, пристально глядя на Леонида. — Таким я вижу тебя впервые. Что произошло?

— Пока ничего, но если промедлить еще несколько дней, то может случиться непоправимое! — воскликнул Леонид.

Он устремился дальше по платановой аллее, оставив Дафну в озадаченном недоумении.

Евриклид чувствовал себя обязанным Леониду. Эфоры назначили навархом объединенного греческого флота Еврибиада, сына Евриклида, по рекомендации Леонида. Встретившись с Леонидом, Евриклид пообещал ему оказать содействие в его замысле и без промедления отправился к Гипероху.

Пребывая в томительном ожидании и не находя себе места, Леонид какое-то время бродил вокруг площади Хоров среди беспорядочного скопления домов и тенистых платановых рощиц. Полуденный зной сделал безлюдными улицы и переулки Спарты. Леониду же казалось, что город затаился и ждет, когда же, наконец, эфоры прозреют и примут единственно верное решение.

Неожиданно подул сильный ветер, взметнувший клубы пыли. Погода начала портиться, хотя на небе по-прежнему не было ни облачка, если не считать далекую завесу, окутавшую вершины Тайгета и надвигавшуюся на долину Эврота.

«Вот так же и персы надвигаются на Элладу!» — мелькнуло в голове у Леонида при виде облачной гряды, заслонившей от солнечных лучей белые шапки снегов на горных пиках.

Закрывая лицо краем плаща от колючих летящих песчинок, Леонид решительно зашагал к дому. Он успел немного пройти по узкой улице, как стук чьих-то тяжелых башмаков заставил его оглянуться: это был посыльный от эфоров!

— Царь, эфоры зовут тебя! — выпалил юный гонец.

Леонид не вошел, а почти вбежал в эфорейон, столкнувшись в тенистом портике со старейшиной Евриклидом, который явно поджидал его здесь. Евриклид ничего не сказал Леониду, лишь посмотрел ему в глаза и сделал обнадеживающий кивок головой.

С бьющимся сердцем Леонид вступил в небольшой зал, озаренный солнечным светом, льющимся из окон под самым потолком. Белые стены помещения были расписаны красными извилистыми линиями возле пола и на уровне человеческого роста.

Эфоры сидели в креслах и что-то негромко обсуждали, но при виде Леонида разговор замер на их устах. Взоры эфоров устремились на Гипероха, который встал и сделал несколько шагов навстречу царю. В правой руке Гиперох держал бронзовый позолоченный жезл с крошечной золотой фигуркой богини Ники на конце. На этот жезл наворачивали пергаментный свиток, на котором эфоры писали приказ царю, отправлявшемуся в поход за пределы Лаконики. По выполнении приказа царь был обязан сжечь пергамент и вернуть жезл эфорам.

Находившийся тут же грамматевс протянул свиток эфору-эпониму.

— Царь Леонид, — громко и торжественно промолвил Гиперох, — властью, данной нам от предков, повелеваем тебе выступить в поход и защищать Фермопилы до последней возможности.

Затем Гиперох привычными движениями накрутил пергамент на бронзовый жезл и вручил его Леониду.

— Когда выступать? — спросил Леонид.

— Немедленно, — ответил Гиперох.

Леонид повернулся к двери, но голос эфора-эпонима задержал его:

— Это еще не все, царь. Войско останется в Лакедемоне до окончания Карнейского праздника. Ты можешь взять с собой только своих телохранителей. — Гиперох опустил глаза и негромко добавил: — Прости, но ты сам выбрал этот жребий.

— Благодарю вас всех! — произнес Леонид и скрылся за дверью.

Вскоре глашатаи объявили о сборе царских телохранителей на площади возле герусии.

В доме Леонида собрались его друзья и родственники. Все желали ему удачи. Царило обычное в таких случаях оживление, когда боевая труба возвещает о выступлении в поход.

Леонид, уже облаченный в панцирь, с красным плащом на плечах, поднял чашу с вином за то, чтобы его воины превзошли своими подвигами легендарных героев «Илиады». Все собравшиеся охотно выпили за это.

Наконец гости оставили Леонида наедине с Горго.

— Мне надо бы, как жене спартанского царя, говорить о доблести перед лицом врагов, — промолвила Горго, прижавшись к мужу, — но я скажу о том, что тревожит мое сердце. Леонид, почему эфоры отправляют тебя против множества варваров всего с тремястами воинов?

— Не беспокойся, Горго, остальное войско придет к Фермопилам после окончания праздника, — ответил Леонид. — Эфоры ведь не могут оскорбить Аполлона. В пути многие наши союзники присоединятся к моему отряду.

— Я буду молиться за тебя! — Горго заглянула в глаза мужу.

Леонид обнял жену, их уста соединились.

Взяв в руки большой круглый щит и подавая его Леониду, Горго тихо спросила:

— Со щитом или на щите?

Леонид улыбнулся:

— Со щитом, Горго. Конечно, со щитом!

Оставшись одна, Горго бесцельно прошлась по мужскому мегарону, хранившему следы поспешных сборов в поход, потом она вышла во внутренний дворик. Там, на каменном жертвеннике, тлели подернутые пеплом бобы и кусочки благовонной смолы. Это была благодарственная жертва богам.

Горго вспомнилось, как на этом жертвеннике сжигал мясо и жир ее отец перед каждым дальним походом. Жертвы царя Клеомена всегда были угодны богам, поэтому, наверно, он не знал поражений. И только эфоров Клеомен одолеть не смог, вражда с ними погубила его. Горго казалось, что и нынешние эфоры за что-то мстят Леониду, посылая его с горстью воинов против полчищ Ксеркса.

Пришла рабыня и сообщила о приходе Дафны. Муж Дафны тоже отправился в поход к Фермопилам. Побывавшая на площади Дафна пришла поделиться увиденным с Горго.

— Леонид приказал остаться в Спарте тем из своих телохранителей, у кого нет сыновей, — сказала Дафна, — а на их место взял добровольцев, имеющих хотя бы одного сына. Царь пояснил, что хочет, чтобы ни один спартанский род не прервался.

Затем Дафна стала рассказывать о том, как Леарх, непременно желая идти в поход, привел на площадь свою беременную жену.

— Видела бы ты, с какой настойчивостью Леарх убеждал Леонида, что Элла носит под сердцем мальчика, а не девочку, — со смехом молвила Дафна.

— Разве это можно определить заранее? — удивилась Горго.

— Можно, — закивала Дафна. — Опытная повитуха уже на шестом месяце беременности может распознать, кто родится, мальчик или девочка. Вот и Леарх ссылался на повитуху, показывая Леониду живот своей жены.

— И что же Леонид? — спросила Горго.

— Царь оставил Леарха в своем отряде, — ответила Дафна.

Потом Дафна поведала Горго об Эвридаме, муже рыжеволосой Меланфо, который тоже пожелал вступить добровольцем в царский отряд.

— Леонид не хотел брать с собой Эвридама из-за его хромоты и покалеченной правой руки. Однако Эвридам не растерялся и тут же показал, что он и покалеченной рукой может крепко держать копье. А про свою хромоту Эвридам сказал так: мол, это гарантия того, что он не побежит от врага. Леонид засмеялся и позволил Эвридаму остаться в отряде.

— Кто еще вступил в отряд Леонида? — поинтересовалась Горго.

— Агафон, сын Полиместора. Тот самый лазутчик, побывавший в плену у персов. Бывший эфор Евксинефт, сын Молона. Мегистий вместе с сыном Ликомедом, — перечислила Дафна. — Хотя Мегистий идет в этот поход как прорицатель, а не как воин.

— Была ли на площади Мнесимаха, бывшая жена Леонида? — спросила Горго, не глядя на Дафну.

— Была. Вместе с дочерьми.

— Она плакала?

— Нет, — покачала головой Дафна.

— А я наверно не удержалась бы от слез, если бы пошла на площадь, — печально промолвила Горго.

Стал накрапывать дождь. Подруги перешли из внутреннего двора под крышу, в женский мегарон.

— Ты о чем-то хочешь меня спросить? — Горго взглянула на Дафну, почувствовав в ней какую-то скованность.

Дафна молча кивнула.

— Спрашивай.

— Ты видела, что написано на пергаменте эфоров? — волнуясь, спросила Дафна. — Что за приказ дан Леониду?

— Конечно, я прочитала этот приказ, — со вздохом произнесла Горго. — Эфоры повелели Леониду удерживать Фермопилы до последней возможности.

Симонид был не на шутку обозлен и раздосадован тем, как с ним — величайшим поэтом Эллады! — обошлись элланодики, коллегия устроителей состязаний в Олимпии. Симонид обратился к элланодикам с предложением, ввиду угрозы со стороны персов, провести Олимпийские игры по укороченной программе, отменив менее значительные состязания. Чем скорее завершатся Олимпийские игры, тем больше времени будет у государств Эллинского союза, чтобы собраться с силами и выступить навстречу персам.

Элланодики не только не прислушались к совету Симонида, но ответили ему грубостью, велев не совать нос не в свое дело. Мол, ритуал проведения Олимпийских игр освящен богами и нарушать давно установленный порядок состязаний есть святотатство! Кто-то из элланодиков с ехидством заметил Симониду: ведь они же не поучают его в деле стихосложения. Никто из них не советует Симониду, к примеру, отменить эподы, укороченные стихи, которые ритмически сильно отличаются от более популярных стихотворных стоп, пентаметра и ямбического триметра.

Спесивая грубость элланодиков вывела Симонида из себя. Он пытался беседовать с членами различных эллинских делегаций, приехавших в Олимпию поддержать своих атлетов, убеждая их поскорее оставить шумное зрелище и взяться за оружие.

— Персы уже в Фессалии! — молвил Симонид. — Ксеркс не стоит на месте, его полчища вот-вот вступят в Беотию. А мы тут веселимся и заключаем пари на скачках, делая вид, что нет никаких поводов для беспокойства!

Однако к словам Симонида почти никто не прислушивался. Левкадяне заявили ему, что их государство не состоит в Эллинском союзе, поэтому война с персами — это не их забота. То же самое сказали Симониду критяне, закинфяне и этолийцы. Аркадяне хоть и вступили в Эллинский союз, но от немедленного выступления в поход их удерживало священное перемирие, нарушить которое означало подвергнуть себя гневу Зевса Олимпийского. К тому же нарушители перемирия не допускались элланодиками на следующие Олимпийские игры.

Ахейцы заявили Симониду, что во главе Эллады стоят Афины и Спарта, вот пусть афиняне и спартанцы сражаются с персами за гегемонию над Грецией. При этом ахейцы указывали Симониду на спартанского царя Леотихида, по поведению которого было не видно, что он встревожен нашествием варваров.

Встретился Симонид и с Леотихидом, хотя и недолюбливал его в душе. Леотихиду было известно, что Ксеркс захватил Фессалию. Но Леотихида беспокоило не это событие, а то, что приехавшие в Олимпию аргосцы не идут с ним на контакт.

— Эфоры поручили мне уговорить аргосцев вступить в Эллинский союз или пообещать спартанцам сохранять нейтралитет при возможном вторжении персов в Пелопоннес, но аргосцы хитрят и изворачиваются, — досадовал Леотихид.

— Неужели ты допускаешь, что персы могут прорваться в Пелопоннес?! — изумился Симонид.

