Несколько лет назад автор публикуемого перевода находился в одном из городов Соединенных Штатов, занимаясь литературными разысканиями, когда обнаружил документы столь особенного характера, что ему захотелось развлечься, скопировав их целиком; относятся они к событиям уже давним и позабытым даже в той местности, где все случилось, поэтому лучше рассказать историю с самого начала, напомнив о происшествии, взволновавшем в 1895 году университетский городок Фэрфакс.

10 сентября указанного года из реки выловили тело молодого человека лет семнадцати-восемнадцати. Судя по ранам, он упал с большой высоты, многократно ударившись об острые выступы крутого обрыва.

На границе города река течет меж покатых склонов, усеянных скалами. Если идти по течению, углубляясь в сельскую местность, скалы становятся все выше и выше. Легко представить сцену трагедии. Вероятно, юноша прогуливался ночью в окрестностях города. Не видя, куда направляется, он дошел до реки, скрытой во мраке. Земля от недавнего ливня размокла. Он поскользнулся и, не удержавшись, сорвался вниз, ударяясь о ранящие его скалы, упал в реку и утонул.

Однако ночь, когда он погиб, была настолько светлой, что многие отказывались верить, будто он дошел до реки, не приметив ее внизу; они полагали, что по каким-то причинам молодой человек вознамерился взять грех на душу и свести счеты с жизнью; они считали, что похоронить его следует на отдаленном участке кладбища без привычных обрядов. Таких людей было немало и немало привели они правдоподобных соображений, поэтому власти решили принять это во внимание и предать юношу земле, как просили местные.

В ходе расследования выяснилось, что погибшего звали Дэниел О’Донован, он жил в городе всего несколько дней и собирался поступить в университет. В то же время кто-то обнаружил бумаги, написанные рукой погибшего и позволившие предполагать, что решение о похоронах принято наспех; появились особые обстоятельства, которые до того не учитывались, поскольку о них ничего не знали, однако они подводили к заключению совершенно иному чем то, коим все собрались руководствоваться. Погребение перенесли на следующий день; рукопись старательно изучили и выслушали свидетельства знавших О’Донована. В итоге, поскольку сомнения все же остались, решили проявить милосердие, нежели строгость. В книге записей напротив имени Дэниела О’Донована привели фразу старого образца, подходящую в таких случаях: «Смерть по воле божественного вмешательства»[4], и согласились похоронить юношу как полагается, выгравировав на могильном камне стих из Книги Псалмов:

Почти в то же время издатель местных «Ведомостей» решил обнародовать найденную рукопись, выбрав в качестве заголовка стих, послужившей юноше эпитафией. Публикация заинтересовала множество читателей и, поскольку в решающий момент рукопись прерывалась, нашлось несколько человек, попытавшихся дополнить повествование на основе того, что им было известно об авторе.

Таким образом рукопись получила продолжение, однако оно имеет интерес, лишь как история выдуманная, и я решил им пренебречь. Вместо него привожу письма, показавшиеся мне более интересными, поскольку упоминаемые в них события случились на самом деле и их описания восполняют значительные пробелы. Что касается сочинения Дэниела О’Донована, само собой разумеется, я ничего не сокращал и не правил его многочисленные оплошности. Добавлю, что в самой этой повести, равно как и в письмах, все имена, конечно, изменены.

Итак, вот перевод всех упомянутых документов.

Я пишу рассказ о своем детстве лишь для себя, не думая о читателе; когда же доведу рукопись до конца, я ее уничтожу. Я обретаюсь в положении крайне тяжелом и, дабы из него выбраться, должен поведать бумаге множество вещей, о которых до сего дня даже не помышлял.

Мне было одиннадцать, когда я лишился отца, а за ним и матери. Согласно последней их воле мне надлежало отправиться к дяде. Тот принял меня с большой неохотой, предоставив самую неудобную комнату в доме. Она была слишком велика, чтобы прогреть ее в зимние месяцы, а летом в ней стояла удушающая жара. Ко всему прочему, располагалась она на последнем этаже, рядом с комнатой, в которой обитал злобный дух, из-за чего ту превратили в подобие склада. С другой стороны была комната, где жил мерзкий старик, тесть дяди. В прежние времена он воевал на стороне Юга и теперь повторял, что жить под одной крышей с военачальником генерала Джексона для дяди великая честь. Сам дядя придерживался мнения противоположного, дескать, это капитану следует радоваться, что сидит за одним столом с таким порядочным человеком и спит на кровати, где можно мирно окончить дни. Так что друг с другом они не разговаривали.

Ложился я в девять, но никогда не засыпал сразу и ждал, пока затихнут к десяти часам знакомые голоса и закроются одна за другой двери. Летними месяцами я различал прежде всего голос капитана, возвращавшегося с вечерней прогулки и тревожившего устроившихся на крыльце дядю и тетю. Крыльцо это было невелико — стоило поставить пару кресел, и войти в дом оказывалось уже невозможным. Я представлял, как тетя, благоговевшая перед родителем, с глубоким почтением поднималась, отодвигая свое кресло в сторону. Капитан молвил: «Дочь моя, покойной ночи!» Затем особого рода скрежет оповещал, что капитан проходил мимо дяди, вынуждая того податься назад, скребя ножками кресла о камень. Между тестем и зятем не говорилось ни слова.

Капитан направлялся в буфетную, где раскрывал шкафы, отрезал хлеб и звякал стаканами. Через несколько минут он шел к лестнице и, ударившись ногой о первую ступеньку, существование которой, казалось, неизменно его удивляло, начинал подниматься. Это его восхождение служило для меня вечным источником страха. По всему дому раздавался размеренный гулкий звук шагов капитана. Мне хватало упорства терпеть, пока он не добирался до второго этажа. До той поры мне даже нравилось представлять, что лицо его искажено гримасой и во всем он подобен призраку. В самом деле, каким бы пугающим капитан ни был, нас разделял еще целый этаж, и в этих кошмарных предчувствиях мерещилось даже что-то приятное, но как только я слышал, что он ступил на лестничную площадку второго этажа и уже поднимается по лестнице к следующему, где как раз была моя комната, я судорожно тянул одеяло на голову. Тогда казалось, что это и не капитан вовсе, а кто-то еще, пришедший нарочно, чтобы перерезать мне горло. Становилось настолько жутко, что я подносил к губам маленькое свинцовое распятие, которое повесила мне на шею тетя. В тот же момент я забывался сном.

Утром капитан неожиданно распахивал дверь в мою комнату и кричал «Подъем!» Это был старик огромного роста, широкий в плечах. Строгое лицо обрамляли длинные белые кудри. Голубые глаза смотрели на мир с глубоким презрением. Давнее ранение в шею мешало ему говорить, так что он подолгу хранил молчание. Перед тем как закричать «Подъем!», он в судороге клацал челюстью, словно желая ухватить слово, которое никак не удавалось произнести, однако я даже не помышлял о том, чтобы над ним насмехаться.

Его повадки меня немного пугали. При свете дня он словно старался утаить фантастические черты, которыми я наделял его ночью, мое воображение с охотой искажало его грозный образ, и я видел поразительную жестокость в том, что было, вероятно, лишь пережитками профессиональной грубости. Весьма часто я слышал, как он ходит по комнате тяжелым, волевым шагом, которого я так страшился по вечерам. Когда становилось жарко, он садился в плетеное кресло возле окна и, тихо обмахиваясь газетой, время от времени что-то кричал, приходя в себя после тяжелой дремы. Далее он поднимался и кашлял столь неестественно, что, несмотря на тревогу, я немного посмеивался. Он знал, что я мог его слышать, и раздражался. Однажды он подошел к моей двери и завопил: «Дэниел!» От дурного предчувствия я весь сжался. Ничего не ответив, я встал, скамья скрипнула. «Прочь отсюда!» — взревел он. Я убежал. Эта сцена повторялась так часто, что я стал уходить из комнаты на целый день и сидеть где-нибудь подальше с книгой.

Вид из окна был затемнен пресвитерианской церковью, от которой дом отделяли лишь двор и узкая улочка. Церковь казалась мне еще ближе, когда я глядел на нее из кровати — тогда она закрывала все небо. Возвели ее по образцу одной из церквей Лондона. Под сланцевой кровлей я различал высокие стрельчатые окна с белыми ставнями, которые приоткрывали зимой, и основание колокольни, украшенной по углам парами коринфских колонн. Церковь производила на меня гнетущее впечатление, а сланец казался зловещим. Рассказывали, что давным-давно здание было частично разрушено пожаром, языки пламени подточили шпиль, и он обрушился, оставив густой дымный след, на крышу соседнего дома. Та немедленно занялась, и за несколько часов здание сгорело дотла; мы жили в доме, возведенном как раз на его пепелище. Так что на новый шпиль я тоже глядел со страхом: если он накренится, то рухнет как раз на мою комнату.

В последний день года, ровно в полночь, я вдруг проснулся от необычайного переполоха. Слышались песнопения, заглушаемые порой гулом колоколов. Я увидел, что вся церковь объята свечением. Подобный нимбу, от нее исходил лучезарный свет, отчего здание казалось белым и каким-то нереальным. Я весь дрожал от страха, как бы церковь внезапно не вспыхнула, и в жутких опасениях, что неминуемо приму мученическую смерть, кинулся возле двери на колени и принялся горячо молиться, дабы жизнь мою пощадили.

Поскольку я упомянул о двери, добавлю без всякой иронии, что место возле порога было для меня самым любимым. Во-первых, по желанию тетушки, воспитанной в Провиденсе и усвоившей поверья, бытовавшие в той части Америки, дверь делилась на четыре неравные части так, что доски меж ними образовывали латинский крест. Во-вторых, над нею располагалась табличка с готической надписью, увитой терниями и гласившей приблизительно следующее: «Помни, что здесь есть некто, присматривающийся и прислушивающийся к тебе в полном молчании». В таинственных этих словах мне виделось странное утешение.

Комната мне казалась огромной. Такое ощущение складывалось еще потому, что обстановка была подобрана с монашеской простотой. Имелись там складная кровать, накрытая одеялом серого цвета, выцветший коврик, круглый стол, на который тетушка положила большую католическую Библию; у к окна стоял комод, на нем овальное зеркало, и — ничего более. Гладкий паркет напоминал мрамор; на стенах известковая штукатурка. Камина не было, однако порой, под Рождество, приносили керосиновую печку, от запаха которой меня мутило.

Дядя никогда мной не занимался. Сосредоточенный на себе, он был воплощением эгоизма и все время проводил в комнате, которую называл библиотекой. Ею служила угловая комнатка, удобно расположенная на нижнем этаже. Лавровые заросли защищали ее от солнца. Когда же наступали немилосердные холода, там исчезали горы поленьев. Случалось, меня призывали в это дивное место. Помню, как ступил как-то на богатый ковер, столь непохожий на истрепанную дерюжку у меня в комнате. По бокам прусской печи высились полки с рядами старинных книг, являвших моему восторженному взору лоснящиеся переплеты. В центре стоял круглый стол, где красовались лампа с плафоном и открытый письменный прибор, отражавшиеся на блестящей поверхности красного дерева.

В такой обстановке, столь ему подходящей, вновь вижу невысокого человечка, сидящего в большом кресле и глядящего в мою сторону, однако взор его направлен на книги. Это и есть мой дядя. На постаревшем, изможденном лице не нахожу я ни благородных черт, ни признаков сострадания, во всем только недовольство, тоска и горечь отшельника, ненавидящего свое одиночество. Остановить его взгляд на чем-либо не получается. Узкий рот приоткрыт, словно он силится что-то сказать, но не произнесет ни слова, если я буду смотреть, ибо он неимоверно застенчив. Часто он прикрывает лицо руками, будто пытаясь скрыть на щеках морщины. Волосы его слегка поседели, но брови по-прежнему черные и густые. Одевается дядя опрятно, по моде тех лет, когда он был молод.