— А кто их остановит? — нахмурился Леотихид. — Священное перемирие связывает руки всем государствам Эллинского союза. Воевать готовы пока одни афиняне, но и они собираются сражаться с персами на море, а не на суше. Сухопутное войско Эллинский союз до сих пор не выставил и не выставит до окончания Олимпийских игр. А к тому времени персы будут уже на Истме…

Беседа с Леотихидом повергла Симонида в такое сильное расстройство, что он решил уехать из Олимпии. Происходящее здесь торжество казалось ныне Симониду не только неуместным, но и в какой-то мере преступным. Персы стоят на пороге Эллады, а элланодики твердят о священном перемирии!

«Зевс Громовержец, может, и защитит элейцев и священный град Олимпию от нашествия варваров, но на какую защиту уповать всем остальным городам Эллады?» — мрачно размышлял Симонид, трясясь в повозке на каменистых дорогах гористой Аркадии.

На второй день после прихода греческого войска в Фермопилы в долину реки Сперхей, окруженную горами и примыкавшую к Малийскому заливу, вступило воинство персидского царя.

Многочисленные отряды азиатских племен все светлое время суток непрерывным потоком двигались со стороны Фессалии, огибая с севера Малийский залив. С горных высот, расположенных на противоположном берегу залива, за движением персидского войска наблюдали греки. Это зрелище потрясло даже бывалых воинов Леонида. Столь многочисленных полчищ доселе никому из греков видеть не приходилось.

Первыми войско Ксеркса заметили дозоры феспийцев на рассвете. Весть об этом быстро облетела эллинский стан в долине.

После завтрака в дозор на горные утесы ушли коринфяне, сменив феспийцев. В продолжение трех часов, покуда коринфская стража находилась на горном кряже, отряды Ксеркса непрерывно прибывали и прибывали в долину Сперхея, издали напоминая длинную пеструю змею, протянувшуюся по всему северному берегу Малийского залива. Коринфян сменили спартанцы, а персы все шли и шли, спускаясь с гор к морю. После спартанцев в дозор заступили фиванцы. Однако картина на другой стороне залива не менялась: конные и пешие колонны персов все прибывали, и не было этому конца. После фиванцев в караул ушли тегейцы, а когда они вернулись обратно в лагерь, то на расспросы отвечали одно и то же: «Персы идут и идут!..»

Затем в дозор ушли опунтские локры, которые извещали оставшихся в стане эллинов о том, что варвары идут сплошным потоком. Вечером локров сменили мантинейцы, а персы продолжали спускаться с гор на приморскую Малийскую низину…

В сумерках вся прибрежная долина возле устья Сперхея и равнина у города Трахина озарились ярким заревом от многих тысяч костров. Это зарево расцветило смутными бликами вздымающиеся вокруг горы, поросшие лесом. Казалось, ночная тьма забилась в узкие ущелья и в лесную чащу, отступая перед рукотворными огнями, заполнившими все пространство между горами и морем.

Леонид, собравший военачальников на совет, был возмущен звучавшими там речами.

— У Ксеркса тысячекратный перевес в людях, если не больше, — молвил Леонтиад, предводитель фиванцев. — Варвары задавят нас числом! Мы тут все поляжем, и поляжем бесславно!

— Даже если варвары не сомнут нас с первого же натиска, долго мы здесь не продержимся, — вторил Леонтиаду военачальник герейцев Фрасимед. — При таком численном перевесе персы смогут сражаться, сменяясь, от рассвета до заката. Столь мощный натиск нам не сдержать при нашей малочисленности. Леонтиад прав.

Кто-то заявил, что самое лучшее — это немедленно отступить. Кто-то говорил, что надо поскорее слать гонцов за помощью.

— Уйти без сражения — вот настоящее бесславие! — сказал Демофил, военачальник феспийцев. — Нам нужно достроить стену и биться с персами здесь, в Фермопилах. Таково мое мнение.

С Демофилом были согласны предводители фокейцев и опунтских локров, для которых оборона Фермопил была важна, как ни для кого другого. Их земли и города расположены сразу за Каллидромскими горами, и значит, нашествие варваров обрушится на них в первую очередь.

Чтобы утихомирить страсти, Леонид прямо на совете отдал приказ Агафону, состоявшему при нем симбулеем, чтобы тот немедленно отправил одного гонца в Спарту, другого — в Этолию, а третьего — в Олимпию и Ахайю. Агафон, как главный царский советник, одобрил это решение Леонида.

— Помощь обязательно придет, — промолвил Леонид. — Пока же нам необходимо удерживать Фермопилы. Персы не знают, сколько нас здесь. Увидев разнообразные эмблемы на наших щитах, варвары решат, что к Фермопилам пришли войска со всей Греции. Ксеркс наверняка подумает, что эллины собрали против него большое войско. Мы же своей стойкостью должны уверить Ксеркса в этом.

Военачальники разошлись с военного совета в хмуром молчании. Они были готовы подчиниться Леониду, но в душе многие из них были согласны с Леонтиадом. Персов слишком много, и выстоять против них эллинам вряд ли удастся даже полдня!

Ночь эллины провели в тревоге. Им казалось, что полчища варваров непременно попытаются в темноте захватить Фермопилы. Были усилены дозоры. Передовой эллинский дозор находился в пятнадцати стадиях от фокейской стены в локридском селении Анфела, от которого было рукой подать до Западного прохода.

Утром греки вновь принялись восстанавливать древнюю стену, перегородившую проход между горами и морем. Одна из пентеконтер, приданных войску Леонида, на рассвете ушла к Эвбейскому проливу, чтобы известить эллинский флот о том, что персидское войско вступило в Малиду.

Около полудня стало известно, что фиванцы, стоявшие в дозоре в Анфеле, вступили в переговоры с персидскими дозорными, заглянувшими в селение. Персы сказали фиванцам, что Ксеркс желает знать имя греческого военачальника, осмелившегося преградить ему дорогу. В условленное время в Анфеле должен был появиться персидский военачальник, уполномоченный Ксерксом вести переговоры с предводителем греческого войска.

Леонид, посовещавшись с Агафоном, решил отправить на переговоры Сперхия, который после поездки в Азию мог разговаривать по-персидски.

В Анфелу Сперхий пришел вместе с тридцатью феспийцами, получившими приказ от Леонида стоять здесь в дозоре до наступления сумерек, когда им на смену должны прийти тегейцы.

Леонтиад получил от Леонида суровый выговор за то, что его воины после встречи с вражескими дозорными, не дожидаясь смены, покинули столь важный пост.

Когда-то Анфела была небольшим городом, где жили малийцы. Но после жестоких войн между фессалийцами и фокейцами, когда Анфелу не раз разоряли то одни, то другие, малийцы ушли отсюда в долину реки Сперхей, где выстроили укрепленные города Трахин и Антикира. После того как фессалийцы прекратили свои вторжения в Фокиду через Фермопилы, в опустевшей Анфеле поселились локры из селения Альпены.

Со временем Анфела вновь стала центром амфиктионии, в которую кроме локров и малийцев входили также фокейцы, этейцы, магнеты и фтиотийские ахейцы. Однако былого расцвета Анфела так и не достигла. Ныне это было просто большое селение, жители которого выращивали маслины, пасли скот и ловили рыбу в заливе.

Старейшины селения с одинаковым радушием встречали как персов, так и воинов из отряда Леонида. Разразившуюся войну в Анфеле воспринимали как неизбежное зло, участвовать в котором здесь никто не собирался, поскольку большинство членов Фермопильской амфиктионии добровольно признали власть персидского царя.

Встреча Сперхия с посланцем Ксеркса произошла на площади Анфелы, где возвышался древний алтарь из потемневшего мрамора и стоял столь же древний храм Геракла. Храм был возведен из плотно пригнанных друг к другу тщательно обработанных каменных блоков. Две колонны у входа были украшены в верхней части спиралеобразными завитками в ионийском стиле, называвшимися волютами. Красновато-коричневая черепица на двускатной крыше храма блестела в лучах солнца.

Персы появились верхом на лошадях. Люди и лошади блистали золотом украшений. В свите персидского военачальника было не меньше сорока человек. Персы были без щитов и копий, но у всех имелись кинжалы и мечи, у многих были луки и колчаны со стрелами.

Сперхий направился на середину площади, сопровождаемый двумя феспийскими гоплитами в полном вооружении. В случае опасности эти два воина должны были заслонить безоружного Сперхия своими большими круглыми щитами и помочь ему отступить к храму, возле которого расположились боевой шеренгой прочие феспийцы.

Конный персидский отряд застыл на месте, развернувшись широким полукругом. Плечистый рыжебородый перс сошел с коня на землю и не спеша двинулся к Сперхию, тоже в сопровождении двух телохранителей. Знатный перс был облачен в светло-желтый кафтан до колен, расшитый узорами из серебряных нитей. На ногах у него были короткие яловые сапоги с загнутыми носками и без каблуков. На голове тиара из мягкого белого войлока с плоским верхом. На поясе висел акинак в позолоченных ножнах.

Остановившись в двух шагах от Сперхия, персидский военачальник уже открыл было рот, чтобы произнести приветствие, но неожиданно замер с изумленным лицом.

— Здравствуй, Гидарн! — чуть улыбнувшись, произнес Сперхий по-персидски. — Гляди-ка, Судьба опять свела нас с тобой! И в каком удивительном месте!

Сперхий обвел рукой вокруг себя, как бы желая обратить внимание Гидарна на величественные горы, на морское побережье, к которому вели кривые улочки Анфелы, на низкие, крытые тростником, дома, окружавшие площадь.

— Рад тебя приветствовать, Сперхий! — сказал Гидарн по-гречески. — Я всегда говорил, что Судьба играет людьми, как хочет. Неужели мы ныне враги?

— Ты пришел сюда от имени своего царя, я от имени своего, значит, так оно и есть, — пожал плечами Сперхий.

— Демарат говорил мне, что спартанцы не уступят никому главенство над греческим войском, — заметил Гидарн. — Кто же из спартанских царей пришел в Фермопилы, чтобы бросить вызов властелину всей Азии?

— Нашим войском командует царь Леонид, сын Анаксандрида, — ответил Сперхий. — Помнишь, я рассказывал тебе о нем, когда гостил у тебя в Дамаске.

— Помнится, ты рассказывал мне и про старшего брата Леонида, храброго царя Клеомена, погибшего от рук эфоров, — сказал Гидарн.

— Уверяю тебя, бесстрашием Леонид не уступает Клеомену, — промолвил Сперхий.

— По-моему, бесстрашие Леонида более смахивает на безрассудство, — проговорил Гидарн, глядя в глаза Сперхию. — Неужели Леонид не ведает, сколь многочисленно войско Ксеркса! На что он надеется?

— Только на победу! — уверенно заявил Сперхий. — Здесь, у Фермопил, Ксеркс узнает, каковы лакедемоняне в битве.

Гидарн позволил себе снисходительную усмешку.

— Я понимаю, Сперхий, что вы тут у себя дома, а мы — незваные гости. Однако ни скалы, ни узость Фермопильского прохода не помогут Леониду победить войско царя царей. У нас одной только конницы семьдесят тысяч. Вдумайся в это, Сперхий. И скажи об этом Леониду.

— Скажу, — кивнул Сперхий. — Что еще передать царю Леониду?

— Еще можешь сказать, что в ближайшие дни в Малийский залив войдет персидский флот. Тогда войско Леонида и вовсе будет обречено на гибель. Ксеркс сможет переправить часть своего войска в Локриду, и Леонид окажется в ловушке.

— Так будет, если флот Ксеркса войдет в Малийский залив, — сказал Сперхий, — но этого может и не случиться.

— Я знаю, эллинский флот собирается противостоять царю царей на море, — промолвил Гидарн, поигрывая плетью. — Только у Ксеркса тысяча боевых кораблей, а сколько судов может выставить Греция?

Сперхий промолчал.

— Ксеркс милостив к тем, кто, вовремя одумавшись, склоняет перед ним голову, — продолжил Гидарн. — Сперхий, поговори с Леонидом. Убеди его сложить оружие. Завтра в это же время я приеду сюда за ответом.

Во время следующей встречи Сперхия с Гидарном дозор в Анфеле несли спартанцы.

На этот раз Гидарн прибыл в сопровождении всего десяти всадников. Узнав, что Леонид не намерен сдаваться, Гидарн после долгой паузы кивнул на спартанских гоплитов, застывших в строю позади Сперхия.

— С этими воинами Леонид хочет помериться силами с войском царя царей. Что ж, вид у них грозный! — Гидарн разглядывал спартанцев с нескрываемым любопытством. — Почему у каждого спартанца по два копья? Разве возможно действовать в сражении двумя копьями одновременно?

— Я не стану раскрывать тебе нашу тактику ближнего боя, Гидарн, — усмехнулся Сперхий. — Скоро ты сам увидишь, как спартанцы владеют копьями.

Вернувшись в персидский стан у города Трахина, Гидарн передал все сказанное Сперхием Ксерксу. К тому времени вернулись персидские лазутчики, которым удалось с небольшого расстояния рассмотреть расположение греческого войска у Фермопил. Несколько персов подкрались к лагерю эллинов по суше, а еще трое персов подошли к Фермопильскому проходу на рыбачьей лодке, скрываясь в утреннем тумане.

— Повелитель, — сказали лазутчики царю царей, — греков в проходе у Фермопил совсем немного. Мы насчитали всего около трехсот спартанцев. В прочих эллинских отрядах не более шести тысяч воинов. Конницы у эллинов вообще нет.

Ксеркс был несказанно удивлен услышанным. Он со своим войском прошел через Фракию, населенную воинственными племенами, прошел через Македонию, Перребию, Фессалию, Фтиотиду и нигде не встречал сопротивления. Страх перед несметными персидскими полчищами делал свое дело. Все племена, даже те, что сражались с персами в царствование Дария, принесли Ксерксу свою покорность. Чубатые фракийцы, кроме земли и воды, доставили в стан персов заложников, как повелел им Ксеркс. Гордые македоняне беспрекословно отдали в гарем Ксеркса своих самых красивых дочерей. Фессалийцы не только покорились Ксерксу, но и сами двинулись вместе с персами в поход на Элладу, ибо такова была воля царя царей.

И вдруг горсть каких-то безумцев преграждает путь властелину мира!

Ксеркс вызвал к себе в шатер Демарата.

— Демарат, — обратился к изгнаннику царь царей, — я всегда ценил твои советы и никогда не сомневался в твоей преданности. Мне также по душе, что твои уста не знают лести. Ты спартанец, Демарат. Объясни мне действия лакедемонян, которые стоят у Фермопил. Один мой лазутчик видел спартанцев с близкого расстояния. Лазутчик передал мне, что спартанцы занимаются телесными упражнениями, а иные расчесывают свои длинные волосы. Что все это означает, Демарат?

— Владыка, когда ты еще собирался в поход на Элладу, я рассказывал тебе о нравах лакедемонян, — ответил Демарат. — Помнится, твои вельможи подняли меня на смех, когда я заявил, что спартанцы в любом случае возьмутся за оружие, если персы двинутся войной на Грецию. Повторяю теперь то же самое. Леонид и его люди пришли к Фермопилам сражаться с персидским войском. У лакедемонян в обычае перед смертельной битвой заботиться о волосах. Знай же, царь, если ты одолеешь Леонида и его воинов, а затем победишь прочих лакедемонян, оставшихся в Спарте, то уже ни одно государство в Элладе не дерзнет воевать с тобой.

— О чем ты говоришь, Демарат! — воскликнул пораженный Ксеркс. — Неужели Леонид столь безумен, что отважится выйти с таким небольшим отрядом против моих полчищ?!

— Повелитель, поступи со мной, как со лжецом, если не будет так, как я тебе говорю, — упрямо промолвил Демарат.

Ксеркс попросил Демарата, чтобы тот рассказал ему про Леонида. Что он за человек? Из какого рода?

Демарат поведал все без утайки о царском роде Агиадов, родоначальником которого был один из потомков Геракла — Агис, сын Эврисфена. Рассказал Демарат и о том, что самыми прославленными царями из рода Агиадов до сих пор считались Анаксандрид, отец Леонида, и Клеомен, его старший брат. Оба непрестанно воевали всю свою жизнь и не знали поражений.

— Леониду тоже довелось поучаствовать во многих сражениях, он весьма опытен в военном деле, — молвил Демарат. — Я был близко знаком с Леонидом, когда жил в Спарте. Леонид сколь храбр, столь и осмотрителен в опасности. Нет таких трудностей, которые могут ослабить его тело и надломить его волю. Леонид благороден и честолюбив. Но если кого-то излишнее честолюбие может толкнуть на подлость, то Леонид никогда не поступится благородством и честностью ради сомнительной славы. Даже в его имени есть что-то царственное, ведь это имя означает «потомок льва».

— Почему Леонида так назвали? — спросил Ксеркс.

— Все очень просто, повелитель, — ответил Демарат. — В Спарте часто кого-то из сыновей называют в честь деда с отцовской или материнской стороны. Вот и Леонида назвали в честь деда, которого звали Леонт, что значит «лев».

В ожидании прибытия к берегам Малиды персидского флота Ксеркс вновь отправил посла к эллинам. На этот раз в Анфелу прибыл Мардоний, самый влиятельный из персидских полководцев. Мардоний, сын Гобрия, был женат на родной сестре Ксеркса. Благодаря военным способностям Мардония Ксерксу удалось не только удержаться на троне, но и жестоко подавить недавние восстания в Египте и Вавилоне.

Леонид, узнав, что с ним желает разговаривать знатный перс, женатый на сестре Ксеркса, не стал уклоняться от встречи. Леонид взял с собой Агафона, который свободно говорил по-персидски.

Мардоний, одетый в длинные роскошные одежды, увидев скромное одеяние спартанского царя, надменно приподнял подбородок.

«У спартанцев и цари одеваются беднее наших слуг!» — презрительно подумал Мардоний.

Спутника Леонида Мардоний принял за обычного толмача, не догадываясь, что Агафон по своей должности является правой рукой спартанского царя.

— Устами непобедимого и богоподобного царя Ксеркса приказываю тебе: сдай оружие! — обратился Мардоний к Леониду сразу после обмена приветствиями.

Агафон быстро переводил сказанное Мардонием на греческий.

— Коль Ксеркс и впрямь подобен богу, то пусть придет и возьмет наше оружие, — сказал Леонид. И негромко добавил: — Если сможет.

Желая устрашить Леонида, Мардоний горделиво произнес:

— Численность наших войск не поддается счету. Наши стрелы затмят от вас солнце!

— Тогда мы будем сражаться в тени, — не задумываясь, промолвил Леонид.

Переводя эти слова на персидский, Агафон невольно улыбнулся. Ему всегда было по душе остроумие Леонида.

Мардоний внимательно вглядывался в загорелое лицо Леонида с высоким лбом, над которым кудрявились светлые локоны, выбиваясь из-под царской диадемы. Прямой нос Леонида словно олицетворял непреклонную суровость его нрава, во взгляде его больших светло-голубых глаз сквозили твердая воля и неколебимое спокойствие. Короткая борода Леонида была заметно светлее его длинных волос. Усов у Леонида не было.

Взгляд Мардония скользнул по статной мускулистой фигуре спартанского царя, который был одет в короткий хитон и красный военный плащ. Чувствовалось, что Леонид не только силен телесно, но и ловок, как дикий зверь.

Мардоний заговорил с Леонидом уже без прежней надменности.

— Царь, перейдя на сторону Ксеркса, ты сможешь стать правителем всей Эллады, — сказал он. — Ксеркс уважает лакедемонян за их мужество. Подумай, царь. По-моему, твоей храбрости не достает лишь истинного величия. Покорившись Ксерксу, ты возвысишься над всеми эллинами!

Возникла пауза, во время которой Мардоний напряженно ждал, что скажет Леонид.

— Так что мне передать Ксерксу? — наконец спросил Мардоний.

— Передай своему царю, что скоро он будет уважать лакедемонян еще больше, — ответил Леонид.

Выслушав Мардония, Ксеркс разгневался. Его разозлили не столько смелые ответы Леонида, сколько уважение, с каким отзывался о нем Мардоний.

— Довольно твердить мне про бесстрашие Леонида, про несгибаемое мужество спартанцев! — выкрикивал царь царей. — Сначала Гидарн плел мне про возможность договориться с Леонидом мирным путем. Потом Демарат разглагольствовал передо мной про честолюбие и благородство Леонида, сравнивая его со львом. Теперь являешься ты, Мардоний, и рассказываешь мне про несговорчивость Леонида, как будто эта несговорчивость и есть подтверждение его неслыханного бесстрашия! Мне смешно и противно тебя слушать, Мардоний! Завтра я возьму Леонида в плен, посажу его в клетку и стану показывать этого спартанского льва всем желающим.

— Владыка, не лучше ли дождаться прихода наших кораблей? — сказал Мардоний. — Тогда можно было бы окружить отряд Леонида.

— Сколько можно ждать! — сердито проговорил Ксеркс. — Я стою у этого узкого прохода уже четыре дня. Я не намерен больше медлить, дабы греки, собравшиеся у Фермопил, не возомнили, что это от страха перед ними мое войско не двигается с места.

…Стояло раннее утро. Над болотами в низинах стелился туман. На горизонте, над морем и между очертаниями гор, поднималась клочковатая дымка, подсвеченная розовым цветом в той стороне, где всходило солнце. В разрывах облаков ярко синело небо.

Было безветренно и тихо.

В эллинском стане все еще спали. Лишь редкие фигуры часовых маячили на гребне древней фокейской стены.

Внезапно тишину прорезал протяжный грозный вой. Это загудели боевые персидские трубы.

В эллинский лагерь прибежали дозорные из селения Анфела с известием, что персы сплошным потоком движутся от Западного прохода к Фермопилам.

Боевые трубы греков сыграли тревогу.

Леонид, собрав военачальников, коротко объяснил им, каким тактическим маневром он намерен встретить полчища варваров. Никто не спорил с Леонидом, никто не пытался ему возражать, ибо при надвигающейся опасности предводители эллинских отрядов утратили всякую строптивость, более того, многие пребывали в растерянности.

Видя холодное спокойствие Леонида, военачальники прониклись невольным уважением к нему и уповали на то, что военное искусство спартанцев позволит небольшому эллинскому войску продержаться против многочисленного врага хотя бы несколько часов. О дальнейшем военачальники старались не думать. Кто-то рассчитывал на помощь из Этолии и Ахайи, кто-то уповал на фокейскую стену, как на последнюю возможность задержать варваров.

Леонид вывел спартанцев и феспийцев за стену, развернув гоплитов боевым строем во всю ширину прохода между горами и морем. Позади у самой стены выстроились фиванцы и опунтские локры. За стеной стояли в резерве прочие греческие отряды.