В прежние времена он обращался ко мне с витиеватыми речами, смысл которых я порой не мог уловить, хотя говорил он медленно и весьма выразительно. После долгого монолога, большая часть которого оставалась мне непонятна, он клал мне на голову руку и говорил: «Может и есть там что-то, стоящее неимоверных усилий, прилагаемых нами, дабы воспитать тебя по всем правилам». Вскоре он отсылал меня обратно, прервавшись на середине запутанной речи, как если бы она слишком его утомляла, дабы прояснять ее смысл. Я никогда не ведал, зачем он зовет меня к себе в библиотеку, и уходя понимал не более прежнего. Казалось, человек этот порой устает от книг и бумаг, устилавших стол, и поучает меня, желая отвлечься от тяжкой работы. Ошибался я лишь касательно этой работы. На самом деле, дядя странным образом полагал, что проводить почти все время в библиотеке — особое дело чести, он смертельно там тосковал и, если подразумевать под работой постоянно прилагаемые усилия, он к ней даже не прикасался. Он расхаживал по комнате, покуривая сигару, или же сидел в кресле, положив ногу на ногу, взяв книгу и глядя поверх страниц; в таком положении его можно было увидеть из сада, спрятавшись за густыми лаврами. В конце концов он брался за присланные счета, что-то там малевал и кидал их в уже скопившиеся на столе залежи, или же по рассеянности просто ронял на пол у кресла.

Эти подробности я узнал от тетушки, однажды навестив ее собственные покои. Я часто к ней приходил и думаю, визиты были ей по душе; мне нравилось ее общество, хотя я и не испытывал особой привязанности. Каждый раз я был уверен, что найду ее за вязанием возле окна, в кресле, рядом с которым стояла большая корзина с серой и белой пряжей. Стоило появиться, она сразу же принималась что-то рассказывать. Она сыпала вопросами о моем времяпрепровождении и, не дожидаясь ответа, начинала монолог, которому не было ни конца ни края. Порой ей не хватало воздуха, тогда дыхание немного сбивалось. Роста она была невысокого и, садясь в кресло, пододвигала для ног скамеечку. Серые глазки на раскрасневшемся, дебелом лице выражали одно только жадное любопытство. Порой она тыльной стороной ладони второпях отирала рот, живо озираясь по сторонам, словно желая удостовериться, что никто этого не увидел. Часто выхватывала одну из шпилек, заправляя ее поглубже в копну волос, которые носила убранными в шиньон на макушке. Дужки очков в серебряной оправе сдавливали ее рыхлую кожу, это причиняло ей боль, и она громко заявляла, что обязательно отнесет их исправить. Когда же она снимала очки, я сразу опускал взгляд, внезапно испытывая неизъяснимый стыд. Одевалась она с чопорностью, во все темное. Казалось, ей сложно дышать из-за затянутого корсажа; на талии платье собиралось в пышные складки, при ярком свете игравшие бликами.

Ее болтовня меня нисколько не утомляла, и тетушка пускалась во всевозможные откровенности. Вероятно, она забывала, что мне не исполнилось и двенадцати, и большая часть сообщаемого ею оставалась для меня полной невнятицей. Быть может, она и не хотела, чтобы я ее понимал, а попросту желала выговориться, и я внимательно ее слушал. Безразличие и угрюмый норов отца ввергали ее в одиночество, причинявшее ей страдания, однако она преподносила это Создателю как великую жертву всей жизни, о чем сама же напоминала, склонив голову и закрыв глаза. И все же я сомневаюсь, что она понимала, почему одиночество дается ей так тяжело. Она страшно мучилась, что не может говорить столько, сколько ей бы хотелось.

Говорить она могла о чем угодно, без каких-либо ограничений и перескакивая с темы на тему. Новые идеи появлялись у нее беспрестанно и монологи были порой столь бессвязны, что я даже терялся, о чем именно сейчас речь, так происходило даже когда она повествовала о чем-то, что я мог воспринять и заинтересоваться, однако мне удавалось иногда уловить подробности, мелкие детали, которые меня очаровывали. Часто она пересказывала ирландские предания, и некоторые из них поражали меня своей странностью. В них мешались благочестие и колдовство, я мог слушать без устали, преисполнившись страхом и видя потом скверные сны. Одна из легенд казалась мне весьма необычной и ужасающей. Это была история о Франке МакКенна.

Как-то воскресным утром Франку МакКенна захотелось во что бы то ни стало отправиться на охоту за кроликами. Родители ему запретили, но, поскольку тот невероятно упорствовал, отец бросил леденящее душу проклятие: «Да покарают тебя небеса, ежели в светлый День Господень отправишься на охоту, живым ты уже не вернешься!» Но Франк его не послушал и пошел охотиться вместе с друзьями. Тетушка объяснила мне, что он был fey[6], иначе говоря, нечто неодолимое вело его к смерти.

Они погнались за огромным черным кроликом и преследовали его весь день, не в силах настичь, поскольку кролик, конечно же, был посланником дьявола, и к вечеру юноши прекратили погоню и вернулись домой. Все, кроме Франка МакКенна, продолжившего поиски и исчезнувшего в горах.

Каждый раз я надеялся, что Франк МакКенна в конце концов будет спасен, и каждый раз он умирал таинственной смертью и тело его находили простертым на земле среди гор, в центре начерченного им круга. Тетушка добавляла, что на глазах у него лежала смятая шляпа, а на губах — раскрытый молитвенник. Домой его принесли на носилках. Проклятие отца было услышано[7].

Тетушка много говорила со мной о Ветхом и Новом Завете, которые читала и перечитывала множество раз. В Священном Писании она выделяла места самые жуткие. Например, в Ветхом Завете она выбирала историю о детях, растерзанных медведицами, потому что они насмехались над Елисеем[8]; в Новом Завете — историю об Анании и Сапфире[9].

Она читала множество газет и, не задумываясь, сколь мало мне лет, выкладывала свои соображения относительно правительств всех стран Европы. Я поражался, сколько знает она всяких слов, для меня не имеющих никакого смысла. Порой она заговаривала о Соединенных Штатах, но это случалось редко, и я заметил, что о Войне Севера и Юга никогда не произносилось ни слова. И все же однажды она поведала, что спустя несколько месяцев после войны, когда самые знатные семьи оказались разорены, светские дамы принялись печь пироги и торговать ими, подавая прохожим из-за решеток на окнах. Но обычно она хранила молчание о времени, события которого были у всех на устах. Я не осмеливался расспрашивать ее о причинах, однако это безмолвие меня удивляло, и помню, что пытался придумать множество объяснений, дабы как-то разобраться во всем самому. Позже я это постиг, во всяком случае, мне так казалось.

Главное же внимание в речах тетушки уделялось несовершенствам супруга и чрезвычайному терпению, что требовалось выказывать, дабы жить с ним по-христиански. Об этом она могла твердить бесконечно. К сожалению, у меня не осталось ясных воспоминаний, что именно она сообщала о характере дяди, в те годы я не воспринимал деталей, касавшихся нравственности и морали, память удерживала лишь конкретные факты.

Тетушка любила точность во всем и старалась создать портрет самый что ни на есть достоверный, однако она не имела представления о правилах композиции и мешала в кучу абсолютно разные вещи. Ей нравилось утверждать, что супруг ее совершенно переменился со времен свадьбы, и описание того, каким он был в двадцать пять, служило лишь фоном для строгих суждений о нынешнем положении. Он превратился в карикатуру на самого себя, никогда тетушка не видывала, чтобы кто-то становился столь мерзким за какие-то лет двенадцать. Она ненавидела все, что касалось дяди: его пожелтевшее лицо, дрожащие руки, манеру откашляться перед тем, как заговорить с прислугой, привычку провести рукой по корешку книги перед тем, как ее раскрыть; что же касается книг, спрашивала она с усмешкой у воображаемого слушателя, — поскольку о моем присутствии, казалось, забыла, — где же теперь раздобыть этот небезызвестный труд, который дядя все грозился свершить в юные годы? Она рассказывала, что по утрам, пока дядя спит (просыпался он поздно), она со служанкой наведывалась в библиотеку. Там она собирала бумажки, что были разбросаны на столе и у кресла; обрывки, которые сама прочитать не могла и которые казались ей ни на что не годными; все это она забирала. Думаю, она уносила это к себе в комнату и бросала в огонь от злости, что дядя ей не доверяет и живет собственной жизнью. Еще она как-то добавила, что, будучи протестантом, а то и кем-то похуже (сама она исповедовала католицизм), он просто не в силах написать что-либо дельное. В другой раз она дошла до того, что заявила, будто он как в религии, так и в политике следует по дурной дорожке, и она бы продолжила в том же духе, но вдруг заметила, что я ее слушаю, прикусила губу и на секунду замолкла. В довершение она часто повторяла, что стоит ей увидеть, как он появляется на пороге, она еле сдерживается от желания отвесить ему пощечину, заставляя себя испрашивать у небес любви и милосердия к ближнему.

Эта беспокойная болтовня о том и о сем заставала меня врасплох. Я не особо раздумывал, как устроены люди, но смутно понимал, что характер у тетушки странный, и не особенно ей доверял.

Не доверял я и дяде. Казалось, у них слишком много секретов. Больше всего я боялся вещей, которых она о нем не рассказывала. Тревожила и его манера изъясняться на непонятном мне языке, к тому же дядя очень неприятно гнусавил.

Дважды в день мы встречались за трапезой. Дядя, чуждый всякого распорядка, оставался с нами всего несколько минут и, выпив стакан молока и едва притронувшись с отвращением к одному-двум блюдам, возвращался в библиотеку.

Тетушка охотно ела и разговаривала одновременно. Она сидела за столом напротив отца, поглощавшего пищу в полном молчании и, судя по всему, ее не слушавшего.

Я рос с этими людьми, никому и в голову не пришло отправить меня в школу, однако я пристрастился к книгам и кое-как постиг все, о чем теперь знаю. Тетушка, часто видевшая меня с книгой, хвалила подобное прилежание, даже не помышляя спросить, что именно я читаю. Иногда в гостиную, где я любил читать, входил дядя. Он брал у меня из рук книгу, дабы осмотреть переплет и глянуть на титульный лист, а затем возвращал со словами: «Все книги полезны!» Эта фраза меня очаровывала, и я в спокойствии продолжал осваивать тексты самого различного рода.

Незадолго до моего пятнадцатого дня рождения тетушка скончалась. Я не скорбел, но вдруг понял, что мне ее не хватает. В день ее смерти, ближе к вечеру, я вошел в комнату, где она обычно сидела за работой, и устроился в ее кресле. Из окна я увидел лавры, отбрасывавшие тень на библиотеку дяди, далее располагалась ограда сада, а над кирпичной стеной высились растущие на площади сикоморы. Поднявшись с кресла, я опрокинул корзину, где тетушка держала пряжу, и с печалью глядел, как катятся по полу серые клубки, которые были мне так знакомы, и несколько минут не мог двинуться с места, чтобы собрать их.

Капитан на похороны дочери не пошел, и на следующий день я спал допоздна, поскольку он меня не будил. Через некоторое время он все же явился в комнату, где я читал после тетушкиной смерти. Казалось, мое присутствие его раздосадовало и он сразу же вышел. Вечером перед сном я собрался по привычке прочесть главу из Библии, но напрасно ее искал, не осмеливаясь спросить капитана и подозревая, что это он забрал книгу. Библия долгое время принадлежала тетушке.