Полчища Ксеркса, вливаясь через узкую горловину Западного прохода, растекались по узкой, стесненной горами, приморской долине, огибая с двух сторон селение Анфелу. Не обнаружив эллинов в Анфеле, варвары с громким боевым кличем устремились дальше.

Вот передние отряды персидского войска, пройдя через оливковые рощи и неглубокие впадины, поросшие кустарником, замедлили свое стремительное движение, а затем и вовсе остановились, узрев перед собой застывшие в грозном молчании плотные шеренги греческих гоплитов. Левый фланг эллинского войска упирался в высокий скалистый утес, правый фланг вплотную примыкал к болотистому морскому берегу. На море был отлив, поэтому на мелководье обнажились камни, покрытые жирным илом.

Пропела греческая труба. Наконечники длинных копий, сверкавшие в лучах солнца над эллинским строем, разом наклонились в сторону врага. Вновь пропела труба. Эллинская фаланга, держа равнение, двинулась на варваров.

Находившиеся в центре спартанцы в красных плащах и с красными султанами на шлемах заметно отличались от расположенных на флангах феспийцев, у которых были голубые плащи и белые султаны на шлемах.

— Это еще не персы, — сказал Леониду Агафон, вглядываясь в толпы врагов. — Это мидяне и киссии.

Мидяне выпустили в сторону эллинов тучу стрел, которые со зловещим гудением обрушились на греческую фалангу. Тотчас воздух огласился торжествующими воплями мидян, которые увидели, что грозная фаланга греков обратилась в бегство.

С радостным ревом полчища мидян и киссиев ринулись вдогонку за эллинами, предвкушая быструю и полную победу.

Мидяне были одеты в длинные, пестреющие разнообразием красок кафтаны и войлочные сферические тюрбаны. На них было столько золотых украшений, что со стороны они напоминали нарядную праздничную толпу, вооруженную кинжалами, копьями и луками. Не менее ярко были разодеты и киссии, которые, как и мидяне, скрывали панцири под одеждой, а вместо шлемов покрывали голову войлочными тиарами. Единственным отличием было то, что у киссиев щиты были круглой формы, а у мидян — прямоугольные.

Самые быстроногие из мидян и киссиев уже почти настигли отступающих эллинов, но внезапно будто наткнулись на каменную стену. Греческие гоплиты остановились все разом и, повернувшись лицом к неприятелю, метнули копья. Мидяне и киссии, наступавшие без всякого порядка, заметались, спотыкаясь о тела своих убитых и раненых. Задние напирали на передних, не ведая о том, в какой мясорубке оказались самые проворные из азиатских воинов.

Пользуясь смятением врагов, спартанцы и феспийцы производили ужасающие опустошения в рядах мидян и киссиев, плетеные щиты которых оказались слишком слабой защитой от мечей и копий эллинов. К тому же копья греков были гораздо длиннее копий варваров. У большинства киссиев копий не было вовсе, поскольку в ближнем бою воины из этого азиатского племени использовали кинжалы и легкие топорики.

Вскоре перед строем греческих гоплитов образовались груды из мертвых и умирающих варваров, немало из которых были сбиты с ног и затоптаны насмерть своими же, напиравшими сзади.

Не считаясь с потерями, мидяне продолжали наступать в лоб на эллинов, надеясь сломить их сопротивление своей многочисленностью.

В какой-то момент показалось, что мидянам это удалось. Греческая фаланга снова обратилась в бегство. Перебираясь через завалы из мертвых тел, мидяне и киссии устремились вслед за бегущими спартанцами и феспийцами. И опять нестройные толпы азиатов напоролись на копья греческих гоплитов, неожиданно застывших на месте. С еще большим ожесточением варвары пытались прорвать этот живой заслон, но ничего не могли сделать. Эллины неколебимо стояли в строю, прикрываясь щитами и беспощадно действуя мечами и копьями.

Среди мидян и киссиев было немало храбрецов, поэтому они не помышляли об отступлении, считая позором для себя не одолеть столь малочисленный греческий отряд.

После двух часов тяжелейшей битвы спартанцы и феспийцы ударились в бегство в третий раз. И вновь мидяне и киссии поддались на эту уловку. Смешав свои ряды, варвары с криками помчались за отступающими эллинами, толкая друг друга и топча своих убитых.

На этот раз спартанцы и феспийцы заняли позицию у самой стены, а им на смену вперед выступили фиванцы и опунтские локры.

Через час фиванцев и локров сменили аркадяне, воинская выучка которых была не хуже, чем у лакедемонян, чьими союзниками они являлись.

К полудню все пространство перед фокейской стеной было усеяно телами убитых азиатов, роскошные одежды которых были вымазаны в грязи и крови. В конце концов наступательный порыв мидян и киссиев иссяк. Унося своих раненых, они отошли обратно к Западному проходу.

Эллины не верили своим глазам. Враг, в несколько раз превосходивший их числом, отступил в беспорядке, понеся огромные потери. Среди эллинов было убито всего тридцать человек.

Ксеркс встретил свое отступающее войско в ярости.

— Я вижу, людей у меня много, но мало мужей! — выговаривал он мидийским военачальникам. — Ступайте опять к Фермопилам, трусливые негодяи! И без победы не возвращайтесь!

После недолгой передышки мидяне и киссии вновь устремились в битву. На этот раз вперед были пущены конные отряды будиев, струхатов и паретаков. Военачальники мидян надеялись, что конница стремительным ударом прорвет греческую фалангу, остальное довершит идущая следом азиатская пехота.

Увидев вражескую конницу, эллинское войско быстро перестроилось. Спартанцы выдвинулись далеко вперед и застыли на месте, образовав две длинные шеренги. Позади, примерно в ста шагах от лакедемонян, также двумя шеренгами выстроились тегейцы, за которыми на таком же расстоянии встали коринфяне. Наконец, у самой фокейской стены выстроились феспийцы.

Мидийские всадники, облаченные в тяжелые чешуйчатые латы, кони которых были защищены войлочными стегаными нагрудниками и бронзовыми налобниками, шли в атаку, разбившись на отряды по двести-триста человек. Каждый такой отряд имел знамя в виде золотого орла с распростертыми крыльями. Укрепленные на длинных древках, эти золотые орлы, казалось, парят над несущейся по узкой долине конницей. Зрелище было устрашающее! Две тысячи конных мидян неизбежно должны были растоптать немногочисленных спартанцев, смять стоящих за ними тегейцев и рассеять остальных греков.

Однако конный удар мидян пришелся в пустоту. Обе шеренги лакедемонян вдруг упали наземь, закрывшись щитами. Это произошло мгновенно буквально перед самыми головами несущихся галопом мидийских лошадей. Такой же маневр проделали тегейцы.

Со стороны могло показаться, что передовые шеренги эллинов сметены конной лавиной, втоптаны в землю!

Однако наступающие следом за своей конницей пешие мидяне и киссии с изумлением увидели, что никто из спартанцев не пострадал, обе шеренги которых, поднявшись с земли, изготовились к битве. Не пострадали и тегейцы, желтые щиты которых вновь образовали плотный строй. Одна из шеренг тегейцев приблизилась вплотную к лакедемонянам, а другая, повернувшись назад, с копьями наперевес устремилась против мидийской конницы.

Конные мидяне не только не растоптали пешие эллинские отряды, но сами очутились в окружении. Прорвать фалангу коринфян и феспийцев, образовавших непреодолимый частокол из склоненных копий, мидийские всадники не смогли. К тому же сверху со стены мидян забрасывали камнями и стрелами спартанские илоты. А когда сзади ударили тегейцы, то положение мидийской конницы и вовсе стало безнадежным. Из ворот в фокейской стене выбегали отряд за отрядом остальные эллины, отрезая мидийским конникам все пути к отступлению. Скоро битва превратилась в избиение.

Пешие мидяне ничем не могли помочь своей коннице, сдерживаемые спартанцами и тегейцами. К вечеру все было кончено. Из конного отряда мидян не уцелел никто.

Мидяне и киссии, бесславно вернувшиеся в свой стан, за весь день потеряли убитыми около пяти тысяч человек. Раненых было вдвое больше.

У Ксеркса, узнавшего подробности этой долгой битвы, осунулось лицо. Ксеркс с удовольствием казнил бы тех мидийских военачальников, которые похвалялись разбить эллинов с первого же натиска. Но эти военачальники погибли в сражении, все до одного. Уцелевшие полководцы мидян были жестоко изранены, что говорило об их храбрости. Наказывать храбрецов у персов было не принято.

Никто из приближенных Ксеркса не знал, какой дать совет, чем утешить царя царей. Если бы к берегам Малиды причалил персидский флот, тогда выход из этого трудного положения был бы очевиден. Но флота по-прежнему не было.

Тогда перед Ксерксом предстал Гидарн.

— Владыка, — сказал он, отвесив низкий поклон, — нужно послать в сражение «бессмертных», ведь это самый лучший отряд в персидском войске. Я только что разговаривал с мидянами, они поведали, что у греков мало убитых, но много раненых. Завтра войско Леонида будет уже не столь сильно, как сегодня. Главное, наступать без передышек, чтобы измотать эллинов. И тогда победа наша!

Ксеркс долго сверлил Гидарна хмурым взглядом, потом спросил:

— Готов ли ты, Гидарн, возглавить «бессмертных»?

— Конечно, повелитель, — без колебаний ответил Гидарн.

И Ксеркс дал свое согласие. Ему захотелось своими глазами увидеть, как будут побеждены спартанцы и их союзники, как будет пленен дерзкий Леонид.

Утром, когда «бессмертные» стройными колоннами двинулись к Фермопилам, вместе с ними отправился и Ксеркс в роскошной колеснице, запряженной белыми конями.

«Бессмертные» были облачены в длинные пестрые хитоны с рукавами, покрытыми множеством металлических чешуек. Головы этих отборных воинов были покрыты войлочными шапками с плоским верхом. У многих поверх шапок были намотаны пестрые башлыки. Вооружение «бессмертных» состояло из коротких копий, луков и длинных кинжалов. Они также имели легкие плетеные щиты.

Эллины ждали варваров, построившись двумя фалангами на широком пространстве перед фокейской стеной. Впереди стояли спартанцы и феспийцы.

«Бессмертные» устремились на греков с громким боевым кличем, который отозвался дальним эхом в горах. Сделав залп из луков, персы попытались с ходу опрокинуть передовую греческую фалангу. Эллины сразу же подались назад. Однако торжество «бессмертных» было недолгим. Уже настигая отступающих греков, персы неожиданно наткнулись на непробиваемую стену из щитов и копий. Эллинские гоплиты, прекратив бегство, сами напали на персов, передние ряды которых полегли, как трава под косой.

«Бессмертные» напирали всей массой, стремясь показать Ксерксу, что их доблесть и воинская выучка выше, чем у греков. К тому же численно «бессмертные» намного превосходили войско Леонида. Но чем яростнее нападали «бессмертные», тем больше их погибало в толчее и неразберихе, поскольку, наступая плотным строем, персы только мешали друг другу.

В первые же минуты сражения был убит родной брат Ксеркса Аброком, который числился хилиархом в отряде «бессмертных». У него под началом находилась тысяча воинов.

Когда тело Аброкома положили к ногам Ксеркса, то царь царей в бешенстве сорвал с себя тиару и швырнул ее на землю.

— Что происходит? Кто мне объяснит, что здесь творится?! — кричал Ксеркс, бросаясь то к Мардонию, то к Отане, своему тестю. — Почему мои лучшие воины гибнут, как бараны на бойне, и ни на шаг не могут продвинуться вперед?

Мардоний и Отана подавленно молчали, стараясь не встречаться взглядом с разгневанным Ксерксом.

Кто-то из приближенных сообщил, что «бессмертные» отступают.

Вскоре Ксеркс увидел Гидарна в забрызганных кровью одеждах.

— Позор тебе, Гидарн! — воскликнул Ксеркс. — Ты не оправдал моего доверия. Не смог одолеть горстку безумцев!

— Повелитель! — На лице у Гидарна не дрогнул ни один мускул. — Я велел «бессмертным» отступить лишь для того, чтобы вынести с поля битвы наших убитых и раненых. Через час я вновь поведу «бессмертных» в сражение.

И тут из свиты царя царей выступил другой брат Ксеркса, Гиперанф.

— Царь, — сказал он, — доверь мне начальство над «бессмертными». Я хочу отомстить эллинам за смерть Аброкома. Я знаю, как надо действовать. Вот увидишь, я сумею разбить отряд Леонида.

Ксеркс, любивший Гиперанфа всем сердцем, обнял его и произнес:

— Иди, брат мой. И побеждай!

Гидарн отошел в сторону, не скрывая досады на лице.

Гиперанф повел «бессмертных» в сражение, разделив их на отряды. Он запретил персам преследовать греков, изображающих бегство, повелев вместо этого забрасывать их стрелами и дротиками. Эта тактика сразу же принесла свои плоды. Среди эллинов появилось гораздо больше убитых и раненых. Однако отряд Леонида продолжал стоять неколебимо, перегородив проход между морем и горами.

Все атаки «бессмертных» были подобны морским волнам, разбивающимся о прибрежные скалы. Во время одной из таких атак нашел свою смерть от греческого копья храбрый Гиперанф. «Бессмертные» опять отступили, унося своих убитых и раненых.

Ксеркс не смог удержаться от слез, увидев бездыханное тело любимого брата.

Царь снова послал «бессмертных» в битву, доверив начальство над ними Мардонию. Сражаясь в передовых рядах, Мардоний очень скоро был ранен и вынесен из сечи на щите. «Бессмертные» отступили в третий раз.

Солнце скрылось за горными вершинами. Фиолетовые сумерки заполнили узкую приморскую долину; на оливковые рощи и прибрежные топи легла тень от высоких Каллидромских гор, которые мрачно темнели на фоне лазоревых небес, подсвеченных бледным сиянием взошедшей луны.

Кармина, любимая наложница Ксеркса, никогда еще не видела своего повелителя в таком подавленном состоянии. Ксеркс жаловался ей, сетуя на то, что боги отвернулись от него.

— Видимо, злобные демоны здешних неприветливых гор вселились в воинов Леонида, наделив их нечеловеческой силой, — молвил Ксеркс, расхаживая по своему просторному шатру, в котором от множества зажженных светильников было светло как днем. — А может, это Ангро-Манью мстит мне за то, что я преследовал людей, отступивших от истинного учения Заратуштры, и разрушал их святилища в Мидии и Бактрии.

— Мой царь, — промолвила Кармина, сидя на широкой мягкой софе, — там, где бессильны копья и стрелы, должна вступить в дело иная сила, которой обладают жрецы-заклинатели. Пусть маги призовут добрых богов-язата, пусть принесут им щедрые жертвы, и тогда наверняка эллины ослабнут телом и духом.

— Верные слова! — встрепенулся Ксеркс. — На рассвете я призову магов и велю им зажечь священные огни вокруг моего шатра. Я принесу жертвы земле и воде, а также светлому богу Митре. Сначала наши добрые боги должны одолеть здешних злобных богов, повергнуть их в прах! Когда Ахурамазда рассеет своими стрелами злобных демонов-даэва, тогда мое войско вновь станет непобедимым. Ты права, Кармина.

Ксеркс подсел к любимой наложнице и обнял ее.

— Мой повелитель, тебе нужно лечь и поспать, — с нежностью в голосе проговорила Кармина.

— Не могу, — простонал Ксеркс. — Стоит мне закрыть глаза, как передо мной возникают окровавленные тела моих братьев. О Аброком! О Гиперанф!..

Из глаз Ксеркса опять потекли слезы.

В это время в шатре Отаны проходил военный совет. Предводители персидского войска обсуждали, что можно противопоставить тактике греков, если и завтра персидский флот не появится в Малийском заливе.

Двоюродный брат Ксеркса Артафрен предложил бросить в сражение отряды из самых воинственных азиатских племен, прежде всего саков и кадусиев. Кто-то из военачальников высказался за то, что лучше всего двинуть против эллинов горные племена, привыкшие воевать в теснинах. Кто-то заявил, что нужно выставить впереди ионийцев, эолийцев и карийцев, которые вооружением и тактикой боя почти не отличаются от европейских эллинов.

В конце совещания выступил Отана, который сказал, что властью, данной ему Ксерксом, он принимает следующее решение. С утра греков в Фермопилах атакуют саки и кадусии. Затем, если войско Леонида выстоит против них, в битву вступят горные племена. Если и после этого отряд Леонида будет неколебим, то в дело вступят ионяне, карийцы и эолийцы.

— За голову Леонида будет объявлена большая награда, — добавил Отана. — Также будет объявлено щедрое вознаграждение за каждого убитого спартанца.

…Стояло чудесное летнее утро. В безветрии ощущалась прохлада только-только рассеявшейся туманной дымки.

Неподвижные воды Малийского залива отсвечивали серебром.

Лучи солнца, падавшие из-за гряды облаков, скользили по отвесным склонам Каллидромского хребта, подножие которого было скрыто густой зеленью молодых деревьев и кустарников.

Отряды саков и кадусиев, вступив в проход между горами и морем, продвигались вперед под угрожающий грохот боевых литавров — больших барабанов, навьюченных на лошадей. Литаврщики находились в центре наступающего войска. Они монотонно выстукивали колотушками один и тот же ритм, сидя верхом на лошадях.

Саки были одеты в узкие штаны и замшевые куртки, на которых были нашиты медные и бронзовые бляхи. На голове у саков были высокие колпаки с загнутым вперед верхом. Из-за этих колпаков персы называли это скифское племя саками-тиграхауда, что означает «саки в высоких шапках». Воины-саки были подпоясаны кожаными ремнями, на которых висели кинжалы. Кроме кинжалов саки были вооружены луками, дротиками и большими секирами — сагарисами.

Кадусии, в отличие от саков, носили более широкие штаны и более длинные кафтаны с узкими рукавами, а на голове у них были войлочные тиары сферической формы. Свои панцири кадусии, подобно персам и мидянам, скрывали под одеждой. Вооружение кадусиев состояло из больших луков, коротких копий, кинжалов и небольших топориков. Овальные щиты кадусиев были сплетены из гибких стеблей дикого сорго.

Подобно сакам, кадусии привыкли жить войнами и грабежами, поэтому мужчины в этих племенах всю жизнь не расставались с оружием. Верные своей разбойничьей тактике, саки и кадусии сначала принялись засыпать отряд Леонида тысячами стрел.

Видя, что варвары не намерены вступать в ближний бой, не опустошив свои колчаны, Леонид повел своих воинов в стремительное наступление. Впереди, как обычно, находились спартанцы и феспийцы.

Эллинская фаланга, преодолев бегом простреливаемое из луков пространство, врезалась в густые ряды варваров, которые совсем не ожидали такой смелости и прыти от малочисленных греков.

Длинные копья греческих гоплитов в первые же минуты сражения нанесли ощутимый урон варварам. Несколько раз казалось, что яростный напор саков и кадусиев, подобно гигантской волне, накроет отряд Леонида. Однако этого не случилось. Эллины раз за разом применяли свой излюбленный прием, обращаясь в обманное бегство. Саки и кадусии, спотыкаясь о тела своих убитых, бросались вдогонку с громкими победными криками и… натыкались на застывшую на месте греческую фалангу, передние шеренги которой успевали при быстром отступлении поменяться местами со свежими задними шеренгами.

Варвары с прежней яростью кидались на эллинов, хватая руками их копья и стремясь в рукопашной схватке уничтожить наконец небольшое войско Леонида. Саки и кадусии сотнями умирали под мечами и копьями греков, противопоставляя их воинской выучке лишь свою храбрость. К полудню наступательный порыв саков и кадусиев угас.

Им на смену к Фермопильскому проходу подступили азиатские воины из горных племен сагартиев, каспиев и дрангианов. Однако эта часть персидского войска смогла выстоять против эллинов чуть больше часа, после чего горцы обратились в повальное бегство.

Отана бросил в сражение ионян, карийцев и эолийцев. Азиатские греки и карийцы пошли в наступление, также построившись фалангой. Какое-то время битва шла на равных. Но в конце концов спартанцы сломили сопротивление ионян на одном фланге, а феспийцы стали теснить эолийцев на другом. Стоявшие в центре карийцы, видя отступление своих фланговых отрядов, упали духом и тоже подались назад.

Войско Леонида с победным кличем продвигалось в сторону Анфелы, не давая возможности азиатским грекам восстановить свои боевые порядки. Если ионяне и эолийцы еще как-то пытались остановить наступающих защитников Фермопил, то карийцы бежали без оглядки к Западному проходу.

Дабы поддержать азиатских греков, Отана послал в бой отряды армян и гирканцев. Воины из этих племен славились прочным оружием и доспехами, изготовленными из стали голубоватого цвета. У армян и гирканцев были длинные, почти до колен, панцири из множества чешуек. Такие же чешуйчатые бармицы свисали сзади на их островерхих шлемах для защиты шеи. У них имелись деревянные щиты, обитые кожей, почти в человеческий рост. Мечи у гирканцев были изогнутые, у армян — прямые и широкие.

Под трубные звуки медных рожков вся эта звенящая доспехами пешая масса, будто поток из прорванной плотины, затопила узкую долину, стиснутую Каллидромскими горами.

…В то время как в Фермопильском проходе шла ожесточенная битва, в стане персов маги совершали молебствия при зажженных священных огнях. К небесам тонкими струйками поднимался благовонный дым с жертвенников, установленных возле пурпурного царского шатра.

Ксеркс вместе с магами молился Митре и Ахурамазде. Он был облачен в длинные белые одежды, на фоне которых особенно ярко смотрелись его длинные золотистые волосы и выкрашенная хной завитая мелкими колечками борода. В перерывах между молебствиями Ксеркс жестом подзывал кого-нибудь из своих приближенных, желая узнать о ходе сражения у Фермопил.

С утра и до вечера Ксерксу докладывали одно и то же: сломить сопротивление эллинов не удается. Сначала ни с чем вернулись саки и кадусии, потеряв множество людей. Потом с огромными потерями отступили горные племена. Затем бесславно возвратились в лагерь у Трахина карийцы и азиатские греки. И наконец, поздно вечером, когда над горами догорали последние отблески багрового заката, от Фермопил вернулись остатки гирканцев и армян. Им тоже не удалось разбить войско Леонида.

Военачальники, собравшиеся в царском шатре, пребывали в унынии и растерянности. Отана коротко поведал Ксерксу о понесенных за день потерях и о том, что выбить отряд Леонида из Фермопил пока так и не удалось.