Дядя в своем образе жизни ничего не менял, упорно следуя прежним причудам, и было легко понять, какое ничтожное место в его судьбе занимала супруга. В гостиной, где я сидел с книгой, слышались его мерные шаги по библиотеке, как это и было все долгие годы. Правда, теперь он иногда выбирался оттуда поговорить со мной, и мне казалось, он стал несколько дружелюбнее. Как-то раз он позвал меня в библиотеку, где я не был с кончины тетушки. Мы сели за круглый стол, и он принялся показывать мне гравюры, присланные ему из Европы. Все они меня восхищали, но были такие, что казались краше прочих: живо расцвеченные оптические виды соседствовали с «Темницами» Пиранези; последние невероятно меня поразили, и дядя позволил одну из них взять себе. Потом он встал и, глядя на меня, достал из кармана бумажку. И я понял, почему он был так со мной приветлив: он хотел что-то мне прочитать. Это была эпитафия для памятника на могиле тетушки, и гласила она следующее:

Дядя, казалось, гордился выбором цитаты: «Я заменил он на она, но это неважно, — пояснил он. — Слова очень точно описывают место упокоения твоей тетушки». Что правда, то правда. Кладбище Бонадвенчер[10], в самом деле, находилось вблизи воды, там была густая тень, но строки из Библии никак не соответствовали характеру бедной женщины! Тень, тайны! Хуже нельзя было подобрать[11].

Теперь я каждый день заходил к дяде. Он показывал мне книги и учил отличать дорогие издания от обычных; постепенно мне стали нравиться хорошая бумага, украшенные орнаментом переплеты, детали их оформления. Через полчаса дядя, как правило, доставал из кармана заметки собственного сочинения и зачитывал мне фрагменты. Чаще всего это были длинные, странные размышления о том, что он называл религиозным безумием, и переводы французских стихов, где речь шла о земном отчаянии и безучастности неба. Я молча слушал резкие, богохульные насмешки, вызывавшие во мне оторопь, ибо я был человеком верующим, однако дядя, казалось, не замечал, что все это мне не нравится, и с гордым видом продолжал чтение. Порой он останавливался, желая пояснить, что это лишь разрозненные фрагменты серьезного сочинения, которое он собирается со временем довершить. Я словно бы видел, как тетушка по всей комнате собирает клочки бумаги, исписанные кощунственными словами, и ранним утром бросает все это в огонь, пока дядя еще не вышел из спальни.

Капитан с нами за стол уже не садился. Я узнал, что он посещает ресторан, который держала семья католиков и где подавали вино, разбавленное водой. Он больше не будил меня по утрам, и постепенно мне удалось почти забыть о его присутствии в доме.

Прошел месяц с кончины тетушки, когда я вдруг получил записку с посыльным. В ней содержалось всего две строчки, написанных незнакомым мне почерком: «Я счастливо жил в доме дочери. Теперь мне лучше уйти, нежели оставаться в доме твоего дяди. Передай ему это».

Дяде я ничего не сказал, казалось, он и не вспоминает о капитане. Он ни разу не удивился, что того нигде нет. Записку я положил в одну из книг.

Так я прожил еще год, почти в полном одиночестве, если не считать коротких встреч с дядей. Тот ни с кем, кроме меня, не виделся, и понемногу, благодаря нашему соседству и разговорам, мне передались некоторые свойства его натуры: тоска, дикость. Я уже говорил, что школу не посещал, поскольку и на этот счет у дяди были свои теории. Почти все время я оставался дома. Городок, в котором мы жили, казался мне нисколько не примечательным, вероятно, потому, что я не мог понять его красоты и не имел возможности сравнить с другими местами. Весь мир ограничивался тенистыми площадями возле заброшенной гавани. Я начинал подозревать, что жизнь может быть и не столь скучной, должно существовать что-то еще; часто вспоминал эпитафию, сочиненную дядей, и все это странным образом меня волновало. Мне чудилось, что в некотором роде я тоже пребываю в тени дерев, меж тайн, и чем больше утверждался я в этой мысли, тем сильнее печалился.

Вскоре мне должно было исполниться шестнадцать, и тревога моя все росла. Дядины речи казались нелепыми, я с ужасом смотрел, как он вытаскивает из карманов клочки бумаги, дабы в очередной раз мне что-то поведать. Много размышляя, я чувствовал силы опровергнуть все высказывания этого человечка, постаревшего раньше времени, и мучился от нетерпения, выслушивая его доклады. Дабы как-то отстраниться, я принялся подолгу гулять. Чаще всего я ходил к окраине города, минуя парки, до самого порта, куда больше никто не наведывался. Там я видел одни и те же рыболовецкие судна, качавшиеся на беспокойных волнах, слушал мерное поскрипывание привязных тросов. Я садился на каменную скамью в тени стены, увенчанной мелким кустарником, и смотрел сквозь мачты на движения вод под небом. Множество вопросов занимало мой ум. Я спрашивал себя, что со мной станется, куда приведет меня тяга к чтению и одиночеству, чем мне заняться, если дядя умрет, избавив меня от тягостного присутствия? Я знал, что состояние его невелико и он приютил меня против воли; я испытывал своего рода признательность, но это было словно по принуждению и сильно меня тяготило. Мне вспоминались слова, сказанные много лет назад одним английским священником. Он беседовал с тетушкой и, гладя меня по волосам, произнес: «Доверьте его нам. Ему понравится богословие, вам ведь известно, — добавил он, улыбаясь, — мы занимаемся самыми благими делами». Эти слова показались мне особенно ласковыми, хотя мне было так мало лет, что я едва мог их понять; они и теперь обладали для меня какими-то невыразимыми чарами.

Как-то раз, вернувшись с прогулки, я получил еще одну записку от капитана. «Зайди проведать меня нынешним вечером, — писал он, — мне надо тебе кое-что сообщить». Далее он указывал название улицы на другом конце города. Я пошел его навестить. Капитан жил в комнате на втором этаже небольшого дома, выкрашенного в серый цвет, фасад весь порос плющом и девичьим виноградом. Комната оказалась довольно просторной, из мебели там стояли кровать с балдахином, деревянный стул и стол круглой формы, похожий на тот, что был в библиотеке у дяди. На этом столе я узнал свою Библию, лежавшую возле лампы. Второй стул стоял в углу на балконе, отделенном от комнаты обычной стеклянной створкой. Там-то я и нашел капитана, придя с визитом.

Я был рад снова увидеться, хотя не так уж его любил. Он был вспыльчив, и его властный тон мне не нравился. Но, по крайней мере, взгляд его не выражал тревоги, столь свойственной дяде. Завидев меня, он подошел и в порыве заговорил, широким жестом обводя комнату: «Видишь, какое жилище. Плачу по пять долларов в месяц кузине Миддлтон, чтоб иметь право называть это своей комнатой». Он перевел дух и продолжил: «Еще десять долларов отдаю трактирщику. Через три года от моих сбережений ничего не останется, но, надеюсь, меня призовут до того срока».

Я не нашелся, что ему на это ответить, и пытался подобрать правильные слова, когда он взял меня за руку и спросил: «Ну а ты? По-прежнему живешь с дядей?» Я почувствовал, что краснею, и еле слышно вымолвил: «Да». Старик смотрел на меня, не отпуская руку; никогда не ощущал я столь жесткого ледяного взгляда. «Послушай, — сказал он наконец, — если хочешь оставить дом дяди, я тебе помогу. Проведешь три года в университете Фэрфакса, где я учился. Хочешь?» Изумленный, я продолжал молчать. Он немного подождал, потом, не давая больше подумать, порывисто заключил: «Полагаю, что ты согласен».

Капитан протянул мне свернутые в небольшой рулон и перевязанные бечевкой банкноты. «Этого, — пояснил он, — тебе хватит на год. Сядешь на утренний поезд, взяв только необходимое. Кажется, моя дочь снабдила тебя всем, что потребуется. Другого ничего не бери». Он с силой сжал мои пальцы, поскольку я все еще держал деньги в раскрытой ладони, потом дружески похлопал по плечу, пытаясь улыбнуться, и подвел к двери. Я вышел.

Я шел по одной улочке, по другой. Потом выбрался на дорогу. Пробило одиннадцать. Стоял сентябрь, и листья на морском ветру пожелтели. Было прохладно. Мне хотелось прогуляться, чтобы как следует все обдумать. Спрятав руку в карман брюк, я сжимал деньги. Оставить ли их себе? Может, вернуть? Уехать или жить здесь?

Случайно выбранный путь привел к ограде кладбища Бонадвенчер. Оно расположено возле реки, неподалеку от устья; слышался монотонный шум волн, сражающихся с течением. Над тихими аллеями сплелись ветви гигантских дубов. На могилах играли белки, прыгали по лианам, спадавшим к самой земле. Не сыскать места более безмятежного, где всякая печаль тебя покидает.

Не думая, куда направляюсь, я шел по одной из тропинок, ведших к реке. Я был полностью погружен в размышления. Я не знал, как следует поступить. Несомненно, меня манила идея уехать, однако покинуть дом дяди без его дозволения могло означать, что я навсегда потеряю право вернуться. На кого же тогда уповать, если дядя оставит меня на произвол судьбы?

На капитана? Я был уверен, что он отдал мне большую часть сбережений и что к концу первого года в колледже велит зарабатывать самому, дабы закончить учебу. Я знал, что многие неимущие, учившиеся в колледжах Севера, после лекций работали, выполняя разного рода мелкие поручения, пытаясь свести концы с концами. Значит, рассчитывать придется лишь на себя, но что же я буду делать? Давать частные уроки? При этой мысли я рассмеялся. Что мне преподавать? Я почти ничего не знал, вся моя премудрость заключалась в близком знакомстве с Писанием и довольно общих понятиях о литературе. Тем не менее следовало принять какое-то решение, и немедленно; мысль возникла во мне с такой ясностью, что я даже остановился. Вдруг я заметил, что рассеянность завела меня в пустынную рощу, где меж деревьев виднелись заросли тростника, клонящегося над топью. В тиши звучала переливистая песня словно насмехавшейся птахи, которая вдруг умолкла, устав от своих призывов. Я никогда не бывал здесь прежде; даже не знал, что на обширном кладбище можно отыскать уголок столь покойный и живописный. На мгновение я застыл, очарованный тихим уединением, и подумал было, что надо сюда позже вернуться, но вдруг громко заговорил, словно не владея собой: «Я не вернусь, потому что завтра уеду!»

В эту секунду я заметил прохожего, направлявшегося будто бы в мою сторону. Я сразу покинул рощу и, следуя по другой аллее, выбрался на главную кладбищенскую дорогу.

Вернувшись домой, я поднялся к себе. Для меня было в новинку самостоятельно принимать решения, и я стал лихорадочно готовиться к скорому отъезду.

Сложил в чемодан все, что мне принадлежало, много времени не потребовалось, оказалось всего несколько вещей и несколько книг; затем написал дяде письмо, сообщая, что покидаю его кров и благодарю за все оказанные благодеяния, пришлось это сделать. Письмо я запечатал и отправил почтой.

Через несколько часов мы увиделись с дядей за ужином. Он, как обычно, молчал, я же с удовольствием представлял, как письмо путешествует из рук в руки, дабы попасть к нему, и все это совершается в тот самый момент, когда он сидит напротив, с недовольным выражением лица едва притрагиваясь к еде. Вскоре он вышел из-за стола и я остался один, но как только я встал, он вернулся и попросил зайти в библиотеку. Я последовал за ним.

Он казался более озабоченным, чем обычно, и смотрел более пристально. Сразу же достал из кармана бумажку и принялся, не отрываясь, читать. Он стоял возле лампы, водруженной на угол камина. Я сидел за столом на привычном месте. Он читал быстро и отстраненно, однако слова его звучали более гармонично, что удивило меня и заставило думать, будто он скопировал отрывок из книги. Вскоре он вытащил из кармана платок и, вытирая лоб, что-то пробормотал, но я не расслышал и извинился. Глядя в сторону, он повторил чуть громче: «Не мог бы ты кое-что записать?» Я хотел попросить перо и бумагу, как заметил перед собой большой чистый лист, новое перо и чернильницу.

В тот момент я возрадовался, что отъезд уже неминуем. Дядя принялся диктовать длинное предложение, которое я писал, не задумываясь о смысле. Память мне что-то подсказывала. Я вспомнил, какие интонации и взгляд были у дяди, когда он рассказывал, будто собирается составить чуть позже значительный труд; я вспомнил, с какой особой манерой он говорил, что чуть позже я смогу пользоваться его книгами, поскольку до сего дня мне дозволялось читать лишь те, что стояли в гостиной. Какой замысел он вынашивал? По какой причине не мог открыться, если отводил для меня в этом какую-то роль? Мне была ненавистна робость, которую я уже трактовал как притворство. В тот момент она показалась мне отвратительной и, чувствуя презрение и злобу, я написал в продолжение фразы: «Нет, дядя! Я никогда не буду вашим секретарем!»

Наконец он остановился и попросил прочитать написанное. Закончив первый абзац, я прервался от удивления и спросил дядю, что за текст он мне сейчас диктовал. Он ответил с легкостью, поразившей меня еще больше, что это первые строчки вступления к его работе. Я едва в это поверил, поскольку фразы были блестящими, во всяком случае, мне так казалось, и никоим образом не согласовывались с бессмыслицей, которую он зачитывал мне обычно. Я и теперь подозреваю, что он просто-напросто позаимствовал отрывок из какой-нибудь знаменитой книги. Какую же черту я добавляю ко всему его облику!

Я прочитал текст до конца, опустив, конечно же, приписанную мной фразу. Дядя слушал с наслаждением и, когда я закончил, попросил убрать рукопись в указанный им ящик. «Туда я складываю страницы, переписанные набело», — пояснил он, словно желая ознакомить меня с деталями новой работы. Ящик, в самом деле, был наполовину занят бумагами, исчерканными торопливым почерком. Я польстил себе, что добавленный фрагмент выведен рукой более аккуратной и твердой.

Дядя более меня не удерживал. Поблагодарив, он пожелал мне спокойной ночи, но тон его был столь серьезен, что это походило на прощание перед долгой разлукой, и я с беспокойством спросил себя, не прознал ли он о моем плане. По здравом размышлении, это было попросту невозможно, но разве не замечали мы всеведущих взглядов у людей, которые даже не подозревают, что творится в шаге от них, но говорят и действуют, тем не менее, так, словно давно обо всем осведомлены. Они с легкостью произносят слова, что считают незначимыми, однако их фразы обращены к самой сути вопросов, о которых они и не ведают. Когда я открывал дверь, дядя с важным видом промолвил: «Надеюсь, Дэниел, ты счастлив под моим кровом!»

Обернувшись, я увидел, что он улыбается, однако не нашелся с ответом. Он махнул мне рукой и сел за стол.

На следующий день, ранним утром я запер чемодан и вышел из дома. Дядя спал. Я выбрал именно это время, хотя поезд прибывал много позже. Я подсчитал, что дядя получит письмо приблизительно в час моего отбытия. План, увлекший меня накануне, теперь заставлял о многом задуматься, и о некоторых сторонах своего поведения я сожалел. Я обманул ожидания дяди. Ничего не поделаешь, со временем человек, которому ты солгал, — а именно это я и сотворил, — становится кем-то вроде судьи, и значимость его в твоих глазах лишь растет. Я очень живо это почувствовал, однако вскоре дорога рассеяла все печали и я предался приятным мечтам о неведомом счастье, глядя в окно на пейзажи, о которых прежде не мог и подумать. К вечеру следующего дня я добрался до Фэрфакса.

Город этот был возведен в глубине долины и представал взору внезапно, после череды холмов, скрывавших его, словно занавес. Кварталы пересекала глубокая речка. Мостовые из розоватого кирпича были обрамлены деревьями, дома прятались в глубине небольших садов, заросших самшитом. Город казался строгим и тихим, во всем отличающимся от того, где я вырос. По вечерам никто не устраивался возле дверей, чтобы отдохнуть, обмахиваясь на жарком воздухе. Местные жители словно никогда и не выходили, и широкие улицы были всегда пустынны.

От вокзала к университету курсировал экипаж. Он проехал весь город и остановился возле большого парка, обсаженного деревьями. Над воротами я прочитал надпись железными буквами: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»[12]. Я взял чемодан и вышел.

Кучер кнутом указал на здание, чей свод виднелся среди деревьев в глубине парка. «От ворот прямо, — сказал он, — но ежели приехали учиться, времени у вас полно. Занятия начнутся лишь через две недели».

Я почувствовал, что краснею. Не стоило так торопиться, чтобы приехать на две недели раньше всех остальных. Чем я займусь в эти две недели? Вероятно, на лице у меня было написано замешательство, поскольку кучер — юноша, одетый почти по-крестьянски, — прокричал мне под грохот тронувшегося экипажа: «Не хотел вас обидеть!»

Я повернулся к нему спиной и, миновав ворота, пошел по аллее. Навстречу метнулись белки, они прыгали совсем близко, бесстрашно глядя в ожидании лакомств, которые, как я догадался, обычно им тут кидали. В ветвях над головой шумел сильный ветер. Я шел быстро. Казалось, за мной наблюдают из окон домов на окраине парка, с другой стороны от дороги. Наконец я добрался до здания, на которое указал кучер.

За несколько минут прогулки я успел рассмотреть все университетские постройки. Справа и слева высились два здания старинного стиля, меж ними простиралась большая прямоугольная лужайка с газоном. Напротив стояли два ряда небольших домиков, от лужайки их отделяла крытая галерея. Тут и там росли могучие деревья.

Я обошел лужайку и вернулся к самому большому зданию, которое заметил еще от входа. Это была копия римского Пантеона, возведенная из кирпича, за исключением колонн белого мрамора. Вокруг располагалась широкая терраса, с одной стороны которой виднелся меж деревьями город, с другой открывался вид на обширное пространство долин и зарослей, разделенное дорогой, скрывавшейся средь холмов. Я устроился на балюстраде, откуда можно было смотреть на город, и погрузился в раздумья. Мне предстояло прожить две недели в городе, где я никого не знал. Что же требовалось для этого предпринять? Прежде всего, отыскать комнату. Сама идея, что придется стучать в дверь незнакомого дома, мне страшно не нравилась, тем не менее, я понимал, что сделать это придется. Желание отсрочить неприятный момент навело на мысль, показавшуюся мне превосходной. Я проведу ночь в гостинице, которую видел возле вокзала, о комнате можно будет до завтра не думать. Далее расспрошу местных жителей о пансионах. Я собирался уже подняться, когда увидел, что в мою сторону направляется незнакомец. Я положил руку на чемодан и замер.

Незнакомец приветствовал меня, поклонившись. Он был высок, одет в темно-синий костюм, скроенный по старинной моде. Лицо суровое и волевое. Казалось, он старше меня, вначале я даже подумал, что знаю его, но никак не мог вспомнить, где же мы виделись.

Я удивился, что не слышал, как он подошел. Я чувствовал себя обеспокоенным и счастливым одновременно. Несмотря на солнце, ярко освещавшее всю террасу, в тишине этой уединенной местности чувствовалось нечто таинственное. Порой меня посещают видения самого странного рода. На миг представилось, будто это греза и рядом никого нет.

Тем не менее я тоже склонил голову. Подойдя ближе, юноша остановился и молвил: «Сдается мне, вы приехали раньше на две недели и лишь недавно о том узнали. Я прав?»

Я кивнул. «Мне легко было догадаться, — снова заговорил он, — я и сам оказался в такой ситуации. Но, вижу, вы даже не нашли комнаты, — он глянул на чемодан. — Я тоже. Хотите, поищем жилье вместе?»

Я не ответил, и он продолжил: «Мы явились сюда столь рано, что должны отыскать лучшее во всем городе. Я бы советовал снять комнату поближе к университету».

Мгновение я колебался. Мне вдруг подумалось, что очень многое зависит от моего ответа, но чужестранец казался человеком добропорядочным, и я решился. К тому же я был счастлив, что он настолько предупредителен, ведь я никого здесь не знал. Я поблагодарил его и, согласившись, взялся за чемодан.

Я в тайне надеялся, что он сам договорится с хозяевами, ведь я их побаивался. Я спросил, хорошо ли он знает город и есть ли у него дом на примете. Он ответил, что нет.

Мы спустились к воротам, где он громким голосом прочитал надпись, добавив: «Истина же дается не так легко, как вам кажется. И приходит порой не оттуда, откуда вы ожидаете». Я промолчал, опасаясь, как бы он не пустился витийствовать в неподобающей манере, поскольку фраза на воротах мне нравилась. Но он больше ничего не сказал, и в тишине мы поднялись по широкой улице вдоль серых домишек, видневшихся за садами. У многих на столбиках крыльца висели таблички «Сдаются комнаты».

Недолго посовещавшись со спутником, я толкнул одну из калиток. Речи о том, чтобы выбрать комнату безотлагательно, не было; дома вдоль улицы стояли все одинаковые. Я упомянул об этом подчеркнуто громко, дабы выиграть немного времени. После же попытался сделать так, чтобы мой новый знакомец пошел впереди, но оказалось, он разгадал уловку и высказался довольно резко: «Говорить будете сами, ведь это ваша комната. Что до меня, я подыщу другую». Эти слова меня ранили. Я понял, что он прознал о слабости моего характера и решил не обращать на нее никакого внимания.

Я позвонил. Прошло порядочно времени, прежде чем нам открыла пожилая женщина, высокая, державшаяся очень прямо и одетая во все черное, в чепце с длинными лентами. Вид у нее был настолько строгий, что я оробел и говорил очень тихо. Она выслушала не перебивая, потом ответила с теплотой в голосе: «Правильно ли я поняла, что вы студент и ищете комнату?» Я покраснел и вымолвил: «Да». Что подумал мой спутник о такой неуверенности? Я не осмеливался на него взглянуть, он же не проронил ни слова.

Пожилая дама отвела нас на второй этаж и вошла в просторную комнату, где распахнула ставни. Деревья за окном отбрасывали глубокую тень, неясный свет слабо мерцал на почерневшем гладком паркете. В углу виднелась кровать со стойками, напротив был обычный письменный стол и стул с плетеным сиденьем. Все казалось вычищенным и аккуратным, но даже если бы комната содержалась в непотребном состоянии, я все равно бы остался. Мне хотелось поскорее с этим покончить. «Прекрасно», — сказал я вполголоса. «Здесь есть все, что потребуется», — ответила пожилая дама, стоя посреди комнаты, сложив руки. «Мне тут очень понравилось», — сказал я после паузы. Она чуть склонила голову: «За комнату причитается десять долларов, за питание — еще пятнадцать». Кивнув, я поставил чемодан на стул. «Ужинаем в шесть часов, — продолжила дама, — завтрак в восемь, обед в два. Утром разбудим вас в семь». Она вышла, не дожидаясь ответа, осторожно прикрыв дверь.

«Ну что, — спросил мой провожатый, молчавший во время этой короткой сцены, когда я не продемонстрировал почти никакой решимости, — вы удовлетворены?»

Я был очень рад, и в то же время меня удивляло, что все случилось столь быстро и, несмотря на мои колебания, столь просто. Оставалось добавить, что с тех пор, как я покинул дом дяди, я не встретил ни единой помехи, способной нарушить мои намерения. Хотя я готовился к многочисленным сложностям, ибо это казалось вполне естественным. Я по-прежнему был изумлен, что потребовалось так мало усилий, дабы полностью переменить уклад моей жизни и стать независимым. Ведь теперь у меня была собственная комната.

Мы оставались в комнате вплоть до ужина. Я разбирал чемодан, а мой спутник наблюдал, сидя на стуле. Время от времени он расспрашивал о том, что мне нравится и чем именно я занимаюсь, однако делал он это столь тихо и вольно, что отвечать порой не было настроения. Иногда он задавал вопросы о вещах совершенно ничтожных, и мне хотелось смеяться над тем, что я принимал за немыслимую наивность. Он расспрашивал обо всех предметах, лежавших в моем чемодане, по мере того, как я вынимал их оттуда, ему хотелось узнать, как давно они мне принадлежат, насколько дороги, какие нравятся больше. Эта манера нисколько не задевала. Я был удивлен и польщен, что кто-то мною интересуется, и развлекался, рассказывая обо всем гораздо подробнее, нежели меня спрашивали.