— Владыка, если бы не спартанцы, то нам удалось бы сломить сопротивление эллинов, — мрачно добавил Отана. — Спартанцы всякий раз оказываются там, где ослабевает оборона их союзников. Воинское умение спартанцев сводит на нет любые попытки прорыва наших войск.

Тогда сидящий на троне Ксеркс закричал в ярости:

— Я больше не знаю, что с ними делать! Это не люди, а злые демоны! Где флот? Кто скажет, где мой флот? Когда я, наконец, выберусь из этих теснин!..

Военачальники молчали, опустив глаза. Они не знали, что ответить своему царю. От флота не было никаких известий.

Леарху достался отличный фессалийский скакун, поэтому он за двое суток домчался от Фермопил до Лакедемона. До Коринфа вместе с Леархом ехал другой гонец, по имени Аристодем. В Коринфе попутчики расстались: Аристодему нужно было добираться до Ахайи, расположенной на северном побережье Пелопоннеса, путь Леарха лежал на юг полуострова.

Оказавшись в Спарте, Леарх прежде всего встретился с эфорами, вручив им письменное донесение Леонида и все, что ему было велено передать на словах. Эфоры забросали юношу вопросами, которые касались в основном персидского войска, а также численности примкнувших к Леониду греческих отрядов. Вскоре эфоры отпустили Леарха, видя, что он от усталости еле стоит на ногах.

Леарх пришел домой и сразу же угодил в объятия жены и матери. Утолив голод и жажду, Леарх, не раздеваясь, упал на ложе и заснул как убитый. Впрочем, сон Леарха очень скоро был нарушен.

Не прошло и получаса, как прибыл посыльный от старейшин с повелением к Леарху немедленно прийти в герусию. Чтобы разбудить сына, Астидамии пришлось облить его холодной водой из колодца.

Старейшины задавали Леарху в основном те же вопросы, что и эфоры. Их интересовало, сколько дней сможет продержаться в Фермопилах Леонид с тем войском, какое у него есть.

Леарх напрямик заявил старейшинам, что отряд Леонида долго не выстоит, что ему нужна немедленная помощь. При этом Леарх заметил, что союзники присоединились к Леониду в уверенности, что скоро к Фермопилам подойдет все спартанское войско.

Покидая герусию, Леарх услышал из-за двери, как старейшины спорят между собой. Одни настаивали на скорейшем выступлении войска на помощь к Леониду, благо праздник в честь Аполлона Карнейского уже закончился. Другие говорили, что отправлять войско из Спарты нельзя, ведь под боком у лакедемонян враждебный Аргос.

Царь Леотихид, догнавший Леарха на площади Хоров, пригласил его к себе в гости.

— Ксанф наконец-то закончил картину «Зевс и Леда», — молвил Леотихид, шагая через площадь рядом с Леархом. — В образе Леды Ксанф изобразил Галантиду, жену Булиса. Галантида очень хороша собой, а без одежд и подавно. Ксанф-чародей нарисовал Галантиду в таком соблазнительном ракурсе, что от нее невозможно оторвать глаз. Поверь, Леарх, на эту картину стоит взглянуть!

Леарх бросил на Леотихида хмурый взгляд.

— Что решили старейшины? — спросил он. — Когда войско выступит из Спарты?

— Насколько я знаю, эфоры не намерены посылать войско к Фермопилам, — небрежно ответил Леотихид. — Что бы там ни постановили старейшины, это дела не меняет. Поэтому я ушел из герусии, дабы не участвовать в этих бесполезных спорах.

Леарх невольно остановился.

— Как это понимать? — сердито воскликнул он. — Леонид ждет помощи, ведь у него есть договоренность с эфорами…

— Какая еще договоренность! — поморщился Леотихид. — Друг мой, открою тебе по секрету истинное положение дел. Оракул Аполлона Пифийского ясно дает понять, что гибель одного из спартанских царей послужит спасению Лакедемона. Леонид знал об этом оракуле, уходя в поход к Фермопилам.

— Значит, эфоры решили принести Леонида в жертву, — прошептал Леарх, пораженный услышанным. — Как это низко и подло!

Леотихид опять заговорил о картине Ксанфа, но Леарх, не слушая его, вдруг устремился бегом через площадь и скрылся за колоннадой храма Диониса.

Леотихид проводил убегающего юношу недоумевающим взглядом.

«Взбалмошный мальчишка! Весь в мать!» — раздраженно подумал он.

Горго, ожидающая к обеду свою тетку Гегесо, была несказанно изумлена, увидев Леарха, который ворвался к ней домой, будто вихрь. Служанки пытались задержать Леарха в дверях женского мегарона, но юноша растолкал их. Леарх застал Горго полуодетой. Тем не менее царица не рассердилась на него. Выставив за дверь служанок, Горго пожелала узнать, с какими вестями прибыл Леарх от Леонида.

Нимало не смущаясь своего бывшего возлюбленного, Горго привела в порядок свое одеяние. Леарх же находился в таком взвинченном состоянии, когда душа человека бессознательно раскрывается до самого дна, когда эмоции довлеют над разумом.

— О, сборище негодяев! — выкрикивал Леарх, не находя себе места от возмущения. — И эти люди стоят во главе государства! Предатели и мерзавцы! Послушай, Горго, Леонид отправил меня в Спарту за помощью, а эфоры не собираются ему помогать, ссылаясь на оракул Аполлона Пифийского. Каково, а?

Горго, занятая укладкой своих длинных вьющихся волос, вдруг замерла с поднесенными к голове руками. Повернувшись к Леарху, она попросила его объяснить все обстоятельнее.

Присев на стул, Леарх коротко пересказал царице все, что узнал от Леотихида.

— Иди домой, Леарх, — спокойно и властно промолвила Горго, закрепляя свою прическу длинной голубой лентой. — Иди домой и жди меня. А лучше поспи, у тебя очень усталый вид.

— Царь Леонид ждет помощи! — сказал Леарх с отчаянием в голосе. — Надо что-то делать.

— Ступай домой, Леарх, — повторила Горго, — а я пойду к эфорам. Я заставлю их послать помощь к Леониду. Сегодня же!

Леарх заглянул в суровые глаза царицы и, молча кивнув, вышел из комнаты.

Было время обеда.

Эфоры, все пятеро, расположились за столом в том помещении эфорейона, которое называлось трапезной. Им прислуживали два раба, один из которых был поваром, другой — его помощником.

Даже в труднейший период войны в Египте, даже в момент наибольшего успеха восставших вавилонян Ксеркс всегда держал себя в руках. Ныне же приближенные и слуги не узнавали своего повелителя, от которого так и веяло свирепой кровожадностью.

Ксеркс без раздумий отдал в руки палача одного из мидийских военачальников, угодившего в плен к эллинам и отпущенного ими на свободу. Царь царей приказал обезглавить Артавазда, начальника своих телохранителей, лишь за то, что тот выразил восхищение стойкостью спартанцев. Один из советников Ксеркса расстался с жизнью, поскольку он предложил искать другой путь в Среднюю Грецию.

Персам было известно, что к западу от Фермопил, там, где горные хребты Эты соединяются с горами Дориды, пролегает заброшенная дорога из Фессалии в Фокиду, не пригодная для повозок и конницы, зато вполне проходимая для пехоты.

Ксеркс считал унизительным для себя со своим бесчисленным войском отступить перед горсткой эллинов, засевших в Фермопильском проходе.

Прознав, что Мардоний в беседе с Отаной и Гидарном тоже упомянул обходной путь через Дориду, Ксеркс при всяком удобном случае издевался над ним:

— Я помню, Мардоний, как ты с горящими глазами описывал мне красоты Эллады, утверждая, что разбить греков не составит большого труда, — молвил царь царей с презрением в голосе и взгляде. — Что там Эллада! Ты предлагал мне завоевать все земли на Западе вплоть до Геракловых Столпов! Помнишь, Мардоний?

Мое войско без сражений прошло Фракию, Македонию и Фессалию. Все вокруг наперебой твердили о моем величии и непобедимости! Однако первое же эллинское войско, вставшее у меня на пути, оказалось не по зубам моим полчищам. По твоей вине, Мардоний, я — царь царей! — стал заложником глупейшей ситуации, когда ни одолеть врага, ни отступить восвояси одинаково невозможно. Храбрость моих войск оборачивается горами мертвых тел, а жалкий отряд Леонида как стоял в Фермопилах, так и стоит. Меня окружают бессилие и тупость! Сколько похвальбы звучало вокруг, когда мое войско переходило через Геллеспонт! Где теперь эти хвастуны? Одни ныне помалкивают, а другие умолкли вообще навеки.

В такие минуты Мардоний не смел взглянуть на царя, не знал, что сказать в свое оправдание.

Ксеркс уже отказался от честолюбивых мечтаний о завоевании Италии и Сицилии. Стремление к военным победам, еще совсем недавно владевшее Ксерксом, ныне сменилось мрачными мыслями о злосчастном роке, довлеющем над его разноплеменным воинством. Маги усиливали угрюмую меланхолию Ксеркса, нашептывая ему о неблагоприятных знаках, выпадающих при жертвоприношениях. Впервые в жизни ощутив полное бессилие перед вставшей у него на пути преградой, Ксеркс, как капризный ребенок, изливал свое раздражение на тех своих вельмож, кто некогда особенно рьяно подталкивал его к войне с Элладой. После расправы Ксеркса над Артаваздом эти люди, и Мардоний в их числе, старались как можно реже показываться на глаза царю царей.

Ксеркс был уверен в том, что только флот может его выручить, избавить от позора. Множество дозорных, расположившись на горных вершинах вдоль северного побережья Малийского залива, с рассвета до заката вглядывались в морскую даль. Дозорными были заготовлены большие вязанки хвороста, чтобы пламенем костров немедленно оповестить стоявшее у Трахина персидское войско в случае появления на горизонте персидских кораблей.

Неожиданно помощь пришла к персидскому царю совсем не со стороны моря.

Была глубокая ночь.

Ксеркс не спал, разделяя позднюю трапезу с карийской царицей Артемисией. Царица также была обеспокоена судьбой персидского флота, в составе которого находилось пять ее кораблей. Ксеркс и Артемисия делились своими опасениями, которые одолевали их тем сильнее, чем дольше не поступало вестей от персидских навархов. Артемисия была умна и красива. Она была очень остроумной собеседницей, поэтому Ксеркс пришел в негодование, когда начальник стражи сообщил ему о приходе Гидарна.

— Повелитель, Гидарн просит принять его, — низко кланяясь, промолвил военачальник. — Он привел с собой какого-то человека, судя по одежде, эллина.

— Что? Перебежчик? — встрепенулся Ксеркс. — Зови Гидарна!

Леарх, мчавшийся к Малийскому заливу, в фокидском городе Элатея столкнулся с греческими отрядами, отступившими из Фермопил. Там же, в Элатее, Леарх встретился с другим гонцом Леонида, Аристодемом, ездившим в Олимпию и Ахайю.

Оба гонца узнали, что персы поднялись на горное плато и вышли к стану фокейцев, стоявших в дозоре у Анопейской тропы. Это случилось после полуночи. Фокейцы отступили на вершину горы, но персы, не тронув их, устремились дальше по тропе, тянувшейся по южным склонам Каллидромских гор. Вскоре весь персидский отряд затерялся в ночи. Фокейцы, полагавшие, что за этим отрядом, возможно, движется еще более многочисленное войско варваров, просидели на вершине горы до рассвета. Но персы больше не появились. Тогда фокейцы по другой тропе спустились с гор в равнинную Фокиду и пришли в Элатею, полагая, что войско Леонида отступило от Фермопил сюда же. Эллинские дозоры на горе Дракоспилия должны были вовремя заметить обходное движение варваров и известить об этом Леонида.