Когда все было разложено по местам (я инстинктивно спрятал свернутые купюры в карман жакета), оказалось, что уже смеркается и в комнате почти ничего не видно. Я хотел зажечь стоявшую на столе лампу, однако она оказалась пустой, и я отыскал лишь свечу в оловянном подсвечнике. Мой спутник ничего больше не говорил, но я знал, что он наблюдает, от этого мной владело некоторое стеснение и я почувствовал себя лучше только тогда, когда свет, пусть и слабый, озарил окружавшее нас пространство. Наконец он встал и сказал: «Вы забыли спросить, как же меня зовут. Поскольку видеться мы будем часто и вам придется меня как-то именовать, зовите меня Полем». После этого он пожал мою руку и скрылся. Я смотрел, как он уходит, без сожаления, мне хотелось побыть в одиночестве, и я принялся расставлять на каминной полке привезенные книги. Среди них были «Франкенштейн» Мэри Шелли, «Вампир» Байрона, романы Готорна и переводы нескольких французских книг, последние принадлежали дяде и я рассчитывал когда-нибудь их вернуть. Эти тома были мне очень дороги. Я читал их множество раз и некоторые уже истрепались, но такими я любил их еще сильнее. Случалось, я брал одну из книг на прогулку. В конце концов, я думал об этих пятнадцати или двадцати томах, износившихся от долгого пользования, чаще, нежели о чем-либо ином в своей жизни. Казалось, я не испытал бы подобной радости, расставляя книги, если бы Поль присутствовал рядом. Мне показалось, когда я достал их из чемодана, он глянул на них сурово, во всяком случае, он ничего не сказал и не попросил показать, что в моих глазах выглядело непростительным безразличием.

На лестнице позвонили в колокольчик. Я задул свечу и спустился в столовую. Это была тесная, унылая, плохо освещенная комната. Большую ее часть занимал длинный стол без скатерти, обойти его можно было, только прижавшись к стене. На столе стояли большие тарелки и плетенки с хлебом. На стене висели цветной портрет генерала Ли и репродукция картины с какой-то исторической сценой. Я сел за стол. Прошло несколько минут, никто не появлялся, и я от скуки и без особого аппетита начал жевать хлеб. Я подвержен внезапным приступам грусти, которые объясняются, по всей видимости, моим одиночеством. Мне тяжко выходить из этого состояния, ибо истинных его причин я не знаю и от того сильно страдаю. Обычно тоска нападает по вечерам, и тогда кажется, что наставшая на земле ночь никогда больше не кончится. В подобных случаях разумные рассуждения нисколько не помогают и любые соображения лишь усиливают отчаяние. Единственная возможность — отвлечься чтением.

Внезапно я оказался именно в таком состоянии духа; я сидел за столом, поедая хлеб, в ожидании ужина. Я вдруг пожалел о том, что наделал; ясно представил все преимущества прошлой жизни, полное отсутствие настоящих забот, свободу, с которой мог распоряжаться собственным временем. Почему же я все это бросил? Потому что дядя заставлял меня ежедневно проводить в его библиотеке каких-то скучных полчаса!

Казалось, я подавлюсь и не смогу больше дышать. Наконец вошла молодая негритянка, ногой закрыв за собой дверь. Она принесла поднос с едой и поставила его на стол, глядя весьма недоверчиво. На ней было полосатое платье, она шаркала стоптанными туфлями. Отвернувшись, она прикрыла рот рукой, пытаясь подавить смех, а затем захлопнула дверь. Слышно было, что кто-то на нее там бранится.

Я почти не ел и поднялся к себе так скоро, как мог. Пока меня не было, в комнате разожгли огонь, бросив в камин хвороста, ночь выдалась прохладная. Свечу заменили лампой с большим плафоном матового стекла. Я придвинул стул к огню, достал из кармана книжку и, открыв наугад, принялся читать, поедая два яблока, поданные на десерт.

Минуло около часа, когда в комнату вошел мой новый приятель. Шагов на лестнице я не слышал и был так поражен его неожиданным появлением, что он поинтересовался, не напугал ли меня. Он осведомился, что я читаю, я протянул ему книгу, это был перевод французского романа. Он пожал плечами и сразу же вернул книгу. Я сунул ее в карман.

Лицо его выражало такое спокойствие и непоколебимость, что я с радостью взирал на него в эти тревожные для меня минуты. Пришло на ум, что охватившая меня печаль, вероятно, возникла из-за его ухода, ибо, лишь завидев его, я приободрился и поблагодарил за то, что он снова рядом. Сам он, казалось, счастлив опять увидеться и весьма расположен к беседе. Он рассказал, что ужинал в городе и намеревается отыскать комнату завтра утром, потом поинтересовался, что я собрался изучать в этом году. Я отвечал ему с еще пущей охотой, поскольку чувствовал себя менее скованным, и подробнейшим образом рассказал о планах, большей частью сложившихся только что и без особого умысла. Постепенно я поведал ему историю своего побега и открыл обстоятельства прежней жизни. Он сидел передо мной, опершись о стол, и слушал с большим вниманием. Время от времени он меня прерывал и просил пояснить некоторые детали, о которых я говорил слишком бегло. Словом, я видел, что он следит за рассказом и ему все это интересно. Я очень утешился, исповедуясь перед незнакомцем, казалось, с плеч спала тяжелая ноша. Я мнил, что мое существование, или, скорее, досадная и заурядная его часть заканчивалась, и прямо тогда, тем же вечером, начиналась жизнь новая, более деятельная и счастливая. Меж тем я не мог признаться ни в каком серьезном проступке, и это воспринималось мной как некий изъян, своего рода греховное упущение. Я впервые спрашивал себя, как получилось, что я не страдал от таинственных искушений, о которых рассказывается в Писании, и чудилось, моя юность была лишена чего-то неведомого, одновременно приятного и опасного. Мне хотелось, чтобы у меня были какие-то ужасающие провинности, дабы я мог в них признаться, и, полагаю, лишь естественная тяга к правде удерживала меня от того, чтобы их выдумать.

Когда я замолчал, Поль встал и в тишине на меня посмотрел. Видя, что он не отводит от меня взора и насколько взор этот суров, я подумал: «Не хотелось бы мне схлестнуться с тобой в споре». Однако я выдержал этот взгляд, внутренне оставаясь спокойным, что само по себе меня удивило. «Ну что ж, покажите мне ваши книги», — наконец сказал он. И в самом деле, я ему много о них рассказывал. «Да вот же они», — ответил я, показывая на каминную полку. И, дабы он мог все рассмотреть, я поднялся и осветил книги лампой.

С минуту он глядел на них, но в лице его я не различил и намека на радость. Я поздравил себя с тем, что наконец-то ему открылся, словно это было особое благо. «И все?» — спросил он, закончив рассматривать книги. Я кивнул. «Вы забыли про ту, что в кармане». — «Верно, — заметил я, — можем добавить ее к остальным». И поставил книгу последней в ряду. Вскоре мы расстались, условившись встретиться завтра.

Той ночью и следующей мне много раз снился один и тот же сон. Я крепко спал, однако видел все вокруг ясно, как наяву. На полу вырисовывался белый прямоугольник проникавшего в окно света. Тюлевые занавески колыхались от ветерка и казались живыми.

Я слышал дыхание спящего, я спал и при этом видел себя в кровати, неизъяснимым образом раздвоившись. Лицо было белым, порой слышался пугающий жалобный стон. Руки лежали поверх одеяла.

Дыхание становилось все тяжелее, появился неведомый прежде хрип. Неужели я так дышу во сне? Я склонился над собой спящим в надежде, что все же ошибся. Это был, в самом деле, я сам.

Мне захотелось поправить сбившиеся на лоб пряди и отереть пот с лица, но я сразу же почувствовал неимоверную тяжесть в руках и увидел их лежащими на одеяле. Пальцы чуть шевелились, и от прилагаемых усилий пот лился по лицу спящего.

Тем временем глаза раскрылись и уставились в потолок. Я приблизился, но остался для них невидим. Губы дрожали, будто силясь что-то произнести. Рот раскрылся, и я различил зубы, потом язык; из груди вырвался крик. Мне почудилось, что я оказался свободным, и, устремившись к двери, оставил простертое на постели тело.

Не успел я к ней прикоснуться, как дверь резко распахнулась и в комнату вошел Поль. Он был без шляпы, длинные волосы растрепались. Одежда была изорвана и вся в грязи. Я хотел с ним заговорить, но слова не сходили с губ. Он подошел к кровати. Я увидел, как тело на ней напряглось и руки схватились за одеяло. Жуткая судорога пробежала от головы до ног, и глаза закатились. Наконец тело ослабло.

Потом мы оказались на улице и сильно куда-то спешили. Мы шли наверх, к университету, земля под ногами скользила, вечером лил сильный дождь. Казалось, мы идем уже много часов. Я не понимал, куда же мы направляемся, но Поль шел впереди и время от времени оглядывался, вперяя в меня неподвижный взор.

Мы направились по дороге, пересекавшей поле и уводившей в лес, в лесу я вдруг понял, что мы взбираемся все выше и выше. Поднимались мы очень долго, и вдруг Поль побежал, подняв руки и крича: «Конец близок!»

Я с новой силой устремился за своим провожатым. Вскоре он остановился посреди лесистого гребня и я увидел простершуюся перед нами дорогу, которой не было ни конца ни края. Но Поль взял меня за руку и мы прошли ее всю. Деревьев там не было, мы оказались в долине у края бездны и замерли. Из глубин пропасти доносился могучий рев. Мне было страшно, но я продолжал смотреть. Заря осветила небо, и я увидел несметные кипучие воды, в неистовстве стремящиеся меж скал. Порой воды среди потока образовывали воронку, слышались доносящиеся из пучин далекие вопли, но бурные волны сразу же все заглушали. И вот услышал я голос Поля, кричавшего: «Источник живой воды!»[13] В тот же миг я рухнул на землю.

Я пришел в себя в своей комнате, возле кровати. Я был один. На кровати было мое простертое тело, но выглядело оно теперь совершенно иначе. Все члены были изранены и сочились кровью, как если бы с них содрали кожу. Лицо тоже выглядело другим, но я даже не в силах этого описать. Меня охватил такой ужас, что я принялся хватать ртом воздух, как делают животные, когда чрезмерно испуганы, в этот момент губы спящего зашевелились и стали округляться, будто в стремлении исторгнуть из тела крик, от крика я и проснулся.

Уважаемый мистер Дрейтон,

Полагаю, Вы сочтете вполне естественным, что трагическая кончина Дэниела О’Донована буквально потрясла местных жителей, одновременно возбудив в них сильнейшее любопытство. Люди хотят знать все о Вашем племяннике. Многие желают посетить его комнату, а некоторые утверждают, что там обитает призрак. Прошу прощения, что передаю Вам эти удручающие подробности, однако сейчас Вы поймете, какое значение они имеют для нас обоих.

Род занятий обязывает меня быть в курсе всего, что творится в городе, и я посетил комнату мистера О’Донована на следующий день после его кончины. Владелица дома, мисс Смит, сопроводила меня, и спешу Вас заверить, что никто до нас в эту комнату не входил с тех пор, как ее покинул мистер О’Донован. Во время визита мы обнаружили в ящике письменного стола довольно большую рукопись, с которой я сразу же ознакомился и которая могла принадлежать лишь последнему постояльцу. Мисс Смит принялась читать вместе со мной, но вскоре покинула комнату, оставив меня в одиночестве. Через несколько минут она вернулась с тетрадкой, в которой все гости приводят привычные сведения и расписываются. Мистер О’Донован выполнил эти формальности, и его имя значилось в тетради последним. Благодаря автографу мы убедились, что рукопись, найденная в ящике письменного стола, принадлежит именно ему, как и предполагалось ранее.

Мисс Смит позволила забрать этот документ при условии, что я передам его соответствующим властям, когда прочту до конца. Не раздумывая, я сразу же отнес рукопись в типографию. Полагаю, Вы сможете меня поддержать, узнав, что многие утверждают, будто племянник Ваш расстался с жизнью по собственной воле. Немилосердная трактовка, скорее всего, распространится, укрепившись в умах очень и очень многих, ежели мы теперь обо всем умолчим, допуская столь несправедливое заблуждение, пятнающее как память усопшего, так и доброе имя его родственников. Я единственный, кто способен подтвердить, что мистер О’Донован никогда не помышлял покончить с собой, что со всей очевидностью следует из его рукописи. Рукопись эта уже в печати. Гранки отправят Вам нынешним вечером. Надеюсь, уважаемый сэр, Вы понимаете все мотивы… и т. д.

Уважаемый сэр,

Вы вольны опубликовать рукопись, о которой поведали, и приведенные причины кажутся обоснованными. Тем не менее, весьма прискорбно, что Вы не сочли нужным показать мне рукопись до того, как отдали ее в печать (и я по-прежнему жду гранки, которые Вы обещали), и весьма забавно спрашивать дозволения, когда станки уже на ходу.

Разумеется, Вы берете на себя всю ответственность за те наговоры, которые мог позволить себе племянник, когда писал этот рассказ. Я охотно ему прощаю, если таковые окажутся в упомянутом сочинении, поскольку сам он, зачастую не ведая, искажал описываемые события; я не раз мог такое заметить. Однако читатель не знает об этом печальном изъяне его рассудка и может принять за истину то, что на самом деле было чистейшим вымыслом автора страниц, кои Вы собираетесь предъявить вниманию публики. Поэтому считаю совершенно необходимым, дабы Вы опубликовали и данное письмо, касающееся как меня, так и племянника. Оно исправит допущенные им недочеты, равно как дополнит рассказ, если вдруг тот оказался незавершенным.

Я прибуду в Фэрфакс в следующий вторник. Тогда нам представится случай побеседовать о случившемся. А пока отправляю Вам собственную рукопись.

Вероятно, Вы знаете, что я вдовец. О супруге я умолчу, скажу лишь, что спустя полгода после женитьбы осознал допущенную мной ошибку и после мы с женой едва ладили. Я решил видеться с ней как можно меньше и, поскольку обстоятельства вынуждали нас жить под одной крышей, решил проводить дни в библиотеке, где запирался на ключ. Не стоит думать, что затворничество было мне в тягость. Я превыше всего ставлю учебу и книги.

Жил я в полном уединении. Никогда не отвечал, если в дверь стучали, и выбирался из библиотеки, только чтобы принять пищу. Можете представить, какие сцены за этим следовали.

Говорить о них я тоже не стану, поскольку предмета данного письма они не касаются. Шли годы. Супруга от природы была болтлива и страдала, что не может обмолвиться со мной ни единым словом. В свете она почти не бывала по причинам, указывать которые нету надобности. Она много читала.

Я вдруг ясно увидел, что она постарела. Обычно не замечаешь, как люди, с которыми сталкиваешься каждый день, становятся старше, и масштаб разрушений осознаешь, когда ничего уже не изменишь, — осмелюсь сказать именно так, — когда это бросается всем в глаза. Супруга большую часть дня вязала, а в остальное время посещала богослужения, поскольку погрузилась в римско-католическую религию и дотошно соблюдала все правила. Она одевалась во все черное, как вдова, и ненавидела меня, как ненавидят мужа, который давно должен был отправиться на тот свет, а он знай себе живет.

Она демонстрировала нежную привязанность к отцу, переехавшему в мой дом сразу после женитьбы. Этот сварливый старик меня презирал, поскольку я не служил, подобно ему, на протяжении четырех лет под командованием какого-то генерала на стороне Юга. После кончины дочери он из моего дома ушел.

Через девять лет после моей женитьбы шурина, с которым я никогда не виделся, постигла таинственная болезнь, какая-то черная меланхолия, и он пытался бороться с ней посредством наркотиков. Не знаю, насколько он преуспел, однако, едва дожив до сорока, он скончался. Жена его вскоре сошла с ума; сейчас она живет с родителями.

У шурина был сын десяти лет; как выяснилось, я был единственным, кто мог приютить мальчика и заняться его воспитанием. Я хотел этого избежать, но в дело вмешался закон и меня принудили.

Дэниела отправили к нам, он оказался тщедушным ребенком, постоянно встревоженным и весьма скрытным. Одет был бедно, с собой привез большой чемодан, в котором, помнится, лежали несколько иллюстрированных книжек и смена белья. Признаюсь, я не люблю детей. В мальчике было, на мой взгляд, нечто странное и отталкивающее. В моем присутствии он все время молчал и, казалось, от природы был недоверчив. Думая, что остался один, он беспокойно озирался и вполголоса что-то пел. Порой он вскакивал и с криком убегал в сад. Тетя шла следом, тогда он замолкал и краснел. Когда он о том не догадывался, я наблюдал за ним, желая понять, многое ли он успел перенять от родителей.

Казалось, он весьма склонен увлечься религией и суевериями тети. Подозреваю, она тайно его наставляла в вопросах веры. Я пытался по возможности оградить мальчика от такого влияния, поясняя какие-то вещи с позиции более правомерной. Несколько раз в месяц я приглашал его в кабинет и слегка журил, чаще всего растолковывая, что он должен быть рассудителен, что существует долг перед близкими и перед самим собой. При этом я старался не слишком давить, избегая насилия над тем, что вложила в него природа. У меня, в самом деле, особое представление, как следует воспитывать младшее поколение. Я считаю, дети должны развиваться в условиях полной свободы и, если можно так выразиться, как сами считают нужным. Пусть играют, если любят играть. Если любят читать, пусть читают то, что им нравится. В конце концов они научатся различать хорошее и плохое и поймут, что именно им подходит. Поэтому я не посылал Дэниела в школу. Я предоставил его себе самому, лишь изредка исправляя то, что казалось мне неестественным и противным рассудку. Посещать церковь я запретил, в остальном же он был волен делать что сочтет нужным. Ему нравилось читать; я позволил ему брать книги из шкафа в гостиной — любые, какие его заинтересуют.

Тем временем он взрослел под моим присмотром, и я уже придумывал для него разные планы. Говорил он все меньше и меньше и открывался только моей супруге. Вид у него оставался по-прежнему чахлый, порой он долгими часами сидел в саду, иногда с книгой, но чаще ничем не занимаясь, просто сложив руки на коленях. Когда ему исполнилось семнадцать, я решил сделать его помощником, развивая тем самым имевшуюся у юноши тягу к книгам. Я сам занимаюсь исследованиями в области философии… и т. д.

Уважаемый сэр,

вот рассказ о том, что произошло в моем доме со 2 по 6 сентября, иначе говоря, с приезда Дэниела О’Донована до момента, как он покинул отведенную ему комнату. Уже распространяются слухи. Прошу Вас, верьте только тому, что я имею честь рассказать самолично.

2 сентября я услышала колокольчик и подошла к входной двери, полагая, что меня зовет кто-то из нищих, — звонили весьма нерешительно, — открыв дверь, я удивилась: на пороге был юноша, одетый как подобает, с чемоданом в руке. Похоже, студент, однако Вам хорошо известно, до середины сентября их нет и в помине. Казалось весьма неожиданным, что этот принялся искать комнату в столь раннюю пору. Он был бледен и немного сутулился, как если бы уже успел утомиться. Взгляд его мне не особо понравился, однако юноша выглядел воспитанным, и я показала ему комнату, которую он сразу и снял. Он был один.

Утром следующего дня, пока он завтракал, я поднялась в комнату, позвав служанку и желая удостовериться, все ли он держит в порядке и чистоте, как я требую от постояльцев. Поначалу я была всем очень довольна. Одежду он убрал в шкаф, а книги с большой заботой расставил на каминной полке, однако, рассмотрев эти книги, я обнаружила вещи, мне не понравившиеся. Там были одни романы, некоторые, как мне показалось, даже переводные. Наконец, я посетовала, что в комнате нет Писания. Выбор книг показался мне подозрительным, и я решила понаблюдать за постояльцем, чтобы он при том ничего не заметил. Он поднялся в комнату через несколько минут после того, как я оттуда ушла, и до следующего дня не выходил, разве что обедать и ужинать.

Ближе к вечеру мне нужно было подняться на третий этаж и, проходя мимо двери мистера О’Донована, я услышала голос. Упоминала ли я, что обычно нахожусь в маленькой комнатке первого этажа, где занимаюсь шитьем? Я сижу там возле окна, откуда прекрасно видна садовая ограда. Соответственно, я всегда знаю, когда кто-то приходит или уходит. Поскольку в тот день никого не было, я заключила, что мистер О’Донован разговаривает сам с собой, и немного послушала. Он говорил слишком тихо, я не могла разобрать все, однако по тону, с которым произносились отдельные фразы, я поняла, что он горько себя упрекает в каком-то проступке. Я заметила, что говорил он, не сходя с места, что не похоже на людей, беседующих с собой в одиночестве. Они ведь с большей охотой ходят из стороны в сторону, не так ли? Через несколько минут он замолк и я потихоньку пошла на третий этаж, отчасти жалея, что приняла незнакомца, манеры которого казались странными.

На следующий день он довольно рано отправился в город, одевшись опрятнее, нежели в первый день. Я улучила момент, чтобы вновь наведаться в комнату. Признаюсь, больше всего я боюсь, как бы кто не устроил случайно пожара. Я постоянно этого опасаюсь. С тех пор, как начала сдавать комнаты студентам, страх стал подлинным наваждением. Относительно этого юноши я беспокоилась больше, чем когда-либо прежде. Однако в комнате был порядок; к своему удивлению я даже обнаружила, что он застелил постель, хотя об этом я не просила. Не почувствовав даже слабого запаха дыма, я собралась было уйти, в последний раз оглядев комнату, как вдруг заметила, что книги с каминной полки исчезли. Их не было ни на столе, ни в шкафу, куда я успела глянуть, раздумывая, что же молодой человек мог с ними сделать, когда внезапно увидела книги сложенными в кучу у самого очага. Очевидно, мистер О’Донован собирался от них избавиться, бросив в огонь, но зачем же было тащить их в дом, чтобы уничтожить на следующий день после приезда? В любом случае, они мне не нравились и я могла лишь порадоваться такому намерению. Поразмыслив немного, я решила поучаствовать в этом деле. Сходила за вязанкой хвороста, лежавшей у меня за заслонкой. Опустила заслонку, открыла окно и подожгла ветки. Огонь сразу же занялся. Я подняла заслонку и, отправив служанку подмести комнату, вернулась к работе.

Спустя полчаса я увидела, что мистер О’Донован возвращается. Он очень спешил и, завидев дом, припустился бежать.

Когда дверь за ним хлопнула, я не смогла противиться искушению, поднялась следом по лестнице и, как накануне, прислушалась, что там творится. К большому удивлению, юноша долгое время молчал. Я услышала только, как он сделал несколько шагов и замер. Я старалась не шевелиться, опасаясь, как бы он меня не заметил, как вдруг услышала несколько слов, разобрать которые не смогла, однако голос казался чужим, непривычным, от чего меня вдруг охватило странное беспокойство, и я спустилась обратно, ступая как можно тише. Вернувшись к работе, я заметила, что руки дрожат.

Все мысли были о том, что юноша — сумасшедший. Мной овладел величайший страх, однако я его поборола и вида не подавала, а вечером наведалась к кузену, Томасу Торнтону. Он преподает право, и если кто-то и способен дать дельный совет, то это он. Я выложила ему все как на духу. Он выслушал, не перебивая, заключив из моего рассказа, что на данный момент нельзя определенно сказать, утратил ли мистер О’Донован рассудок, однако мы вправе полагать, что он в глубочайшем душевном смятении, и лучше за ним присмотреть. Я настоятельно попросила его прийти ко мне и понаблюдать за молодым человеком во время ужина, когда сама занята на кухне, поскольку готовлю для постояльцев. Кузен немного поколебался, но затем дал согласие и мы решили…

Когда кузина объяснила причину визита, я задался вопросом, действительно ли случай настолько серьезен, как она утверждала, и стоит ли тревожить моего приятеля доктора Дэшвуда, поскольку об этом она и просила. Тем не менее, дабы ее успокоить, — кузина казалась весьма взволнованной, — я проводил ее домой и обещал пробыть рядом весь вечер, самолично понаблюдав за молодым Дэниелом О’Донованом. За годы службы я повидал множество разных людей и тешил себя надеждой, что смогу распознать начатки душевной болезни, от которой страдал этот юноша.

Мы пришли около пяти. Она хотела, чтобы мы сразу же поднялись по лестнице и послушали у двери О’Донована. Мне подобные вещи не нравятся, однако кузина вела себя столь настойчиво, что пришлось уступить, и мы вместе прошли к комнате на втором этаже. Несколько минут я стоял, не шелохнувшись, ничего при этом не слыша и предполагая, что юноша занят чтением или письмом, потом я сказал кузине, что иду вниз, и попросил приготовить чай. Она последовала за мной.

Пока кузина была на кухне, я достал из кармана книгу и устроился в столовой возле печи. Спустя четверть часа мисс Смит вернулась с подносом, поставив его на стол. Вид у нее был немного обеспокоенный, она проговорила вполголоса: «Кажется, кто-то спускается. Если он ко мне обратится, надо чтобы вы были поблизости!» Я ответил, что это бессмысленно. Мое появление может его смутить. Лучше им встретиться наедине, а я послушаю, о чем пойдет речь. Она кивнула и быстро вышла, лишь прикрыв дверь, дабы можно было различить сказанное в соседней комнате. Мне следовало разъяснить вам заранее: комната эта выходит окнами в сад и располагается между прихожей и столовой, где притаился ваш покорный слуга. В упомянутой комнате кузина обычно работает и принимает желающих с ней побеседовать. Это не вполне гостиная, однако, как можете заметить, функции у нее схожие. Когда кузина скрылась за дверью, я услышал шаги, которые ее тонкий слух различил мгновением раньше, однако они решительно направлялись мимо комнаты, где находилась кузина, к главному входу. Я глянул в окно, за которым виднелась дорожка в саду и ограда, и заметил того самого юношу. Он был высокого роста и шел как будто пошатываясь. Повесив голову, руки в карманах, он по тропинке добрался к решетке и вдруг обернулся. Я увидел его лицо. Оно меня поразило, точнее сказать, я был потрясен, словно увидев невыразимую мерзость. По правде говоря, юноша не был уродлив, однако черты его несли отпечаток страшных мучений. Я не в силах описать беспокойную оторопь, завладевшую мной, когда молодой человек посмотрел в нашу сторону. Возможно, что-то такое было во взгляде…

Я услышал, как кузина крикнула:

— Господи, Том, взгляни на это лицо!

О’Донован в этот момент повернул обратно. Я услышал, как он поднимается по ступенькам и через мгновение стучит в дверь к кузине. Он вошел к ней. Я бесшумно занял прежнее место возле печи и услышал следующее. О’Донован говорил с уверенностью, однако легко было догадаться, что это ему непривычно и обходится дорогой ценой.

Он начал объяснять, что из-за роковых обстоятельств потерял все сбережения, затем умолк. Наступила пауза, далее я услышал, как кузина спросила:

— Надеюсь, сэр, вы не проиграли их в карты?

Он сразу же возразил:

— Нет, мисс, я в жизни никогда не играл! Их у меня украли!

— Украли? Вы в том уверены?

— Да, уверен.

— И вы знаете вора?

— Да, мисс, но я бы предпочел о нем умолчать, если не возражаете.

— Итак, сэр, — сказала кузина сдержанно, — что вы имеете мне сказать?

Он заговорил столь быстро и неразборчиво, что кузине пришлось перебивать, прося его повторить отдельные фразы, быть может, она боялась, что я не расслышу, я же и в самом деле не мог ничего разобрать. По ответам кузины я понял, что он просил оставить его под своим кровом, однако не как студента, которому сдают комнату, а как слугу, которому выделяют угол и дают кусок хлеба. Это показалось мне столь неожиданным, что я, не сдержавшись, ахнул. Но, полагаю, меня не услышали. Кузина молчала. Я догадывался, что она удивлена так же, как я, и не может найти слов в ответ.

Наконец она сухо сказала О’Доновану, что подумает над просьбой, и тот ушел. Не успел он затворить дверь, как кузина стояла передо мной. «Итак, кузен, вы все слышали? — Спросила она. — Что же мне делать?»

Какое-то время мы спорили. Если вдуматься, просьба О’Донована казалась довольно разумной. Кузина была единственным человеком, с которым он был здесь знаком. Разве не естественно, что он признался ей в своих затруднениях? Вдобавок к сказанному я отметил, что он мог бы, вероятно, написать о случившемся родителям. Однако, естественно, предпочел обойтись без их помощи. А это явно говорит в его пользу. Наивно с его стороны было полагать, что удастся совмещать работу с учебой. Но лучше его пока не разочаровывать. Он молод; разочарование и так скоро его настигнет.

Кузина выслушала мои доводы, и все же я чувствовал, что в глубине души она со мной не согласна. О’Донован ей не нравился. Мне он тоже не нравился; не нравился его взгляд и блеск, что я заметил в его глазах. У него был вид человека скрытного и лукавого, который вот-вот сделает что-то худое. Впрочем, я боялся оказаться несправедливым. Если бы я не видел его в саду, если бы я лишь слышал беседу с кузиной, у меня бы сложилось хорошее впечатление, его голос внушал мне доверие. Я ничего не сказал о своих ощущениях и посоветовал кузине ответить юноше, что она поручит ему, например, прислуживать за столом и что за комнату и еду платить не надо. Излишне говорить, что кузине не требовалось больше слуг, в доме уже были две девушки, помогавшие ей в работе, однако она по милосердию своему согласилась испытать О’Донована. Я пообещал отыскать для него небольшую комнатку в другом месте, у нотариуса, с которым приятельствовали мои знакомые. А пока мне было любопытно, как юноша справится с работой, на которую только что сам согласился.

Кузина написала коротенькую записку и чуть позже просунула ее О’Доновану под дверь. В тот же вечер юноша спустился на кухню.

Я забыл сказать, что накануне у кузины появились еще три постояльца. Молодые люди того же возраста, что и О’Донован, были настолько веселыми и задиристыми, что приходилось глядеть в оба. Один оказался особенным острословом, такое часто встречается среди юношей нашего края, и его шутливый настрой с легкостью передавался приятелям. Ростом он был повыше и обращался к ним с деланым превосходством, в которое порой верил и сам, поскольку слушали его с восхищением и всегда отвечали смехом на его шутки. Мне представился случай наблюдать за этим воочию в тот же день, когда все собрались за столом в ожидании ужина.

По правую сторону от меня сидел упомянутый весельчак. По левую — дама в черном, укутавшая плечи шалью, завязанной на груди. Седеющие волосы, слегка закрывавшие лоб, были гладко причесаны на прямой пробор. Весь ее облик казался олицетворением строгости; она не вымолвила ни слова, однако я заметил, что она беззвучно шевелит губами.

Возле нее сидела женщина гораздо моложе, видимо, дочь или племянница. Вид она напускала почти такой же серьезный, хотя лицо излучало нежность и грацию. Прическа у нее была самая что ни на есть простая и скромная, однако густые кудри все равно сбивались на лоб, когда она наклоняла голову, что случалось довольно часто, поскольку держалась она весьма робко.

Получается, нас за столом было шестеро в тот вечер, когда О’Донован приступил к обязанностям. Он вошел следом за молодой негритянкой, несшей огромный поднос и, по всей видимости, еле сдерживавшейся, дабы не засмеяться. Я заметил, что юноша был гораздо бледнее, нежели прежде. Принеся тарелки, он начал их расставлять перед нами, но руки его дрожали, словно он делал все из последних сил.

Служанка сразу же удалилась. Обойдя стол, О’Донован вернулся и предложил мне мясное блюдо. Признаюсь, терпение меня покинуло. Было невыносимо смотреть, с каким видом он озирался по сторонам. Он был настолько растерян, что трое студентов уже посмеивались. Я тихо сказал: «Присядьте, мы сами себе все положим».

Он послушался, не проронив ни слова, и сел ближе к двери, где я мог спокойно за ним наблюдать. Он казался таким взволнованным, что мне стало его жалко. Но, в конце-то концов, неужели во всем этом было что-то настолько для него унизительное? Я сам работал подавальщиком в колледже на Хеймаркет. И все было иначе.

Я спешно перехожу к тому, что происходило следующие два дня. Питался я теперь у кузины. О’Донован, казалось, привык к новой работе, но оставался рассеянным и, когда был свободен, все время глядел в окно, будто кого-то ждал. Я единственный обращал на него внимание. Я догадывался, что молодые люди его недолюбливали. Прося принести хлеба или воды, они старались на него не смотреть. Что же касается женщин, они все время сидели потупив глаза, не обмениваясь ни единым словом.

Я подхожу к самому примечательному во всей этой истории. Вечером третьего дня казалось, О’Донован чем-то обеспокоен. Он хмурился, глядя в окно, но там была темень. Луна еще не взошла. Сосед мой смеялся меньше, нежели в первый день; два друга его, вероятно, растеряли былую веселость, и я втайне этому радовался, опасаясь за О’Донована, поскольку они могли потешаться над тем, как странно он выглядел и смотрел на нас, словно не видя, когда мы о чем-то просили.

Ужин заканчивался, О’Донован сидел возле кухонной двери. Это было его обычное место.

Я не сводил с него глаз, однако он, казалось, не замечает, что за ним наблюдают. Он неотрывно смотрел на дверь комнатки, о которой я рассказывал прежде, упоминая, что она рядом с прихожей. Мне хотелось его спросить, на что он смотрит с таким вниманием, как вдруг я заметил, что он говорит сам с собой. Губы двигались очень быстро, я различил, как он что-то шепчет. Не только я это заметил. Мой сосед глядел на О’Донована с опаской. Молодая женщина также обратила взгляд на него, однако оставалась спокойной, не выказывая ни малейшего удивления. Глаза у нее были темные, полные ласки и безмятежности.

Внезапно О’Донован встал и направился к двери, на которую смотрел неотрывно. Он шел очень медленно, как если бы каждый шаг давался ему с невероятным усилием. Не зная почему, я очень разволновался. Мне чудилось, что О’Донован никогда не дойдет до двери, вот-вот упадет. Наконец он взялся за ручку и резко ее повернул. Вышел. Добрался до крыльца и вдруг побежал. Я услышал, как лязгнула калитка.

Кажется, я поднялся из-за стола. На несколько секунд я от изумления потерял дар речи. Посмотрев на соседку — ту, что старше, — я понял, что ею владеют схожие чувства.

— Как думаете, что стряслось с этим юношей? — обратился я к ней.

— Если бы он столь странно не выглядел, — сказала она, — я бы подумала, что просто ошибся дверью. Смотрите, он уже выбежал из сада.

— Он сумасшедший, — произнес мой сосед, краснея. — Я уверен.

— Тогда надо его догнать, — сказала пожилая дама, поднявшись из-за стола.

Та, что моложе, поднялась следом. Она тоже раскраснелась и вполголоса молвила:

— Думаю, что бежать за ним бесполезно.

— Почему же? — спросил я в один голос с соседкой.

В ответ молодая женщина сказала удивительные слова:

— Он попал в руки более могущественные, нежели наши. Он уже далеко и вы никогда его не догоните.

Я снова сел, весь дрожа. Я слишком хорошо знал, что эта женщина говорила правду и что Дэниел О’Донован бежал навстречу гибели или избавлению, и никакая земная сила не могла отвратить его от избранной цели. Дождь прекратился, поднималась луна. Неясный свет озарял дорогу. Юноши вышли в самом начале этого разговора, пообещав вскорости догнать О’Донована. На шум разыгравшейся сцены вышла кузина. Я в нескольких словах объяснил ей случившееся. Она молча на нас посмотрела, накинула шаль и скрылась за дверью. Я видел, как она пересекла сад и отворила калитку. Какое-то время она стояла на дороге… и т. д.

…Вместе с этим отправляю последний выпуск Ведомостей Фэрфакса, который, несомненно, вас заинтересует. Потом расскажете, известно ли вам что-либо столь же необычное, как история юного О’Донована. Мне кажется, люди могли бы с состраданием отнестись к страшным мукам, которые ему довелось претерпеть в конце жизни. Сама я не принадлежу к числу тех, кто верит в сверхъестественные объяснения. Полагаю, он стал жертвой сильной горячки самой обычной природы и повинен лишь в том, что за ней не следил. Брат придерживается иного мнения. Он в курсе всего случившегося и считает, что Дэниелу О’Доновану была дарована особая благодать, однако благодать эта проявляется, сообразуясь с характером человека. Она обращает кротких силою убеждений, а жестоких и гордых повергает на самое дно. Она могла повлиять на душу помешанного… — Но способна ли я такое писать? Впрочем, это слова брата. — Она могла повлиять на нее безумным образом или разумным, в зависимости от того, смотрим мы с позиции земной или же провиденческой. Также он говорит, что эта ранняя смерть — подлинное благословение и случилась она в нужный момент, оборвав бесконечную цепь сомнений и духовного нищенства. Боже мой, насколько эти ученые мужи беспощадны! Подобные рассуждения заставят Вас содрогнуться, однако Вы знаете, что брат придерживается широких взглядов, и я готова поспорить, Церковь трактует существо благодати совершенно иначе. Безусловно, все это между нами.

Вероятно, такая проповедь Вас удивляет? Вам ведь прекрасно известно, что давняя Ваша подруга знает о богословии столько же, сколько первый попавшийся пресвитерианец. Послушайте же теперь, что я в точности узнала об истории юного Дэниела. Но, прежде всего, рассказывала ли я Вам, что водила знакомство с его тетушкой, когда та была уже в браке? Бедная женщина так опрометчиво вышла замуж! Можете ли мне поверить, она соединила судьбу со сторонником Севера, и это случилось за два года до начала войны! Это был мистер Дрейтон, из Нью-Йорка. Во время войны он жил с супругой в Европе, а в 1867 году вернулся в Саванну, словно ничего и не было. Тем не менее, говорят, он никогда не показывается на людях. Не знаю, что именно связывает его с этим городом. Но возвращаюсь к его племяннику. Он утверждал, что в минувшем месяце встретил однажды утром на дороге моего брата, однако брат выходит из дома лишь во второй половине дня, ко всему прочему, он единственный здесь священник. Получается, ббльшую часть рассказа о прогулке юноша выдумал. А это опровергает всю историю целиком, поскольку, раз он выдумал эту сцену, мог выдумать и все остальное. В равной степени достоверно, что персонаж под именем Поль — плод помутившегося рассудка, поскольку знавшие Дэниела О’Донована сходятся в том, что он всегда был один. Однако самое удивительное даже не в этом.

Как Вы знаете, несчастный полагал, что однажды получил записку от того, кого называл Полем; я говорю полагал, потому что в реальности он написал ее сам, не сознавая что делает. Ведь это и есть то самое автоматическое письмо? В остальном Вы знаете больше моего о сути этой странной, скверной истории… и т. д.

Жюльен Грин (1900–1998) — крупнейший франкоязычный писатель XX в., автор романов, новелл, пьес и многотомного дневника — настоящей энциклопедии культурной жизни столетия; первый член Французской академии, имевший иностранное подданство; виртуозный мастер психологической прозы, тяготеющий к глубокой рефлексии и классическому повествованию; один из редких авторов, собрание сочинений которого еще при жизни публиковалось в знаменитой академической серии Pléiade издательства Gallimard. Однако для русскоязычного читателя Жюльен Грин остается практически неизвестен. В 1927 г. издательство Время опубликовало перевод одного из самых известных его романов — Адриенна Мезюра. Примечательно, что книга вышла в тот же год, что и во Франции. Следующая книга — роман Обломки — вышла на русском уже спустя много десятилетий, в 1975 г. в издательстве Художественная литература. И еще одна — Полночь — в 1995 г. в издательстве Радуга.

Жюльен Грин, — настоящее имя — Джулиан Картридж Грин, — родился в Париже 6 сентября 1900 г. Его родители, пережив финансовый кризис, уехали из Америки в 1893 г., сначала обосновавшись в Гавре, а после — в Париже. Грин всю жизнь оставался американским подданным. Учился он во Франции и несколько лет в США. В 1916 г. вслед за отцом отрекся от протестантства и стал католиком. Был на военной службе в Италии, вернувшись в Париж, собирался уйти в монахи, но в последний момент передумал, пережив своего рода откровение, когда на выходе из церкви перед ним словно предстала вся прекрасная вольная жизнь в миру. Он занимался одновременно живописью и сочинительством. Будучи билингвом, первый рассказ написал на английском. Успехи в литературной деятельности определили дальнейший выбор.

Над Земным странником Грин начал работать в ноябре 1924 г. и закончил в феврале 1925. К тому моменту он сочинил всего несколько коротких текстов и только планировал написать роман; можно сказать, Странник — первое значительное произведение Грина, вышедшее в свет довольно скоро, в 1926 г., и сразу же завоевавшее симпатии публики. Несмотря на то, что это были лишь первые шаги в литературе, Грину удалось создать текст, поражавший самых маститых знатоков литературы минувшего столетия.

Земной странник — произведение невероятно многозначное, одновременно реалистичное, мистическое и герметичное. В основе своей текст не менялся, только дописывался и дополнялся. В первоначальном варианте не было предисловия, сцен с описанием сна и встречи со священником, а также последней фразы в завершающем новеллу письме. Фраза эта была добавлена, потом вычеркнута, однако для исследователей творчества Грина она имеет принципиальное значение. В этой фразе заключался совет обратиться к трудам «доктора Майерса». Речь о Фредерике Уильяме Майерсе (1843–1901) — поэте, критике, авторе философских учений, приверженце спиритуализма и основателе Общества психических исследований, а также о его книге Человеческая личность и ее жизнь после смерти тела, которую Грин изучал в 1919 г. Иначе говоря, Грин старался сделать текст многогранным, представив читателю реалистическое обоснование, добавив возможные объяснения мистическому рассказу и отделив вымышленную историю от реального хода событий. Он вспоминал: «Я долгое время не ведал, что Поль был двойником Дэниела».

Труд Майерса помогал объяснить, что Дэниел страдал психическим расстройством; при таком раскладе повествование переставало быть сказкой и вписывалось в ряд вещей самых обычных, становилось понятно, как появилась записка Поля, обосновывалась теория автоматического письма, привлекшая, кстати, не только Грина, но, например, Бретона, Супо. Подобные разгадки настойчиво приводятся исследователями творчества Грина, в частности Жаком Пети, однако книга Майерса никак не служит панацеей, а психическое заболевание героя — далеко не однозначное обоснование многочисленных тайн и намеков. Об этом свидетельствует и сам Грин.

Приступив к новелле и составляя текст от лица героя, он «чувствовал, что кто-то стоит за спиной», ощущение было настолько сильным, что Грин выбегал из комнаты. Труд Майерса служил, конечно, некоторым подспорьем, Грин и в более поздних вещах возвращался к теме раздвоения личности и тайного общения человека с самим собой, однако первоначальным импульсом писателю служили собственные навязчивые сны, описания которых встречаются в дневнике и порой почти повторяют миражи Дэниела: «Минувшей ночью видел себя на вершине огромной черной скалы; склонившись, я увидел пропасть, заполненную белым огнем. „Огонь предвечный“, — шепнул мне кто-то».

В новелле множество деталей, почерпнутых из личного опыта: страх лестниц, боязнь пожаров, описания комнат, городка Фэрфакс, который в первом варианте рукописи назывался Шарлоттсвиллем, где Грин несколько лет учился, а также Саванны, куда Грин приезжал на каникулы к родственникам, «испытывая странное счастье» и совершая «печальные прогулки». В Автобиографии он признавался: «Там, на бесконечных проспектах ждал меня демон… Я ничего об этом не знал, ничего не подозревал, но яд уже просачивался мне в сердце, не знаю каким путем…» И в Далеких землях он пишет: «Религия служила единственным пристанищем, где я мог укрыться от самого себя». Таких цитат и отсылок, как в художественных произведениях, так и в дневниках Грина очень много; нам важно лишь подчеркнуть, что однозначной трактовки этой новеллы не существует. Разве что она сокрыта в заключительном письма мисс Дж.: все зависит от того, с какой позиции посмотреть — с позиции земной или же провиденческой.

С позиции земной — это история о раздвоении личности и трагедии. С позиции провиденческой — мистический опыт встречи с самим собой и рассказ о духовном освобождении. Однако и эта попытка что-то объяснить заводит в тупик. Если это история о раздвоении личности и Поль — это Дэниел, к чему упоминание комнаты с призраком, почему первая таинственная встреча происходит в столь значимом месте, почему никак не объясняется пропажа всех сбережений, и зачем так много намеков на потустороннее вмешательство, от надписей и цитат до речей за столом? Значит, такое объяснение не во всем верно? Со второй же, провиденческой трактовкой, дела обстоят еще хуже. Предположим, Дэниел действительно раздваивается, он выходит из тела и странствует к источнику вечных вод, который сравнивается Жаком Пети с библейским источником жизни, но — какие же скорбные стоны могут исходить из такого источника? И предположим, Дэниелу является некий дух, сопровождающий его на пути отказа от всего материального, он ведет к вере и «кому-то более могущественному», — текст, действительно, от начала и до конца изобилует отсылками к Библии, которую Грин хорошо знал, — но почему этот кто-то могущественный никак не назван? Не служит ли это каким-то перевертышем, подменой? Ни один благой посланец не может смотреться столь жутко, ни один не понукает героя расстаться с жизнью. С другой стороны, может не все выглядит столь красиво, как в древних преданиях, и дорога в духовный мир в реальности грязна и страшна? Подобным образом в тексте можно ходить по кругу. В одной трактовке будет сокрыта другая, и вся конструкция в итоге напомнит нам строение вскользь упомянутых Темниц Пиранези, где обитает гениальность. Гениальность, которую мы найдем и в более поздних произведениях Грина, как нашел ее Борхес, сказав что «никакая другая эпоха не может похвастаться такими удивительными текстами, как Поворот винта Джеймса, Процесс Кафки и Земной странник Грина».

1 Петр. 2:11; Евр. 11:13

Робер де Сен Жан (1901–1987) — журналист и писатель, ближайший друг Грина, с которым они познакомились в 1924 г. и общались на протяжении всей жизни.

Франсуа де Малерб (1555–1628) — поэт, обозначивший переход от барокко к классицизму. Цитата из письма к сестре, в котором речь о племяннике Малерба.

Ис. 10:3

Пс. 118:9. Важна вторая часть стиха: «Как юноше содержать в чистоте путь свой? — Хранением себя по слову Твоему».

Обречен (шотл.)

История заимствована из ирландских сказок У. Б. Йейтса.

4 Цар. 2

Деян. 5

Одно из любимых мест прогулок Грина, когда он на каникулах гостил у родственников в Саванне.

Во многом символичная эпитафия представляет собой шифр. Она противоречит всем остальным свидетельствам: Элизабет Дрейтон воспитывалась в Провиденсе и жила в Европе; приведенная перефразированная цитата относится к длинному описанию бегемота, ложащегося «под тенистыми деревьями, под кровом тростника и в болотах».

Ин. 8:32

Откр. 7.17; 21:6