— Фокейцы и впрямь встретились в Элатее с союзными отрядами, защищавшими Фермопилы, — поведал Леарху Аристодем. — Только среди этих отрядов не оказалось спартанцев и феспийцев. Они остались в Фермопилах прикрывать отход эллинского войска. — Аристодем помолчал и хмуро добавил: — Сейчас в Фермопилах воины Леонида гибнут в неравной битве с полчищами персов. А может, там все уже кончено.

У Леарха ком подкатил к горлу, а на глазах выступили слезы. Он отвернулся.

— Я вез Леониду неутешительные вести, — мрачно проговорил Аристодем, положив руку Леарху на плечо. — А ты?

— Я тоже, — сдавленным голосом ответил Леарх, кусая губы, чтобы не разрыдаться. — Но если бы я успел прибыть в Фермопилы до сегодняшнего утра, то Леонид был бы спасен.

— Что может зависеть от нас, жалких гонцов! — сердито обронил Аристодем. — Вот если бы эфоры вовремя прислали помощь, тогда все сложилось бы иначе.

Из Элатеи союзные греческие отряды разошлись по своим городам.

Вернулись в Спарту и Леарх с Аристодемом.

Аристодем, горячий и несдержанный, повсюду рассказывал о трагической гибели отряда Леонида. Он обвинял эфоров в том, что своей медлительностью и нерешительностью они помогли персам погубить Леонида, который до последней возможности защищал Фермопилы, ожидая помощи из Спарты.

— Эфоры, как выясняется, и не собирались слать войско на помощь Леониду, — во всеуслышание заявлял Аристодем. — Эфоры решили укрепить Истмийский перешеек, чтобы на этом рубеже задержать варваров. Леониду об этом не было сказано ни слова. По сути дела, Леонид был предан эфорами, как некогда и его брат Клеомен. Мне кажется, спартанская знать продолжает мстить Агиадам за их недавнее могущество, благодаря которому цари из этого рода едва не лишили эфорат власти.

Не менее резко высказывался и Леарх. Он утверждал, что союзники примкнули к Леониду, поверив его словам, что вскоре все спартанское войско придет в Фермопилы.

— Получается, что эфоры обманули не только Леонида, но и союзников, — говорил Леарх. — Теперь Леонид мертв. Персы разоряют Фокиду и Локриду Опунтскую. Беотийцы сложили оружие. Афины и Мегары в страхе. В страхе и города на острове Эвбея, так как эллинский флот ушел из Эвбейского пролива к острову Саламин. Причем наш флот отступил, одержав победу над персидским флотом у мыса Артемисий. Кто знает, может, персы были бы окончательно разбиты на море, если бы Ксеркс не захватил Фермопилы. Ведь, по слухам, Эвбейский пролив идеально подходит для морских сражений с превосходящим по силам врагом. Теперь из-за преступной нерешительности эфоров персы господствуют на море и в Средней Греции.

Смелые речи и обвинения двух гонцов очень скоро дошли до эфоров, которые незамедлительно начали действовать. Возмутило эфоров и своеволие Горго, которая осмелилась своей рукой написать приказ Леониду об отступлении и запечатать этот приказ государственной печатью. Такое вмешательство в государственные дела приравнивалось в Спарте к тяжкому преступлению. Однако открыто обвинять Горго эфоры не решились, поскольку вся Спарта восторгалась беспримерным мужеством ее супруга. Изо дня в день к дому Горго шли люди, мужчины и женщины, чтобы выразить царственной вдове свое восхищение подвигом Леонида.

Поэтому гнев эфоров не коснулся Горго, но этот гнев обрушился на головы Леарха и Аристодема. Эфоры вызвали их к себе и в присутствии военачальников обвинили в трусости и невыполнении воинского долга.

— По закону вы оба должны были разделить судьбу воинов Леонида, — заявил эфор-эпоним Гиперох. — Мне кажется, вы намеренно задержались в пути, чтобы не участвовать в трагической развязке у Фермопил. Конечно, вы оба не могли знать, что персы отыщут обходную тропу. Однако подавляющее численное превосходство варваров не могло не внушить вам мысль о неизбежном печальном исходе обороны греками Фермопил. Вот почему вы оба промедлили в пути и в результате остались живы.

— Помимо этого, вы оба еще осмеливаетесь обвинять нас в предательстве! — сердито добавил кто-то из эфоров.

— Как будто мы с самого начала не говорили Леониду, чем может обернуться вся эта затея с защитой Фермопил! — прозвучал еще один раздраженный голос.

— Не вам судить о наших действиях и решениях! — продолжил Гиперох. — Не вам обвинять нас в измене и медлительности, ибо вы оба — преступники! Как не выполнившие свой воинский долг, вы оба объявляетесь «задрожавшими». Отныне вам нет места в народном собрании, а также на любых торжествах. Нет вам доступа и в дома сисситий. Ваши родственники не имеют права предоставлять вам еду и кров. Всякий заговоривший с вами на улице или пустивший вас к себе домой будет оштрафован. Смыть этот позор вы сможете только кровью.

Слушая обвинительную речь Гипероха, Леарх побледнел. Подвергнуться подобной опале было самым большим позором для любого гражданина Спарты. Аристодем же выслушал эфора-эпонима с презрительной усмешкой на устах. Он нисколько не сомневался, что эфоры поступят именно таким образом. Это была единственная действенная мера, способная заткнуть им рот.

Вперед выступил лохаг Амомфарет.

— Сдайте свои плащи! — приказал он, стараясь не встречаться взглядом с Леархом и Аристодемом.

Те молча повиновались.

Красный военный плащ был гордостью каждого спартанца, символом его воинской чести.

— Ступайте! — повелел Гиперох.

Леарх вышел из эфорейона с опущенной головой и красным от стыда лицом. Что сказал бы ему отец, будь он жив сейчас! Как ему теперь показаться на глаза матери!

Аристодем покинул эфорейон, насвистывая веселую песенку, всем своим видом показывая, что он ничуть не расстроен случившимся. Более того, он еще сильнее укрепился в своем презрении к эфорам!

Глашатаи, выполняя волю эфоров, до самого вечера ездили верхом на лошадях по улицам Спарты, объявляя во всеуслышание постановление властей считать «задрожавшими» двух бывших гонцов Леонида.

Несмотря на это Булис, встретивший Аристодема на площади перед эфорейоном, пригласил его к себе домой. В прошлом Булис не раз участвовал в походах вместе с Аристодемом, не единожды стоял с ним плечом к плечу в боевом строю, поэтому он знал, что тот никогда не был трусом. Посланцам эфоров, пришедшим домой к Булису, чтобы оштрафовать его, рабы вручили серебряные монеты, вымазанные в ослином помете.

Посланцы долго возмущались неуважением, какое проявил Булис к властям Лакедемона, но все же взяли деньги, завернув их в тряпку.

Поступок Булиса пришелся по душе многим друзьям Аристодема, которые тоже нисколько не сомневались в его храбрости. Доходило до того, что, где бы ни появлялся Аристодем, к нему непременно подходили знакомые и родственники, чтобы поздороваться с ним или просто перекинуться парой слов. Затем все эти люди шли в эфорейон и платили штраф, стараясь делать это в присутствии эфоров. Иные даже платили штраф по нескольку раз, желая досадить эфорам. Разговоры о том, что Леонид погиб по вине эфоров, продолжали ходить по Спарте.

Леарху предоставила приют Горго, понимавшая, что уж ее-то власти оштрафовать не посмеют. Эфоры действительно ничем не побеспокоили вдову Леонида за такой ее поступок.

Тем не менее эфоры не бездействовали. При всяком удобном случае эфоры упрекали Астидамию в том, что ее сын опозорил память о ее муже, воинская доблесть которого всегда вызывала восхищение у лакедемонян.

Однажды, выждав, когда Горго отлучилась из дому, Астидамия встретилась с сыном. Беседа у них получилась короткой.

Астидамия сказала, что Элла родила сына, дальнейшая судьба которого будет незавидной, если Леарх не искупит свой позор. С этими словами суровая спартанка вынула меч, спрятанный под одеждой.

— Ради памяти о твоем доблестном отце и ради твоего сына, Леарх, — со слезами на глазах промолвила Астидамия, протянув ему клинок.

Леарх взял меч, удалился на берег Эврота и там покончил с собой.

В тот же день глашатаи объявили по всему Лакедемону, что Леарх, сын Никандра, совершил доблестный поступок, смыв свою вину кровью. Все обвинения в трусости с Леарха были немедленно сняты.

Симонид находился в Коринфе, когда пришла горестная весть о захвате персами Фермопил и о гибели Леонида со всеми его людьми.

Первыми об этом рассказали коринфяне, уходившие вместе с Леонидом к Фермопилам и вернувшиеся домой. Оправдываясь перед согражданами, Антенор, предводитель коринфского отряда, говорил, что, если бы все эллинское войско осталось в Фермопилах, тогда остались бы и коринфские гоплиты. Еще Антенор говорил, что Леонид до последнего момента надеялся, что к нему на помощь вот-вот подойдет спартанское войско, но этого не произошло.

Военачальники из других союзных отрядов, проходивших через Коринф в города Пелопоннеса, прямо заявляли, что они были готовы защищать Фермопилы до последней возможности, но приказа умирать им никто не давал.

— Лакедемоняне дорожат своей воинской доблестью, вот почему Леонид не пожелал оставить Фермопилы, — сказал Алким, сын Латрия, из аркадского города Паллантия. — Но если бы эфоры прислали приказ об отходе, тогда отступил бы и Леонид.

Тем временем Олимпийские игры закончились. Представители Эллинского союза опять собрались в Коринфе, чтобы договориться о дальнейших совместных военных действиях против наступающих варваров. На первом же заседании синедриона вспыхнули разногласия между афинянами и спартанцами. Афиняне упрекали лакедемонян в медлительности и нежелании защищать Среднюю Грецию, а значит, и Афины. Подтверждением тому служат заявления спартанцев о том, что нужно перегородить стеной Истмийский перешеек, дабы не допустить вторжения персов в Пелопоннес. К Истму же спартанцы намереваются увести от Саламина и весь эллинский флот, тем самым обрекая на разорение владения афинян и мегарцев.

— Я уполномочен заявить, что Афины могут принять дружбу персидского царя, который согласен замириться с нами в обмен на военный союз против Спарты, — объявил Фемистокл и демонстративно покинул совет синедриона.

Такого поворота событий никто не ожидал, и прежде всего спартанцы. У властей Лакедемона теплилась надежда, что Ксеркс, разорив Афины, на этом успокоится и вернется обратно в Азию. В конце концов, именно афиняне в прошлом подстрекали ионян к восстанию против персов. И афиняне же разбили персидское войско при Марафоне десять лет тому назад.

Забеспокоились и союзники спартанцев, понимавшие, сколь сильны афиняне на море по сравнению с лакедемонянами, не имевшими опыта морских сражений. Коринфяне выступили посредниками в примирении афинян со спартанцами.

Отголоски этих жарких споров доходили до Симонида, который был вхож в дома многих знатных коринфян и был лично знаком с Фемистоклом. Симониду было горько сознавать, что доблестная гибель Леонида, вызвавшая волну патриотизма по всей Элладе, совсем не вдохновляет власти Спарты на решительные действия против персов. Желание спартанцев отсидеться за истмийской стеной глубоко возмущало впечатлительного Симонида.

Однако угроза Фемистокла подействовала. Спартанские власти объявили о своей готовности послать свои лучшие войска в Среднюю Грецию и попытать счастья в морской битве у острова Саламин.

Симонид вот уже много дней сочинял посмертные эпитафии спартанцам и феспийцам, павшим у Фермопил. Ему хотелось без излишнего пафоса воздать должное этим героям, сложить о них такие строки, которые запомнились бы на века будущими потомками. Симонид, сочинивший за свою жизнь множество разных эпитафий, ныне мучился от творческого бессилия. Все, что рождалось в его голове поутру, уже к вечеру казалось ему напыщенной бессмыслицей. Симонид вдруг понял, что, сочиняя на заказ, он чаще всего занимается грубой лестью, облекая ее в звучные строфы, разделенные на поэтические размеры и стопы. Люди всегда были падки на лесть, даже на самую грубую. Знавший об этом Симонид беззастенчиво этим пользовался до сего времени.

Сказать же суровую правду о бесстрашии и доблести, не прибегая к цветистым оборотам, оказалось для Симонида делом очень непростым.

Неизвестно, как долго продолжались бы творческие мучения Симонида, если бы не случай. В тот день поэт прогуливался за городской стеной, любуясь с высокой холмистой гряды далекими бирюзовыми водами Коринфского залива. К низменному морскому побережью меж невысоких гор пролегала пыльная дорога, по ней шли путники и ехали повозки, запряженные мулами.

Возле холмистой гряды, которая называлась Герания, дорога к морю соединялась с другой дорогой, идущей от Мегар через Истмийский перешеек до Коринфа. На Истмийской дороге путников и повозок было еще больше. Люди, напуганные нашествием персов, толпами двигались в Коринф из Аттики и Мегариды.

Спускаясь по склону холма к дороге, Симонид обратил внимание на путника в коротком рваном плаще, с палкой в руке. Путник стоял на обочине дороги, явно кого-то поджидая.

Солнце припекало немилосердно, поэтому Симонид пожалел, что вышел из дому без шляпы. Незнакомец, словно читая мысли Симонида, предложил ему свою шляпу, едва поэт спустился с холма на дорогу.

— Кто ты? И откуда знаешь меня? — спросил удивленный Симонид.

Незнакомец в рваном плаще назвал его по имени, затем снял с головы войлочную шляпу.

— Тефис! — изумленно воскликнул Симонид. — Откуда ты?

Симонид запомнил слугу Леонида, побывав в гостях у спартанского царя.

— Я держу путь от Фермопил, — ответил Тефис, скорбно покачав головой. — Мне было приказано уцелеть, чтобы поведать спартанцам о том, как погиб Леонид и весь его отряд.

Симонид порывисто схватил Тефиса за плечи, заглянув ему в глаза.

— Так ты все видел, друг мой! — взволнованно проговорил он.

— Не все, но многое, — сказал Тефис.

— Идем! — Симонид решительно взял Тефиса за руку. — Ты отдохнешь в моем доме, а потом расскажешь мне о последних днях царя Леонида.

Тефис был так измучен долгой дорогой, что, едва напившись воды в доме Симонида, тут же лег на скамью и уснул как убитый. Проснулся Тефис только поздно вечером. Для него уже была готова ванна с горячей водой. Смыв с себя пыль и грязь, облачившись в чистые одежды, Тефис разделил ужин с хозяином дома. Подливая вино в чашу нежданному и желанному гостю, Симонид неизменно произносил одну и ту же фразу: «За твое спасение, Тефис! И за то, что боги привели тебя ко мне!»

Насытившись, Симонид и его гость перешли из трапезной в комнату для гостей.

На западе догорал закат, пурпурные отсветы которого легли на тонкие занавески на окнах, колыхаемые слабым ветром.

Симонид и Тефис сидели в креслах лицом друг к другу. Тефис печальным голосом рассказывал о том, как войско Леонида вступило в Фермопильский проход, о кровопролитных сражениях с персами от рассвета до заката, о гонцах, отправленных Леонидом за помощью…

— Но помощь так и не пришла, — мрачно подытожил Тефис.

Он поведал Симониду о перебежчике из стана Ксеркса, известившего Леонида о том, что персы двинулись в обход по горам, об отступлении греческих отрядов и о решении спартанцев и феспийцев стоять до конца…

Тефис подробно изложил Симониду, как храбро сражались с «бессмертными» феспийцы, пока не полегли все до последнего человека. Когда Тефис прибежал к лакедемонянам, чтобы известить их о гибели феспийцев, Леонид был уже мертв, а во главе спартанцев стоял Сперхий.

— Сперхий и приказал мне укрыться в зарослях на склоне горы, чтобы я стал очевидцем последней битвы спартанцев с варварами, — сказал Тефис. — Сперхий также велел мне выкрасть у персов тело Леонида, когда все будет кончено.

Симонид с замирающим сердцем внимал рассказчику, и перед его мысленным взором разворачивалась картина последней битвы.

Персы долго штурмовали укрепившихся на холме лакедемонян, но никак не могли их одолеть. Тогда Ксеркс приказал расстрелять крошечный отряд Сперхия из луков. Несколько тысяч лучников, окружив холм, больше часа пускали стрелы. Тучи стрел сыпались дождем на поднятые щиты лакедемонян. Этот смертоносный дождь убивал спартанцев одного за другим. Они падали друг подле друга, как стояли в боевом строю, красные плащи устилали вершину холма. И вот упал последний спартанец. Персы опустили луки.

По приказу Ксеркса тело Леонида было распято на кресте, установленном возле дороги, по которой двигались несметные азиатские полчища, направляясь в Среднюю Грецию.

— Варвары проходили через Фермопилы три дня и три ночи, — молвил Тефис. — В течение этого времени подле креста с телом Леонида постоянно находилась стража. По ночам персы жгли костры. Я не мог подобраться к кресту. Когда войско Ксеркса углубилось в Фокиду, мне удалось снять с креста тело Леонида и похоронить его. Место погребения я запомнил.

Тефис описал Симониду место, где погребено тело Леонида, упомянув приметы, по которым можно отыскать могилу царя, обложенную грудой белых камней.

— Рядом я похоронил и Мегистия, — добавил Тефис. — Его могилу можно узнать по холмику из желтого ракушечника. Всех прочих спартанцев местные локры погребли в одной большой яме. Над этой могилой локры сложили небольшой курган из обломков известняка. Феспийцев тоже захоронили местные жители рядом с селением Альпены, у самого Восточного прохода.

Разморенный сытной трапезой, Тефис ушел спать. Завтра ему предстояло вновь двинуться в путь.

Симонид, взволнованный всем услышанным, до глубокой ночи не сомкнул глаз. Он бродил со светильником в руке по притихшему спящему дому, ведя мысленный диалог с самим собой.

«И все-таки предсказание Мегистия, некогда данное Леониду, сбылось, — размышлял Симонид. — Леонид, вне всякого сомнения, превзошел воинской славой своего старшего брата Клеомена и всех спартанских царей, правивших в Лакедемоне до него. Леонид не разбил войско Ксеркса, но он и не позволил варварам прорваться в Срединную Элладу в то время, когда эллины справляли Олимпийские игры. Это вполне можно назвать победой».

За всю свою жизнь Симонид несколько раз проезжал по дороге через Фермопилы, направляясь из Афин в Фессалию и обратно. Теперь он мысленным взором окидывал те места: морской залив, узкую береговую полосу и нависшие над ней высокие Каллидромские скалы… Отныне Фермопилы станут для греков синонимом доблести.

Симонид пытался представить могильные холмики защитников Фермопил, но у него перед глазами неизменно возникали лица Леонида, Мегистия, Сперхия, Агафона и других спартанцев. Лица этих мужественных людей запомнились Симониду в тот знойный августовский день, когда спартанский отряд после ночевки в Коринфе выступил в дальнейший путь к Фермопилам.

Образы царя Леонида и его соратников чередой проходили в цепкой памяти Симонида, когда он выводил острым стилем на восковой табличке надгробную эпитафию:

Утром, разбудив Тефиса, Симонид первым делом прочитал ему свое творение.

— Что скажешь, друг мой? Тебе нравится?

— По-моему, лучшей эпитафии нельзя придумать! — промолвил восхищенный Тефис.

— Возьми эту табличку с собой и покажи ее эфорам в Спарте, — сказал Симонид. — Но сначала пусть эту эпитафию оценят Горго, Клеомброт и все друзья Леонида. Их мнение очень важно для меня.

— Я уверен, эта эпитафия придется по душе всем лакедемонянам, — заверил поэта Тефис. — После победы над варварами спартанцы непременно выбьют эту надпись на надгробии павших воинов Леонида.

— Ты полагаешь, что полчища Ксеркса обязательно будут разбиты? — с надеждой в голосе проговорил Симонид. — На чем основана твоя уверенность, друг мой?

— Еще перед началом Олимпийских игр спартанцы получили оракул из Дельф об исходе войны с персами, — ответил Тефис. — Согласно этому оракулу, Лакедемон выстоит в борьбе с варварами, если один из спартанских царей примет смерть на поле сражения. Леонид знал об этом оракуле.

«Так вот почему эфоры дали Леониду так мало воинов! — с горестным прозрением подумал Симонид. — По сути дела, Леонид обрек себя на гибель ради спасения Спарты!»

Тревога, изводившая Симонида в последнее время, теперь вдруг отступила. Ей на смену в душе поэта поселилась уверенность, что нашествие персов в конце концов будет отражено. Как и все его современники, Симонид безоговорочно верил во всевидение бессмертных богов.

В начале осени произошло морское сражение у острова Саламин, завершившееся победой эллинского флота. В этом сражении особенно отличились афинские и эгинские корабли.

Утратив господство на море, Ксеркс уже не верил в скорую победу над Элладой. Оставив в Греции Мардония с лучшими отрядами продолжать войну, Ксеркс с остальным войском вернулся в Азию, где к тому времени уже вовсю полыхали восстания среди горных индийских племен. Неудачи Ксеркса в Европе придали смелости индам и арахотам, которые перестали платить налоги в казну персидского царя. Осмелели и азиатские скифы, возобновившие набеги на северо-восточные рубежи Ахеменидской державы.

Мардоний, после неудачных попыток поссорить афинян со спартанцами, вторично разорил Афины, уже опустошенные вторжением Ксеркса накануне Саламинской битвы. Мардоний отступил из гористой Аттики на Беотийскую равнину, удобную для действий персидской конницы. Возле города Платеи случилась решающая битва в этой войне. Общеэллинское войско, возглавляемое спартанцами, после продолжительных маневров сошлось наконец с персами лоб в лоб и одержало полную победу. На поле битвы осталось лежать двадцать тысяч варваров. Пал в этом сражении и Мардоний.

Это произошло в конце лета 479 года до нашей эры.

Изгнав персов из Эллады, спартанцы установили каменный монумент над прахом лакедемонян, павших в Фермопилах, выбив на нем стихи Симонида.

На месте захоронения Леонида был поставлен мраморный лев, на постаменте которого были начертаны строки, также сочиненные Симонидом: