Листая пожелтевшие от времени страницы газет и журналов времён Гражданской войны, случайно наткнулся на коротенькую заметку, посвящённую погибшей в бою женщине-командиру. Командовала она броневым поездом «Власть Советам». Погибла в 23 года как герой, на боевом посту, управляя бронепоездом в бою. И звали её Людмила Георгиевна Мокиевская-Зубок. Заинтересовавшись её судьбой, решил узнать о ней побольше. Знакомясь с литературой и источниками, обратил внимание на то, что в её биографии имеются неточности и используются непроверенные факты. В этом кратком биографическом очерке о ней попробуем восстановить историческую правду и уточнить некоторые события и факты её жизни.

Людмила Мокиевская-Зубок (далее – Мокиевская) родилась в декабре 1895 года в тихом, провинциальном Чернигове. Её мать, Глафира Тимофеевна Мокиевская-Зубок, происходила из старинного, но обедневшего дворянского рода. На дворянское происхождение матери указывает даже фамилия, поскольку прежде, желая сохранить какие-то заслуги и привилегии в браке, дворяне часто указывали фамилии мужа и жены через разделительный знак.

Мокиевские-Зубки указаны в списке дворянских родов, внесённых в Родословную книгу Дворянского депутатского собрания Черниговской губернии. Однако до сих пор неизвестно, каким образом дворянство было обретено: пожалованием царя, чином военной или гражданской службы, пожалованным орденом Российской империи либо иными монаршими милостями.

Что же касается Людмилы, то здесь возникают сомнения в её принадлежности к дворянскому сословию. Будучи незаконнорожденной, она по законам Российской империи не обретала дворянского звания по праву рождения. По существовавшим тогда правилам она должна была числиться мещанкой. Установить сословную принадлежность Людмилы можно было бы по документам, которые, возможно, сохранились в архивах черниговской частной гимназии Е. Кузнецовой или в личных делах студентов Санкт-Петербургского Психоневрологического института.

К сожалению, до сих пор день рождения девочки не установлен. Остаётся загадкой и выбор имени для новорождённой. Здесь невольно возникает вопрос, была ли мать Людмилы глубоко верующей женщиной, соблюдавшей все каноны русской православной веры и церковные обряды. Однажды нарушив брачные церковные правила, она продолжила преступать целый ряд других православных канонов. Так, например, наречение имени новорождённому осуществлялось по церковным правилам на 8-й день после рождения, но фактически ребёнок обретал своё имя примерно на 3–5-й день с момента появления на свет. Для этого мать или, чаще всего, повивальная бабка приносила новорожденного к церкви. Здесь и происходило имянаречение, которое священник подбирал по месяцеслову (календарю) в соответствии со списком имен православных святых. В списке было более 200 женских имён, поэтому выбиралось имя, которое было ближним к дате рождения по месяцеслову. Девочку нарекли старославянским именем Людмила, что означало «людям милая». Но именины Людмилы приходятся на конец сентября. Впрочем, право выбора имени всегда принадлежало родителям, и обязательным условием считалось лишь наличие этого имени в месяцеслове. Хотя в повседневной жизни в процессе наречения имени всегда участвовал приходский священник. Так что первое условие – это упоминание выбранного имени в православных святцах. При этом священник должен был сверить это имя со списком всех святых, которые почитались православной церковью. В случае с Людмилой мать, скорее всего, пренебрегла советами священника. Да и при крещении в январе следующего года неизвестно, кто был крёстными родителями.

С дворянскими детьми такое случалось редко. Скорее всего, это стало результатом рождения Людмилы вне официального церковного брака. В этой связи её даже крестили далеко от родного дома – в Одессе, в старейшем храме – ровеснике городу. В метрической книге кафедрального Спасо-Преображенского собора 19 января 1896 года, как отмечает историк С. Ромадин, записано: «…крещена незаконнорожденная дочь дворянки Мокиевской-Зубок». Можно только подивиться смелости и решительности молодой матери, которая зимой отправилась в неблизкий путь в Одессу с новорожденной, имевшей от роду всего несколько недель. Требовалось преодолеть более 600 вёрст, чтобы добраться до места. Остаётся загадкой, почему ею была выбрана именно Одесса, а не какой-либо другой город. Даже Киев расположен на том же железнодорожном пути и намного ближе к Чернигову. Возможно, в Одессе жил кто-то из родственников матери, у которых можно было остановиться с новорожденным ребенком.

Кстати, учитывая то, что по православным канонам крещение младенца полагалось проводить на 40-й день после рождения и предполагая, что мать выполнила эти требования, можно установить примерную дату рождения девочки. По месяцеслову это может быть 10 декабря 1895 года. Хотя надо сразу признать, что в быту сроки от рождения и до обряда крещения не всегда соблюдались. Новорожденных детей могли крестить и в более ранние сроки. Этот эпизод в начале жизни будущей героини Гражданской войны, как и упомянутые ранее, также нуждается в документальном уточнении.

Отец в метрике не был указан, поэтому отчество для девочки было взято, как указывается в биографических публикациях о Людмиле Мокиевской, по имени её деда. Но в таком случае здесь появляется какая-то неточность и возникает путаница. Отчество взято по имени деда, иными словами, отца её матери. Тогда его имя должно было быть Георгий, но отчество матери Людмилы – Тимофеевна. Значит, её отца и деда Людмилы звали Тимофей, а не Георгий. Возможно, было взято отчество деда, если оно было Георгиевич. Это биографическое несоответствие, которое тоже необходимо будет уточнять по архивным документам.

Что касается её биологического отца, то считается, что он известен. Звали его на русский манер – Быховский Наум Яковлевич. А вот дальше в его биографии тоже появляются загадки и неточности, начиная с года его рождения и наречения еврейским именем. В разных источниках указываются различные годы его рождения, попадающие в период с 1874 по 1876 год.

В то же время в публичном пространстве существуют разные упоминания его имени-отчества, обретённых при рождении. По одной из версий, при рождении его звали Выховский Нохем Янгелевич. Но в других публикациях о нем, включая его биографию на портале Википедия, приводится другое его имя – Иоким Шебшелович.

Как-то не всё сходится и с местом его рождения. Родился он, как указано в его биографии в Википедии, в Смоленске. А в биографическом указателе «Хронос» приводится иное место его рождения – село Воробьёвка Новгород-Северского уезда Черниговской губернии. Но есть и другие версии. Так, по сведениям историка С. Ромадина, будущий революционер появился на свет в небольшом посёлке Шклова Могилёвской губернии, которая находилась за чертой осёдлости, как, впрочем, и Черниговская губерния тоже. Полученное им фельдшерское образование позволяло покинуть черту осёдлости и проживать свободно на всей территории Российской империи.

В версии с Могилёвской губернией всё выглядит, на наш взгляд, более убедительно. Во-первых, это рядом с Черниговом. Но под этот критерий подходит и рождение на территории самой Черниговской губернии. Во-вторых, сложно понять, зачем надо было бы еврею перебираться из Смоленска в Чернигов, находившийся за чертой осёдлости, когда мечтой каждого еврея было получить разрешение на то, чтобы покинуть эту территорию, где ограничивались их права и свободы.

Известно, что Быховский обучался в хедере, где еврейские дети усваивали грамоту и получали начальное религиозное образование. Здесь разночтений нет, поскольку несколько хедеров существовало и в Смоленске, где в конце XIX – начале XX века каждый десятый из горожан был евреем. Но вновь подчеркнём, что этот город не входил в черту осёдлости.

Социальное положение мещанина в пределах Российской империи особых преимуществ не давало. Однако еврейский юноша мог бы безбедно жить, работая по своей фельдшерской профессии. Кстати, в его биографии не указано, где и в какой фельдшерской школе он учился. Если речь идет о той школе, что располагалась в Чернигове, то выстраивается логическая цепочка рассуждений, объясняющая факт его знакомства с матерью Людмилы в годы молодости. Всё в их жизни могло бы сложиться по-другому, однако Наум с раннего возраста выбрал для себя жизненный путь революционера. В своё время Быховский был достаточно популярным публицистом и профессиональным революционером.

Каким образом переплелись судьбы юной дворянки и юноши из небогатой еврейской семьи, история умалчивает. Видимо, между ними вспыхнуло взаимное влечение, которое пренебрегло социальными условностями и людскими пересудами. Они были молоды и верили в совместное будущее. Иначе православная барышня из приличной семьи не смогла бы вступить в порочную связь с иноверцем. Так что по рождению у Людмилы отчество должно было быть Наумовна только в случае официального церковного брака. Однако в её метрике было указано иное отчество. Поэтому она всегда и везде указывала своё отчество, принятое при крещении – Георгиевна. Отсюда и путаница в отчествах в некоторых публикациях о ней. На наш взгляд, неверно указывать сегодня её отчество Наумовна, когда формально и документально оно не соответствует действительности, поскольку Быховский не признал своего отцовства. И спустя десятилетия, надо с уважением относиться к прижизненному выбору самой Людмилы Мокиевской, которая везде указывала своё отчество Георгиевна. Впрочем, так же надо поступать и в случае указания её национальности. Несмотря на то что мать её была украинкой, а предполагаемый биологический отец – евреем, Людмила всегда считала и ощущала себя русской, что и указывала во всех анкетах.

Девочка появилась на свет в патриархальном Чернигове. Брачными узами её родители, как известно, связаны не были, так что и полноценной семьи в её традиционном понимании у неё никогда не было. К тому же, как принято считать, накануне рождения дочери Быховский был осуждён за участие в группе народовольцев в Санкт-Петербурге и отправлен в ссылку в Сибирь. Однако в его официальной биографии указано, что его арестовали в 1894 году, а ведь Людмила родилась в декабре 1895 года. Что-то здесь снова не сходится. Если принять эти даты в качестве достоверных фактов, то надо будет выяснять, кто же на самом деле был её отцом. У Быховского в этом случае, как говорится, алиби, поскольку в эти сроки он был за решеткой и физически не мог стать отцом Люды. Разве что где-нибудь на свидании в пересыльной тюрьме. Но оставим пока это историческое и фактическое несоответствие за рамками нашего анализа событий и фактов из биографии нашей героини.

В 1901 году опытный революционер и бывалый сиделец тюремно-ссыльных учреждений империи вступил в партию социалистов-революционеров (далее – эсеров). Может, и к лучшему, что Быховский официально не стал отцом Людмилы. Его бурная политическая деятельность вряд ли принесла бы покой и достаток семье. Скорее всё было бы наоборот. Как и многие другие революционеры, он был вынужден скрываться в эмиграции. Затем пережил семь арестов и три ссылки в разные сибирские губернии. Позже он добился успеха и известности на политическом поприще и даже занимал видное положение в руководстве партии эсеров. Избирался депутатом Учредительного собрания и Сибирской областной думы. В октябрьские дни 1917 года эсер Быховский отличился тем, что призывал депутатов Петроградской городской думы встать на защиту Временного правительства и всем вместе отправиться к Зимнему дворцу и там умереть вместе с министрами. Его предложение поддержали. Прошло поимённое голосование, в ходе которого 62 городских депутата решили отправиться к Зимнему. Однако вооружённые моряки задержали их на подступах к Дворцовой площади и завернули назад. Более подробно этот эпизод изложен на страницах 2-го тома «Истории Гражданской войны в СССР», изданного в 1943 году.

Никаких контактов с дочерью, которая в это же время находилась в Петрограде, он не поддерживал и её судьбой никогда не интересовался. Во всяком случае, об этом ничего не известно. Современники, хорошо знавшие Людмилу, о каких-либо её встречах с отцом не упоминали. Да и вряд ли такие встречи были возможны. По идеологическим мотивам и своим революционным взглядам они оказались по разные стороны баррикад.

Поэтому с детства она росла «безотцовщиной» и могла рассчитывать только на себя и на поддержку матери. Возможно, именно то обстоятельство, что рядом у неё никогда не было крепкого мужского плеча и уверенности в надёжной защите, она компенсировала тем, что выработала в себе стальной характер и бойцовские качества.

Людмила с рождения оказалась в незавидной доле незаконнорождённой. В те годы это означало, что вокруг матери и дочери образовалась атмосфера неприязни и отчуждения. Местное сословное общество осуждало их и избегало любых контактов. Гордая дворянка-мать и подрастающая дочь дерзко отвечали окружавшим недоброжелателям тем же. Их дом на окраине города всегда выглядел таинственно-мрачным. Не часто там слышался детский смех. Никто не знал, как живут эти две гордячки, без особой нужды не общающиеся даже с соседями. Нередко их видели вдвоём гуляющими в своём саду около дома. Но и сад сам по себе не представлял для них никакого интереса, судя по тому, что он к тому времени превратился в беспорядочно заросший участок земли с густой растительностью. Видимо, это устраивало жильцов этого таинственного дома, поскольку сад скрывал их жизнь и быт от посторонних глаз.

На формирование личности и характера Людмилы, вероятно, оказали влияние семейные легенды и воспоминания о протестных настроениях среди представителей их рода. Среди родственников юной барышни были представители прогрессивных, а порой, и революционных взглядов. Например, её двоюродный дядя в 1876 году был осуждён за действия против царского правительства. Срок наказания он и его жена отбывали в ссылке в Сибири. И об этом в семье Мокиевских все знали.

По воспоминаниям Е. И. Гутман, хорошо знавшей семейство Мокиевских по Чернигову, мать с дочерью всё свободное время практически всегда проводили вместе. Одевалась барышня всегда скромно. Возможно, в семейном бюджете не было лишних денег на модные наряды. Однокашницы вспоминали, что чаще всего она была одета в синюю сатиновую юбку. Костюм обычно дополняла полосатая кофточка в виде матроски или белоснежная блузка. Её скромность и простота нередко раздражали завистливых сверстниц, которым родители не разрешали дружить с «незаконнорожденной».

С детства Людмила была любознательной, много читала и росла не по годам смышлёной. Любовь к книгам ей привила мать. Глафира Тимофеевна, чтобы скоротать одиночество, много читала и делилась впечатлениями о прочитанном с дочерью. Людмила, видимо, так и запомнила мать сидящей в кресле с книгой в руках. С любимым пледом на плечах. Дочь была очень привязана к матери, поскольку она была единственно близким и искренне любящим её человеком.

Домашняя библиотека всегда манила Людмилу множеством интересных книг и журналов. Вечерами, особенно в холодное время года, они, устроившись поудобнее, вместе читали или обсуждали прочитанное. Самообразование и тяга к знаниям выгодно отличали девочку от её сверстниц. Однако в престижную казённую гимназию её не приняли, и опять же из-за незаконного происхождения. Поэтому училась она в одной из частных женских гимназий в Чернигове. Учились здесь, как и в других учебных заведениях для девочек, не только дети горожан, но и приезжие из других городов и сёл не только Черниговской, но и соседних Могилёвской и Полтавской губерний. В гимназии, как и в других женских учебных заведениях города, был установлен семилетний курс обучения. Основное внимание в учебной программе уделялось гуманитарным дисциплинам, иностранным языкам и «женской тематике»: пению, танцам, музыке, рукоделию. Важное место занимали Закон Божий и обучение манерам хорошего поведения.

По окончании выпускницы обычно получали аттестат домашней учительницы или учительницы начальной школы. За отличие в учебе воспитанниц награждали памятной книгой или медалью. Медалистки получали право без экзаменов поступать на высшие женские курсы или в высшие учебные заведения империи на педагогические специальности. Училась Люда прилежно и считалась одной из лучших воспитанниц гимназии.

Однако она постоянно ощущала вокруг себя атмосферу социальной холодности, а порой и просто отчуждения. В подростковом возрасте, когда в жизни большинства людей появляется «значимый другой» человек, она полагалась лишь на самого верного и близкого друга – на свою мать. Они были неразлучны. Возможно, столь сложный этап социализации девочки-подростка наложил свой отпечаток.

У неё формировалась защитная реакция против всех несправедливостей часто враждебного для неё внешнего мира. Поэтому уже в гимназические годы она проявляла дух бунтарства против власти и условностей сословного общества. Так, во время посещения Чернигова в сентябре 1911 года императором Николаем II вместе с семьёй и свитой Люда проявила неслыханную по тем временам дерзость в поведении. При построении гимназисток для торжественной встречи царя на Соборной площади она булавками скрепила банты и платья некоторых своих злопыхательниц из числа одноклассниц. При их движении в строю гимназисток создалась конфузная ситуация. Злоумышленница была сразу же выявлена и немедленно отправлена директором для разбирательства в помещение гимназии. На другой же день Людмила была отчислена из гимназии за неподобающее поведение. Лишь хлопоты матери да прежняя отличная учёба позволили ей вернуться в учебный класс, чтобы успешно окончить в 1912 году гимназию. Золотая медаль стала слабым утешением за всё пережитое, однако она открывала возможности для получения высшего образования в престижном учебном заведении.

Теперь актуальным стал вопрос, что делать дальше. Оставаться в Чернигове? В ту пору это был небольшой город с 35 тысячами населения, хотя и относительно обустроенный. Общая численность учеников в Чернигове составляла более 6 тысяч человек. В городе работали около 700 магазинов и лавок. Было где получить профессию – действовали три ремесленных училища, две торговые школы, фельдшерская школа, а также духовное училище и духовная семинария. Позже был создан учительский институт, который, правда, давал лишь неполное высшее педагогическое образование. Иными словами, рассчитывать на получение высшего образования в родном городе не приходилось.

Имелось и ещё одно неудобство – транспортное. Этот старинный город стоял в стороне от основных дорог и магистралей. Добраться до Чернигова было не так-то просто. Город не имел нормальной железнодорожной колеи, а соединялся узкоколейным путем со станцией Круты Московско-Киево-Воронежской ж/д, расположенной в 75 верстах. Узкоколейка оканчивалась в четырёх верстах от города возле реки Десна. Билет на поезд до Киева обходился недёшево. Например, в комфортном вагоне 1-го класса он стоил целых 7 рублей. По тем временам это были немалые деньги.

Для удобства пассажиров в черте города на Шоссейной улице была построена городская железнодорожная станция, где продавали билеты и принимали багажные отправления. К прибытию поезда около вокзала к услугам пассажиров собирались извозчики.

Можно было выбрать и другие виды транспорта. Например, конный дилижанс, который периодически отправлялся в Гомель и Козелец. Однако такие поездки по плохим дорогам тех лет были серьёзным испытанием для пассажиров.

Более комфортным и сравнительно дешёвым считался путь на пароходе вниз по Десне до Киева. Туда можно было добраться в каюте 1-го класса всего за 3 рубля. Пароходная пристань находилась тоже в черте города – на Подвальной улице. Однако такой маршрут по водным путям имел сезонные ограничения и был возможен лишь с весны до осени.

На семейном совете с матерью решили, что Людмила поедет получать высшее образование в Санкт-Петербург. Так в 1912 году она стала студенткой естественно-исторического отделения педагогического факультета столичного Психоневрологического института. Здесь же она впервые серьёзно заинтересовалась социалистическими идеями и стала посещать студенческий марксистский кружок. Это увлечение коренным образом изменило её дальнейшую судьбу.

Однако в 1916 году, будучи уже на 4-м курсе, Людмила бросила учёбу и вернулась в Чернигов в связи с тяжёлой болезнью матери. После её смерти в возрасте 42 лет летом 1917 года ничто больше не связывало столичную барышню с прежде родным провинциальным Черниговом. Так при живом отце, который даже не попытался помочь дочери в столь трудный период её жизни, она фактически осталась круглой сиротой. Не раздумывая, девушка вновь отправилась в Петроград и с головой ушла в революционную работу. Со студенческой скамьи не сложились у неё отношения с полицией. Периодически приходилось скрываться, вести полулегальный образ жизни. Время было тревожное, так что о продолжении учёбы она теперь и не вспоминала. Определилась Людмила и со своими политическими предпочтениями. Она вступила в партию – в Союз эсеров-максималистов.

В наши дни о существовавшей в России в начале ХХ века такой партии знают немногие. В 1906 году она отделилась от партии эсеров и оформилась как самостоятельная партия – Союз эсеров-максималистов. Они заполнили пустовавшую внутриполитическую нишу между анархистами и эсерами. Основной состав партийцев формировался из рабочих, студентов и учащейся молодежи. Однако к 1912 году активность партии резко упала. Так что Людмила вошла в партийные ряды в далеко не лучшие для партии времена. Второе рождение партии началось лишь после февраля 1917 года.

Что привлекло Мокиевскую, решившую вступить именно в эту партию, теперь определить трудно. Возможно, её увлекла идея создания Трудовой республики или уверенность в возможности быстрого укоренения социализма в России, к чему призывала партийная программа. Однако уже в 1919 году начался переход эсеров-максималистов на позиции правящей партии большевиков. А к концу 1920 года эта партия фактически растворилась в большевистских рядах и прекратила своё самостоятельное существование. Изменилась ли партийная принадлежность Людмилы Мокиевской после ноября 1918 года, не удалось документально установить до сих пор. Но до той поры, насколько известно, она оставалась эсером-максималисткой.

Октябрьский переворот 1917 года девушка-революционерка встретила восторженно. Она свято верила в то, что новая Россия преобразится и будет процветать. Но для этого надо было встать на защиту революционных завоеваний от внешних и внутренних врагов. Волевая и решительная барышня под мужским именем – Леонида Григорьевича Мокиевского – добровольно вступила в Петроградскую Красную гвардию. И вот уже кареглазый, стройный и хрупкий с виду красногвардеец с винтовкой в руках стоит на посту, охраняя штаб большевиков в Смольном. Так произошло её первое «перевоплощение» в мужчину. Запомним этот факт, поскольку удивительным образом подобная ситуация ещё не раз повторится в её судьбе в будущем.

Может возникнуть вопрос, почему эта сильная духом, преодолевающая любые преграды и испытания барышня выбрала для себя путь защитницы нового строя с оружием в руках, но под мужским именем. Сама она это не объясняла, но можно предположить, что причины для этого были достаточно вескими. Тогда, в первые месяцы после революции, ещё были свежи в памяти петербуржцев события, связанные с участием доброволиц из женского батальона в защите Временного правительства. Поэтому женщина с винтовкой в руках вызывала недоверие и провоцировала конфликты. Людмила, возможно, лучше многих понимала сложность этой ситуации, поскольку 4 года изучала социальную психологию в Психоневрологическом институте. Кстати, в будущем она не раз будет успешно применять свои познания в психологии, добиваясь беспрекословного подчинения и высокой дисциплины среди подчинённых. Она умела достигать результата при выполнении поставленных задач даже тогда, когда многие считали их невыполнимыми. Людмила могла сочетать напористость с гибкостью, уверенность и решительность с трезвой оценкой ситуации. При этом она всегда была готова к разумному риску, что выделяло её даже среди командиров-мужчин. Но эти её качества проявились позже. А пока она училась сама беспрекословно подчиняться и выполнять все требования своих командиров в отряде Красной гвардии.

Сразу надо отметить, что в советское время, особенно в начале 1920-х годов, о Людмиле Мокиевской достаточно много писали как о пламенной революционерке и героине – большевичке, сражавшейся на фронтах Гражданской войны. Воздавали ей должное как первой и единственной женщине – командиру бронепоезда. Вспоминали о ней в те годы и на её родине – на Украине. Вроде бы всё правильно. Так и должно было бы быть. Всегда и во все времена. Но время рассудило по-своему…

Принято считать, что история использует только достоверные факты и точное описание событий прошлого. Без эмоций, вне политических и идеологических предпочтений, намеренных или случайных искажений, неточностей и придуманных эпизодов. Как говорится, ничего личного – только факты. Хотя, конечно, субъективный фактор в любом случае в той или иной мере сказывается, когда приходится проводить своего рода историческую реконструкцию жизни и судьбы симпатичного тебе человека, героини, отдавшей свою молодую жизнь за наше нынешнее благополучие.

Судьба Людмилы, как мы уже поняли, непросто складывалась с рождения. В детстве и подростковом возрасте она на себе ощутила всю несправедливость сословных устоев, социальное неравенство и незаслуженное общественное порицание. Поиски справедливости в студенческие годы привели её на путь революционной борьбы. Казалось бы, всё, как нельзя лучше, укладывалось в советское идеологическое клише судьбы пламенной революционерки, ставшей большевистским комиссаром и командиром красного бронепоезда. Но так ли всё обстояло на самом деле?

Первое же поручение от советской власти было очень важным. В ноябре 1917 года Мокиевская была направлена военным отделом Петроградского ВРК в качестве комиссара по продовольствию в Екатеринославскую и другие южные губернии. Согласно полученному мандату, она была наделена особыми полномочиями по отправке муки и зерна в Петроград и Москву. Однако дело сразу не заладилось. Местные бюрократы не спешили поддерживать и в чем-то помогать молоденькой комиссарше. Наверное, они судили лишь по внешним признакам и не видели угрозы в хрупкой барышне. А зря. Поняв, что одной ей толку не добиться, она вернулась в столицу, где получила по приказу Подвойского в своё распоряжение отряд вооружённых балтийских моряков. «Братишек», как их тогда называли. Теперь у неё была и охрана, и возможности вооруженного сопровождения эшелонов с продовольствием, а также помощник по военным вопросам в лице командира отряда моряков.

В конце ноября вместе с подмогой она вернулась в Екатеринослав с целью выполнить поручение и попутно «вправить мозги контре». Впрочем, организовать бесперебойные отправки «хлебных» эшелонов она так и не смогла. Более того, не разобравшись в местных условиях и проявив крутой нрав с самого начала, она не сумела привлечь на свою сторону опытных работников прежнего аппарата продснабжения и хлебозаготовок. Так что можно было бы считать, что своё первое самостоятельное дело она провалила. Хотя некоторые объясняли все её неудачи делом рук окружавших Людмилу недоброжелателей. Впрочем, она и дальше в той или иной степени решала задачи хлебных поставок в столицу, организуя вооруженную охрану и сопровождение эшелонов с мукой и зерном. Кстати, другой не менее важной задачей было обеспечение Петрограда и Москвы углем.

Работу по поставкам хлеба и угля держал на контроле лично Ленин. Например, в январе 1918 года он писал Антонову-Овсеенко и Орджоникидзе: «Ради бога, принимайте самые энергичные и революционные меры для посылки хлеба, хлеба и хлеба!!! Иначе Питер может околеть. Особые поезда и отряды. Сбор и ссыпка. Провожать поезда. Извещать ежедневно. Ради бога!» В другой телеграмме вождь требовал принять самые жёсткие революционные меры, чтобы ликвидировать затор из эшелонов с хлебом и углем. Таких личных указаний и просьб Ленина только в начале 1918 года было несколько. Поэтому Мокиевская оставалась при деле.

Людмила приобрела опыт руководящей работы, административный ресурс и личные знакомства с высшими советскими военными руководителями. Речь идет о двух её земляках – Н. И. Подвойском и В. А. Антонове-Овсеенко, а также о Г. К. Орджоникидзе (Серго). Эти начальники высшего ранга каким-то удивительным образом почти всегда оказывались рядом и помогали ей успешно преодолевать возникавшие проблемы.

С руководителем военного отдела Петроградского ВРК Подвойским она была знакома по Петрограду. Именно он в ноябре 1917 года возвёл её в ранг комиссара по продовольствию и наделил 21-летнюю девушку особыми полномочиями. К нему же она обратилась с просьбой о выделении в её распоряжение отряда моряков. В то время Подвойский уже занимал должность наркома по военным делам РСФСР. Правда, пробыл он в ранге советского министра лишь до марта 1918 года. Но и далее он занимал высшие военные и административные посты в государстве.

Другого своего земляка – Антонова-Овсеенко – она тоже знала по Петрограду. Он в ту пору был секретарём Петроградского ВРК. Хотя вряд ли Мокиевская в то время общалась с ним лично. Ведь в ноябре – декабре 1917 года он командовал Петроградским военным округом, поскольку когда-то служил офицером и имел военное образование. Он, как и Серго Орджоникидзе, лично познакомился с Людмилой Мокиевской позже, во время боевых действий на юго-западе страны. Судя по его хвалебным отзывам о ней, он высоко ценил её твердую волю, решительность и революционный энтузиазм. Кстати, по настоятельной рекомендации Ленина, работая на Украине, он обычно именовался просто Овсеенко. А в РСФСР его чаще называли Антоновым. Такое вот произошло раздвоение личности.

Как-то на вокзале Людмила случайно увидела бронепоезд. Стальная крепость на колесах её сильно впечатлила. Она сразу же загорелась идеей построить такой же бронепоезд на Южно-российском металлургическом заводе Брянского акционерного общества Екатеринослава. Вникнув в ситуацию, она узнала, что бронепоезд уже строится и работы близятся к завершению.

Военное применение бронепоездов было недолгим. Но в Гражданскую войну они были просто незаменимы. Боевые действия велись в основном с использованием железнодорожных коммуникаций, связывавших огромную территорию и обеспечивающих доступ к складским и ремонтным ресурсам. На крупных железнодорожных узлах и станциях ещё со времён Первой мировой войны располагались склады с оружием, боеприпасами, обмундированием и продовольствием.

Мокиевская стала часто бывать на заводе, где уже завершалось строительство бронепоезда. Она очень хотела попасть в его команду. Неожиданно Людмила получила поддержку от Серго Орджоникидзе, который в начале января 1918 года был назначен чрезвычайным комиссаром Украины. Большевистский руководитель нашёл удовлетворяющее всех решение и предложил Антонову-Овсеенко назначить её комиссаром отряда прикрытия, приданного бронепоезду. А командиром бронепоезда назначили Осовца. В конце января 1918 года бронепоезд направился на борьбу с казаками атамана Каледина.

По возвращении в Екатеринослав по личной рекомендации Орджоникидзе в конце февраля 1918 года Людмила Мокиевская была выбрана командиром нового бронепоезда, построенного на екатеринославском заводе. Он получил название № 3 «Брянский». Так молодая женщина без военного и технического образования оказалась в боевой рубке бронированного поезда. На её хрупкие плечи легла персональная ответственность за жизни подчиненной команды и за выполнение всех боевых задач. Её бронепоезд перебрасывали с одного боевого участка на другой. В соответствии с обстановкой бронепоезд был задействован против продвигавшихся германских войск. А в конце марта – начале апреля 1918 года бронепоезд Мокиевской прорвался к Харькову и прикрывал отход Красной армии на Купянск.

Командирская судьба Мокиевской не была гладкой с тех пор, как в феврале 1918 года её по рекомендации Орджоникидзе выбрали командиром бронепоезда. В июле того же года она была назначена командиром бронепоезда № 3 «Брянский». В том же месяце, по некоторым данным, бронированный поезд под командованием Людмилы вместе с ещё пятью бронепоездами должен был экстренно отправиться на подавление мятежа эсеров в Ярославле. Возникла щекотливая ситуация – ведь Мокиевская сама была эсером-максималистом. Под предлогом отсутствия военного и технического образования её отстранили от командования бронепоездом. Она не согласилась с этим решением и обратилась за поддержкой к своим доброжелателям. После вмешательства высоких большевистских покровителей Людмилу восстановили в правах командира бронированного поезда. К тому времени вооруженные выступления эсеров везде были подавлены и бронепоезд вновь приступил к выполнению боевых задач на фронтах Гражданской войны.

А в августе на её удостоверении командира появилась интересная резолюция Э. Склянского, уже тогда ставшего одним из высших советских военных руководителей: «Назначить т. Мокиевского командиром бронепоезда». Заметим, что указана мужская фамилия. Была ли это ошибка или какая-то хитрость, теперь сказать сложно. Но в документах от августа 1918 года о назначении командиром бронепоезда № 3 «Брянский» она фигурирует под прежде взятым ею мужским именем.

После отправки изношенного в боях бронепоезда на ремонт в Нижний Новгород она получила новый бронепоезд № 3 «Власть Советам». В ноябре 1918 года приказом Всероссийского бюро военных комиссаров (ВБВК) она была утверждена комиссаром, совместив новую должность с командованием бронепоездом. Случай уникальный для Гражданской войны. Фактически она стала командиром-единоначальником, поскольку все контрольные функции комиссара за действиями командира также оказались в её руках. Судя по всему, в это время она уже решила свой вопрос о принадлежности к большевистской партии. Хотя в том же месяце в анкете она всё ещё указывала свою эсеровскую партийность. Было бы исследовательской удачей обнаружить все эти документы в архивах.

Согласно приказу Реввоенсовета республики от декабря 1918 года, подписанному Троцким, бронированный поезд с численностью поездной команды 136 человек состоял из бронепаровоза, двух бронированных площадок, вооруженных пушками и пулеметами, подвижной базы из 6–7 вагонов с паровозом для перевозки технического имущества и боеприпасов. Для повышения эффективности действий бронепоездов при каждом бронепоезде были сформированы десантные отряды численностью 321 человек. Каждый бронепоезд мог самостоятельно выполнять поставленные боевые задачи на определённом участке военных действий.

В штатном расписании впервые были установлены основные требования к военно-технической подготовке командного состава. Тогда же были установлены оклады денежного содержания (основной и боевой) по каждой штатной должности в команде бронепоезда. Так, чтобы получить назначение на должность командира бронированного поезда, требовалось специальное военное и техническое образование. Кстати, такие же требования относились и к занятию должности помощника командира по хозяйственной части. Для начальников артиллерийских и пулемётных расчётов требовалось профильное специальное военное образование.

Самое высокое денежное довольствие по штатному расписанию бронепоезда «Власть Советам» имела Людмила Георгиевна. Её основной оклад составлял 1060 рублей, а в период боевых действий он повышался до 1500 рублей. Оклады других членов команды находились в пределах от 150 до 1200 рублей (основной и боевой). Самые низкие оклады были у телефонистов 2-го разряда, запасных артиллеристов и пулемётчиков – от 150 до 300 рублей.

При этом к команде бронепоезда предъявлялись особые требования. Каждый должен был соответствовать следующим требованиям: небольшой рост, хорошее физическое развитие, отличный слух и зрение. Требовалась психологическая устойчивость и крепкие нервы. Специфика боевой службы предполагала внутри бронеплощадок жару летом и холод зимой, дым и пороховые газы, плохое освещение и тесноту. Условия службы на бронепоездах во многом напоминали корабельную. Постоянно находиться внутри стальной коробки, которая движется по рельсам только вперед или назад со скоростью до 45 км в час, понимая, что броня не выдержит прямого попадания снаряда, было совсем непросто. И это касалось всех – и рядовых, и командиров. Считалось, что служба в команде бронированного поезда – это удел избранных. Боевая подруга Мокиевской – комиссар Железного полка З. Чалая вспоминала: «Мы, пехота, смотрели на этих людей как на рыцарей…»

К командному составу бронепоезда относились командир, комиссар, помощник командира, начальник артиллерии, адъютант, начальник связи, командиры бронеплощадок и их помощники по артиллерийской и пулеметной части, командир десантного отряда и начальник хозяйственной части. При этом командир бронированного поезда пользовался правами командира отдельной воинской части. Рассуждая по-старому, он был в чине полковника. Однако приказом РВС Республики от 4 января 1919 года предписывалось всех командиров бронированных поездов подчинить начальнику броневых частей армии на правах начальника дивизии. А эта должность предполагала уже генеральский чин. Такими правами в числе 42 командиров бронепоездов с 10 января 1919 года обладала и Людмила Мокиевская.

Чтобы немного вникнуть в то, чем приходилось заниматься хрупкой девушке-командиру, приведём лишь некоторые из её повседневных задач. Управление бронепоездом требовало определённых военных и технических знаний, а также командирских навыков. Боевое применение бронепоезда имело разные цели: прорыв вражеской обороны и преследование отступающего противника, огневая поддержка действий своей кавалерии и пехоты, захват и удержание важных объектов, разведка, огневое прикрытие отхода своих войск. Важной задачей было противодействие вражеским бронепоездам и артиллерии. Для повышения мобильности в снабжении и обеспечении ремонтно-восстановительных работ броневые поезда были укомплектованы грузовой, легковой машинами и мотоциклами.

Бронированная рубка командира бронепоезда «Власть Советам» размещалась на тендере бронепаровоза. Отсюда велось управление действиями команды на марше и в бою. В обязанности командира входили организация разведки и наблюдения за полем боя, управление применением огневых средств, а также организация караульной службы в пути и на стоянках, руководство паровозной бригадой и т. д. Система связи на бронепоездах делилась на внутреннюю и внешнюю. Внутренняя связь в бронепоезде осуществлялась по рупору, телефону и специальной сигнализацией. Рупорная система использовалась для передачи коротких команд: «Вперед», «Стой», «Огонь», «Назад» и др. Команда по рупору повторялась дважды. Специальная сигнализация осуществлялась электрозвонками и условленным сигнальным устройством.

Внешняя связь бронепоезда осуществлялась при помощи семафора, радио, телефона, телеграфа, посыльных или сигнальных фонарей. Связь гудком паровоза осуществлялась за 5–10 км от линии фронта по установленному коду.

Приближаясь к фронту, порядок формирования бронепоезда изменялся. Впереди и позади бронеплощадок обычно двигались открытые железнодорожные платформы с ремонтно-строительным материалом – рельсами, шпалами и т. п.

Помимо этого, имелся свой эшелон-база, состоявший из товарных и классных вагонов: вагон для начсостава, штабной вагон-канцелярия, вагон-кухня, вагон-мастерские и другие. База со своим паровозом следовала на расстоянии одного-двух перегонов (25–50 км) или оставалась на ближайшей станции, поддерживая связь с бронепоездом. Примерно раз в сутки требовалось пополнение запасов бронепаровоза топливом (уголь или мазут) и водой. Людмиле Мокиевской всем этим и многим другим приходилось руководить, а также организовывать и контролировать.

В начале 1919 года бронепоезд № 3 «Власть Советам» перебрасывается в Донбасс. В первых числах февраля он прибыл в Купянск и поступил в прямое распоряжение командующего 13-й армией И. С. Кожевникова, одновременно руководившего Донецкой группой войск. Здесь под Луганском в те дни развернулись тяжёлые бои с деникинцами. Станция Дебальцево несколько раз переходила из рук в руки. Бронепоезд провёл две недели в непрерывных боях. Здесь же завершился боевой и земной путь Людмилы Мокиевской.

В отношении причины её гибели сомнений нет. Она погибла от прямого попадания вражеских снарядов в бронепаровоз и рубку командира. А вот откуда эти снаряды были выпущены, есть две версии. Согласно первой версии, под Дебальцевом состоялась артиллерийская дуэль красного и белого бронепоездов. На пути бронепоезда № 3 «Власть Советам» оказался один из самых успешных деникинских бронепоездов «Офицер». В результате этот бой выиграл бронепоезд белых. Точных сведений о том, кто в то время командовал белогвардейским броневым поездом, нет – в источниках указываются фамилии полковников Лебедева и Ионина.

По другой версии, бронепоезд Мокиевской попал в артиллерийскую засаду деникинцев. Вражеская батарея, замаскировавшаяся в лесополосе, сначала разрушила бронепаровоз вместе с рубкой командира. Сразу погибла вся паровозная бригада, и бронепоезд остановился. Затем белогвардейцы расстреляли из пушек обездвиженный советский бронепоезд, полностью разрушив одну из бронеплощадок.

На наш взгляд, возможна и третья версия произошедшего. Деникинский бронепоезд «Офицер» и замаскированная батарея белогвардейцев могли действовать согласованно и вместе нанести огневое поражение красному бронепоезду. Артиллерийские системы тех лет позволяли вести прицельный огонь на расстоянии до 2–2,5 км и могли быть поздно обнаружены командой бронепоезда Мокиевской.

Как бы то ни было, 9 марта 1919 года Людмила Георгиевна погибла на боевом посту. В ту пору ей было всего 23 года. Мокиевская была убита осколками снарядов и взрывом выброшена на рельсы. Тело Людмилы обнаружили только через два дня, когда красные войска вновь отбили этот участок железной дороги у противника. Вместе с командиром погибла вся паровозная бригада, из-за чего бронепоезд превратился в обездвиженную мишень для артиллерии белогвардейцев.

Одну из уцелевших бронеплощадок повреждённого бронепоезда № 3 «Власть Советам» удалось сразу отбуксировать с поля боя другим красным бронированным поездом «Черноморец». Позже бронепоезд был восстановлен и продолжал воевать, но уже под названием «Центробронь» и с новым командиром. Им стал опытный артиллерист Моргунов Р. Н., участвовавший в Первой мировой войне, а затем поступивший на службу в Красную армию. Родион Николаевич в армейских рядах прошёл путь от рядового до генерал-лейтенанта.

Кстати, в последнее время на Украине возникла версия об ином месте гибели Л. Г. Мокиевской-Зубок. Называют станцию Волынцево, что недалеко от города Енакиево. Некоторые краеведы считают, что именно здесь бронепоезд № 3 «Власть Советам» попал в артиллерийскую засаду белогвардейцев. Однако никаких документальных подтверждений этому не приводится.

Далее описания тех далёких событий начинают существенно расходиться с реальными историческими фактами, документальными подтверждениями и воспоминаниями участников или очевидцев. Давайте попробуем вместе разобраться в этой героической, трагической и по-человечески непростой судьбе молодой женщины, по своей воле выбравшей для себя опасный путь служения Отечеству в военные годы. Воссоздавая уже в наши дни реальный образ Людмилы, предоставляется уникальная возможность по-новому взглянуть на её жизнь и судьбу. Сохранить в памяти потомков прожитую ею жизнь такой, какой она была на самом деле, очищая её от всего наносного и не соответствующего исторической правде.

При этом следует иметь в виду, что некоторые события и факты из жизни Мокиевской по истечении вековой давности сложно, а в ряде случаев и вряд ли возможно как подтвердить, так и опровергнуть. Например, по вполне понятным причинам советские историки утверждали, что октябрьский переворот 1917 года она встретила в рядах большевистской партии. В энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР», вышедшей в свет в 1983 году, ей было посвящено всего 15 коротких строк. Указано, что она из семьи революционера-народника и что с 1917 года Мокиевская состояла в партии большевиков. Однако ни одно из этих утверждений не соответствует действительности. Как мы уже знаем, никакой семьи у революционера Быховского не было, хотя он и считается биологическим отцом Людмилы. На момент рождения дочери и ему, и матери Мокиевской было всего по 20 лет. И как отмечали современники, знавшие мать девушки – Глафиру Тимофеевну, она всегда была далека от политики и не разделяла никаких революционных идей или взглядов. Кстати, Быховский в текучке революционных дел так и не обзавелся семьёй. Других детей у него не было.

Вторая неточность относительно партийности Людмилы больше похожа на умышленное искажение фактов по политическим и идеологическим причинам. Не могли же, на самом деле, советские историки прямо написать, что героиня Гражданской войны состояла в партии эсеров-максималистов. Исследователь С. Ромадин, который долгие годы изучает историю отечественных бронепоездов, ссылается на имеющуюся у него фотокопию архивной анкеты Мокиевской от 18 ноября 1918 года. В анкете, заполненной её собственной рукой, она прямо указывает на свою принадлежность к партии эсеров-максималистов.

До сих пор в публикациях допускается путаница в названии её должности по организации хлебозаготовок. Кто-то называет её уполномоченной по продовольствию Екатеринославской управы. Другие – губернским комиссаром продовольствия. Третьи считают чрезвычайным комиссаром Петроградского ВРК. При этом согласно удостоверению № 334 Петроградского ВРК, выданному ей 4 ноября 1917 года, она направлена в Екатеринославскую губернию и др. южные губернии в качестве комиссара по продовольствию с особыми полномочиями для организации вывоза хлеба в Москву и Петроград.

Встречаются и откровенные искажения исторических фактов. Реальная жизнь и судьба героини Гражданской войны со временем обросли разными небылицами и обрели черты социального мифа. Жизнь Людмилы Мокиевской-Зубок превратилась в легенду. Молва назвала её представителем ЦК партии большевиков и Советского правительства, ставшей якобы одним из руководителей по подготовке вооружённого восстания в Донецко-Криворожском бассейне, намеченного на конец декабря 1917 года. Ей приписывали тайные действия по снятию замков с орудий, имевшихся на вооружении гайдамаков. После этого Людмила, якобы ударив в колокол, подала сигнал начала восстания. Таких ложных утверждений и неточностей в её биографии, к сожалению, до сих пор остаётся немало. Некоторые из них мы попытались исправить в этом кратком биографическом очерке о незаслуженно забытой героине.

В тот печальный мартовский день 1919 года тело героини специальным поездом доставили в Купянск, где располагался штаб 13-й армии. Командарм И. С. Кожевников выступил на прощальном митинге. Отважная женщина была похоронена с воинскими почестями 14 марта 1919 года в Купянске на полковом плацу, расположенном рядом со штабом армии. Подошедший к разъезду бронепоезд «Имени тов. Ленина» дал прощальный залп из всех орудий. В ЦГАКФФД сохранилась кинопленка со съемкой похорон Л. Г. Мокиевской-Зубок, которая впоследствии помогла установить место первого захоронения героини.

Много лет спустя некоторые страницы из её героической биографии были показаны в художественном кинофильме «Людмила». К сожалению, в этой киноленте 1982 года оказалось больше вымысла, чем исторической правды. Хотя сценарий был написан человеком, знавшим подлинную биографию героини. Конечно, каждый автор имеет право на свою точку зрения, но, на наш взгляд, в кинолентах исторической тематики любому вымыслу должны быть свои границы. В данном случае, на наш взгляд, они были нарушены. Начиная с краткой аннотации к фильму, перечисления главных героев и их экранных поступков. Пожалуй, во всей показанной в фильме истории достоверным фактом осталось лишь имя главной героини – Людмила и схожесть сюжета в том, что она тоже командовала бронепоездом, но под другим названием – «Молот».

А в остальном создан искажённый исторический портрет женщины-героини. Например, реальная Людмила Мокиевская не только не училась в Смольном институте благородных девиц, но и, будучи незаконнорожденной, не имела права на поступление в это привилегированное женское учебное заведение. Она не штурмовала Зимний дворец и не участвовала в Екатеринославском восстании.

В скорбные весенние дни прощания с героиней свои соболезнования публично выразили Подвойский и Антонов-Овсеенко. О ней написали газеты «Красный воин», «Красная армия», журнал «Коммунист» и другие издания. Красной героине воздавали должное по её боевым заслугам. Отмечалось, что бронепоезд под её командованием провёл 48 боев в Донбассе. А предшествовавшие две недели перед гибелью бронированный поезд № 3 «Власть Советам» провёл в непрерывных боях с противником.

К числу героических дел команды бронепоезда следует отнести спасение из немецкого окружения правительства Донецко-Криворожской советской республики (ДКСР). Тогда, спешно покинув Харьков, правительство во главе с Артёмом-Сергеевым Ф. А. чуть не оказалось в немецком плену. Им на помощь пришёл бронепоезд Мокиевской. С ходу прорвав немецкий фронт, бронепоезд сдерживал наступление немцев до тех пор, пока правительство ДКСР и оставшиеся верными ему воинские части не вышли из окружения. И таких примеров её мужества и героизма можно привести немало. Правда, сама Людмила считала всё это обычной боевой работой на войне. Да и наград за свои подвиги и боевые отличия она никаких не получила, хотя и, безусловно, их заслуживала.

Командующий Украинским фронтом В. А. Антонов-Овсеенко сообщал в Центробронь, что, командуя броневым поездом № 3, Мокиевская «проявила выдающиеся боевые качества, постоянно держала команду в строгом порядке, все боевые распоряжения выполняла неукоснительно с полным самообладанием».

Бывший секретарь Купянского окружкома И. В. Яковина, не один раз встречавшийся с Людмилой Георгиевной в 1919 году, позже вспоминал, что «в разговоре чувствовалось, что она командир».

Бывший пулемётчик из команды бронепоезда В. А. Васильев вспоминал, как за мужество и стойкость, проявленные в боях под Царицыном, сам К. Е. Ворошилов лично объявил благодарность команде, а Людмиле Мокиевской пожал руку и сказал: «Молодец! Умеешь по-пролетарски бить врагов».

Но и про свою комиссарскую работу она тоже не забывала. Разные бойцы были в команде бронепоезда, и к каждому она старалась найти свой подход. Красноармейцы это понимали и ценили. «Что и говорить, – вспоминали они, – мы были не ангелы. От наших выражений, бывало, стёкла дрожали. Она с нас мусор смела, не только командовала, но и лекции читала, культуру прививала». Как-то летом 1918 года Людмила оказалась в командировке в Москве. Пользуясь случаем, набрала для команды столько литературы и музыкальных инструментов, что потребовалась товарищеская помощь, чтобы всё это добро донести до вокзала.

Когда надо было, она могла и свой железный характер показать. «Умела, – рассказывали о ней подчинённые, – порядок навести. Мы уважали её, гордились своим командиром, даже побаивались. Но чтобы кричать на нас, рядовых, как делали некоторые, – этого она не знала; раз пять было, помнится, но в бою: такое не в счёт».

Ценили её не только бойцы, но и старшие начальники. Так, главный советский военачальник на Украине В. А. Антонов-Овсеенко отмечал, что «Людмила отличалась хладнокровием в боях, самоотверженностью и героизмом. Она была прекрасным примером для всей команды бронепоезда. Она умела находить верные пути к сердцам бойцов. Её выступления перед ними всегда отличались революционной страстностью и убежденностью. Слова Людмилы Мокиевской были искренни, правдивы, и потому бойцы так были преданы ей, революционному делу, за которое они боролись, и потому так высока была дисциплина на бронепоезде».

Откликаясь на гибель в бою женщины-героя, газета «Красный воин» писала: «Освобождённый мир не забудет». Однако этот прогноз не оправдался. Забвение ратных подвигов и воинской доблести женщины-командира бронепоезда началось почти сразу после её гибели. Гражданская война была очень жестокой по отношению не только к живым, но и даже к уже павшим на поле боя. В июне 1919 года белые войска, захватив город Купянск, разорили могилу Людмилу Мокиевской. Видно, она достойно и успешно воевала, раз господа офицеры, элита Белого движения, не забыли её побед. Они поглумились над останками девушки-воина, что не добавило им ни воинской доблести, ни благородства. Её тело было выброшено в ров на окраине города. Кто-то из местных жителей тайно похоронил её останки. Когда в декабре 1919 года в Купянск снова пришла Красная армия, прах Мокиевской эксгумировали и предали земле в третий раз, но уже в братской могиле вместе с погибшими красными бойцами и командирами.

Среди горожан считалось, что ещё в 1920-е годы на месте захоронения героини Гражданской войны был разбит городской парк. Однако, когда почти 40 лет спустя местные историки и краеведы решили определить точное место её захоронения для установки там памятника героине, оказалось, что никто из старожилов это место показать не может. Поиски документальных подтверждений места захоронения также не дали результата. Ответы из местных партийных и советских органов показали, что такие сведения не сохранились. И только в результате настойчивости историка-краеведа А. И. Дикого удалось частично восстановить те далёкие события и внести поправки в биографию Людмилы Георгиевны Мокиевской-Зубок. В 1964 году в Купянске установили обелиск на месте её первого захоронения. Восстановили его по сохранившимся с 1919 года кинокадрам и фотографиям, запечатлевшим похороны героини. Спустя некоторое время обелиск с мемориальной доской был установлен и в Дебальцеве.

Сегодня на родине Л. Г. Мокиевской-Зубок произошли большие перемены. Не прошли они мимо исторической памяти, которая подверглась невиданной трансформации, искажению и деформации. Героическое прошлое народа Украины во многом стало объектом декоммунизации и пересмотра событий прошлого с националистических позиций. Затронули эти перемены и память о подвигах и военной судьбе Людмилы Георгиевны.

В январе 2017 года на сайте украинского города Купянска, что расположен в Харьковской области, предметом обсуждения стала опубликованная статья о жизни и героической гибели в бою единственной женщины-командира красного бронепоезда «Власть Советам». В небольшом городе с населением около 28 тысяч человек мнения полярно разделились. Большая часть комментариев отражает позитивное отношение к героине и демонстрирует уважение к своему историческому прошлому. Однако так считают не все. Так, например, комментарий читательницы, назвавшейся Мокшаной Бердоплясовой, заставляет задуматься о значительной деформации исторического сознания со всей серьёзностью. Сохраняя стиль и грамматику этого комментария, приведём некоторые выдержки из него для понимания гражданской позиции и взглядов на прошлое своего народа. Вначале этой украинкой даётся общая оценка содержания опубликованной статьи: «Брехня кацапоисторическая. Не было ни какой Мокиевской. Её выдумали дабы превознести роль женщины в „великой революции„ …Даже если и допустить, что она существовала – то она является сепаратисткой для Украины“». Вот так всё просто – из народных героинь в сепаратистки. Кстати, сам комментарий излагается на русском языке. Дальше – больше. «Ни когда она не была похоронена в Купянске, – пишет эта идейно-националистическая оппонентка, – и документальных съёмок не существует. Её памятник нужно снести по закону о декоммунизации. И забыть о её существовании в истории украинского Купянска».

Но есть другие мнения и взвешенное отношение к исторической памяти и героическому прошлому украинского народа. Например, в Донбассе и сегодня помнят о героине той уже далёкой Гражданской войны и чтят память о ней. Но и здесь даже после смерти она вновь оказалась в бою. Установленный ей памятник весь изранен осколками и пулями в период начавшихся там в 2014 году боевых действий. Однако даже в этих, почти военных условиях люди помнят о её подвиге. Об этом свидетельствует надпись на мемориальной доске: «Слава героине! Людмила Георгиевна Мокиевская, командир и комиссар бронепоезда № 3 „Власть Советам“, пала смертью храбрых при защите города Дебальцево. 1895 г. XII – 9. III.1919 г.».

Работа над воссозданием подлинной биографии героини былых времён продолжается. Как мы убедились, белых пятен в ней осталось ещё немало. Возможно, кто-то из историков и краеведов дополнит её биографию новыми документами или аргументированно, с фактами в руках развеет возникающие сомнения. Это позволит не только напомнить о её героической жизни в году 100-летия окончания Гражданской войны, но и воздать ей должное за то, что в жарких боях и смертельных схватках она не пожалела ради светлого будущего самого дорогого – своей молодой жизни. И в памяти грядущих поколений ей навсегда останется двадцать три года.

Эту юную девушку-офицера с чьей-то лёгкой руки ещё при её жизни стали называть легендой Добровольческой армии. Надо отметить, что за минувшее столетие со дня её гибели в бою эта легенда ещё больше стала похожа на вымысел.

Если за основу рассуждений принять значение латинского слова «легенда», рассматривая его как некое предание о девушке-офицере, принимавшей активное участие в жестоких боях с Красной армией, то это изначально предполагает недостоверность повествования о фактах её реальной жизни и военной службы. Многочисленные публикации в печати и в электронных СМИ имеют вполне определенный идеологический и социальный окрас, воспринимаемый некоторыми нашими современниками как героизация белогвардейцев.

Несмотря на то, что осенью 2020 года исполнилось 100 лет со дня окончания Гражданской войны в нашей стране, идейно-политическое разделение в нашем обществе на красных и белых сохраняется до сих пор. И отпустить ситуацию, принять прошлое таким, как оно есть, удаётся далеко не всем нашим современникам. Даже несмотря на то, что по демографическим законам сменилось уже 4 поколения россиян, многие из которых имеют достаточно смутное и искаженное представление о событиях вековой давности.

Подобное отношение к историческому прошлому страны не позволяет в полной мере разобраться в подлинности далёких исторических событий, а также в судьбах тех, кто в них непосредственно участвовал. Поэтому в биографии баронессы Софии де Боде до сих пор сохраняется множество белых пятен, недостоверных фактов и откровенных вымыслов. Поскольку прочнее правды нет опоры, попробуем по мере возможностей, восстановить утраченные страницы её непростой биографии и восстановить на основе достоверных фактов правдивое описание отдельных эпизодов из её жизни.

Дворянский род де Боде имел древние французские корни, беря начало в XVI веке. Их предок Яков де Боде был возведён в баронское достоинство Римской империи. На российскую службу барон Карл Боде поступил во время правления императрицы Екатерины II. Бежав от Французской революции в соседнюю Германию, он без колебаний поступил на службу российской короне, переехав в Россию со всем своим семейством. Его сын Лев Карлович не раз отличался личной храбростью в боях и удостаивался наград. Был произведён в прапорщики. В годы Отечественной войны 1812 года стал георгиевским кавалером. Его военная карьера была успешной, и в 1814 году он дослужился до чина полковника. С 1816 года находился в отставке. Женившись на дочери отставного капитана Колычёва и сестре своего погибшего однополчанина Наталии Колычёвой, он основал новую дворянскую родовую ветвь Боде-Колычёвых. Вернувшись в начале 1830-х годов на службу при дворе, барон сделал блестящую карьеру. В 1839 году состоявший на русской службе действительный статский советник Людвиг-Карл Боде (Лев Карлович) был утверждён в баронском достоинстве, унаследованном им от предков. Решение российского императора распространялось на его братьев и на всё нисходящее потомство.

С ноября 1840 года баронское достоинство Боде было внесено в XI том Всеобщего Гербовника дворянских родов Российской империи под № 24 с перечислением пяти ветвей баронской родословной. Среди них был указан штабс-капитан барон Андрей Андреевич Боде, ставший дедом Софии де Боде. Один из его сыновей – Николай впоследствии стал её отцом. Кстати, среди родственников нашей героини были известный русский учёный К. А. Тимирязев и выдающийся композитор С. С. Прокофьев.

Существует две версии того, кто был отцом Софии. В обоих случаях, естественно, речь идёт о баронах де Боде, состоявших на русской военной службе. Рассмотрим обе версии, поскольку они получили широкое распространение, несмотря на то, что они не только значительно между собой различаются, но и в ряде случаев противоречат друг другу.

Согласно первой версии, отцом Софии являлся барон Августин Клементьевич Боде (1871–1915), дослужившийся до чина полковника Генерального штаба. После окончания 2-го Московского кадетского корпуса он поступил в Николаевское инженерное училище. Был выпущен в чине подпоручика в 1-й сапёрный батальон. Затем проходил службу в 1-м железнодорожном и 19-м сапёрном батальонах. В возрасте 27 лет окончил Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду и спустя два года стал офицером Генерального штаба.

В январе 1908 года был назначен военным агентом в США с последующим производством в чин полковника. Иными словами, барон А. К. Боде был военным атташе в составе посольства Российской империи в Америке. На этой должности он пробыл до августа 1912 года. Как известно, должность военного агента, являвшегося членом дипломатического корпуса Российской империи в стране пребывания, предполагала проведение разведывательных действий по изучению и оценке вооружённых сил, а также военных и военно-технических возможностей Америки. Судя по всему, его деятельность на ниве военной разведки не имела каких-то крупных достижений. Об этом свидетельствует тот факт, что барон Боде за всё время пребывания русским военным агентом в декабре 1911 года был удостоен лишь ордена Святой Анны 2-й степени, вручавшегося, как правило, за выслугу лет на государственной службе.

По возвращении в Россию в 1912 году был назначен начальником штаба 4-й стрелковой бригады. В этой должности участвовал в боях начального периода Первой мировой войны. В ноябре 1914 года принял под своё командование 16-й стрелковый полк. Надо заметить, что это был не совсем обычный армейский полк. Дело в том, что с 1911 года первая рота полка стала именоваться Ротой Его Величества. Более того, летом 1914 года Николай II стал шефом полка. В первой роте было установлено ношение на погонах императорского металлического вензеля. Все эти обстоятельства налагали на командира именитого полка дополнительные обязанности и ответственность. С первых дней мировой войны полк участвовал в боях на Юго-Западном фронте в составе 4-й стрелковой бригады 8-й армии. Барон Боде воевал достойно, о чём свидетельствуют его награды за первые полгода боевых действий.

Он был удостоен ордена Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, а также Георгиевского оружия. Правда, о своей последней награде полковник так и не узнал. Приказ о его награждении золотым Георгиевским оружием «За храбрость» был издан через день после его смерти от ран. Согласно статуту ордена Святого Георгия, с 1913 года все те, кто был пожалован Георгиевским оружием «за выдающиеся воинские подвиги, требующие несомненного самоотвержения», относились к георгиевским кавалерам.

Известный писатель и знаток российской истории Б. Акунин (Г. Ш. Чхартишвили) склонен был считать отцом Софии барона А. К. Боде. «Отчество Софии мне неизвестно. Баронов де Боде, – отмечал популярный писатель в своём блоге „Любовь к истории“, – в армии было двое. Полагаю, речь идет об Августине Клементьевиче (1871–1915), бывшем военном атташе в Вашингтоне. На фронте он командовал полком и пал в бою». Эту точку зрения разделяли и некоторые другие авторы публикаций о женщинах в рядах Добровольческой армии. Барон, как подтверждают документы, в бою с германцами получил тяжёлое ранение и скончался в конце февраля 1915 года.

Во второй версии отцовства Софии фигурирует состоявший на русской военной службе барон Н. А. Боде, впоследствии ставший генерал-лейтенантом РИА. Барон Боде Николай Андреевич (1860–1924) с молодых лет выбрал для себя военную карьеру. После учёбы в Нижегородском графа Аракчеева кадетском корпусе он поступил во 2-е военное Константиновское училище. По окончании был выпущен подпоручиком в 14-й пехотный Олонецкий полк. Затем он, видимо, за успехи в службе, был переведён в гвардейскую пехоту. Вся его последующая служба прошла в пехоте, не считая периода службы офицером-воспитателем в кадетском корпусе. С должности командира пехотной роты барон был назначен офицером-воспитателем в Симбирский кадетский корпус. Казалось бы, наступил конец карьере. На такие должности обычно назначали опытных офицеров, для которых служба в строю по каким-то причинам считалась невозможной либо нецелесообразной. В кадетском корпусе, который в то время возглавлял генерал-майор Н. А. Якубович, он прослужил 9 лет. За это время он был дважды повышен в чинах и стал подполковником.

Позже он четыре с половиной года командовал батальоном. Участвовал в Русско-японской войне. За отличие в боях был удостоен ордена Святого Георгия IV степени и чина полковника. С 1905 года в течение семи лет командовал разными пехотными полками. Затем два года был командиром лейб-гвардии Санкт-Петербургского полка, став на этой должности в 52 года генерал-майором.

С началом Первой мировой войны возглавил 1-ю бригаду 3-й гвардейской пехотной дивизии. В 56 лет достиг вершины своей военной карьеры, получив чин генерал-лейтенанта в должности начальника 57-й пехотной дивизии.

В 1918 году генерал Н. А. Боде, как сообщает Википедия, был назначен генералом Деникиным представителем Добровольческой армии в Крыму.

Как видим, оба претендента на отцовство Софии де Боде были достойными представителями баронского рода Боде и храбрыми военными, проявившими себя в боях. В опубликованных биографических сведениях у обоих указано, что они являются отцами баронессы Софии де Боде. Но родным отцом мог быть только один из них. А вот кто конкретно, долгое время оставалось загадкой. Конечно, в послужных списках полковника А. К. Боде и генерал-лейтенанта Н. А. Боде все сведения об их семейном положении имеются. Но эти документы хранятся в архивах. Как видно, до сих пор никого из историков, краеведов и других исследователей, пишущих о судьбе баронессы Софии де Боде, в силу каких-то причин архивный поиск документов не заинтересовал. В наши дни доступ в архивы в связи с пандемией оказался закрытым. Пришлось искать другие возможности для установления факта отцовства. Зная, что барон А. К. Боде был полковником Генерального штаба, по спискам генштабистов по состоянию на июнь 1914 года нами был установлен интересный факт. Оказалось, что на эту дату полковник А. К. де Боде, несмотря на свои 43 года, был холост. Поэтому отцом Софии, родившейся в 1897 году, мог быть только барон де Боде Николай Андреевич. Кстати, это подтверждается упоминанием в публикации 1914 года о бароне в качестве отца выпускницы Смольного института благородных девиц Софии де Боде.

Как и где проходили первые годы жизни юной аристократки, доподлинно неизвестно. Более того, остается загадкой день и месяц её рождения. Надо признать, что для дворянских детей подобная ситуация была редким исключением. В метрической книге церкви, где она крестилась, обязательно должна сохраниться запись с указанием дня и месяца её рождения. Кстати, там же указывались сведения о родителях. Например, о её матери. К сожалению, о ней тоже ничего не известно нашим современникам.

В некоторых случаях по имени девочки удается хотя бы примерно определить месяц и некоторый набор возможных дат рождения. Известно, что имя ребенка в царские времена выбирали родители, чаще всего по совету приходского священника. А тот предлагал его из перечня женских имен в святцах, ближайших к дню рождения девочки. Так что по именинам можно примерно определить дату появления младенца на свет. Известно, что имя София имеет древнегреческие корни и переводится как «мудрость, разумность». Оно получило распространение в основном в аристократических кругах во многих странах. Среди христиан именины Софии празднуются в разные даты. Католики отмечают их дважды в год весной и осенью. Православные справляют именины несколько раз в году. Но есть среди них только одна совпадающая дата в церковных календарях – 17 сентября, когда именины Софии отмечают и католики, и православные. В этот день вспоминают о Святой Мученице Софии или Софии Римской, которая является самой почитаемой из прочих святых, обладательниц этого имени. Рискнём предположить, что в древнем французском роду баронов де Боде, прежде бывших католиками, а затем на русской службе принявших православие, сохранились какие-то прежние религиозные традиции и предпочтения. Тогда совпадающую дату именин 17 сентября можно условно принять в качестве даты отсчёта и предположить, что день её рождения может находиться перед датой именин. Крестины проводились в ближайшие несколько дней после рождения. На основании всех приведённых доводов и примерных подсчётов рискнём предположить, что день рождения Софии де Боде по старому стилю может быть в период с 10 по 17 сентября 1897 года.

Семья барона была, в традициях того времени, многодетной, однако из всех семерых детей сведения сохранились лишь о Софии. Отцу на момент её рождения было 37 лет. Он тогда проходил службу в Симбирске в чине подполковника, занимая должность офицера-воспитателя в кадетском корпусе. В конце XIX века корпус считался лучшим среди всех кадетских корпусов Российской империи. За 25 лет из него на попечение родителей было уволено всего 38 человек. Так в те годы формулировали решение об отчислении кадета из корпуса. При этом более 700 выпускников корпуса были приняты в военные учебные заведения империи. Четверо из них попали в Пажеский корпус, но большинство перешагнули пороги Павловского, Константиновского и Александровского военных училищ. Военный и литературный журнал «Разведчик» в номере от 15 декабря 1898 года разместил большой материал, посвящённый 25-летнему юбилею кадетского корпуса. Там же была размещена фотография, на которой изображалась Юбилейная группа Симбирского кадетского корпуса. На снимке были изображены 55 человек, но офицера-воспитателя барона Н. А. Боде среди них не оказалось. Согласно приложенному списку, там перечислены пофамильно 8 других офицеров-воспитателей. Однако это вовсе не означает, что Николай Андреевич, получивший к тому времени чин подполковника, в корпусе не служил. Дело в том, что на фотографии изображены не все офицеры-воспитатели, а только, как уже упоминалось, 8 человек из 17 офицеров-воспитателей, числившихся по штату. Для руководящего состава кадетского корпуса к концу XIX века на Комиссариатской улице Симбирска был построен отдельный жилой дом на 28 квартир, где проживали директор корпуса, инспектор классов и его заместитель, четыре командира кадетских рот, 17 офицеров-воспитателей, два врача и некоторые другие офицеры.

К сожалению, до сих пор неизвестна ни дата рождения баронессы Софии, ни где проживала её семья в 1897 году. По неизвестной причине о своей матери, которую, как известно, звали Софьей Михайловной, юная баронесса почти не вспоминала, как и о своих братьях и сёстрах.

Нет сведений и о том, было ли у барона Н. А. Боде родовое поместье, где могли бы пройти первые годы жизни девочки. Или многочисленная семья барона долгие 9 лет ютилась в Симбирске в его служебной квартире?

Но где бы ни жила девочка София, её детство условно можно разделить на две части. Первую часть она провела в домашней обстановке. Так продолжалось, судя по всему, до 7–8 лет. К этому времени девочка получила неплохое домашнее воспитание и образование. Как минимум, к этому времени она должна была достаточно хорошо знать русский и французский языки. Это было необходимо для того, чтобы подготовиться к испытаниям во второй части своего детства и последующего девичества. Впереди юную представительницу знатного баронского рода ждали новые впечатления и непривычно строгий распорядок жизни в элитном женском учебном заведении в столице Российской империи.

Попасть в Смольный институт было совсем не просто, и удавалось это далеко не всем дворянским дочерям. Институт вёл свою историю со времён императрицы Екатерины II, по повелению которой он и был основан в 1764 году. Это было первое в Российской империи женское учебное заведение. К тому же Смольный институт стал первым в Европе государственным учебным заведением для обучения девиц. Правда, официально он назывался по-иному – Императорское Воспитательное общество благородных девиц. Это привилегированное учебное заведение предназначалось для дочерей дворянской знати. Планировалось набирать по 200 воспитанниц (4 класса по 50 девиц) и размещать их в Новодевичьем монастыре. Спустя год после открытия элитного учебного заведения при нём было создано отделение для девиц недворянского сословия. Сюда набирали воспитанниц из всех сословий, кроме крепостных крестьян. В будущем это стало Мещанским училищем.

В 1796 году институт был передан Ведомству учреждений императрицы Марии. А спустя 10 лет воспитанницы переехали в специально для них построенное здание Смольного института. Здесь их готовили для придворной службы и светской жизни.

Строгие правила приёма предусматривали возможность поступления на казённый кошт в институт дочерей, чьи отцы достигли военных чинов полковника и выше. Для гражданских чинов такая возможность была у действительных статских советников или выше. Дочерей потомственных дворян принимали на платное обучение. Родители вносили годовую плату в размере 300 рублей до выпуска из института.

Сама София не оставила воспоминаний о времени своего пребывания в стенах Смольного института. К тому же до сих пор нет ясности в том, на каких условиях она поступила в это элитное женское учебное заведение. Скорее всего, она была принята на казённый кошт. Её отец участвовал в Русско-японской войне и чин полковника получил в октябре 1905 года. На следующий год его дочь София стала воспитанницей столичного института благородных девиц. Кстати, спустя несколько лет в институт была принята и её младшая сестра – баронесса де Боде Кира Николаевна. В году, когда её старшая сестра покидала стены института, Кира была воспитанницей 2-го отделения V класса. При этом известно, что на момент выпуска Софии из Смольного института весной 1914 года баронесса-мать Софья Михайловна была жива.

Баронесса София Николаевна де Боде значится в списке окончивших элитный Смольный институт благородных девиц под № 30 в 1914 году. Это был 82-й выпуск из института в юбилейном году, когда торжественно отмечалось 150-летие Императорского Воспитательного общества благородных девиц. Такое официальное название сохранил Смольный институт с момента своего создания.

Всего в тот юбилейный год стены института покинули 62 выпускницы, среди которых пятеро окончили учёбу с шифром. Так называлась награда, вручавшаяся лучшим выпускницам института. Она представляла собой вензель в виде инициала императрицы Екатерины II с короной в верхней части, изготовленный из золота высшей пробы. Шифр вручался отличившимся выпускницам лично императором в Зимнем дворце и носился на белом банте с тремя золотыми полосками. Баронесса шифра не удостоилась. Сведений о её успехах в науках пока не обнаружено.

Обучение в институте к тому времени длилось 9 лет, с разбивкой на три цикла (класса) с учётом возраста обучаемых. Возраст поступления составлял от 8 до 9 лет. Кандидаткам из числа дворянских дочерей необходимо было пройти вступительные испытания по русскому и французскому языкам. Вместе с этим учитывалось наличие хорошего православного воспитания. Но главным критерием во все времена считалось дворянское происхождение кандидаток.

Условия обучения были достаточно суровыми, в чём-то напоминавшие казарменное пребывание. При приёме девицы в институт её родители подписывали письменное обязательство, что не откажутся от её обучения и не заберут дочь домой ни при каких обстоятельствах. Это условие тяжело переносилось воспитанницами, которые оказывались в ситуации, когда обратной дороги для них не было. В большей мере это касалось тех девиц, чьи родители не проживали в столице, а находились в провинции. Часто случалось так, что они не виделись с дочерью весь учебный год в институте. Встречи выпадали лишь на дни каникул. При этом тоска по дому считалась слабостью воспитанницы и жестоко высмеивалась другими девицами. Непросто проходила и возрастная социализация девушек. Сложно порой складывались отношения между воспитанницами-одноклассницами. Имело место скрытое соперничество за лидерские позиции и право получить шифр при выпуске.

В условиях закрытого женского учебно-воспитательного учреждения взрослевшие в казарменной обстановке строгой дисциплины и всеобщего контроля девицы стремились самоутвердиться за счёт менее знатных и психологически более слабых одноклассниц. Те, кто среди своих сверстниц терпел неудачу, обычно вымещали накопленные обиды на младших однокашницах. Возможно, такие условия формировали определённые черты характера, считавшиеся столь необходимыми для их будущей придворной и общественной жизни.

Подобное почти спартанское воспитание дочерей российской элиты, безусловно, формировало у воспитанниц твердость духа и способность переносить различные тяготы и лишения. Достаточно скромное и ограниченное в калорийности питание, сон на ровной жесткой постели и активные гимнастические упражнения позволяли не только поддерживать стройность фигуры, но и сохранять хорошую физическую форму. Умывание водой уличной температуры закаляло и позволяло легче переносить болезни.

Помимо физического закаливания, воспитанницы приобретали опыт противодействия и преодоления последствий морально-психологического давления. Это была преобладающая форма наказания девиц за различные нарушения, шалости или провинности, поскольку физические (телесные) наказания были категорически запрещены. Не воспрещалось преподавателям и классным дамам кричать на провинившихся и выставлять их за дурное поведение в унизительном положении.

Нарушительниц установленных в институте порядков публично называли на французский лад «мовешками» – от французского слова «mauvaise». В дословном переводе на русский язык это означало «дурная». Тех же, кто отличался примерным поведением, величали «парфетками». Так с известным искажением переводилось на русский язык французское слово «parfaite» в значении «совершенная». В общем, за 9 лет учёбы у каждой воспитанницы не раз случались неприятности, слёзы, разочарования и обиды. Иногда ситуация выходила из-под контроля и приводила к трагедиям. Так, в 1907 году две 14-летние воспитанницы предприняли попытку самоубийства, выбросившись из окна 3-го этажа. Генеральская дочка при этом погибла, а дочь полковника в отставке сильно пострадала. Сама баронесса София об этом случае не вспоминала, хотя в это время она уже училась в младшем классе Смольного института.

Дело о неблагополучии в элитном институте благородных девиц получило широкую огласку. Появились многочисленные публикации в столичных изданиях. Было проведено внеочередное углубленное медицинское обследование воспитанниц старших классов, которое выявило серьёзные психологические отклонения у некоторых из них. Двум девицам поставили диагноз неизлечимого невроза с последующим отчислением из института. Одну нервную воспитанницу отправили домой на поправку под надзор родителей. Нескольких девиц и их родителей предупредили, что в случае повторения нервных припадков их дочерей отчислят из института. Вопреки всем правилам в тот год было решено всех воспитанниц, кроме восьмерых, отправить домой для отдыха в период летнего отпуска.

Происшествие в стенах института выявило немало изъянов в обучении и воспитании девиц из дворянских семей. Многие из них выпускались во взрослую, самостоятельную жизнь с перенесёнными психологическими травмами и накопившимися за время учёбы негативными переживаниями. Всё это несло в себе риски формирования в будущем устойчивых комплексов и даже некоторой деформации личности с непредсказуемыми последствиями. Например, у утонченной аристократки Софии де Боде, ставшей легендой Белого движения, это позже проявилось в немотивированной жестокости по отношению к пленным красноармейцам, которую неодобрительно воспринимали даже бывалые офицеры-фронтовики.

Легенды о героической жизни генеральской дочери возникли ещё при её жизни. В советские времена белогвардейская тематика в нашей стране была под запретом, поэтому военная судьба баронессы Софии Николаевны де Боде общественного интереса не представляла. Однако в белоэмигрантских кругах за рубежом её имя не раз появлялось в воспоминаниях бывших аристократов и военных. Правда, в них рассказывалось чаще всего только о времени её офицерской службы в Добровольческой армии.

Если же обратиться к дооктябрьским страницам биографии баронессы, то возникает вопрос, чем она занималась в период после окончания Смольного института благородных девиц в 1914 году и до момента её записи летом 1917 года в качестве доброволицы в Московский женский батальон смерти. Когда в 1933 году в Харбине появились воспоминания известной деятельницы женского военно-патриотического движения в революционной России генеральши М. А. Рычковой, то создалось впечатление, что это белое пятно в линии жизни героической баронессы будет устранено. Ведь М. А. Рычкова была не только близко знакома с храброй представительницей древнего рода, но и в какой-то мере способствовала её военной службе в женском батальона и учёбе в Александровском военном училище.

Тогда же с лёгкой руки Марии Александровны в публичном пространстве появился рассказ о героическом участии выпускницы Смольного института в сражениях Первой мировой войны.

«София де Боде, дочь начальника дивизии, – писала М. А. Рычкова, – в 1913 году окончила Смольный институт, в 1914 году поехала на фронт к своему отцу и пробыла там, в команде разведчиков, восемь месяцев. Во время одной из поездок она упала с лошади, сломала ногу и была отправлена отцом в Москву, где находилась в то время ее семья». Впоследствии этот героический эпизод не раз повторялся в разных версиях и пересказах, несмотря на то что эти факты ничем не были подтверждены. Более того, М. А. Рычкова писала свои воспоминания спустя почти два десятилетия по памяти, поскольку при отъезде в эмиграцию все её записи и материалы остались в России. А факты и утверждения о пребывании Софии в команде конных разведчиков и её участии в боях, по нашему мнению, могли быть приведены со слов самой баронессы либо были пересказом слухов того времени. Тем не менее неподтверждённые документами, очевидцами и участниками, эти недостоверные сведения стали широко использоваться другими авторами из числа историков, краеведов и журналистов. И никого из них не насторожило, что М. А. Рычкова в своих воспоминаниях честно признала, что этот текст она писала за рубежом «много лет спустя по памяти, не имея под рукой никаких свидетельств». Отсюда все эти неточности и ошибки в приведённом выше коротком фрагменте текста воспоминаний одной из лидеров женского патриотического движения в Москве. Конечно же, София завершила учёбу в Смольном институте не в 1913 году, как написала Рычкова, а в 1914 году. Фамилия баронессы включена в список 82-го выпуска в год 150-летия этого элитного женского учебного заведения. Далее ситуация ещё больше запутывается. Указано, что отец Софии был начальником дивизии и есть уточняющая сноска. Однако в ней речь не о настоящем отце баронессы – генерале Н. А. Боде. Ошибочно приводятся сведения о полковнике А. К. Боде, командовавшем 16-м стрелковым полком и погибшем от полученных ран в бою в феврале 1915 года. Эта путаница, о которой мы уже ранее писали, до сих пор появляется в разных публикациях.

Теперь попробуем разобраться в ситуации, когда София де Боде, со слов М. А. Рычковой, «в 1914 году поехала на фронт к своему отцу и пробыла там, в команде разведчиков, восемь месяцев».

Сначала напомним читателям о том, как складывалась военная служба в гвардейской пехоте генерал-майора Н. А. Боде в канун и в начальные годы Первой мировой войны. С мая 1912 года по октябрь 1914 года генерал командовал лейб-гвардии Санкт-Петербургским полком и встретил начало войны с германцами во главе своих гвардейцев. По иронии судьбы эта привилегированная воинская часть многие десятилетия носила почётное звание «короля Фридриха-Вильгельма III полк» и за боевые заслуги была причислена к старой гвардии. Барон Н. А. Боде на должности полкового командира в начальный период войны на Западном фронте пробыл примерно три месяца, после чего получил новое назначение. Он возглавил 1-ю бригаду в той же 3-й гвардейской дивизии. Теперь в его подчинении были лейб-гвардии Литовский и Кексгольмский полки. С октября 1914 года по май 1915 года гвардейцы под командованием генерала Н. А. Боде участвовали в боях на Северо-Западном фронте. В этой должности он пробыл примерно семь месяцев. После до мая 1917 года барон занимал должность начальника 57-й пехотной дивизии.

Теперь о том, что касается мифа о пребывании Софии де Боде вместе с отцом на фронте в течение восьми месяцев. По существовавшему в военное время порядку её пребывание на передовой, даже в военной форме и под мужским именем, было бы весьма проблематично. Единственный вариант обманного пути в армейский строй мог быть в случае поступления её на службу в качестве вольноопределяющегося под мужским именем. Теоретически такое было возможно в случае, если бы генерал готов был рисковать жизнью дочери и своей военной карьерой в условиях боевой обстановки.

По существовавшим тогда правилам, добровольцев брали в качестве вольноопределяющихся только в строевые части и выпускница Смольного института благородных девиц должна была бы жить окопной жизнью и участвовать боях вместе с малообразованными солдатами низших сословий. Аристократке пришлось бы питаться из солдатского котла, спать в полевых условиях и нести все тяготы военной службы.

Ещё большее сомнение вызывает упоминание о том, что все восемь фронтовых месяцев она провела в команде разведчиков. Такой ситуации не могло быть по определению. По военной практике тех лет, команды разведчиков были внештатными сборными формированиями в полках. Для них из каждой роты подбирались по 4–6 наиболее храбрых, опытных и находчивых солдат. Обычно во главе команды разведчиков был обер-офицер, в подчинении которого находилось от 64 до 85 нижних чинов. Как правило, среди них был старший унтер-офицер, 4 младших унтер-офицеров и до 80 рядовых. В командах могли быть пешие и конные разведчики.

Как видим, ни по каким критериям баронесса для службы в войсковой разведке не подходила. По нашему мнению, это одна из легенд, с помощью которых осуществлялась героизация и военная романтизация жизни этой необычной молодой женщины.

При этом до сих пор остаётся загадкой, где утончённая аристократка София де Боде научилась верховой езде и владению оружием. В Смольном институте дворянских девиц этому не учили. Однако позже в октябрьских боях 1917 года в Москве, а затем в сражениях в составе Добровольческой армии на Юге России она не раз проявляла удивительную храбрость и хорошую военную подготовку. К тому же лишь она одна из всех выпускниц Александровского военного училища попала служить в белогвардейскую кавалерию. Это свидетельствует о том, что командиры высоко ценили её верховую подготовку и умение воевать в конном строю. Впрочем, служила она не эскадроне, а была ординарцем у командира Отдельной конной бригады генерала от кавалерии И. Г. Эрдели. В некоторых публикациях упоминается, что она была даже офицером для связи у самого генерала Корнилова, но достоверных подтверждений этому факту не приводится.

Приезд Софии де Боде в Москву в воспоминаниях М. А. Рычковой объясняется тем, что в одной из своих верховых поездок она упала с лошади и сломала (по другим сведениям – сильно повредила) ногу. В этой связи она была отправлена отцом на московскую квартиру, где в то время жила их семья. Удивительно, но до сих пор не обнаружены какие-либо подробности о проживании семейства барона Боде в Москве. Сама София тоже нигде об этом не упоминала.

В конце мая 1917 года в московской газете «Русское слово» был напечатан призыв младшего унтер-офицера М. Бочкарёвой «К русской женщине». Это обращение получило поддержку среди патриотически настроенных москвичек, и уже в следующем месяце в Москве был образован женский союз «Помощь Родине». Его возглавила жена генерала М. А. Рычкова. Главными целями союза стали военно-патриотическая работа среди молодых женщин и девиц, а также организация набора доброволиц в новый женский батальон смерти из числа тех, кто изъявил готовность с оружием в руках сражаться на фронте.

За прошедший месяц с момента публикации обращения М. Л. Бочкарёвой в женском добровольческом движении произошли большие изменения. В отличие от в общем-то недостаточно организованного формирования и обучения Первой женской военной команды смерти Марии Бочкарёвой дальнейшая работа по созданию двух новых женских добровольческих батальонов проходила в соответствии с положениями военной науки и требованиями войсковой практики. После того как Военным советом 29 июня 1917 года было одобрено представление Генерального штаба о формировании из доброволиц женских войсковых частей по временному штату отдельного Туркестанского стрелкового батальона, было предписано сформировать два отдельных пехотных батальона из женщин-доброволиц. Речь шла о 1-м Петроградском женском батальоне и 2-м Московском женском батальоне смерти (далее – 2МЖБС). Согласно приказу № 1 по батальону, изданному 28 июня 1917 года, Московский батальон стал вторым женским военным добровольческим формированием, созданным по утверждённым военным ведомством штатам и в соответствии со специально разработанными для этого нормативными требованиями.

Вся организационная работа, материальное обеспечение и обучение доброволиц военному делу были возложены на штаб Московского военного округа. Осуществлять контроль и общее руководство процессами формирования батальона и обучения женщин-солдат предписывалось лично командующему войсками округа. Все расходы, связанные с формированием батальона из женщин-доброволиц, осуществлялись за счёт казны (военного фонда), а также с использованием финансовой помощи женского союза «Помощь Родине» и сбора пожертвований. Как и каждая отдельная воинская часть, женский батальон имел свою печать.

Баронесса де Боде, которая к тому времени уже поправилась, снова рвалась на фронт. Она явилась, вспоминала позже М. А. Рычкова, на одно из первых заседаний комитета «Помощь Родине». Трудно было в то время обратить на кого-либо особое внимание: в течение дня перед глазами проходило столько разнообразных лиц, а текущая работа преподносила массу неожиданностей. Но де Боде была одним из исключений. Своей выдающейся наружностью, изящным костюмом и манерой держать себя она привлекла всеобщее внимание. Казалось странным видеть эту девушку в подобной обстановке. Ещё более возросло удивление, когда она заявила, что пришла узнать, насколько серьезна организация, и что хочет записаться через комитет в отряд доброволиц. На следующий день представительницы женского союза были приглашены к начальнику Александровского военного училища, которому было поручено руководство и организация женского батальона. Здесь в воспоминания руководителя союза М. А. Рычковой вкралась какая-то ошибка. Она называет начальником училища генерала Михеева. Однако достоверно известно, что в период с 8 декабря 1908 года по 15 августа 1917 года начальником Александровского военного училища был генерал-лейтенант Геништа Н. И. Затем его сменил генерал-майор Муратов В. П.

Вместе с представителями союза «Помощь Родине» на встречу с начальником военного училища отправилась и баронесса де Боде. Она была, как отмечали современники, замечательно хороша собой в мужском военном костюме и с копной черных кудрей на голове. Однако генерал женскую красоту не оценил и коротко распорядился: «Остричься». При этом он назначил её своим ординарцем для связи с женским батальоном. Возможно, он счёл её кандидатуру наиболее подходящей, поскольку она была не просто генеральской дочерью, но и аристократкой, а также выпускницей Смольного института благородных девиц.

Комплектование женского батальона проводилось в соответствии с условиями приёма. Доброволицами могли стать молодая женщина и девица, достигшие 18 лет. Обязательным условием было наличие у девицы российского подданства. Полученное образование учитывалось как преимущество, но обязательным требованием не являлось. Социальное происхождение, вероисповедание и национальность значения не имели. В сообщении в газете «Русские ведомости» от 27 июня 1917 года было указано, что все записавшиеся должны были прибыть к 4 вечера в казармы 5-го запасного полка.

Каждая из кандидаток на военную службу должна была предоставить в комиссию по набору все необходимые документы, а также пройти медицинское освидетельствование на предмет годности к службе в строю. Для этих целей были привлечены уполномоченные врачи, которые выявляли среди кандидаток больных, беременных и непригодных по другим причинам. Следует отметить, что с учётом ранее допускавшихся послаблений в медицинском осмотре доброволиц в других женских формированиях при наборе в 2МЖБС врачи более строго подходили к оценке возможностей военной службы женщин по состоянию здоровья. Девиц до 18 лет в качестве исключения принимали при наличии письменного согласия родителей или опекунов. При подаче прошения о приёме или по результатам медкомиссии можно было записаться доброволицей в боевой пехотный женский батальон или в тыловую военную организацию. Желавших попасть на службу в тыловые подразделения было немного.

Первоначально в женский батальон записалось свыше 400 доброволиц, с которыми с 28 июня начались занятия по военному делу. Указывалось также, что женщины, в соответствии с полученным образованием, будут направлены в группу по подготовке к экзамену на первый офицерский чин. В числе первых женщин-юнкеров Александровского военного училища в этом списке была баронесса де Боде.

Для размещения иногородних кандидаток были выделены отдельные помещения. Затем батальон был переведён в Смирновскую казарму, которая располагалась на Пятницкой улице возле Чугунного моста. «С первого дня, как доброволицам отвели казарму, – вспоминала М. А. Рычкова, – де Боде переместилась туда. Среди доброволиц она быстро завоевала себе общую симпатию и доверие. Доброволицы заявили, что за де Боде они пойдут в огонь и воду. Решено было, что после двух месяцев подготовки отряд, наподобие бочкаревского, пойдет на фронт».

Однако далеко не все доброволицы оказались готовы к суровой специфике военной службы и ограничениям казарменной жизни. В этой связи первоначально наблюдался достаточно высокий отсев доброволиц среди уже принятых на службу. Поскольку они ещё не принимали военную присягу, то процедура их увольнения была простой. Их отчисляли из батальона и отправляли домой. Такое происходило довольно часто.

Для доброволиц 2МЖБС была установлена особая форма военной одежды. Женщины-солдаты получили шинели из серого сукна с погонами защитного цвета. На погонах жёлтым цветом была обозначена литера «М». На правом рукаве обмундирования была пришита эмблема в виде красного круга, в центре которого располагался Андреевский крест из чёрной ленты.

Были также выданы каждой доброволице патронные сумки и кавалерийские ремни.

В батальоне смерти соблюдался строго регламентированный распорядок дня. Основное время отводилось на военную подготовку и на строевые занятия. Для этого обычно предусматривалось по 6 часов занятий в день. Как и в любой воинской части того времени, ежедневно отводилось время для проведения утренних и вечерних молитв. На учебных занятиях инструкторы обучали доброволиц строевым приёмам и правилам отдания воинской чести. Занятия по изучению оружия и приёмов его использования проводились инструкторами-мужчинами. Изучались также основные требования воинских уставов, наставлений и положений, обязательные для подготовки солдата пехоты первого года службы.

Доброволицы имели право на получение увольнительных в выходные дни для посещения родных и близких. Чаще всего эта возможность предоставлялась москвичкам. Как часто пользовалась этой привилегией доброволица де Боде, неизвестно. Однако полагаем, что она не прерывала связи с семьёй и по мере возможностей навещала родных. К сожалению, каких-либо сведений об отношении родителей, братьев и сестёр к её военной службе в женском батальоне не сохранилось.

Иногородним увольнения предоставлялись реже. Иногда посещения родных и знакомых приводили к разного рода нарушениям воинского порядка. Случались возвращения в казарму в нетрезвом виде, а также опоздания из увольнения. За такие проступки доброволицам грозило отчисление из батальона.

Как известно, 2МЖБС постоянно опекал женский союз «Помощь Родине». Женские активистки во главе с М. А. Рычковой занимались проведением благотворительных мероприятий по «кружечному» сбору денег, а также осуществляли сбор одежды и продуктов в пользу женщин-солдат.

Средств постоянно не хватало, даже несмотря на достаточно щедрые пожертвования и поступления из казны. В этой связи женский союз решил провести «кружечный сбор» в пользу женского батальона по близлежащим городам соседних губерний и уездов. Акция продолжалась три дня и оказалась успешной. Удалось собрать свыше 23 тысяч рублей.

Однако оборотной стороной успеха этой благотворительной акции стали неблаговидные уловки отдельных женщин-солдат. После оглашения суммы собранных пожертвований среди доброволиц неожиданно выявились авантюристки. Они стали обращаться в штаб и к командирам с заявлениями о выходе из батальона. При этом они требовали крупные денежные суммы, ссылаясь на то, что благотворительный сбор производился в их пользу тоже. В этой связи в батальоне возникла конфликтная ситуация. Жалобы дошли до Совета солдатских депутатов.

В конце лета 1917 года в Москву приехала прапорщик М. Л. Бочкарёва, которая предложила московским доброволицам принять участие в боях на передовой в составе её отряда смерти. Поехать с ней на фронт вызвались около двухсот, а по другим данным – 250 женщин-солдат. Остальные отнеслись к приезжей начальнице крайне неприветливо и агрессивно. Дело закончилось тем, что доброволицы просто избили Бочкарёву, о чём она позже не любила вспоминать.

По данным историка Ж. В. Абашевой, в те сентябрьские дни из московского батальона «большое количество женщин по собственному желанию отправилось на фронт (Румынский, Западный, Юго-Западный), множество доброволиц были зачислены в Запорожский полк Украинского батальона».

Однако факты массового убытия на фронт доброволиц из 2МЖБС не подтверждены ни документально, ни свидетельствами очевидцев и участников описываемых событий. Трудно представить, чтобы даже с учётом революционной неразберихи тех дней женщины-солдаты, находясь в штате батальона, могли бы самостоятельно перемещаться в прифронтовые полосы, не имея соответствующих предписаний и других документов. Их задержал бы первый встречный военный патруль или жандармы, которые в годы войны выполняли контрразведывательные функции. К тому же в военных документах и литературе не выявлено подтверждений прибытия столь значительного числа женщин-солдат в расположение войск на Румынском, Западном и Юго-Западном фронтах.

К тому же историк Ж. В. Абашева, сообщая о том, что «множество доброволиц были зачислены в Запорожский полк Украинского батальона», допускает путаницу в военной иерархии. При этом в своей статье она ссылается на архивные фонды РГВИА. На наш взгляд, эта информация нуждается в дополнительной проверке и уточнении. Полк не может входить в состав батальона, как указано в приведённой цитате. В военных структурах всё обстоит как раз наоборот – батальон является подчиненным штатным подразделением полка. Если же батальон является отдельным, как должно бы было быть в случае с женским батальоном, то он является самостоятельной боевой единицей и не входит в состав какого-либо полка. К тому же воинскую часть с таким наименованием найти не удалось. В годы Первой мировой войны существовал Запорожский 1-й казачий полк, в котором московских женщин-доброволиц не могло быть по определению. Полк полностью комплектовался из казаков «станиц Ейского отдела Кубанской области».

После ухода лучших и наиболее активных доброволиц на фронт вместе с прапорщиком М. Л. Бочкарёвой дисциплина в батальоне резко упала. В целях восстановления порядка в батальоне были образованы ротные комитеты, члены которых следили за поведением женщин-солдат, а также занимались хозяйственной деятельностью. Появились во 2МЖБС дисциплинарные суды, основная задача которых заключалась в разрешении ссор и споров между доброволицами батальона. Однако остановить распад батальона не удалось. Фактически он перестал существовать как женское добровольческое военное формирование задолго до его официального роспуска в ноябре 1917 года.

В соответствии с рекомендациями о военно-трудовой повинности женщин на одном из совещаний у начальника военного училища было решено из оставшихся доброволиц сформировать санитарные женские отряды. Однако этим планам не удалось сбыться.

Какой же след в истории женского военного движения оставил 2МЖБС? Доброволицы, уехавшие вместе с Бочкарёвой, продолжили службу в прифронтовой полосе Западного фронта. В статье на сайте «Офицеры РИА», почему-то названной «2-й Московский женский ударный батальон», в то время когда официальное название этого женского формирования было «2-й Московский женский батальон смерти», ошибочно, на наш взгляд, указано, что 420 ударниц из батальона приняли участие в боях на боевом участке 10-й армии Западного фронта. Документальных подтверждений этому факту нет, как и воспоминаний очевидцев или участников из числа московских доброволиц о пребывании на фронте. А те женщины-солдаты, которые попали в расположение действующей армии в качестве пополнения команды смерти Марии Бочкарёвой или добровольно отправились на другие участки фронтов, фактически выбыли из состава 2МЖБС с момента их отправки из Москвы. И в тылу Западного фронта они находились уже как женщины-солдаты бочкарёвской команды смерти. На других фронтах они оказались бы в составе других воинских частей. В любом случае, на наш взгляд, необходимо уточнение ситуации сентября – октября 1917 года в Московском женском батальоне смерти и сведений об отъездах доброволиц на фронты Первой мировой войны по архивным документам, хранящимся в фондах РГВИА.

В жизни 2МЖБС происходили и другие события. Отметим, что в августе доброволицы женского батальона участвовали в качестве почётного караула в торжественной встрече генерала Корнилова, приезжавшего на совещание в Москву.

Женщин-солдат батальона благословил на Красной площади вновь избранный митрополит Тихон. Главной же особенностью 2МЖБС стало то, что из его состава были отобраны на обучение в военном училище 25 лучших и наиболее достойных доброволиц. После завершения учебы и производства в чин прапорщика эти женщины-офицеры должны были заменить мужчин-офицеров в женских добровольческих формированиях.

В связи с бурными революционными событиями 1917 года и всеобщим развалом русской армии формирование женских батальонов замедлилось, а затем и вовсе прекратилось. По утверждённым военным ведомством порядку и правилам было сформировано всего два женских батальона – 1ПЖБ и 2МЖБС. Другие женские военные команды, батальоны, отряды и роты, стихийно создававшиеся в губернских центрах и провинциальных городах, в состав армии не входили и официального наименования не имели. Это в полной мере относится и к Первой женской военной команде смерти Марии Бочкарёвой, которую в то время в пропагандистских целях часто называли «женским батальоном смерти» её имени. Однако в РГВИА, где хранятся архивы всех воинских частей и формирований русской армии, имеются архивные фонды только 1ПЖБ и 2МЖБС.

Летом 1917 года, как вспоминала М. А. Рычкова, «пришел запрос записать желающих и окончивших средние учебные заведения доброволиц в военное Александровское училище. Де Боде была в числе их». Так впервые в отечественной военной истории в Москве на базе Александровского военного училища была набрана женская учебная группа. Наиболее подготовленные доброволицы стали юнкерами прославленного военного училища.

Это училище, начиная с 1863 года, осуществляло подготовку пехотных офицеров. Его выпускники ценились в войсках за высокий уровень военной выучки. Они участвовали во всех войнах России, которые велись от основания училища и до октября 1917 года. Гордились александровцы и тем, что в истории училища три российских императора, включая Николая II, являлись его шефами и монаршими благодетелями.

Военную науку здесь постигали в основном молодые дворяне со средним образованием. Срок обучения составлял два года. Выпускники распределялись в пехотные части РИА.

Начавшаяся Первая мировая война внесла свои коррективы в процесс подготовки офицеров армейской пехоты. Набор в училище в военное время был увеличен в 4 раза – с 400 до 1600 юнкеров. А в 1917 году их численность была доведена до 2000 человек. Столь резкий рост количества юнкеров произошел за счёт того, что здесь стали обучать по сокращённой до четырёх месяцев учебной программе подготовки прапорщиков, считавшихся офицерами военного времени. В училище разрешили принимать молодежь других сословий при наличии у них среднего образования.

Прапорщики восполняли боевые потери младшего офицерского состава ротного и взводного звена в строевых частях пехоты. Учебные программы военного времени были существенно сокращены за счёт исключения из них таких предметов, как военная история, география, Закон Божий, русский и иностранные языки.

Московский женский союз «Помощь Родине» в интересах формирования женского батальона смерти был прикреплён к Александровскому военному училищу. В этой связи в виде эксперимента летом 1917 года краткосрочный курс обучения по программе ускоренной подготовки офицеров военного времени проходила группа юнкеров из числа женщин-доброволиц 2МЖБС. Это был единственный официально разрешённый набор юнкеров-женщин среди всех военно-учебных заведений России.

Доброволицы, которые проходили военную подготовку на чин прапорщика в Александровском военном училище, имели определённые привилегии, включая особенности формы одежды. Женщины-юнкера, до производства их в офицеры, носили погоны красного сукна с металлической буквой «М», по краям окантованные тесьмой чёрного цвета. Им также разрешалось обшивать погоны трёхцветным добровольческим шнуром.

Приводимые в литературе и в СМИ данные о выпускницах-прапорщиках разнятся. Их число указывается в пределах от 18 до 25 человек. Однако, на наш взгляд, на основании воспоминаний непосредственных участников тех событий следует считать, что офицерский выпуск женщин составил 25 человек. Руководительница московского женского союза М. А. Рычкова в своих воспоминаниях написала, что на учебу в Александровское военное училище было направлено 25 женщин-доброволиц. Все они были в начале октября выпущены из училища в чине прапорщика армейской пехоты.

В честь женщин-офицеров, успешно окончивших курс обучения в военном училище, 4 октября 1917 года был устроен торжественный вечер в московском Юридическом собрании. Там собрались, как сообщалось в газете «Утро России», офицеры и генералы штаба округа во главе с командующим войсками округа полковником К. И. Рябцевым, преподаватели военного училища, представители городского общественного управления, а также дипломатические работники английского и итальянского консульств. В своём выступлении полковник Рябцев отметил, что всегда был сторонником равноправия женщин, хотя и считает, что женщинам не место в военном строю. Те обстоятельства, в которых женщина «надевает военный мундир и берет на себя те обязанности, которые могут быть возложены только на мужчину», он отнёс к ненормальным явлениям текущего времени. Приветственные слова в адрес выпускниц прозвучали от начальника училища и представителей итальянского консульства. С ответным словом благодарности выступали и прапорщики-выпускницы. В завершение торжеств гостям было предложено шампанское и чай. Всего на выпускном мероприятии, как вспоминала позже одна из его организаторов М. А. Рычкова, присутствовало примерно 400 приглашённых.

Однако уже на другой день ощущение торжественности момента было подпорчено. Дело в том, что накануне среди приглашённых был достаточно известный писатель и драматург М. П. Арцыбашев. Помимо писательского творчества, он одновременно писал публицистические статьи на злободневные темы для разных периодических изданий тех лет. Публицист, оставаясь на своей прежней идейной платформе, не воспринял перемен и революционных новаций. Более того, в июне 1917 года в газете «Свобода» он опубликовал смелую статью в защиту офицеров от нападок в обществе. Поэтому, когда на следующий день в одной из газет появилась его злая статья о ненужности жертв со стороны женщин-офицеров, многие удивились. Надо отметить, что в оценке военного настроя женщин и их готовности отдать жизнь за демократические преобразования и процветание России писатель ошибался. Он написал, что «женщины-офицеры напоминали подушки, перетянутые ремнями. Они пискливыми голосами произносили свои речи и кричали „ура!“ в то время как грубые мужики-солдаты посмеивались…» Но спустя всего несколько недель эти девушки в офицерских мундирах, сохраняя верность присяге, вступили в бой против отрядов солдат и красногвардейцев на московских улицах.

Октябрьский переворот в Петрограде эхом откликнулся в Москве. Как известно, московское восстание вначале замышлялось как бескровное. Противостоящие стороны надеялись миром договориться друг с другом. Но логика вооружённого противостояния и вести из столицы подталкивали к боевым действиям. И они начались под руководством спешно созданного московского Военно-революционного комитета (далее – ВРК) во главе с большевиком В. П. Ногиным. Сын приказчика с четырехклассным образованием оказался хорошим организатором. Приняв участие в петроградском восстании, утром 26 октября он был уже в Москве. Однако здесь городская дума уже создала Комитет общественной безопасности (далее – КОБ), который городским головой правым эсером В. В. Рудневым был объявлен единственной законной властью в Москве. Его вооружённую опору составили офицеры гарнизона, юнкера военных училищ и школ прапорщиков, добровольцы из числа студентов, гимназистов и сохранившие верность присяге солдаты воинских частей. При этом ядром вооружённого сопротивления стало Александровское военное училище.

Вчерашние выпускницы, женщины-прапорщики приняли непосредственное участие в уличных боях, продолжавшихся непрерывно в течение шести суток. Первое серьёзное столкновение произошло 27 октября вечером в центре Москвы недалеко от Манежа между патрулём юнкеров и солдатами-«двинцами». В результате перестрелки погибли 46 солдат и 11 юнкеров. После этого инцидента бои приняли ожесточённый характер практически по всему городу.

Одним из участников тех боёв был прапорщик 56-го запасного пехотного полка А. Трембовельский. Позже он вспоминал о геройском поведении сестёр Веры и Марии Мерсье, которые только что получили чин прапорщика пехоты. Ловко управляясь с пулемётом, они вдвоем сдерживали превосходящие силы восставших. Женщин-офицеров готовили к боевым действиям на фронтах против германцев и их союзников, однако свой первый боевой опыт они приобрели в вооружённых стычках с восставшими солдатами и красногвардейцами. И первой потерей в их строю стала гибель одной из выпускниц в уличном бою от пули восставших солдат своей же армии.

«Де Боде руководила отрядом юнкеров у Никитских ворот, – писала в своих воспоминаниях М. А. Рычкова, – и сожгла двухэтажное здание „меблированные комнаты“, в которых засел штаб большевиков. Она была ранена, но до конца оставалась на своем посту».

Одной из главных задач была охрана Кремля, на территории которого были расположены склады оружия и боеприпасов. Службу здесь несли солдаты 1-го батальона 56-го запасного пехотного полка, считавшиеся в те дни вполне благонадёжными. Однако в связи с активной агитацией большевиков в полку возникло опасение, что арсеналы Кремля могут захватить восставшие.

Один из офицеров 56-го запасного полка предложил провести юнкеров по потайному ходу в Кремль из Александровского сада. Солдаты батальона были разоружены и отправлены в казармы. Охрану Кремлёвского арсенала взяли на себя офицеры и юнкера Александровского военного училища. При этом следует отметить, что с началом боев на московских улицах и на подступах к Кремлю командующий войсками Московского военного округа полковник К. И. Рябцев самоустранился от руководства вооружённым противостоянием восставшим и впал в тяжёлую депрессию. Ситуацию в Москве он и подчинённые ему органы военного управления и командиры воинских частей не контролировали. Всё это приводило к ожесточённым боевым стычкам и ненужному кровопролитию. В условиях вооруженных беспорядков и отсутствия точных сведений рождались слухи, порождавшие панику среди гражданского населения. Например, активно обсуждался боевой эпизод, связанный с событиями в Московском Кремле. Позже победившие большевики заявили о том, что «юнкера зверски расстреляли в Кремле около 500 безоружных солдат 56-го запасного полка и команды арсенала». Оценки произошедшего на территории Кремля разнятся. Каждая из сторон предоставляла противоречивые доклады о боевой ситуации. Так, в своём рапорте начальник московского артиллерийского склада генерал Кайгородов официально доложил о том, что юнкера открыли ответный огонь после раздавшихся по ним откуда-то нескольких выстрелов. Кто и откуда произвёл провокационные выстрелы по юнкерам, так и не установили. По разным оценкам, в боях на территории Кремля было убито от 50 до 300 солдат. Историк И. С. Ратьковский считает, что было убито и ранено шестеро юнкеров и около двух сотен солдат. По другим сведениям, в Кремле произошла перестрелка, в ходе которой было убито четверо юнкеров и ранено около десяти. Среди солдат 56-го полка и команды арсенала было 14 убитых и двое умерли от ран. Перестрелку, как отмечается в источнике, спровоцировали выстрелы красногвардейцев, засевших с пулемётами на колокольнях, Кремлёвской стене и в окнах арсенала.

Однако все жертвы этого кровавого боевого эпизода оказались излишними, поскольку, поняв всю бессмысленность дальнейших боевых действий, в ночь на 2 ноября юнкера и другие защитники Кремля покинули его территорию. По решению московского ВРК их отпустили по домам с условием сдачи оружия.

Защитники власти Временного правительства потерпели поражение. Среди основных причин неудачи вооружённого сопротивления восставшим были, на наш взгляд, следующие из них. Сторонников власти возглавил начальник штаба Московского военного округа полковник К. К. Дорофеев. 27 октября 1917 года в стенах Александровского училища было проведено собрание офицеров и юнкеров. Приглашались все те из них, кто в это время находился в Москве. По некоторым сведениям, общая численность офицеров, включая раненых и отпускников, оценивалась примерно в 30 тысяч человек. Однако на собрание прибыли всего около 300 человек офицеров, юнкеров и студентов. Общая численность вооружённых сторонников КОБ составляла не более 8–10 тысяч человек. Но реально участвовало в боях не более 700 офицеров. Остальные, видимо, решили переждать и посмотреть, как будут развиваться события дальше.

Ситуация изменялась стремительно. Аресты офицеров и юнкеров начались практически на другой день после захвата большевиками власти в Москве. А ещё через несколько дней начались расстрелы тех, кто участвовал в вооружённом сопротивлении в октябрьские дни. Ставшие бывшими офицеры и юнкера потянулись на Дон, где в это время начала формироваться Добровольческая армия. Из одной только Москвы, по неподтверждённым сведениям, туда перебралось более 2000 юнкеров и офицеров, участвовавших в антибольшевистском вооружённом выступлении.

«Жуткие то были дни! Все сидели, – вспоминала очевидец тех событий М. А. Рычкова, – по своим углам. Де Боде раза два была у нас в обществе каких-то офицеров. Они запирались в отдельную комнату и сговаривались о побеге на Дон.

Как-то под вечер на двор нашего дома въехал экипаж, и у нашего подъезда вылезла русская баба в тулупе, с большим платком на голове и с большими черными очками на глазах. Звонок. Мы все высыпали в переднюю. Несколько минут замешательства: очки сняты, сброшен платок, тулуп, юбка и перед нами прапорщик де Боде. Вечер провели мы в тесном кружке; на ноге племянница перевязала ей еще не зажившую рану. Рано утром де Боде исчезла. По ее желанию никто из нас не провожал ее. Ехать решила она одна». До Новочеркасска она добралась благополучно, несмотря на ещё не полностью зажившую рану на ноге. Здесь уже поучаствовавшая в боях баронесса снова заняла своё место в строю Белой гвардии. Кстати, считается, что это название вооружённых противников советской власти впервые появилось во время октябрьских боёв в Москве как противопоставление большевистской Красной гвардии.

Не приняв советской власти и сохраняя верность присяге, почти в полном составе прапорщики-выпускницы пополнили офицерские ряды в белогвардейском строю. В числе первых в ноябре 1917 года на Дону оказалась и прапорщик де Боде. В Новочеркасске шло формирование первых воинских частей Добровольческой армии на основе офицерской организации прибывшего сюда в начале ноября 1917 года генерала М. В. Алексеева. Были сформированы первые добровольческие части из офицеров и юнкеров. Однако они были малочисленны и при отсутствии всех видов снабжения и боевого обеспечения оставались практически небоеспособными.

В первых числах декабря на Дон прибыл генерал Л. Г. Корнилов, который был наделён всей полнотой военной власти на специально созванном совещании. На Рождество был объявлен секретный приказ о вступлении генерала Корнилова в командование армией, которая с того дня стала официально именоваться Добровольческой.

В те дни создаваемая армия была малочисленна. При этом только в Ростове-на-Дону находилось до 16 тысяч офицеров, пребывавших на отдыхе или лечении. Многие из них не пожелали добровольно вступить в армейские ряды и принять участие в боях. А общая мобилизация в Добровольческую армию тогда ещё не практиковалась.

Генерал Корнилов принял решение двигаться на Юг России, в сторону Кубани. Вечером 9 (22) февраля войска двинулись в 1-й Кубанский поход, позже получивший название «Ледяной». Численность Добровольческой армии составляла менее 4000 человек. Однако она состояла в основном из офицеров и добровольцев. Нижних чинов насчитывалось менее 20 процентов от общей численности. Первопоходниками стали и женщины, состоявшие в армейском строю. Из 165 женщин 15 были прапорщиками, 17 рядовыми доброволицами, 5 – врачами и фельдшерицами, 122 – сестрами милосердия и 6 – не служили в армии. Все они, и прапорщик де Боде тоже, позже получили знак отличия участника Ледяного похода на Георгиевской ленте. По другим данным, в 1-м Кубанском (Ледяном) походе участвовало 228 женщин (согласно списку участников похода).

Баронесса де Боде уже в то время слыла в войсках не только красавицей, но и храброй наездницей. Её смелости и бесстрашию в боях удивлялись даже вчерашние фронтовики. Наряду с храбростью в боях баронесса отличалась и своей особой жестокостью по отношению к пленным красноармейцам. Эту особенность характера и склонность не считаться с ценностью чужих жизней подмечали многие очевидцы её расправ и сослуживцы баронессы. Она охотно принимала участие в расстрелах осуждённых или просто оказавшихся в плену мобилизованных красноармейцев. В своих воспоминаниях «Свет во тьме» думский депутат и первопоходник Н. Н. Львов подчёркивал, что хорошо помнит эту красивую девушку в мундире прапорщика. В книге он приводит рассказ одного из офицеров, сообщившего о том, что баронесса де Боде принимала участие в расстреле осуждённых в садах кубанских станиц. Известный политик и депутат Думы от Саратовской губернии Н. Н. Львов на страницах своих мемуаров передаёт удивление офицера-рассказчика: «И представьте себе, кто принимал участие в расстреле», сказал он, «баронесса Боде».

На эту черту ожесточённости молодой аристократки обратил внимание писатель, издатель и публицист Б. А. Суворин. Он прибыл на Дон по приглашению генерала М. В. Алексеева. Участвовал в 1-м Кубанском (Ледяном) походе. В 1922 году в Париже он выпустил книгу «За Родиной: героическая эпоха Добровольческой армии 1917–1918 гг.: впечатления журналиста». Нашлось в ней место и для короткого рассказа о прапорщике де Боде. «Кроме смелости, – писал он в своей книге, – она отличалась и жестокой решимостью, свойственной женщинам. Как дико было слушать в рассказах этой молоденькой девушки (ей было лет 20) слово „убить“. Она и не только говорила».

«Де Боде хладнокровно и беспощадно расправлялась с пленными, – отмечал известный публицист и сотрудник отдела пропаганды Добровольческой армии В. А. Амфитеатров-Кадашев, – правда, никогда не подвергая их лишним мучениям. Но очевидцы говорили мне, что нестерпимо жутко было видеть, как к толпе испуганных пленников подскакивала молодая девушка и, не слезая с коня, прицеливалась и на выбор убивала одного за другим. И самое страшное в эти минуты было ее лицо: совершенно каменное, спокойное, с холодными, грозными глазами». При этом современнику не удалось избежать неточностей в изложении событий прошлого. Он почему-то назвал баронессу де Боде Ольгой и указал, что солдатом она стала из чувства мести, пересказав армейские слухи о том, что на её глазах в 1917 году мужики убили всю её семью. А её якобы спасла старая нянька. Это было расхожим объяснением её жестокости по отношению к взятым в плен красноармейцам.

Разные версии похожей истории излагали в своих воспоминаниях и другие сослуживцы прапорщика Софии де Боде. Так, участник боёв вместе с баронессой в отряде полковника Кутепова у Матвеева кургана есаул В. С. Мыльников в своих воспоминаниях «Из прошлого» приводит иную версию этой трагедии, якобы имевшей место в жизни нашей героини. Из его рассказа события развивались следующим образом. На родовое имение барона Боде напала банда. Отца с матерью убили, обеих дочерей изнасиловали. Одну добили, а Софию посчитали мертвой. После ухода погромщиков израненную баронессу отвезла к себе и выходила горничная. Поправившись, баронесса в крестьянском платье отправилась на Дон. Здесь она явилась в штаб формируемой Добровольческой армии, где рассказала о произошедшем и заявила: «Жить я больше не могу – нечем. Покончить с собой мне не позволяет моя вера, а хочу, чтобы меня убили. Прошу зачислить меня в ряды, но не сестрой милосердия, так как вот этого милосердия у меня совершенно нет, а рядовым бойцом».

Эта история, изустно передававшаяся среди добровольцев, как бы объясняла излишнюю жестокость баронессы в офицерском мундире. Однако в этих рассказах есть что-то недосказанное. Например, не указаны даже примерно дата и место этого трагического происшествия, хотя по тексту получается, что речь идёт о событиях осени 1917 года. София к тому времени уже несколько месяцев состояла на службе в Московском женском батальоне смерти, а в октябре была произведена в прапорщики. Вместе с отцом-генералом они могли оказать вполне достойное вооруженное сопротивление погромщикам, если бы они одновременно оказались дома или в усадьбе. К тому же её отец не погиб в 1917 году от рук бандитов. Он умер в 1924 году в Югославии, будучи в эмиграции. Сама же София после октябрьских боёв в Москве убыла на Дон. Так что ни отец, ни дочь не могли стать жертвами взбунтовавшихся крестьян.

Однако подобные слухи обычно из ничего не рождаются. Можно лишь предположить (с последующей проверкой на достоверность) версию, что речь могла идти о ком-то из родных братьев её отца: Владимире Андреевиче, Валериане Андреевиче или Андрее Андреевиче. Возможно, что столь печальная судьба постигла кого-то ещё из других их родственников из рода баронов Боде. В любом случае целесообразно, на наш взгляд, более подробно рассмотреть вероятность таких происшествий в роду баронов Боде. Как-то не верится, что офицеры, рассказывавшие о том, что заставило баронессу Софию де Боде взять в руки оружие и отправиться на войну, пользовались лишь слухами или информацией из источников, не внушавших доверия.

Известно, что в семье Софии де Боде вместе с ней было семеро детей. Её родной брат штабс-ротмистр барон де Боде в 1917 году состоял на военной службе в одной из столичных воинских частей. Где были в это время родители Софии и остальные её братья и сёстры, неизвестно. Хотя вскользь упоминалось, что семья генерала в то время, возможно, проживала в Москве. Так ли это было на самом деле, неизвестно.

По воспоминаниям М. А. Рычковой, София явилась к ней на квартиру в начале ноября 1917 года. Уличные бои в Москве к тому времени уже прекратились. Сдавшие оружие офицеры и юнкера были отпущены по домам. Однако уже на другой день начались аресты и репрессии в отношении противников новой власти. Большинство участников октябрьских боёв вынуждены были скрываться. Судя по тому, что баронессе на квартире Рычковой делали перевязку раны на ноге, прошло менее двух недель с момента ранения. Если бы в их имении в её присутствии случилась описанная выше трагедия, она не могла бы не поделиться своим горем со своими соратницами. Но в воспоминаниях Марии Александровны об этом нет ни слова.

Сама баронесса, как известно, с ноября 1917 года служила офицером в формируемой на Дону Добровольческой армии, а в обеих версиях драматичного пересказа она фигурирует рядовой доброволицей. Получается так, что военная биография прапорщика де Боде уже при её жизни обрела форму некой легенды, временами очень далёкой от её реальной армейской судьбы.

Существовала и ещё одна, менее распространённая версия причины мести баронессы большевикам. И она могла быть более реальной, чем те, о которых речь шла выше. В начале ноября 1917 года в Петрограде за принадлежность к монархической организации В. М. Пуришкевича был арестован и осуждён её старший брат – штабс-ротмистр барон Н. Н. Боде. Барон оказался среди заговорщиков не случайно. Ещё 28 октября он руководил захватом юнкерами Инженерного замка, манежа и телефонной станции в Петрограде. Затем он вместе с Пуришкевичем подписал 4 ноября письмо генералу Каледину с призывом идти на Петроград и обещая при его подходе к столице выступить всеми наличными силами. По поручению и на деньги Пуришкевича барон приобрел автомобиль и револьверы для нужд организации. Всё это Пуришкевич показал на допросе 27 ноября, находясь под арестом в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Сам же барон свою причастность к заговорщикам отрицал, признавая лишь, что он, не глядя, подписал письмо генералу от кавалерии А. М. Каледину. Кстати, само письмо так и не было отправлено адресату.

При обыске на квартире штабс-ротмистра изъяли банку с цианистым калием и морфий в ампулах. Опасаясь ареста, барон, как и Пуришкевич, жил не дома, а в гостинице «Россия». Здесь у него изъяли различное стрелковое оружие, включая пулемёт. Красногвардейцы нашли списки с указанием чинов и фамилий разных людей. Штабс-ротмистр признал, что изъятый перечень офицеров, юнкеров и гражданских написан его рукой и является списком его знакомых. Признал барон и то, что бланки незаполненных удостоверений от разных частей, печати и подписи на них подложны. Сделаны они были им, как пояснил офицер, для раздачи юнкерам, желавшим уехать из столицы. 26 ноября 1917 года барон де Боде подписал свои показания, видимо, не догадываясь, что поставил подпись под своим приговором.

Барону Николаю Николаевичу де Боде шёл в ту пору 21 год. Он был холост. Штабс-ротмистр лейб-гвардии Гродненского полка, служил в драгунском Псковском полку и был прикомандирован к управлению военно-воздушного флота в школьное отделение. Свои показания он давал, находясь в камере Трубецкого бастиона.

В начале января 1918 года Петроградский революционный трибунал приговорил Пуришкевича к четырем годам принудительных общественных работ при тюрьме условно. Остальные 12 осуждённых, включая барона де Боде, получили ещё более мягкое наказание. Так, штабс-ротмистр де Боде был приговорён к трем годам принудительных общественных работ при тюрьме условно. Более того, спустя несколько месяцев – в канун первомайских праздников 1918 года – все осуждённые получили амнистию со снятием судимости.

Получается, что и повода для столь жестокой мести большевикам за арест старшего брата у неё тоже не было. Ведь всё для него, как военного заговорщика, обличённого неопровержимыми доказательствами, закончилось более чем благополучно. Так что причины столь чрезмерной ожесточённости благородной девицы из семьи аристократа по отношению к пленным красноармейцам остаются загадкой до сих пор.

И тем не менее легенда о чрезвычайной жестокости баронессы де Боде к поверженным в бою солдатам Красной армии имела широкое хождение в добровольческой среде белогвардейцев. Неслучайно генерал П. Н. Краснов, ставший позже писателем, в своём романе «От Двуглавого орла к красному знамени» приводит эпизод, связанный с вымышленной героиней – баронессой Борстен. Здесь вновь приводится описание очень похожей трагедии в семье этой аристократки. «Два месяца тому назад, – читаем в романе, – на ее глазах солдаты-дезертиры сожгли ее имение, привязали ее отца к доске и бросали на землю доску с привязанным бароном до тех пор, пока он не умер и глаза не вылетели из орбит. На ее глазах солдаты насиловали ее мать и ее двенадцатилетнюю сестру. Ей грозила та же участь. Но вдали показались германские войска, и солдаты, бросив ее, разбежались. Она поклялась отомстить. Она пробралась на Дон и поступила рядовым в Добровольческую армию».

В романе рассказывается и о том, как сослуживцы относились к чрезмерной ожесточённости молодой баронессы. «Мало кто знал ее историю. Ее считали ненормальной, – пишет генерал П. Н. Краснов, – за ее суровую ненависть к большевикам, но добровольцы преклонялись перед ее сверххладнокровием в опасности». Здесь же приводится эпизод, когда она без суда и следствия расстреляла 12 пленных красноармейцев. При этом надо учитывать, что, по свидетельству современников, генерал лично не был знаком с баронессой Софией де Боде. Но так получается, что историю о ней он где-то слышал. Иногда можно встретить объяснение, что всё это слухи тех далёких лет. Возможно, и так. Но ведь слухи – это неофициальная форма существования общественного мнения. Значит, в общественном мнении добровольцев из офицеров и юнкеров такое представление о молодой красавице-баронессе существовало и принималось как объяснение её холодной жестокости. И пересказывали эти истории не полуграмотные нижние чины, а люди образованные и порой пребывавшие в высоких чинах. Поэтому, на наш взгляд, нельзя эту изустную информацию о трагедии семьи де Боде сразу же отметать как недостоверную и не подтверждённую фактами. В этой разрозненной, порой противоречивой информации о событии есть некоторые фрагменты, которые нуждаются в дополнительной проверке и уточнении.

В службе прапорщика Софии де Боде случались и серьёзные неприятности, и курьёзные происшествия. К ним можно отнести тот случай, когда она чуть было не попала под расстрел за кражу петуха в станице Кагальницкой. Причем столь суровое решение принял лично генерал Корнилов. Он приказал отдать провинившегося прапорщика под суд. Однако суд чести офицеров принял во внимание молодость и пол виновницы происшествия, а также искреннее раскаяние в неблаговидном проступке. Нарушительница спокойствия станичников получила сутки ареста, несмотря на то что главнокомандующий требовал самого сурового наказания. Для генеральской дочери и выпускницы Смольного института благородных девиц этот конфуз был не первым случаем. «Про нее рассказывают, – записал в своём дневнике В. А. Амфитеатров-Кадашев, – много смешного: как Корнилов поймал ее за хорошим делом – носилась на коне по улицам занятого села и на лету шашкой смахивала головы гусям, – и как Верховный чуть не предал ее суду за мародерство. Дело, конечно, обошлось…»

Как и в иных рассказах о легендарной баронессе, описание этого случая тоже имеет свои вариации. Одна из них сохранилась в изложении начальника хозяйственной части Добровольческой армии, первопоходника Л. В. Половцова в его воспоминаниях «Рыцари Тернового венца». Правда, в его изложении та ситуация выглядит несколько иначе. Изложим её описание кратко и своими словами. Генерал Корнилов, проезжая по улице, увидел, как около казармы молодой офицер режет петуха. Он поинтересовался, где тот взял птицу. Узнав, что петух был украден, командующий распорядился арестовать виновного и отдать под суд. За него просили, ставя в пример его храбрость в боях, но Лавр Георгиевич был непреклонен. Он понимал, чем грозят его малочисленному войску попытки мародёрства в отношении местных казаков. Виновник же утверждал, что готов был заплатить, но не нашёл хозяев. Свидетели всё подтвердили. Суд отметил, что виновника следовало бы разжаловать в рядовые, но ввиду боевых заслуг предложили ограничиться арестом. Корнилов, покачав головой, решение утвердил. Провинившимся офицером была дочь генерала де Боде, всегда говорившая о себе только в мужском роде.

Стало ли всё это для неё суровым уроком, утверждать не станем. Но больше такого в военной жизни баронессы не случалось. Служила она исправно, без нареканий. Сначала была в строю отряда полковника А. П. Кутепова и участвовала в жестоких боях с Красной армией у Матвеева кургана на Дону. Затем в составе Отдельной конной бригады под командованием генерала И. Г. Эрдели принимала участие в конных атаках на Кубани.

Короткая, но яркая жизнь «легенды Белого движения» баронессы Софии де Боде, ставшей офицером Добровольческой армии, до сих пор вызывает интерес у наших соотечественников в стране и за рубежом. История Гражданской войны, после окончания которой минуло столетие, до сих пор отдается острой болью в сердцах русских людей. Герои тех лет и их судьбы должны оставаться не только на скрижалях истории, но и в памяти потомков.

Обратимся к полузабытым страницам прошлого, чтобы перелистать завершающие страницы героической жизни и смерти красавицы-аристократки, сложившей голову в бою за свою Россию и своё представление о её будущем пути.

В первых числах марта 1918 года, как вспоминал участник тех тяжёлых боёв под Екатеринодаром генерал Богаевский А. П., «ко мне подлетает карьером одетая в черкеску баронесса Боде, служившая ординарцем в нашей коннице, отчаянно храбрая молодая женщина, впоследствии убитая во время атаки генерала Эрдели под Екатеринодаром». Большинство её современников указывали на то, что погибла она, как и подобает офицеру, в бою. Известный писатель и издатель, первопоходник Б. А. Суворин в своей книге «За Родиной» также приводит описание гибели баронессы в боях под Екатеринодаром. «Она погибла под Екатеринодаром, – читаем в его книге, – во время лихой, но все же не приведшей к желаемому результату конной атаки, в так называемых „Садах Екатеринодара“». Так среди местных жителей назывались окраины и предместья столицы Кубани.

В бою под ней была убита лошадь. В горячке боя и в состоянии боевого азарта она пешком бросилась догонять своих сослуживцев. Скорее всего, именно в это время она была тяжело ранена или убита. Факта её гибели никто после не мог подтвердить, поскольку мёртвой её никто на поле боя не видел. В то же время следует отметить, что в тот же день, столкнувшись с превосходящими силами Красной армии, белая кавалерия отступила. Свою главную задачу по спасению от разгрома отходящих частей Добровольческой армии кавалерия генерала Эрдели выполнила, понеся при этом тяжёлые потери. Но и при отступлении белой конницы никто не обнаружил прапорщика де Боде. Согласно основной версии, через полгода её тело было найдено и с почестями похоронено в Екатеринодаре. Всё это произошло уже во время второго победного Кубанского похода.

Есть и другие свидетельства, позволяющие предполагать, что баронесса погибла в кавалерийской атаке генерала Эрдели при первом штурме Екатеринодара, в предместье Сады. По воспоминаниям многих добровольцев, в той конной атаке под ней была убита лошадь. Однако она смогла встать и в боевом азарте побежала догонять атакующих, скакавших впереди. Вполне возможно, София надеялась поймать лошадь без седока или рассчитывала на то, что кто-нибудь из своих кавалеристов подхватит её на ходу и вывезет в безопасное место. Однако, судя по всему, ничего из этого не получилось. Затем был приказ об отступлении от генерала Деникина, принявшего командование армией после гибели Л. Г. Корнилова. И всем уже было не до поиска потерявшейся в бою женщины-прапорщика. Дальше этот боевой эпизод становится всё менее понятным и достоверным. Дело в том, что никто из добровольцев не видел, когда и в какой ситуации она погибла. Одни считали, что она погибла, сраженная пулей. Другие уверяли, что она была зарублена красноармейской шашкой.

Считается, что баронесса де Боде погибла в тот же день, что и генерал Корнилов. Однако дата её смерти не установлена документально. Нет и свидетельских подтверждений факта смерти от её сослуживцев. Мёртвой её в те дни никто не видел. Более того, тело баронессы якобы обнаружили лишь спустя несколько месяцев. Никаких подробностей относительно того, когда и при каких обстоятельствах это произошло, ни в то время, ни позже не приводилось. Лишь указывалось, что в августе 1918 года после занятия Екатеринодара Добровольческой армией останки её и некоторых других добровольцев были найдены и похоронены в этом городе. Однако место погребения до сих пор не установлено.

Кстати, никто не припомнил и того, было ли проведено её опознание и есть ли тому какие-то подтверждения.

Вместе с тем из воспоминаний В. А. Амфитеатрова-Кадашева вытекает, что в том мартовском бою баронесса де Боде осталась жива. Более того, он записал в своём дневнике, что летом 1918 года после возвращения Добровольческой армии на Дон генерал Марков вспомнил прошлую историю с гусями и отправил баронессу в чине прапорщика на две недели на гауптвахту. Руководящий работник армейского отдела пропаганды, в нашем представлении, был человеком весьма информированным во всех отношениях. Следует упомянуть, что и боевой эпизод, связанный с гибелью прапорщика де Боде, он излагает по-иному. С его слов, погибла баронесса действительно в 1918 году, но в другом месте и в другое время. Она была зарублена, с его слов, в схватке с «красными казаками» Ф. К. Миронова под селом Белая Глина. Судя по всему, произошло это в конце лета 1918 года в период 2-го Кубанского похода. В результате успешного наступления в августе Добровольческая армия заняла Екатеринодар.

Из приведённых свидетельств современников можно принять в качестве достоверной информации следующие факты. Баронесса София де Боде погибла в бою под Екатеринодаром в 1918 году. Точную дату, обстоятельства смерти и место её захоронения ещё предстоит установить историкам, краеведам и всем тем, кто неравнодушен к истории своего Отечества и стремится заполнить пробелы на её героических страницах.

В известном Ледяном походе Добровольческой армии из Ростова-на-Дону на Кубань приняли участие 15 (по другим сведениям – 17) женщин-прапорщиков. Если брать за основу утверждение М. А. Рычковой о том, что из Александровского военного училища их было выпущено 25 человек, то надо признать, что судьба некоторых из них до сих пор остаётся неизвестной. Одна выпускница погибла в октябрьских боях на улицах Москвы. Как сложилась судьба ещё как минимум семи женщин-прапорщиков, можно только предполагать. Возможно, кто-то погиб по пути на Дон. Некоторые из них после ужасов уличных боёв могли просто снять военную форму и отправиться домой. К сожалению, остаются неизвестными и их фамилии, хотя общий список женщин-юнкеров, конечно же, сохранился в архивах Александровского военного училища.

При этом и в судьбах тех, кто благополучно добрался до Дона и вступил в Добровольческую армию, тоже есть белые пятна. Из 15 (или всё-таки 17?) прапорщиков-доброволиц на фронтах Гражданской войны на Юге России, по неполным данным, погибли девять женщин-офицеров, выпущенных из стен Александровского военного училища. А позже ещё двое из них, оказавшись в тяжёлых условиях в эмиграции, покончили жизнь самоубийством. Сведения об оставшихся в живых и коротавших свои дни в эмиграции противоречивы и часто недостоверны. В большинстве случаев это безымянные упоминания о женщинах-доброволицах на страницах воспоминаний участников Белого движения.

Что касается военной судьбы прапорщика Софии де Боде, то известно, что в ноябре 1917 года она благополучно добралась до Дона. Там на основе офицерской организации генерала Алексеева уже началось формирование вооружённых сил сопротивления большевизму, которые позже получат наименование Добровольческой армии. Чем прапорщик де Боде занималась всё это время в Ростове-на-Дону до прибытия генерала Корнилова и позже, до ухода белогвардейцев в ночь на 10 февраля 1918 года в 1-й Кубанский (Ледяной) поход, тоже до сих пор не выяснено. Не оставила она и своих впечатлений первопоходницы о тех трудностях и лишениях, которые приходилось ей преодолевать на этом тяжёлом марше, сопряжённом с непрерывными боями.

Наш краткий исторический очерк о судьбе легенды Белой армии баронессе прапорщике де Боде показал, что её биография до сих пор полна социальных мифов, недостоверных пересказов, искажённых описаний событий и фактов. Надеемся, что малую толику белых пятен её необычной линии жизни нам удалось устранить и восполнить.

Как-то удивительно быстро соратники и однополчане по Белой армии забыли о своей легенде. После её гибели в бою о героической баронессе практически не вспоминали. Оно и понятно. Ведь не до сантиментов было, когда решалась судьба России и шла кровопролитная борьба между красными и белыми.

До наших дней сохранилось мало воспоминаний и свидетельств людей, лично знавших эту девушку-офицера необыкновенной судьбы. Да и в них, как мы убедились, оказалось немало исторических неточностей и недостоверных фактов.

Странным образом в биографии знатной аристократки оказались столь значительные пробелы. Целые страницы её жизни оказались утраченными или нуждающимися в документальном уточнении и исправлении.

Удивительно, но до сих пор не обнаружены либо не опубликованы документы, проливающие свет на провалы в изложении её линии жизни.

До сих пор остаются неизвестными её день и месяц рождения, что является редким случаем для дворянских семей. Кстати, она сама о дате своего рождения не упоминала, как и о своих именинах. Обычно эти события торжественно отмечались в семьях аристократов. Неизвестно, когда и в какой церкви она крестилась, поскольку упоминается, что она была православной. Возможно, поэтому до наших дней никто не обнаружил метрические книги, которые вели приходские священники, внося записи о рождении и крещении детей. Нет ясности и в вопросе, где конкретно появилась на свет баронесса София – в Симбирске, где в ту пору служил её отец, или где-то в родовом имении, которое, по некоторым сведениям, находилось в Саратовской губернии.

Не обнаружены какие-либо сведения или фотографии, относящиеся к периоду её учёбы в Смольном институте благородных девиц. Судя по тому, что шифр она не получила, баронесса не попала в список лучших выпускниц. Не вспоминала она ничего о своей жизни в институте. Не упоминала и того, что там же в младшем классе училась её сестра Кира. Кстати, о детях барона Н. А. Боде известно крайне мало. Если бы не судебное разбирательство с членами подпольной монархической организации во главе с Пуришкевичем в ноябре 1917 – январе 1918 года, то имя её старшего брата штабс-ротмистра Николая Николаевича де Боде также осталось бы в тени истории. По некоторым данным, в баронской семье было семеро детей. Пол, возраст и имена других четверых детей остаются неизвестными. Как и места проживания семьи в России и в эмиграции.

Остаётся загадкой и то, чем занималась баронесса София после окончания обучения в Смольном институте до записи доброволицей в Московский женский батальон смерти. Иными словами, выпадает целый период её жизни с весны 1914 года до лета 1917 года. По неподтверждённым сведениям, она якобы в течение восьми месяцев находилась вместе с отцом на фронте Первой мировой войны. И не просто там пребывала, а служила в конной разведке. Выше были изложены наши сомнения по этому поводу. Судя по приведенному эпизоду, между отцом-генералом и дочерью были тёплые и доверительные отношения. Но сама баронесса София нигде об этом не упоминала. Как и о том, когда и где она обучилась верховой езде, а также хорошему владению огнестрельным и холодным оружием. Конечно, определённую стрелковую подготовку она получила в период обучения на краткосрочных курсах подготовки прапорщиков в Александровском военном училище. Однако там готовили пехотных офицеров военного времени, и кавалерийской выездке они не обучались. Кстати, и о своем юнкерском периоде жизни, о каких-то дружеских отношениях с другими девицами-юнкерами она тоже не вспоминала. Не обнаружены и её фотографии этого периода, хотя есть немало групповых и одиночных изображений выпускниц, пребывавших уже в офицерском звании.

В большинстве публикаций о баронессе Софии де Боде использованы два её изображения в военной форме. На первом снимке в профиль она одета в казачью бекешу без погон и офицерскую папаху. Судя по форме одежды, фото сделано в зимнее время. Но немало авторов публикаций считают эту фотографию студийной и постановочной. В качестве иллюстрации часто используется и фрагмент киносъёмки благословления патриархом Тихоном московских доброволиц женского батальона смерти летом 1917 года. Одна из них смотрит прямо в камеру. Некоторые авторы приводят эту фотографию как изображение доброволицы Софии де Боде. Но как-то не сочетается изображение этой доброволицы в мешковатом, не подогнанном солдатском обмундировании с представлением об утончённой аристократке с манерами выпускницы Смольного института. К тому же на фото у неё прямые волосы, а не кудри, как отмечали все знавшие её люди.

Уже в наши дни предпринималась попытка представить современникам информацию о жизни и гибели баронессы Софии де Боде в посвященном ей документальном фильме. Кинолента «Баронесса де Боде – легенда Белой армии» была снята по заказу ТВЦ в 2007 году и впервые вышла на этом же телеканале.

К сожалению, в 40-минутном фильме о главной героине рассказано, на наш взгляд, не так много. Конечно, есть в фильме ссылки на мемуары её сослуживцев по Добровольческой армии. Рассказано о геройском поведении баронессы во время октябрьских событий в Москве и в боях на Юге России. Но, к сожалению, ничего не было сказано о её семье и прежней жизни. Вырванная из общей линии жизни хроника её военной судьбы не даёт полного представления о том, как аристократка и выпускница Смольного института оказалась в окопах Гражданской войны.

Среди офицеров-добровольцев баронесса слыла красавицей и отчаянным храбрецом. У неё, наверное, было немало поклонников и тайных воздыхателей. Её имя воспевали в стихах. Считается, что свой романс «Я не знаю, кому и зачем это нужно» А. Вертинский посвятил баронессе де Боде и юнкерам, погибшим в боях в Москве в конце октября – начале ноября 1917 года.

Позже одна из выпускниц Александровского военного училища прапорщик Надежда Заборская написала пронзительные стихотворные строки, которые адресовала «женщинам-александровкам», отдавшим молодые жизни в боях с Красной армией. Она писала:

И опять же ни слова о девичьих чувствах, романтических встречах или любовных приключениях. Ведь об этом в девичестве мечтают многие. Видимо, на войне все эти лирические чувства были подавлены чувством воинского долга, усталостью от смертельных схваток и кровавых картин повседневных боёв. Большинство из девушек-прапорщиков погибли, так и не познав счастья любви и семейной жизни. Лишь некоторые из них спаслись и пытались наладить свою жизнь в эмиграции. Оказалась за рубежом и автор приведённых стихотворных строк прапорщик Надежда Заборская. Не выдержав тягот и лишений жизни на чужбине в Парагвае, она застрелилась.

Как бы сложилась жизнь самой Софии де Боде, если бы ей удалось пережить ту страшную кавалерийскую атаку, неизвестно. Возможно, она оказалась бы вместе с отцом в эмиграции в Югославии. Но как бы то ни было, на родине до сих пор о ней помнят и чтут её былые боевые заслуги.

Наши современники посвящают ей свои стихи, в которых слова восхищения смешиваются с горечью ранней гибели юной баронессы. Так, актёр и поэт Константин Фролов-Крымский посвятил прапорщику Софии де Боде такие строки:

И завершает поэт своё стихотворное посвящение словами:

Свои стихи, положенные на музыку, посвятил ей и другой наш современник – Владимир Невярович. В этой песне есть такие строки:

И опять всё про подвиги, чувство долга и скорбный путь воина. Видно, на войне не было у неё времени на личную жизнь. Ни о каких романтических историях ни она сама, ни её сослуживцы и современники не упоминали. Причём ни при жизни прапорщика Софии де Боде, ни после её гибели в жестокой схватке. Видимо, эта сторона её жизни так и останется тайной для потомков.

Надеемся, что в нашем коротком очерке о жизни и необычной военной судьбе легенды Добровольческой армии прапорщика Софии де Боде нам удалось уточнить некоторые факты её биографии и восполнить некоторые страницы в её линии жизни.

После октябрьских событий 1917 года военные дороги женщин-фронтовичек и доброволиц женских воинских частей разошлись. Кто-то из них направился в ряды белогвардейцев. Кто устал от войны, просто сняли военную форму и стали жить обычной гражданской жизнью. Были и такие, кто волею судеб оказывались в рядах Красной армии. О них известно меньше, чем про судьбы их прежних сослуживиц, оказавшихся в белых армиях. Оно и понятно. Такое прошлое вызывало подозрения у новой власти, поэтому о прежней службе предпочитали молчать.

Одной из тех, кто перешел на сторону советской власти, стала и георгиевский кавалер Антонина Пальшина. Жизнь её, как она позже вспоминала, в ту пору была полна опасностей. Довелось ей побывать в большевистском подполье и повоевать против колчаковцев на своей малой родине. Затем работа в ЧК и участие в боях в составе Конармии Будённого. После трудилась на разных участках гражданской жизни. В годы Великой Отечественной войны вместе со всеми вносила свой вклад в приближение Победы. В послевоенные годы до пенсии работала медсестрой. Была знакома со многими советскими космонавтами. Участвовала в военно-патриотической работе среди молодёжи и школьников. В общем, жила насыщенной и интересной жизнью.

В конце 1900-х годов журналист А. Артамонов получил доступ к обнаруженным в Сарапуле собственноручно записанным воспоминаниям А. Т. Пальшиной-Придатко. Шесть тетрадок в линейку и клеточку, в которых эта героическая женщина, как могла, без прикрас и литературных изысков, описала свою непростую жизнь и военную судьбу. Дневники «бабушки военной» в виде очерка были опубликованы к её 100-летию в газете «Удмуртская правда». Кстати, в газетной публикации упоминаются лишь две тетрадки с воспоминаниями, датированные 1958 и 1971 годами.

Судьба других четырёх тетрадок в статье не раскрывается. Перелистаем страницы непростой биографии героини Первой мировой и Гражданской войн, вставшей в ряды защитников Советской республики.

Как вспоминала Антонина Тихоновна, родилась она 8 (21) января 1897 года в деревне Шевырялово Сарапульского уезда Вятской губернии в бедной крестьянской семье. Её мать звали Пелагеей, а отца – Тихоном Степановичем. Мать умерла после родов, оставив на руках у отца семерых детей: троих девочек и четверых мальчиков. Вдовец вскоре снова женился, но не совсем удачно. Мачеха с первых дней неприветливо относилась к чужим детям. Даже ела она отдельно, а не вместе с детьми. Отец всё это видел и сильно переживал.

Жители деревни относились к приходу Сарапульского Вознесенского собора, который находился в 10 верстах. Правда, в деревне с давних пор была часовня, но она своего прихода не имела. Только по большим праздникам в ней совершались богослужения и проводились церковные обряды. Позже часовня была снесена, а на её месте построили новую церковь.

В 1900 году в деревне была открыта школа грамотности. Размещалась она в квартире, которую нанимало Сарапульское уездное отделение. Спустя три года на средства учебного комитета при Святейшем правительствующем синоде было построено отдельное здание церковно-приходской школы с квартирой для учителя. Заведовал школой протоиерей В. Брежнев. Законоучителем был местный священник В. Шитов, а все остальные предметы преподавал учитель из бывших семинаристов С. Виноградов.

В церковно-приходскую школу (далее – ЦПШ), с её слов, она пошла раньше срока. Уже в 6 лет она сидела за партой, хотя ученицей официально не считалась. Была, как определил её положение учитель – «незаписанной». Место ей отвели за последней партой в комнате, которая служила классом.

Школа, как вспоминала позже Антонина Тихоновна, размещалась в отдельной комнате в квартире учителя. Там стояло несколько парт, стол и табурет для учителя. На стене висела карта и доска для записей. Вечерами учили уроки на кухне при свете лучины. Керосин стоил дорого, и его расходовали бережно. Помещение школы плохо отапливалось, поэтому зимой ученики мёрзли на занятиях.

Зато летом было раздолье. Можно было ходить в лес за ягодами и грибами. Да и цветы собирать было интересно. К тому же Тоня старалась как можно реже попадаться на глаза мачехе. Та за шалости и малые провинности, бывало, не раз детей колотила. Тоня поэтому всячески избегала таких неприятностей. Но бывали и у неё детские огорчения. Из обувки у неё были только лапти, тогда как ровесницы щеголяли в туфлях и ботинках. Дед, к которому она обращалась с такими вопросами, мудро отвечал, что всё у неё ещё будет. Надо только хорошо учиться и постигать грамоту. Тогда будет у неё жалованье, как у учителя. Можно будет купить всё, что пожелает. И она старалась. Школу окончила среди лучших, с похвальным листом. Упоминала Антонина Тихоновна и о том, что в детстве пела в церковном хоре.

Школьный учитель о ней хорошо отзывался и считал её способной ученицей. Он даже предлагал за казенный счет отправить 10-летнюю Тоню учиться в город, но в семье решили, что ей уже пора заняться делом и для неё найдётся работа по дому. В то время умер отец и осиротевшим детям было не до учёбы. Так и осталась она с тремя классами церковно-приходской школы.

Росла она девочкой подвижной, с мальчишечьими повадками. Понравилось ей ездить верхом на полуторагодовалой кобыле Маруське. И по улице на ней каталась, и даже в ночное ездила. Позже она будет вспоминать об этом деревенском развлечении как о хорошей верховой подготовке, позволившей ей на войне на равных быть в казачьем строю. Конечно, это было большим преувеличением, поскольку молодые казаки с детства занимались конной и военной подготовкой, которая была несопоставима с катанием на рабочей, не верховой, лошади по двору и деревенской улице.

Жизнь в бедной многодетной крестьянской семье была тяжёлой. Надо было постоянно думать о хлебе насущном. Странно, но в её воспоминаниях мало имён родственников, нет имени и мачехи тоже. Хотя и упомянула, что осталась сиротой в раннем детстве. Из старших сестёр и четырёх братьев она по-доброму вспоминала только сестру Паву. Упоминала и старшего брата Михаила. А вот о других братьях и сёстрах – ни слова. Да и имени своего деда она тоже не упоминала.

Мачеха почему-то сразу невзлюбила старшую сестру Паву, которой доставалось от неё больше всех. Кстати, имя Пава (сокращённое от Павлина) считается католическим и было редкостью в российской глубинке. А для маленькой Тони она была самым близким человеком в большой семье. Но в 15 лет сестру отдали учиться портняжному делу в Воткинск, подальше от дома. Да и мачехе с глаз долой. Спустя время Пава вышла замуж и перебралась в город Сарапул. Потом взяла к себе Тоню.

Сестра сначала отдала её на подработку и в учение обувному мастерству к сапожнику. Но дело не заладилось, поскольку тот ничего не платил девочке за работу. Потом она мыла шерсть на фабрике Дедюхина, где её тоже не всё устраивало. Решила Пава сама обучить сестру портновскому делу. Вскоре способная девица стала неплохой швеей. Теперь они шили уже вдвоём, выполняя заказы сарапульских купцов Ушеренко и Бера.

В 1913 году в возрасте 16 лет Антонина втайне от сестры неожиданно уехала в Баку, где жила их родная тетка – сестра отца. Причины такого решения, кроме, пожалуй, варианта поиска лучшей жизни, ни она сама, ни авторы многих публикаций о ней не приводят. Сама же героиня в рассказе об этом эпизоде своей жизни ограничилась лишь короткой строкой в воспоминаниях: «В 16 лет я уехала искать свое счастье в Баку, где жила сестра моего отца». Возможно, для этого были и другие причины, о которых наша героиня умолчала. Но сомнения посеяла…

Этот факт из её биографии наводит на разные размышления. Чем была вызвана необходимость столь дальней поездки – более 2500 верст? Был ли у неё паспорт или какие-то другие личные документы в возрасте 16 лет? К сожалению, нашим современникам мало что известно о некоторых периодах жизни этой женщины-воина. К этим пробелам в её биографии можно отнести и бакинский период жизни Антонины Пальшиной. Она весьма скупо упоминала, что это был долгий путь пароходом по Каме и Волге до Астрахани. Весь путь в её воспоминаниях был отражён в паре коротких диалогов с коком парохода. В Астрахани девушка пересела на пароход до Баку. А вот сколько дней она была в пути, какие впечатления оставила у неё эта первая столь далёкая поездка, что привлекло её внимание – ничего этого, к сожалению, она нигде не указала. Вот и получается такая незадача. Долгие годы говорят и пишут о её подвигах и героической жизни, сочинили в её честь оперу и поэмы, написали книги о ней и картины. Недавно установили ей памятник на малой родине. А вот полную биографию этой героической женщины написать всё как-то не случалось.

Теперь, спустя более века, приходится по крупицам восполнять белые пятна и пропуски в её непростой биографии. Думается, в этом в первую очередь заинтересованы её внуки и другие родственники, а также историки, краеведы и все те, кто интересуется судьбой этой героической женщины.

В качестве нашего вклада в общую копилку «добрых дел» по восстановлению исторической истины попробуем провести историческую реконструкцию фрагмента биографии А. Т. Пальшиной, связанного с её переездом из Сарапула в Баку.

В навигацию 1914 года все водные почтовые и грузопассажирские перевозки по Каме, Волге и морские перевозки по Каспийскому морю осуществляло пароходное общество «Кавказ и Меркурий» и «Восточное» Волга – Кама.

Суда общества «Кавказ и Меркурий» и Восточного общества в навигацию 1914 года осуществляли следующие почтово-пассажирские перевозки: по Волге и Каме – 17 пароходов (ежедневно скорая почтовая линия), Нижний – Астрахань – 14 теплоходов (ежедневно скорая почтовая линия), а также по Каспийскому морю – 15 пароходов. Кстати, капитана парохода тогда именовали командиром.

Существовала и самостоятельная пассажирская линия. Движение по ней обеспечивали 8 пароходов, из расчета 4 отправления в неделю. По пассажирскому билету можно было бесплатно провести 1 пуд (16 кг) багажа. Сверх этого веса – оплата за каждые 10 фунтов (около 4 кг). Кстати, какие вещи были у Антонины с собой и сколько, неизвестно. Но то, что какой-то скарб у неё всё-таки был, это очевидно.

В своих воспоминаниях Антонина Пальшина упоминала, что на пароходе она помогала коку готовить еду для пассажиров, поэтому вряд ли она пользовалась услугами буфета. При этом непонятно, ехала ли она по билету 3-го класса (самый дешёвый) или «с оказией», поскольку она нигде не упоминала, откуда у неё оказались немалые по тем временам деньги на поездку. По нашим оценкам, исходя из маршрута и действовавших тогда пассажирских тарифов, билет в каюту 3-го класса от Сарапула до Баку стоил примерно 25–28 рублей без учёта платы за багаж и других путевых расходов.

Если же ей приходилось оплачивать ещё и еду в буфете, то её затраты значительно выросли бы. Например, для пассажиров 3-го класса еда подавалась за деньги:

– щи с говядиной и фунт черного хлеба – 20 коп с персоны;

– щи с говядиной без хлеба – 15 коп.;

– картофель жареный без хлеба – 8 коп.;

– печенка – 8 коп.;

– черный хлеб 1 фунт – 5 коп.;

– черный хлеб ½ фунта – 3 коп.;

– щи рыбные без хлеба – 12 коп.;

– каша без хлеба – 12 коп.;

– поджаренная рыба без хлеба – 10 коп.

Можно было по договоренности с буфетчиком приготовить еду из провизии пассажира, но вряд ли 16-летняя пассажирка была столь предусмотрительна и практична. А вот кипяток в свою посуду на пароходе можно было набрать бесплатно.

Пароходы отходили от речных пристаней по местному времени. Через Сарапул еженедельно проходили 4 парохода, следовавшие из Перми. Отправка парохода от причала Сарапула по расписанию была в 6 час 45 мин вечера. Далее почти 30 остановок и около 1000 верст пути до Нижнего Новгорода. Пересадку на Астрахань она делала, скорее всего, в Н. – Новгороде. Хотя возможны были и другие пункты пересадки.

Пароходные часы на речных пароходах выставлялись по Нижегородскому времени.

Пароходный распорядок жизни определялся по пароходным часам. Если только она не спала где-то на камбузе или в иных служебных помещениях на речном пароходе, то ей пришлось бы, как минимум, арендовать за 50 коп. тюфяк с чистым чехлом и пользоваться им в течение всего рейса. Постельное белье, а также полотенце с мылом получали у буфетчика за особую плату.

Когда наконец-то добрались до Астрахани, то кок попросил её подождать его на причале, обещая устроить в «хорошие руки». Однако Антонина ждать своего благодетеля не стала и решила самостоятельно продолжить свой путь. Она нашла причал, от которого пароходы отправлялись в Баку. Выяснила, что по Бакинскому времени из Астрахани с 1 мая по 1 октября ежедневно в 10 утра отходил нужный ей пароход. И на другой день в 4 часа дня она уже была в Баку.

Как потом Антонина Тихоновна вспоминала, тётку дома она не застала – та на лето куда-то уехала. А её сын женился и жил где-то в порту. Возможно, всё так произошло потому, что никаких конкретных договоренностей с тёткой о времени приезда Антонины в Баку не было? Иначе события развивались бы в ином ключе. В любом случае ситуация для неё складывалась неблагоприятно. Каким образом столь быстро приезжая девица обустроилась в большом, незнакомом ей кавказском городе и даже нашла работу, она не рассказывала. На работу она устроилась в булочную. Когда и в качестве кого, тоже неизвестно.

Есть и иная версия её бакинской жизни. Писатель В. В. Веденеев в своей книге «100 великих тайн России ХХ века» пишет о том, что нужда погнала её на заработки в Баку, где она «устроилась прислугой в семью важного банковского чиновника». Опять же здесь возникают вопросы. В прислуги в богатые дома брали проверенных работников по рекомендациям. Да и без документов тоже, скорее всего, её не приняли бы.

Упоминается о бакинском периоде жизни А. Пальшиной и в издании «За счастье народа». При этом указывается, что она работала мукосейкой на хлебозаводе Ананьянца. Возможно, что за то время, что она жила в Баку, ей пришлось менять места работы в поисках большего заработка. К сожалению, эти события и даты не были выверены при жизни нашей героини. В наши дни сделать это значительно труднее, если не считать, что некоторые факты могли быть просто стёрты временем.

Таких значительных разночтений, неточностей и откровенных небылиц в биографии женщины-воина, к сожалению, до сих пор остаётся немало. На многие вопросы нет достоверных ответов. Например, откуда у неё нашлись немалые деньги на дальнюю дорогу и на жизнь в незнакомом городе? Создаётся впечатление, что здесь что-то недосказано в её биографии. Такие важные решения о поездке почти за 2500 вёрст и их объяснение просто поиском «лучшей жизни» выглядят не вполне убедительно. Возможно, что-то случилось в семье сестры, о которой она позже почти не вспоминала. Странно, но Антонина нигде не упоминала не только о дальнейшей судьбе мачехи, но и о житье-бытье других своих братьев и сестёр. Возможно, какая-то информация на сей счёт хранится в архивах и личном фонде А. Т. Пальшиной в местном краеведческом музее. Как сообщалось в СМИ, в экспозиции и в запасниках хранится более 300 наименований единиц хранения вещей, ранее ей принадлежавших или каким-то образом связанных с её жизнью. Тогда есть смысл опубликовать ранее неизвестные подробности, чтобы снять вопросы по определённым периодам жизни нашей героини. Да и сухие строки её биографии, которые в некоторых местах выглядят весьма скупо, фрагментарно и с серьёзными пробелами, наполнятся духом того времени и жизнью этой необычной женщины.

Казалось бы, всё в бакинской жизни Антонины постепенно наладилось. Она устроилась на работу, как-то упорядочился её быт. Но тут грянула Первая мировая война. После объявления о начале войны в июле 1914 года в её жизни опять что-то переменилось. Ранее она не выказывала каких-то стремлений попасть в армию. Да и мотивов страстной патриотки и защитницы Отечества она не демонстрировала до этих роковых дней. В каких-либо партиях и движениях, насколько известно, она тоже не состояла и в общественно-политической жизни не участвовала. В силу своей малограмотности (три класса ЦПШ) и отсутствия интереса чтением литературы и газет она тоже не увлекалась. Родных и знакомых среди военных она не упоминала. И вдруг такой порыв – бросить всё, переодеться мужчиной и любым путём попасть в действующую армию.

Далее опять начинаются загадки и предположения, поскольку фактического материала в её автобиографии и в опубликованных журналистом А. Артамоновым её воспоминаниях удивительно мало. Не всё понятно и с началом её армейской службы. Она вспоминала, что обманным способом, назвавшись мужским именем Антон, поступила добровольно в армию. Тогда таких случаев было немало. Девицы и молодые женщины, движимые патриотическим порывом, выбирали этот путь к заветной армейской шинели. Но какой мотив был у Антонины?

На страницах книги В. Веденеева сделаны попытки как-то объяснить её интерес к военному делу. Он пишет, что по дороге на базар девушка часто сворачивала в порт, где полным ходом шли военные приготовления. Войска «ехали на Южный фронт, который в народе и газетах успели окрестить Турецким». Внезапно проявившийся её повышенный интерес к военной службе привёл к тому, что «к концу сентября Антонина твердо решила уйти на войну». Внимательный читатель сразу же обратит внимание на неточности в приведённом тексте. Ведь до 2 ноября 1914 года такого фронта не было, как и боевых действий между Россией и Турцией. С началом боевых действий этот фронт получил название Кавказский. Турецким его позже стали называть неофициально. А вот Южным этот фронт никогда не был. Но эта неточность, связанная с началом войны с турками, приводится на основании якобы воспоминаний самой Антонины Тихоновны. Видно, с датами и последовательностью событий она немного напутала.

Как бы там ни было, осенью 1914 года Тоня приняла окончательное решение уйти на войну. Она считала, что может воевать не хуже парней. Верхом ездит хорошо, метко стреляет, да и смелости не занимать. Решившись, девушка начала действовать. Правда, когда и где она научилась метко стрелять, не уточняется.

Хозяйка заплатила за месяц работы, и Антонина отправилась на толкучку, где купила поношенную солдатскую форму. Спрятала покупки в корзину и незаметно пронесла в хозяйскую квартиру. Сапоги и фуражка с грехом пополам годились, а вот форму пришлось тайно ночами перешивать, чтобы подогнать по фигуре. Теперь её выдавали только длинные волосы. И она безжалостно их обкорнала ножницами. Но получилось плохо. Пришлось вообще наголо остричься в парикмахерской. Из зеркала на неё удивлённо смотрел худой, немного курносый паренёк в лихо заломленной набекрень солдатской фуражке. Назад пути уже не было, так что – прощай, город Баку! Впереди была неизвестная ей Закавказская железная дорога. До станции Сарыкамыш от Баку было более 1000 вёрст. Как Антонина преодолела столь долгий путь, она нигде не вспоминала.

Оставим пока в стороне описания её хлопот по покупке и подгонке поношенной солдатской формы. Для швеи с её опытом это была несложная задача. Странно, но окружающие не отреагировали на её столь радикальные перемены во внешности – будь то в булочной или в барском доме. В те времена женщин стригли наголо, чаще всего при заболевании тифом. Тем не менее в её случае всё как-то обошлось.

Историк С. Н. Базанов изложил её действия в Баку при поступлении на военную службу следующим образом. «Облачившись в купленную на базаре поношенную солдатскую форму, в сентябре 1914 года Антонина пришла на призывной пункт, где записалась добровольцем Антоном Тихоновичем Пальшиным. После прохождения курса военного обучения, – читаем на страницах „Военно-исторического журнала“ за 2001 год, – она вместе с другими новобранцами была направлена на Кавказский фронт в одну из кавалерийских частей». Однако это совсем не соответствует тому, что изложено в воспоминаниях самой А. Т. Пальшиной-Придатко.

По версии В. Веденеева, переодетая солдатом Антонина села на поезд в сторону фронта, назвавшись добровольцем Антоном Пальшиным. Здесь тоже нестыковка в фактах. Ведь на фронт она отправилась с купленным конём, а в поезде оказалась без него. Во всяком случае, о коне она в своих воспоминаниях упоминала лишь то, что купила его на рынке. А где это было – в Баку или уже в Сарыкамыше, она не уточняла. Документов при посадке в поезд, как отмечалось, у неё никто не спросил. Отметим этот факт как необычный, но допустимый в неразберихе начального периода войны. Доехала она, с её слов, до конечной станции Сарыкамыш, где увидела казачий обоз, двигавшийся в сторону фронта. По другой версии, она шла пешком к местам боёв. Есть и вариант описания, как она уже верхом на коне пристала к казачьему обозу. Как всё обстояло на самом деле, остаётся только предполагать с надеждой на то, что со временем, возможно, будут обнаружены необходимые документы или достоверные воспоминания её сослуживцев.

Дальше всё как в сказке: попросилась в строй к казакам (очень уж хотелось ей попасть в кавалерию) добровольцем. Её прогнали, но будущая доброволица проявила настойчивость, и в конце концов казаки привели её к хорунжему. Для тех, кто подзабыл прежние чины и звания, напомним, что это был первый казачий офицерский чин, равный армейскому подпоручику. После долгих просьб и уговоров хорунжий смилостивился, и её, как она потом вспоминала, зачислили на все виды довольствия в казачью сотню. Что здесь вызывает сомнения?

Во-первых, это уровень принятия решения о приёме на военную службу в казачье войско. Конечно, в Российской империи было 11 казачьих войск, которые находились на особом положении и жили по своим укладам. Однако все льготы и преимущества, включая военную службу, распространялись лишь на лиц казачьего сословия или состояния. Доброволец Антошка к таковым не относился. Далее. По существовавшей в ту пору практике принять на военную службу добровольцем мог только командир воинской части. В данном случае это должен был быть командир казачьего полка. Только он имел право зачислить добровольца своим приказом в полк и определить его на все виды довольствия.

При этом зачисление добровольцев в качестве вольноопределяющихся в воинскую часть было возможно лишь в том случае, если кандидаты прошли военную службу, имели военную подготовку, были годны к военной службе по состоянию здоровья и имели среднее образование. Все остальные кандидаты на добровольную службу, например в качестве охотников, не имевшие армейской подготовки и опыта службы, определялись на службу в армию через уездных воинских начальников по месту жительства.

Во-вторых, для добровольного зачисления на военную службу, как минимум, требовались личные документы добровольца. В первую очередь паспорт, подтверждающий личность и возраст новобранца. Да и оружие выдавалось и закреплялось за каждым военнослужащим персонально. Казакам 3-й очереди мобилизации, прибывавшим на службу со своим снаряжением, оружием и седлом, конь выдавался уже в воинской части. Антонина же пришла поступать на службу со своим конём. В опубликованных воспоминаниях А. Т. Пальшина написала, что купила коня Орлика у раненого казака, поскольку узнала, что так якобы легче попасть в кавалерию.

В-третьих, казачий обоз – это тыловое подразделение. Однако в книге В. Веденеева есть описание обучения Антонины военному делу. «Ежедневно с утра до вечера шли ученья: новобранцы осваивали умение рубить шашкой, управлять конём и действовать в бою, лихо разворачиваясь с сотней в лаву, – читаем в книге. – Пальшина с детства умела ездить верхом, но шашка и карабин казались ей неимоверно тяжёлыми и страшно неудобными». С её слов мы знаем, что верхом она как-то ездить умела, но, скорее всего, без седла. Ведь лошадь у них дома была рабочая, а не верховая. А вот оружие она в таком случае увидела бы точно впервые.

Вызывает сомнение и тот факт, что в обозе на таком уровне проводилась боевая подготовка. К тому же обоз, как правило, формировался из старых или увечных воинов, которые не могли нести службу в строю. Новобранцы же всегда направлялись в строевые подразделения.

В сборнике «За счастье народа», вышедшем в Ижевске к 50-летию Октябрьской революции, в очерке С. Зубарева «Бабушка военная» приводится иная версия поступления добровольца Антошки на военную службу. Здесь рассказывается о том, что она поступила разведчиком в кавалерийский разъезд казачьей 19-й Кубанской дивизии. После трёх недель обучения военному делу вместе с другими новичками, она целый год служила под именем Антона Пальшина. Вспомним военную историю периода Первой мировой войны, которую в те годы называли «Великой войной». Разъездом в кавалерии называли небольшую конную команду, создаваемую для разведки противника и местности, для боевого охранения или поддержания связи с соседними частями. Обычно разъезд выделялся из состава полка или даже эскадрона и выполнял поставленные задачи в течение нескольких дней на удалении от своего полка. Разъезд не являлся постоянным структурным подразделением кавалерийского или казачьего полка. Иными словами, поступить на военную службу в состав разъезда было невозможно.

Однако в изданном в 1976 году биобиблиографическом указателе литературы «Ими гордится удмуртская земля» описывается другой путь доброволицы в армейский строй. «По дороге она узнала, что на службу охотнее возьмут новобранца с конем. На последние деньги купила коня и под именем Антона Пальшина вступила в казачий полк. Целый год, – читаем в публикации, – она участвовала в боях. После ранения попала в госпиталь, здесь секрет был раскрыт. Пальшина тайно покидает госпиталь, но начальство заподозрило в этом недоброе. Ее задерживают, – как отмечается в издании, – и доставляют в Сарапул для опознания личности». Здесь сразу бросаются в глаза неточности и явные ошибки в приведённом тексте. Указано, что она поступила в казачий полк, что было невозможно, как уже отмечалось, по особым условиям комплектования казачьих частей. Наши пояснения по этому вопросу были приведены ранее. Ошибочно указано, что она целый год воевала в этом полку. Иными словами, пребывала в составе казачьего полка примерно до ноября 1915 года. Это утверждение не соответствует действительности. Известно, что 6 февраля 1915 года жандармы доставили Антонину в Сарапул, о чём сообщили местные газеты. Утверждается, что её задержало начальство (какое?), когда она скрытно покидала госпиталь, и отправило в Сарапул для установления её личности. Удивительно, но эта недостоверная информация была опубликована при жизни Антонины Тихоновны. Интересно, с ней этот материал согласовывался или нет? Ведь все эти факты и биографические сведения можно было легко уточнить у самой героини, а не придумывать то, чего не было.

Возникает вопрос и о том, на основании каких документов её, как она утверждала, приняли на службу в казачью сотню и зачислили на все виды довольствия. Ответы на эти вопросы, скорее всего, можно найти в архивах казачьего полка, в который она, с её слов, была зачислена. Однако и здесь надо разбираться. Антонина Тихоновна, к сожалению, неверно указала наименование своего полка. «Я вступила как доброволец, – вспоминала она позже, – в одну из кавалерийских частей Кубанской дивизии 2-го кавалерийского полка, в девятую сотню, под именем Антона Тихоновича Пальшина, а попросту Антошки-добровольца. Зачислили меня на все виды довольствия».

Конечно же, здесь есть неточности. Как мы уже выяснили, это была не кавалерийская, а казачья часть. Но, видно, для доброволицы все, кто верхом на коне, были просто кавалеристами. Можно предположить, что речь идет о 2-й Кубанской казачьей дивизии. Почему именно эта дивизия? Поскольку только в ней все 4 названия казачьих полков имели литеру «2» – 2-й Кавказский, 2-й Лабинский, 2-й Кубанский и 2-й Хоперский казачьи полки. В какой из них попала Антонина, непонятно. Вполне возможно, что это был 2-й Кавказский казачий полк. В поисках истины было бы целесообразно обратиться к архивам этого полка за период октябрь – декабрь 1914 года. Поскольку она утверждала, что была зачислена на все виды довольствия, то должна быть в списочном составе полка и в различных ведомостях (денежных, пайковых, вещевых и других). По нашим подсчетам, её пребывание в войсках, скорее всего, не превышало одного, максимум полутора месяцев, поскольку в декабре она уже бежала из госпиталя на «австрийский» (Юго-Западный) фронт и была задержана в пути жандармами.

Наша героиня пишет в своих воспоминаниях о том, что зачислили её в 9-ю сотню. Но казачьи полки были обычно шестисотенного состава и крайне редко – восьмисотенного. Упоминаний о 9-й сотне в казачьих войсках того времени на Кавказском фронте в литературе и документах не встречается.

Удивительно, но в воспоминаниях А. Т. Пальшиной о службе у казаков нет ни одного упоминания о её командирах и сослуживцах. Даже своего благодетеля-хорунжего она не назвала. К тому же сомнительно, чтобы её, даже приняв за мужчину, приняли добровольцем в казачью часть, которая обычно формировалась исключительно из казаков-станичников. Её сразу же разоблачили бы, поскольку катание в детстве на лошади не могло сравниться с навыками и умениями верховой езды казака, который с детства был приучен к седлу и специально готовился под руководством персонально назначенного казака-ветерана к будущей военной службе. Возможно, за давностью лет что-то стёрлось в её памяти, а где-то просто вкралась неточность. Было бы, на наш взгляд, правильным устранить все сомнения и разночтения в биографии женщины-воина.

Здесь надо упомянуть и то, что конные казачьи полки в зимних условиях в горах в боях использовались с осторожностью. Узкие горные дороги из камней, покрытых снегом и льдом, таили большую опасность как для лошади, так и для всадника. Поэтому в военной литературе и в воспоминаниях участников боев того периода войны на Кавказском фронте чаще упоминаются кубанские пластунские бригады, которые блестяще проявили себя в схватках с турками.

То, что на фотографии погоны у неё обшиты перевитым шнуром, говорит о том, что поступила она на службу в качестве добровольца. Можно примерно определить, что это фото было сделано в 1916 году или даже позднее. Однако в силу существовавших в те годы порядка и правил, она не могла стать вольноопределяющимся. Её путь – только в охотники, где были не такие строгие требования к образовательному цензу при поступлении на службу. А добровольческий витой шнур на погоны охотников был введён лишь в 1916 году.

Другие вопросы по поступлению и началу военной службы Антонины Пальшиной тоже ждут своих ответов. Помимо отсутствия ясности с её личными документами, а по устным прошениям добровольцев в армию не принимали, требует уточнения вопрос о её возрасте. Согласно новому положению, утверждённому 23 июля 1914 года, для добровольного поступления на военную службу был необходим возраст не менее 18 лет. Ей на ту пору даже лет для службы не хватало.

Не вполне понятно, например, зачем надо было продавать свою одежду и украшения для того, чтобы купить поношенную солдатскую форму и лошадь. Хотя избавиться от обременительного для военного человека имущества и ценностей – шаг вполне понятный и разумный. Не тащить же ей было весь скарб в казарму! В некоторых публикациях отмечается, что она продала шубу, шляпу и золотые кольца. Интересно, откуда всё это добро могло у неё появиться за столь короткий срок пребывания в Баку? В других статьях указывается, что ей хозяйка неожиданно заплатила жалованье за месяц вперед. Где правда, а где выдумка – попробуй теперь разбери.

Интересен сам факт приобретения лошади на рынке. Каким образом и у какого солдата она могла купить лошадь? Разве что у казака, поскольку она была, как правило, его собственностью наряду с седлом, снаряжением и оружием. Кстати, хороший строевой конь стоил тогда примерно 300 рублей. Она же вспоминала, что купила коня за 15 рублей у раненого солдата. Думается, что вряд ли она в то время располагала даже такой суммой денег. К тому же конь нуждался в корме и уходе. Да и одиночный верховой солдат без оружия больше бы привлекал к себе внимание окружающих. В общем, этот эпизод начала её военной службы нуждается в уточнении и документальном подтверждении.

Упоминается, что она всё-таки пробралась на Турецкий фронт. Да, на бытовом уровне такое название употреблялось, хотя официально это был Кавказский фронт. Надо отметить, что в последних числах октября 1914 года турецкие военные корабли при поддержке кораблей германского флота обстреляли Одессу, Новороссийск, Севастополь, Феодосию, Керчь и некоторые другие портовые города Российской империи. В ответ Россия, даже без согласования с союзниками по Антанте, 2 ноября объявила войну Османской империи. Иными словами, описываемые Пальшиной события, связанные с её перемещением в сторону фронта, относятся, по нашим расчетам, не ранее чем к первой половине ноября 1914 года. Из текста воспоминаний Антонины Тихоновны получается, что в начавшейся 9 (22) декабря 1914 года Сарыкамышской операции она участия не принимала. Судя по всему, в это время она была в пути в направлении Баку или уже была задержана жандармами на неназванной ею станции для установления личности и разбирательства в связи с отсутствием каких-либо документов.

В воспоминаниях Антонины Тихоновны, относящихся к началу её военной службы, не приводится каких-либо дат, фамилий, названий населённых пунктов, где шли бои с её участием. Упомянутая крепость Гасан-кала (так правильно она называлась) в боях у которой, с её слов, она была ранена и потеряла коня Орлика, действительно входила в систему укреплений турецкого Эрзурума. Но бои за названную крепость были значительно позже. Сама крепость была захвачена русскими войсками лишь в начале января 1916 года. Но это вовсе не свидетельствует о том, что доброволица что-то исказила в своих воспоминаниях. Дело в том, что крепость Гасан-кала контролировала дорогу среди гор на ближних подступах к городу-крепости Эрзурум, который находился примерно в 100 верстах от границ России. Поэтому русские войска в ходе Сарыкамышской операции были нацелены на захват основных крепостей и точек сопротивления турок в укрепрайоне Эрзурума. С учетом того, что на этом направлении русские войска продвинулись более чем на 25 вёрст, то и бои в направлении Гасан-калы были вполне возможны. Однако до самой крепости Гасан-кала русские войска в описываемый период не дошли. До неё оставалось примерно 70–75 вёрст. На картах боевых действий того периода войны хорошо видно, что всё время до начала 1916 года крепость Гасан-кала и прилегающие к ней территории находились в глубине турецкой обороны.

Вызывает вопросы её упоминание о том, что, опасаясь разоблачения, она решила перебраться на австрийский фронт. Надо сказать, что это путь совсем не близкий, а в условиях войны такой шаг был бы расценен как дезертирство с Кавказского фронта со всеми вытекающими последствиями в обстановке военного времени.

Кстати, и с началом службы известной героини в армии под мужским именем тоже есть неясности. На некоторые из них ранее уже обращалось внимание. Так, в 2015 году Р. Корнев писал о выявленных им неточностях в биографии А. Т. Пальшиной. Во всяком случае, в опубликованных дневниковых воспоминаниях из некоторых её тетрадок в клеточку и линейку не на все вопросы можно найти ответы. Журналист Артамонов в газете «Удмуртская правда» в январе 1997 года опубликовал статью по материалам из этих тетрадок. Будем рассматривать эту публикацию в качестве достоверного источника, в котором использованы её собственноручные записи.

Есть вопросы и по месту на турецком фронте, где, с её слов, она находилась. Упоминает она и боевой эпизод в сражении у крепости Гасанкала (правильно – Гасан-кала. – М. С.). Однако известно, что боевые действия на турецком фронте начались осенью 1914 года около города Сарыкамыш. А крепость Гасан-кала находилась в глубине территории на захваченных турками армянских землях и прикрывала узкую дорогу между гор в направлении стратегически важного города Эрзурум. Крепость Гасан-кала была взята русскими войсками штурмом лишь в январе 1916 года. Поэтому никакой атаки в конце 1914 года, тем более в конном строю в горной местности, при штурме этой крепости просто не могло быть.

Судя по всему, здесь возникла какая-то путаница в содержании воспоминаний. При этом надо иметь в виду, что ей во время описываемых событий было всего 17 лет и тонкостей военного дела она не знала. А записывать свои воспоминания Антонина Тихоновна стала спустя несколько десятилетий, будучи уже в солидном возрасте. Так что ошибки памяти вполне возможны.

Кстати, про своё участие в боях, кроме уже названного эпизода, в опубликованных тетрадках она не упоминает. Пишет лишь про полученную травму при падении с коня, который чего-то испугался. В результате – разбитое колено, ободранное лицо и раскрытый обман, что она женщина. Все остальное, что можно прочитать в многочисленных статьях о ней в Интернете, в книгах и печатных изданиях разных лет о том, как она повела в атаку свое подразделение, как её выбила из седла очередь из вражеского пулемёта или о полученном пулевом ранении в плечо, является чистой выдумкой журналистов и других авторов. На наш взгляд, для восстановления подлинной биографии этой отважной женщины-воина необходимо уточнить все неясные вопросы и внести необходимые поправки.

Сколько времени реально заняло начальное военное обучение и было ли оно на самом деле, теперь установить сложно. Со слов добровольца Антошки, обучали новобранцев около трёх недель. Но в любом случае боевые действия русской армии против турок начались в ноябре 1914 года. Русские войска стремительно продвигались вперёд, заняв Сарыкамыш и другие населённые пункты. Однако наиболее упорно бои на этом участке Кавказского фронта велись в течение декабря 1914 года.

Пребывание кавалерист-девицы среди солдат требовало соблюдения осторожности в словах и поступках. Первое время, как вспоминала Антонина Тихоновна, ей было очень трудно. Она стала молчалива и неразговорчива. Ведь вместо слов «пришла, ходила, была, принесла» надо было говорить совсем иначе. Любая ошибка или оплошность грозили ей отчислением из части. Выход из этой ситуации она нашла быстро. Для этого она про себя повторяла то, что требовалось говорить повседневно солдату-мужчине.

Она отмечала, что в этой воинской части она пробыла недолго. Судя по тексту её воспоминаний, пребывание в казачьем войске на фронте заняло чуть больше месяца. «В сражении, – читаем в её опубликованных тетрадках, – за крепость Гасанкала мой Орлик (так звали лошадь) чего-то испугался, вскочил на дыбы и сбил меня из седла. Я сильно разбила лицо и правую коленную чашечку». Однако в наши дни в биографическом очерке о ней в Википедии этот эпизод выглядит совсем по-другому. «Под турецкой крепостью Гасанкола в бою после гибели командира эскадрона, – читаем в свободной энциклопедии, – повела бойцов в атаку, разбив врага. В этом бою она получила ранение…» Получается, что один и тот же боевой эпизод его участницей и нашими современниками описаны совершенно по-разному. В воспоминаниях А. Т. Пальшиной указывается, что полученные травмы в результате падения с коня были случайностью. Конь чего-то испугался и сбросил её на камни. В результате она получила травмы лица и правого колена. В другом варианте автобиографии А. Т. Пальшина несколько изменила описание этого эпизода. Приводим его в её авторском изложении с сохранением пунктуации, стиля и грамматики. «… Неоднократно, – писала она, – принимала участие в сражениях и атаках. Но неудача скоро меня сопутствовала – в одной из атак конь был ранен, и я сильно разбилась, было побита лицо и коленный сустав, где и была отправлена в военный лазарет в город Каре». Спустя время из лазарета она сбежала. Судя по содержанию её воспоминаний, располагался он, скорее всего, не в городе Каре (возможно, это опечатка), а в городе Карс. Ныне это город на востоке Турции.

А в тексте её биографии в Википедии описывается, по сути, её подвиг в бою, когда она заменила убитого командира. При этом она якобы возглавила атаку и разбила врага. Тогда же получила ранение в бою. Эту же версию боя повторяет в своей статье «Кавалерист-девица на фронтах Первой мировой» историк С. Н. Базанов. Такое значительное расхождение в описании случившегося на поле боя наводит на размышления о том, что было бы правильно привести публикацию в свободной энциклопедии в соответствие с собственноручными воспоминаниями участницы боя и имеющимися документами. А заодно поправить и другие неточности. Например, турецкая крепость, как мы уже отмечали, называлась Гасан-кала, а не так, как указано в тексте. Не соответствует действительности и упоминание того, что А. Пальшина поступила во «2-й Кавказский артиллерийский полк». Как видим, до наших дней явные искажения фактов и исторические неточности не только сохранились, но и продолжают кочевать в книгах, публикациях в бумажных и электронных СМИ, а также на информационных просторах Интернета.

Но во всех версиях есть один общий элемент. Раненый доброволец был доставлен в лазарет. При обработке раны её секрет был раскрыт. Все узнали, что она не доброволец Антошка, а девушка Антонина. Чтобы избежать дальнейшей огласки, она решила не возвращаться в свою часть, а надумала перебраться на Австрийский фронт.

Кстати, позже эти конные боевые эпизоды явились основанием для того, чтобы на малой родине в Сарапуле её стали называть кавалерист-девицей, сравнивая с прославленной землячкой – героиней Отечественной войны 1812 года Н. Дуровой.

Странно, но Антонина Тихоновна не упомянула о главном событии того времени для войск Кавказского фронта. В конце ноября – начале декабря 1914 года на позиции в Сарыкамыш приезжал император Николай II со свитой. А 1 декабря он вручал награды отличившимся в первых боях против турецких войск.

О важности Кавказского фронта, штаб которого располагался в Тифлисе, свидетельствует тот факт, что именно на позиции русских войск на турецком участке фронта с 30 ноября по 1 декабря совершил свою первую поездку на передовую император Николай II. Это стало событием, о котором говорил не только весь Кавказский фронт, но и всё местное население. В Сарыкамыше император лично вручил отличившимся в боях нижним чинам Георгиевские кресты. Георгиевских наград было роздано достаточно много. На вручение были вызваны с передовой представленные к наградам солдаты и казаки из расчета по пять человек от каждой роты, сотни и им равных подразделений. Затем царь вместе с сопровождающими его свитскими и местными командирами отбыл на нескольких открытых автомобилях в селение Меджингерт, что располагалось всего в полутора верстах от линии турецких войск. На всём протяжении его двухчасового пути вдоль дороги стояли русские войска. На дальних подступах автоколонну сопровождали казачьи разъезды.

Надо отметить, что фронтовики оценили смелость императора и сопровождавших его лиц, рискнувших на столь опасную поездку вблизи вражеских позиций. Да и среди местного населения было немало тех, кто сочувствовал туркам. Всякое могло произойти, учитывая близость передовых турецких рубежей и горячий нрав враждебно настроенных горцев из числа мусульман. Но всё в тот раз завершилось благополучно.

Кстати, если предположить, что Пальшина в это время уже находилась на лечении в госпитале, то и здесь не всё сходится. Ведь на обратном пути царь в тот же день посетил раненых в Сарыкамыше. Николай II, как отмечали очевидцы, «не торопясь обошел этих страдальцев и наградил каждого по его заслугам». Этот день царской поездки на фронт был настолько плотно заполнен разными событиями, что император впервые поел только в 6 часов вечера. В ночь императорский и свитский поезда отбыли в обратный путь в сторону Карса.

В воспоминаниях А. Т. Пальшиной об этих знаковых событиях нет ни слова. Это может свидетельствовать, на наш взгляд, о том, что, скорее всего, эти события и, возможно, личные впечатления осознанно были убраны из её письменных текстов воспоминаний и устных выступлений. Возможно, сказался чекистский опыт Антонины Тихоновны. Мог подсказать или оказать влияние муж-комиссар. Или же у неё просто сработало чувство самосохранения с учетом каких-то обстоятельств в новых условиях советской жизни. Возможен и вариант того, что в это время добровольца Антошки не было на упомянутом в её воспоминаниях участке фронта.

В начале декабря 1914 года у Антонины были другие заботы. После того как в лазарете узнали, что доброволец Антошка – девица, она решила перебраться на «австрийский фронт». Так в народе часто называли Юго-Западный фронт. Тайком забрав свою одежду, она покинула лечебницу и направилась поездом в сторону Баку.

На одной из станций, как вспоминала доброволица-фронтовичка, она побежала за кипятком и на перроне была задержана жандармом для проверки документов. Поскольку их у неё не было, жандарм сопроводил Антонину в участок, находившийся в здании вокзала. Находившиеся там жандармский подполковник и капитан из контрразведки стали выяснять у солдата-добровольца: кто такой, куда следует и почему нет документов. Заподозрили в молоденьком добровольце турецкого шпиона, пробиравшегося на бакинские нефтепромыслы. Кстати, в годы Первой мировой войны на Отдельный корпус жандармов были официально возложены дополнительно функции контрразведки.

Во время личного обыска выяснилось, что задержанный человек в солдатской форме вовсе не доброволец, а переодетая в военную форму девица. Теперь ей стали задавать вопросы другого характера, но и на них у неё не было ответов. Тогда жандармы решили отправить её вместе с другими арестантами в жандармское управление в Москву – для установления личности задержанной и дальнейшего разбирательства. Как писала газета «Прикамская жизнь» в номере от 10 февраля 1915 года, до Москвы она ехала в арестантском вагоне, вместе с каторжанами, которые знали, что с ними едет девушка в форме солдата. Защищая честь женщины, девушка пускала в ход и кулаки, и кипяток. В тюрьмах вымаливала для себя отдельную камеру. Побывала в Баиловской и Бутырской тюрьмах. В Москве всё быстро разъяснилось. Её отправили через Пермь домой. Из Перми в Сарапул она шла с этапом целых 20 дней.

В родном Сарапуле её ещё сутки продержали в местной полиции, а затем отпустили.

Обратная дорога домой заняла у неё почти два месяца и сопровождалась лишениями и невзгодами в условиях арестантской жизни.

Казалось бы, что в этой ситуации всё понятно. Однако, как и в других случаях, версий её ареста тоже несколько. В некоторых публикациях сообщается, что она была задержана полицией и после установления личности её отправили домой в Сарапул. В других источниках отмечается, что её арестовал военный патруль. Есть версия о том, что её задержание провело начальство во время побега из лазарета. Эти были и небылицы продолжают гулять на просторах интернета и в многочисленных публикациях о жизни и боевой судьбе этой героической женщины.

В начале февраля 1915 года девушка-доброволица оказалась в ставшем для неё родным Сарапуле. Об Антонине Пальшиной с восторгом писали местные газеты. Как-то очень быстро Тоня из простой девушки-крестьянки превратилась в героиню. Местные знатоки истории стали сравнивать её со знаменитой землячкой – Надеждой Дуровой. За ней тоже закрепилось звание кавалерист-девицы.

Антонину стали наперебой приглашать на званые обеды и торжественные приёмы в её честь. Знатные дамы предлагали ей хорошую работу с высокой оплатой. Однако девушка мечтала о продолжении военной службы и рвалась на фронт. Стремление вновь попасть на фронт и желание сражаться с врагом дополняло её образ народной героини и настоящей патриотки.

Исключительный случай – в феврале 1915 года местная газета «Прикамская жизнь» посвятила доброволице-простолюдинке сразу четыре номера с большими статьями о ней. В газете сообщили, что в Сарапул она была доставлена 6 февраля и внешне выглядела как юноша-доброволец. В шинели, в военной форме и в сапогах, а на бритой голове у неё была военная фуражка. Однако по зимней форме одежды (на дворе стоял февраль) у неё должна была быть солдатская папаха. Конечно, если учесть, что её доставили из южных мест Российской империи, то могла у неё остаться и фуражка.

Кстати, в номере от 7 февраля впервые были приведены сведения о том, что она продала в Баку шубу, шляпку и золотые кольца, чтобы купить лошадь и под видом добровольца вступить в кавалерийский разъезд. «Как была в бою в первый раз, не помню, – рассказывала Антонина газетчикам, – а потом привыкла». Говорилось здесь и о том, что при третьей кавалерийской схватке девушка падает с лошади и расшибается. В лазарете её тайна раскрывается. Из полка ей пришлось удалиться. Подлечившись, Антонина пробирается на австрийский фронт, чтобы принять участие в боях с австрийцами. Однако с дороги её отправили в Сарапул для установления личности. Но, как сообщает газета, отважная девушка вновь собирается на войну. Всё равно, как подметили газетчики, женская душа в ней сказалась: при воспоминании о своей срезанной косе девушка-солдат не сдержалась и заплакала.

На другой день газета сообщала новые подробности о своей землячке. Оказалось, что у Антонины в Сарапуле есть две тётки. Ходит она по-прежнему в военном, поскольку женского платья не имеет. Но военное платье приказано снять, иначе ей грозит суд. Так получилось, что у неё нет женского платья и ни гроша денег за душой. Отмечалось, что вещи для Антонины Пальшиной будут с благодарностью приняты в конторе «Прикамской жизни», куда девушка обещала зайти. Согласимся, что описанная ситуация выглядит не вполне достоверной. В Сарапуле проживали две её тетки, но она, как сообщается в газете, оказалась без копейки денег и без какой-либо женской одежды. Получается, что родственницы отказались помочь Антонине, попавшей в трудную жизненную ситуацию. И у девушки-доброволицы не оставалось выбора. Она была вынуждена обратиться за помощью к чужим людям.

При этом в публикации отмечалось, что «в дальнейшем девушке нужно подыскать трудовой хлеб. Мечта её – стать сестрой милосердия или шить на раненых».

Сообщалось, что её односельчане по деревне Шевырялово гордятся, что она благодаря своей храбрости попала на страницы военной истории.

В газетной статье от 10 февраля обращалось внимание на тяжёлую нужду 18-летней доброволицы, которая «побывала в пылу боя и в стройных рядах полков проходила перед царем». Вот так, вскользь упомянула она о приезде Николая II на Кавказский фронт. Или газетчики сами вставили эту фразу в текст статьи? Оба эти предположения могли иметь место.

А два дня спустя на страницах газеты сообщалось, что частная благотворительная помощь уже поступила. Антонине подарили новые платье и туфли, а также пожертвовали 3 рубля. А руководство местного отделения Красного Креста выдало ей 40 рублей на приобретение одежды. Местный врач взялся за месяц подготовить её к экзамену на сестру милосердия. Сама же Антонина Пальшина вновь хочет отправиться на передовую позицию.

По совету уездного воинского начальника и по протекции дочери сарапульского градоначальника Антонина определяется на сестринские курсы. Вспоминала она и двух местных докторов, которые помогали ей в освоении основ оказания медицинской помощи. Как позже Антонина Тихоновна рассказывала, в апреле она окончила краткосрочные курсы сестёр милосердия при земской больнице. Доброволица старалась получше освоить сестринское дело, хотя и видела своё место только в боевом строю. Как она потом вспоминала, четверых выпускниц курсов по их личной просьбе направили на Юго-Западный фронт. Когда началась летняя навигация 1915 года и пошли первые пароходы, они отправились во Львов.

Проводы на фронт проходили торжественно, играл духовой оркестр. Молоденькие сёстры милосердия принимали цветы и подарки для раненых, произносились патриотические речи, а на глазах у провожающих навёртывались слёзы. Так всё это увидели и пересказали своим читателям местные газетчики.

Но вот всё хлопоты и волнения в связи с отъездом остались позади, и в мае 1915 года Антонина очутилась во Львове, на вокзальном эвакопункте. Раненых поступало очень много, и ей приходилось работать сутками: сутки – на службе, сутки – на отдыхе. Но девушку неудержимо тянуло на передовую линию, чтобы вместе с солдатами участвовать в боях.

О военной службе, пережитых тяготах и лишениях окопной жизни, выпавших на долю доброволицы Антонины Пальшиной, в основном известно с её слов и из написанных ею самой автобиографий, анкет и других документов. Есть об этом и строки в её известных шести тетрадках с воспоминаниями.

Странным образом она не вспоминала своих однополчан и фронтовых знакомых. Не осталось описаний её личных впечатлений об участии в боевых действиях. Не вспоминала она и о бытовых особенностях пребывания на передовой. Даже про свои ранения она упоминала как-то вскользь. Просто как факт, без указания боевой ситуации, фронтовых условий, своих ощущений и переживаний или особенностей госпитальной жизни.

Получив звание сестры милосердия военного времени, она работала на вокзальном эвакопункте станции Львов, куда поступали раненые с передовой. Она делала перевязки, облегчала страдания израненных солдат, но душа её рвалась в окопы. Тем более что фронт был совсем рядом, слышна была даже артиллерийская канонада.

Но далеко не все стремились в гущу сражений. В их санитарном отряде, по её воспоминаниям, было много сестёр милосердия из обеспеченных семей, и среди них – княгини, графини и баронессы. Им романтическое пребывание в военном лазарете быстро наскучило. Они то и дело просили Антонину подежурить за них, поскольку они устали и хотят отвлечься от военных забот. А сама она всё время размышляла над тем, как ей снова попасть фронт.

Такой случай скоро представился. Во время её дежурства в эвакогоспитале умер от ран молодой солдат. Она забрала его обмундирование и снова постриглась. Выправила в лазарете документ на имя добровольца Антона Пальшина, выписанного из госпиталя после ранения, и сбежала на Юго-Западный фронт.

Следующие сутки после дежурства она была свободна и её не сразу хватились. Да и уже поздно было искать пропавшую сестру милосердия Антонину Пальшину. Майской ночью в сторону линии фронта ушёл солдат Антон Пальшин. Время было летнее. Ночами было тепло и рассвет наступал рано. Поэтому путь показался не очень тяжёлым, хотя и занял более полутора суток.

«Вскоре, – как позже она писала в своей автобиографии, – достигла обоза второго разряда, куда и пристала». Под полковым обозом в то время понимали следовавшие одна за другой повозки или подводы, перевозившие чаще всего вооружение, боеприпасы, снаряжение и другие грузы, необходимые для ведения боевых действий и поддержания жизнедеятельности полка. Обоз относился к тыловым подразделениям полка.

Полковой обоз делился на обозы 1-го и 2-го разрядов. В обозе 1-го разряда перевозилось всё то имущество, которое относилось к предметам первой необходимости в боевой обстановке. Этот обоз следовал вместе с полком.

Обоз 2-го разряда предназначался для перевозки продовольствия, запасных комплектов обмундирования и обуви, боеприпасов, фуража и других грузов. Он обычно располагался на расстоянии 7–10 вёрст от передовой линии. Чтобы получить представление о протяженности обоза 2-го разряда, укажем, что в его составе полагалось иметь 59 повозок и 96 лошадей. На марше обоз растягивался почти на версту.

Добравшись до передовой, она под именем добровольца Антона Тихоновича Пальшина была причислена к 75-му пехотному Севастопольскому полку. Этот полк с богатой военной историей входил в состав 2-й бригады 19-й пехотной дивизии. Полковой праздник отмечался ежегодно 8 ноября.

О фронтовом прошлом А. Т. Пальшиной нашим современникам известно мало. К тому же практически все сведения о её армейской жизни изложены в её воспоминаниях и автобиографиях. В них приводятся какие-то отрывочные описания событий и нуждающиеся в проверке факты из военной истории того периода. Видимо, за давностью лет возникла путаница с номерами роты, где она служила – то ли 7-я, то ли 6-я рота.

Судя по её воспоминаниям, она должна была участвовать в Брусиловском прорыве, поскольку упоминала службу в 8-й армии. Однако не вспоминала она об успехе русских войск в первый период наступления на австро-венгерском участке Юго-Западного фронта. Не сохранилось в её опубликованных записях воспоминаний о горечи отступления частей 8-й армии, после того как их не поддержали соседние русские армии. Нет, например, упоминаний о Ковельском сражении, в котором участвовал их полк. Не упоминала она о Луцком прорыве и о сражении на Стоходе. Не называла она командира своего полка, которым в период с июля 1915 по август 1916 года был полковник Григорьев Ф. Ф., а до этого – полковник Неклюков Б. И.

Фронтовые воспоминания Антонины Тихоновны периода Первой мировой войны изложены фрагментарно, без привязки к событиям и датам. «Бывала в разведке за языком, – писала она в автобиографии, – в тылу противника, с донесением в штаб полка, в сторожевое охранение».

Восстановить картину боевого прошлого известной фронтовички по столь обрывочным сведениям достаточно сложно.

О подвигах добровольца Антошки в годы Первой мировой войны написано немало. В основе многих публикаций, как уже отмечалось, лежат её собственные воспоминания. Других источников и документальных свидетельств приводится очень мало. Время сильно потрепало страницы биографии фронтовички той далёкой войны. Спустя время стало очевидным, что не всё сходится с описанием её геройских поступков и боевых отличий, за которые она была удостоена георгиевских наград. Например, А. А. Артамонов в очерке «Антон и Надежда» приводит описание боевого эпизода, за который она была удостоена Георгиевского креста и чина младшего унтер-офицера. «В боях за Карпаты, когда серьёзное ранение получил взводный командир, Пальшина приняла руководство полуротой на себя, – читаем в очерке, – и повела ее в атаку. Противник был выбит из двух линий окопов. Но отважный солдат получил ранение в ногу. Сам генерал Брусилов, узнав об этом факте, приколол Пальшиной на грудь Георгиевский крест и присвоил ей звание унтер-офицера».

А в известном очерке того же автора о шести тетрадках воспоминаний А. Т. Пальшиной-Придатко указано, что Георгиевский крест и чин младшего унтер-офицера она получила за взятие языка.

Не всё совпадает в рассказах о том, как в полку узнали, что доброволец Антошка на самом деле девица Антонина. Есть две версии, которые обе приводятся с её слов. Первая рассказывает о том, как случился с ней конфуз на исповеди у полкового священника. Этот эпизод приводит в своей публикации историк С. Н. Базанов. «Шло лето 1915 года. Рота, где служила Пальшина, выстроилась на плацу. По традиции перед боем полковой священник отец Анисим отпускал каждому солдату грехи. Когда подошла очередь Антошки, как солдаты называли безусого бойца, отец Анисим, привычно перекрестив солдата, сказал: „Ну, кайся отрок, в прегрешениях“. Пальшина неожиданно ответила: „Грешна я, батюшка, ведь я девушка, а не парень“. Священник, очевидно приняв ее ответ за неуместную шутку, вместо отпущения грехов закричал на весь плац: „Изыди, сатана, проклинаю тебя, святотатец!“». Так её секрет снова был раскрыт, несмотря на тайну исповеди. Однако её оставили в строю, хотя командование имело полное право отправить добровольца Антошку домой.

Возможно, что здесь была допущена какая-то неточность, поскольку в очерке С. Зубарева «Бабушка военная» автор приводит другую версию того, как раскрылся её секрет. Со слов А. Т. Пальшиной-Придатко, это выглядело следующим образом. «Рядовым солдатом, – читаем в очерке, – дважды раненная, прошла всю Западную Украину. Но никто не подозревал, что она девица. Командир полка, узнав об этом лишь через год, вызвал ее к себе. „Честь имею явиться, рядовой Пальшин“, – доложила она ему. Пристально посмотрел он на нее, помолчал с минуту, как бы обдумывая, что сказать и при этом не обидеть молодую девушку. Не торопясь, по-отцовски тепло сказал: „Да ты ведь не Пальшин. Ты подражаешь Дуровой“. Но Антонина впервые услышала это имя.

„Почему раньше не призналась, что ты девушка?“ – спросил он ее.

„Могли уволить из части, а я не хочу быть в тылу“, – ответила она ему. Как она позже поняла, командир никому о ней ничего не рассказал. Она продолжала нести службу наравне с солдатами-мужчинами». Что в этом рассказе вызывает сомнение? С какой целью полковник Григорьев Ф. Ф. наблюдал за рядовым Пальшиным? Почему эти наблюдения растянулись на целый год? Согласно этой версии, её тайна была раскрыта в середине 1916 года, тогда как в предыдущем случае речь шла о летнем месяце 1915 года. Было ли это связано с её признанием на исповеди, или это результат наблюдений полкового командира? Не соответствует действительности и то, что она якобы впервые услышала о своей героической землячке Дуровой от полковника. В родном Сарапуле её сравнивали с ней и называли второй кавалерист-девицей ещё в начале 1915 года, когда её доставили жандармы с Кавказского фронта к месту жительства.

По воспоминаниям и рассказам самой Антонины Тихоновны восстановить её боевой путь в составе 75-го пехотного Севастопольского полка достаточно сложно, поскольку приводятся неполные описания военных событий и боевых эпизодов, без их привязки к датам и месту, где они происходили. Отчасти это можно объяснить особенностями её автобиографической памяти, а также тем, что свою первую тетрадку с воспоминаниями она датировала февралём 1958 года. Иными словами, она стала записывать свои воспоминания на 62-м году жизни – спустя четыре с лишним десятилетия. Вполне возможно, что какие-то детали прошедших событий стёрлись в памяти, перепуталась их последовательность, забылись фамилии участников и однополчан. Немало искажений исторических событий и фактов добавили журналисты, писатели, историки и краеведы. Со временем биография фронтовички А. Т. Пальшиной наполнилась мифами, недостоверными фактами и небылицами. Описание одних и тех же событий имеет по 3–4 разных версии, что создаёт ощущение неправдоподобия текста и недостоверности фактов из биографии нашей героини.

С её слов, она участвовала в боях за Перемышль, Львов, Владимиро-Волынск, Монастырское, Ковно, Ровно, Гродно, Люблин, Черновцы, Вильно, Станислав, Карпатские горы, реку Быстрицу. Путь достаточно извилистый, если переложить его на карту боевых действий. И упоминаемые ею боевые эпизоды не всегда совпадают с реальными военными действиями 75-го пехотного Севастопольского полка. Приведём один из примеров изложения воспоминаний Антонины Тихоновны об участии в боях. «Как-то удалось вынести, – вспоминала фронтовичка, – с поля боя и сделать перевязку 18 солдатам. За это была представлена к медали „Георгиевский крест“ четвертой степени». Опять никакой конкретики. Когда и где это было, во время боя или после него? К тому же упомянутой в публикации медали не существовало. Среди солдатских наград были Георгиевская медаль и Георгиевский крест. Обе награды имели по 4 степени. Возможно, это какая-то редакторская ошибка, поскольку солдат-фронтовик не мог перепутать названия этих наград.

«Под Черновцами, – вспоминала позже Антонина Тихоновна, – вела в бой полуроту. Командира взвода ранило, и я взяла команду на себя. Тоже получила ранение. Лежала в госпитале. А с выздоровлением вернулась в свою часть, получила звание ефрейтора и была назначена командиром отделения». Как читатель помнит, выше мы уже рассматривали очень похожий боевой эпизод, только там она за эти же боевые отличия была, с её слов, удостоена Георгиевского креста и чина младшего унтер-офицера. И сам генерал Брусилов приколол ей на грудь Георгиевский крест. По другой версии, вручение было в госпитале, и генерал, зная, что геройский солдат – девушка, смущённо положил награду на тумбочку у кровати.

Кстати, и по описанной ситуации в бою тоже есть вопрос. Из приведённого рассказа непонятно, где находился в это время второй взводный командир, поскольку в полуроте два взвода. Не указано, когда и где она находилась на лечении. Когда она вернулась в строй? Скорее всего, судя по тексту воспоминаний и в зависимости от тяжести ранения это могло произойти осенью 1916 года. Однако в предыдущем схожем случае речь шла о феврале 1917 года. И таких загадок немало.

С её слов, она в боях на фронте была два раза ранена и один раз контужена. Последний раз она получила ранение в ногу и находилась на излечении в киевском госпитале. «Но в часть, – вспоминала Антонина Тихоновна, – я больше уже не вернулась».

Можно предположить, что боевой эпизод мог иметь место в сражении под Черновцами в ходе Брусиловского прорыва. Во 2-й половине июня 1916 года город был занят русскими войсками. Однако то, что она была удостоена Георгиевской награды, также нуждается в подтверждении. В архивах 75-го пехотного Севастопольского полка должно сохраниться представление о награждении рядового А. Т. Пальшиной (или Пальшина). Согласно положению о георгиевских наградах, подобное боевое отличие вознаграждалось Георгиевским крестом. Скорее всего, речь могла идти о её награждении Георгиевским крестом IV степени.

Следом в воспоминаниях доброволицы приводится очередной боевой эпизод, и вновь без указания даты и без привязки к событиям на фронте. «Как-то мы втроем, – писала она в одной из своих тетрадок, – доставали „языка“. И когда выполнили это задание, то меня представили к медали „Георгиевский крест“ третьей степени и присвоили звание младшего унтер-офицера».

Удивительно, что практически все авторы материалов о Пальшиной, переписывая в основном уже известные факты, не удосужились перед публикацией удостовериться в реальности приводимых фактов. Например, в списках георгиевских кавалеров упомянуты шесть её однофамильцев-мужчин, но ни один из них не был Антоном. Поиск по другим базам награждённых георгиевскими наградами результата тоже пока не дал. Возможно, что ответы на подобные вопросы находятся в архивах 75-го пехотного Севастопольского полка.

Не насторожило многочисленных авторов и то, что, по воспоминаниям Антонины Тимофеевны, награды она получала практически по две сразу. Притом в сочетании Георгиевский крест плюс Георгиевская медаль «За храбрость» разных степеней. В некоторых публикациях приводится ссылка на приказ генерала Брусилова и даже приводится номер её Георгиевской медали IV степени, но сверить его тоже пока не представилось возможным.

Вполне вероятно, что в архивах эти документы отложились, поскольку наградные правила в империи предписывали соблюдение определенного алгоритма действий. Представление к награде с описанием конкретного подвига или боевого отличия писал начальник, от командира роты (эскадрона, сотни) и выше. Далее наградной лист проходил по цепочке и утверждался командующим фронтом, армией или иной соответствующей армейской структурой, наделённой правом награждения.

Подтверждением полученных наград могут служить разные документы, например ведомости выплат денежного довольствия, поскольку все награждённые получали доплаты за георгиевские награды.

Почему-то о георгиевском кавалере Антоне Пальшине или Антонине Пальшиной не упоминается в историях ни казачьей дивизии, ни 75-го Севастопольского пехотного полка. Хотя, конечно, не обо всех награждённых нижних чинах там писалось. Так, в годы Первой мировой войны в 75-м Севастопольском пехотном полку было награждено георгиевскими наградами 984 нижних чина, включая 680 чел. – Георгиевским крестом IV степени и 304 военнослужащих – Георгиевской медалью IV степени. Однако в нашем случае это не рядовое событие. Речь идёт о женщине, удостоенной двух Георгиевских крестов и медалей «За храбрость» III и IV степени.

Ранее уже предпринимались попытки уточнить сведения о наградах доброволицы А. Т. Пальшиной. К сожалению, до сих пор никому из историков, исследователей и краеведов не удалось найти документального подтверждения по её награждению Георгиевскими крестами. Кстати, часто цитируемые наградные приказы приводятся в изложении, а не в виде копии архивного документа, что тоже снижает степень доверия к этой информации и не позволяет определить степень фактического соответствия. Некоторые авторы статей о жизни и военной судьбе Антонины Тихоновны утверждают, что им известны документы по её награждениям Георгиевскими медалями III и IV степени, однако копий приказов и описаний её героических поступков и боевых отличий на фронтах Первой мировой войны не приводят.

Надо отметить, что сомнения в отношении наград остались до сих пор. Уже в наше время историк из Удмуртии профессор А. В. Коробейников высказал сомнения по поводу награждения А. Т. Пальшиной Георгиевскими крестами, поскольку этот факт не подтверждён документами. В то же время были найдены и опубликованы приказы о её награждении Георгиевскими медалями III и IV степени. Однако и в этом случае копии документов не приводятся.

Легенды продолжают множиться и в наши дни. Так, на популярном информационно-справочном портале города Ижевска в разделе «Люди, связанные с историей Удмуртии» указывается, что А. Т. Пальшина «трижды награждалась Георгиевским крестом». При этом свою лепту в наградную путаницу внесла и сама героиня той далёкой войны. В опубликованных в январе 1997 года её воспоминаниях она дважды упоминает о том, что награждалась медалями «Георгиевский крест» III и IV степени. Вряд ли могла уже бывалая фронтовичка перепутать две разные солдатские награды – Георгиевский крест и Георгиевскую медаль «За храбрость». К тому же здесь же она упоминает о том, что в 1921 году сдала в фонд помощи голодающим свои Георгиевские медали III и IV степени, а также Георгиевские кресты III и IV степени. Тогда же они вместе с мужем сдали все свои сбережения, а также золотые вещи: брошь, браслет, медальон и два кольца.

В конечном счёте получается, что её серебряные Георгиевские кресты и медали затерялись среди множества других пожертвований. Тогда так поступали многие. Тем более что в это время она служила в ЧК. Однако здесь вот какая незадача. До сих пор не удалось установить номеров её георгиевских наград, как и описаний подвигов и боевых отличий, за которые она была отмечена в годы Первой мировой войны. Проведённый поиск, с учётом того, что, с её слов, первые две награды были получены Пальшиным Антоном, а две другие – уже Пальшиной Антониной, результата не дал. Среди её однофамильцев нет ни совпадающих имён, ни мест службы. Однако это только указывает на то, что этот вопрос подробно не изучен. На войне всякое бывало. Да и в списках награждённых есть немало пропусков, когда напротив номера награды указано, что фамилия и имя не установлены. Хотя, конечно, достаточно сложно предположить, что сразу все четыре её награды, полученные в разное время и за разные боевые отличия, не попали в книги учета георгиевских наград. Думается, эта тема ждёт своего исследователя, чтобы подтвердить наличие этих наград у героической доброволицы, снискавшей славу кавалерист-девицы.

Вопросы о её награждениях не ограничиваются только георгиевскими наградами. Упоминается и о её награждении медалью «За спасение погибавших». Согласно этой версии, она спасла двух солдат, тонувших в Чёрном море. Можно предположить, что такое событие могло иметь место в период её службы на Румынском фронте на плавучем госпитале летом 1917 года. И медаль такая вручалась за подобные отличия. К сожалению, не уточняется, когда и кем она была награждена этой медалью. Поскольку ни на одной из её фотографий у неё нет этой медали на колодке других наград, то можно предположить, что речь, возможно, шла о медали «За спасение погибавших на море», которая с 1894 года вручалась в золотом или серебряном исполнении. Медаль не предназначалась для ношения на груди и выпускалась в настольном виде. При этом отметим, что сама Антонина Тихоновна о такой своей награде никогда публично не упоминала. В этой связи полагаем, что была бы достойным вкладом в работу по восстановлению некоторых страниц биографии женщины-воина публикация всех наградных документов с описанием её фронтовых подвигов и боевых отличий.

Наводит на размышления и её фотография времен Первой мировой войны, которая обычно используется в различных публикациях. Правда, она очень низкого качества с фрагментами, похожими на реставрацию или просто дорисовку. Это относится и к её наградам, и к погонам с добровольческой оплеткой, но без обязательного указания номера части. По правилам ношения военной формы одежды тех лет на погоне должна была быть жёлтого цвета цифра «75». Притом обязательно с точкой в конце.

Судя по тому, что на фото она изображена без шинели, в фуражке с погонами младшего унтер-офицера и четырьмя георгиевскими наградами, то это, скорее всего, осень 1916 года или весна-лето 1917 года.

То, что её погон имеет оплетку шнуром охотника, подтверждает, что фото сделано не ранее октября 1916 года, когда был введён этот элемент формы для данной категории добровольцев в русской армии. На гимнастерке, кстати женского образца, судя по застёжкам, и с двумя нагрудными карманами (офицерского образца), справа ближе к ключице то ли пулевое отверстие, то ли дефект фотографии. Что касается наград, то создаётся впечатление, что они просто нарисованы.

Есть и другая фотография лучшего качества, на которой изображены три женщины с унтер-офицерскими погонами. В центре сидит женщина – унтер-офицер в высокой папахе черного цвета. На груди у неё два Георгиевских креста и четыре медали. Помимо двух Георгиевских медалей III и IV степени, у неё есть ещё две другие медали. Как считает Р. Коренев, это медали «В память 100-летия Отечественной войны 1812 г.» и «В память 300-летия царствования дома Романовых».

В некоторых публикациях утверждается, что на фотографии в центре изображена А. Т. Пальшина. При этом никаких доказательств, что это именно так и есть, не приводится. Сама Антонина Тихоновна никогда не упоминала о других наградах, кроме как о двух Георгиевских крестах и двух Георгиевских медалях III и IV степени соответственно.

К тому же на этом снимке не указаны дата и место фотосъёмки. Не приведены сведения о двух других женщинах с унтер-офицерскими погонами, которые изображены рядом с ней. У них нет никаких наград. При этом у двоих гимнастерка застегнута на левую сторону, а у одной – на правую. У той, что изображена на снимке в фуражке, на погонах три лычки белого цвета, что свидетельствует о том, что она в чине старшего унтер-офицера.

Сама фотография является студийным снимком, поскольку сзади на стене какая-то рисованная декорация с изображением дерева слева и небольшого куста справа. Возможно, поэтому в некоторых публикациях высказывается предположение, что на этой фотографии изображены так называемые «ряженые», не имеющие отношения к русской армии. Вполне возможно, что для установления достоверности этой фотографии и лиц, на ней изображенных, потребуется проведение экспертизы по установлению её подлинности.

Как видим, вопросов по уточнению героической биографии фронтовички Антонины Тихоновны Пальшиной-Придатко за прошедшие десятилетия накопилось немало. Время стёрло некоторые факты, перемешало последовательность событий, боевых эпизодов, мест сражений и календарных дат. Постарались и многочисленные популяризаторы её героического прошлого. Ведь если все перечисленные в её воспоминаниях и публикациях о ней города и географические точки на её фронтовом пути в годы Первой мировой войны сопоставить с картами боевых действий Юго-Западного фронта 1915–1917 годов, то может сложиться впечатление, что 75-й пехотный Севастопольский полк многократно перемещался по линии фронта, в то время как другие части 19-й пехотной дивизии оказывались в других местах. Поэтому боевой путь добровольца Антошки в составе полка тоже нуждается в документальном уточнении.

Доброволицы, оказавшиеся волею судеб и в силу своих убеждений в рядах Красной армии, по понятным причинам не любили вспоминать о своей прежней службе. Особенно если они побывали в строю женских батальонов. К таким женщинам-солдатам относились весьма недоброжелательно. По некоторым сведениям, Антонина Пальшина служила в составе доброволиц женской команды смерти Марии Бочкарёвой. Отважная доброволица-фронтовичка, поступившая в армию под мужским именем и ставшая георгиевским кавалером, Антонина Тихоновна никогда не вспоминала о своём участии в женском добровольческом формировании. Этот лист её боевой биографии был вырван из книги жизни георгиевского кавалера. Чего опасалась эта храбрая женщина, заслужившая в боях два Георгиевских креста и две Георгиевские медали?

Младший унтер-офицер упорно пропускала в своих автобиографиях и рассказах о прошлой жизни отрезок времени после выписки в начале мая 1917 года из госпиталя в Киеве и до осени того же года, когда она вернулась домой в город Сарапул. Чем она была занята в течение примерно 4–5 летне-осенних месяцев того революционного года? В книге Д. Козака «Вятские дочери» приводится факт, который хотя и косвенно, но подтверждает вклад георгиевского кавалера, унтер-офицера и фронтовички Пальшиной не только в формирование «женской команды смерти» Бочкарёвой, но и её личное участие в первом и последнем бою женщин-доброволиц на Западном фронте 9 и 10 июля 1917 года. Скорее всего, именно за участие в этом бою две вятские доброволицы из состава женского формирования, включая А. Т. Пальшину, в конце июля получили трехмесячные отпуска на родину.

Часть своего отпуска Антонина провела в городе Вятке. В начале августа 1917 года газета «Вятская речь» писала: «В Вятке в настоящее время проживают по отпускным билетам штаба унтер-офицер 1 женского батальона смерти Антонина Пальшина (с 28 июля) и рядовой первой женской команды смерти Вера Штепан (живет в Вятке с 19 июля)… Обе указанные женщины-солдата, не дожидаясь истечения трехмесячного отпуска, 4 августа вновь возвращаются на фронт». Других подтверждений либо опровержений этого факта до сих пор не выявлено.

Согласно другой версии, фронтовичка Пальшина, всегда стремившаяся на передовую, вдруг внезапно решила вернуться в состав сестёр милосердия. В 1979 году в журнале «Медицинская сестра» была опубликована статья, посвящённая сестре милосердия Пальшиной. Там также отмечалось, что после её зачисления в резерв с 30 апреля 1917 года она неожиданно отправилась на Румынский фронт. Этот фронт образовался в ноябре 1916 года. В августе того года Румыния объявила войну Австро-Венгрии. В боевые действия вмешались германские войска и примерно за два месяца разгромили довольно слабую румынскую армию. Так русская армия получила ещё один фронт, куда стали спешно стягиваться войска. Строевой унтер-офицер и георгиевский кавалер, проведший всю войну в боях на фронте, в этих условиях вдруг вновь стала сестрой милосердия на плавучем госпитале, перевозившем раненых по маршруту Батуми – Одесса. Судно вмещало до 1200 раненых и больных, размещённых в два яруса. Когда конкретно и сколько состоялось таких эвакуационных рейсов, А. Т. Пальшина не указала. Как проходили эти рейсы и какие-либо особенности санитарной помощи на воде, она не вспоминала ни письменно, ни устно. Даже продолжительность рейса от Батуми до Одессы она не приводила. Но до конца жизни бережно хранила расчётную книжку сестры милосердия, выданную комитетом Румынского фронта. В ней было записано, что она занимала «должность – медицинская сестра, месячный оклад 50 р.». В глаза сразу бросается название должности – «медицинская сестра», тогда как в то время обычно использовалось формулировка «сестра милосердия». Кстати, в своих воспоминаниях и автобиографиях Антонина Тихоновна довольно часто использовала термин «медсестра» вместо традиционного «сестра милосердия».

Поскольку оба описанных выше события происходили примерно в одно и то же время, но в разных частях России, то можно предположить, что одно из них является не вполне достоверным. Остается только выяснить, какое именно. Однако, возможно, что оба эти утверждения являются верными, если предположить, что события развивались следующим образом. Выписавшись из киевского госпиталя, она могла записаться доброволицей в команду смерти Марии Бочкарёвой и принять участие в боях на Западном фронте 9 и 10 июля. Оказавшись среди оставшихся в живых женщин-солдат, она вполне могла получить трехмесячный отпуск на родину. Как известно из местных газет, пробыв около недели в родных местах, она досрочно 4 августа снова отправилась на фронт. В это время она вполне могла по линии Красного Креста оказаться на Румынском фронте и попасть в качестве сестры милосердия на госпитальное судно. В случае если наше предположение верно и будет подтверждено документально, то сразу станет на две загадки меньше в военной биографии кавалерист-девицы из Сарапула.

Еще одно белое пятно в её линии жизни этого периода связано с тем, что в опубликованных воспоминаниях нет объяснения, когда и в связи с чем она примкнула к большевикам и потом сражалась в рядах Красной армии. Со слов А. Т. Пальшиной, на сторону красных её привлёк известный в их краях большевик И. С. Седельников. На сайте С. Жилина (Ижевск) размещено несколько историко-публицистических материалов, посвящённых судьбам Ивана Семёновича Седельникова и Антонины Тихоновны Пальшиной. Прапорщик Седельников был из студентов. Он ещё в годы Первой мировой войны вступил в РСДРП. Вернувшись в родной Сарапул после февральских событий 1917 года, он активно включился в политическую борьбу. Создал городскую большевистскую ячейку и установил связь с ЦК РСДРП. После Октябрьской революции он организовал отряд Красной гвардии и был назначен военным комиссаром в Сарапульском уезде. Со своими он держался запросто, и называли его просто по имени. Бывшему прапорщику было тогда всего 20 лет.

Свою первую встречу с главным большевиком Антонина Тихоновна описала в своих воспоминаниях лишь в 1968 году. Она его тоже называет без каких-либо чинов, а запросто – Ваней. «Он принял меня очень любезно, – вспоминала фронтовичка, – и пригласил сесть. Я смутилась, но всё это скоро прошло, как только Ваня заговорил о том, что работа сейчас очень серьезная и напряженная… После этой первой встречи я часто стала бывать в доме Седельниковых, в маленьком доме, в подвальном помещении. Наша работа происходила всегда ночью…» Так продолжалось примерно три месяца. За это время молодой большевистский начальник, со слов А. Т. Пальшиной, похудел и стал более задумчив.

Но тут вмешалась её родная тётка. «Моя тётя, – вспоминала позже Антонина Тихоновна, – была категорически против того, что я отсутствую по ночам. Она сказала очень строго: „Если ты не изменишь свое поведение – шататься по ночам, то пеняй на себя, открывать тебе сени не буду…“ Так и решила уехать в Сычёвку Смоленской губернии. По этому поводу я посоветовалась с И. С. Седельниковым. Он сказал: „Жаль, очень жаль, но что поделаешь“. После моих доводов он согласился…» Осенью 1918 года захватившие Сарапул белогвардейцы расстреляли Седельникова и многих его единомышленников. В это время А. Пальшина была за полторы тысячи вёрст от родных мест, и это спасло её от расправы.

Рассматривая её переход к большевикам, надо признать, что и здесь тоже концы с концами не сходятся. Непонятно, когда и по какому поводу георгиевский кавалер Антонина Пальшина обратилась к большевистскому военкому. Судя по тексту её воспоминаний, это произошло уже после октябрьских событий 1917 года. По другой версии, она вступила в красногвардейский отряд и участвовала в установлении советской власти в Сарапуле. Объяснение её решения о переезде в Сычёвку лишь угрозой родной тётки не пускать её домой после ночных встреч выглядит неубедительно. Антонине в то время было 20 лет, а за спиной у неё был богатый военный и жизненный опыт. Возможно, что-то здесь недоговаривается, а что-то преподносится в форме неподходящего объяснения. Как, впрочем, и в других случаях описания искажённых событий и приведения непроверенных фактов из биографии фронтовички-героини Первой мировой войны.

Эти обстоятельства могут породить альтернативные размышления о том, что подлинная биография этой женщины необычной судьбы кем-то была вполне осознанно и профессионально вычищена настолько, что в ней не осталось достоверных опорных дат и фактов, подтверждаемых документами или воспоминаниями других людей. Сюда же можно отнести и вопрос о её участии в женской команде смерти в 1917 году.

В начале января 1918 года Антонина прибыла на новое место жительства и начала работать машинисткой в исполкоме. Затем её направили на работу в уездную ЧК города Сычёвка. К августу 1918 года губчека имела свои филиалы и своих представителей не только во всех уездных городах, но и в некоторых волостных центрах. Деятельность чекистов находилась под жестким контролем исполкома, на еженедельных заседаниях которого председатель местной ЧК отчитывался о работе «своего ведомства».

Сычёвская Чрезвычайная комиссия в то время состояла из пяти сотрудников, из которых трое были большевиками, двое – сочувствующими. Одной из сочувствующих новой власти была Антонина Пальшина.

В Сычёвском секретно-оперативном отделе уездного ЧК сразу после его создания работала единственная женщина-оперативница Антонина Тихоновна Пальшина. Эта отважная женщина, не знающая страха, была командирована в Сычёвку смоленской парторганизацией, несмотря на то что Антонина Пальшина была беспартийной.

Очень интересны и важны воспоминания Антонины Тихоновны, где она рассказывает о своей работе в Сычёвской ЧК. «Особенно трудно было вести борьбу, – вспоминала она, – за хлеб, за обеспечение Ленинграда, Москвы… Казалось, не было конца беспризорникам и мешочникам, которые буквально заполонили железнодорожную станцию… Шныряли охотники за ответственными работниками и чекистами, стреляли по ним из-за угла. В 1918 году ранили в живот первого заместителя председателя горисполкома Н. И. Березина. Врачи в то время саботировали. Для того, чтобы сделать ему операцию, пришлось взять из тюрьмы хирурга. Под страхом народного гнева он сделал операцию. Ассистировала ему я, как умела, как могла… Но особенно тяжело мы переживали „Варфоломеевскую ночь“. Банда появилась со стороны Ржева… было три часа утра. Выбежав на улицу, мы увидели страшное зрелище. От гостиницы через площадь по Советской улице около многих домов лежали изуродованные трупы мужчин, некоторые из них ещё были живы. Бандиты вызывали жителей города на улицу и тут же около домов их уничтожали… Впоследствии выяснилось, что участником этого гнусного дела был эсер Н. Беднушкин…

В Сычёвском уезде в то время были ещё князья и помещики, но уже не имеющие никакой власти. Весной 1918 года князь Мещерский (последний владелец усадьбы Дугино) с женой помогали нам подметать площади, наводить порядок и чистоту… Как-то в имении князя Урасова наши чекисты арестовали управляющего. При обыске у него обнаружили мешок… в мешке оказалось много золота, жемчуга, бриллиантов. Особенно бросался в глаза золотой голубь. Как выяснилось, этот голубь украшал царские ворота в церкви. Здесь же мы нашли массивные золотые поповские кресты… Обнаружили прекрасное ожерелье из крупного жемчуга… Впервые в своей жизни я узнала тогда, что такое бриллианты… всё это богатство мы на второй день сдали в Сычёвское отделение Государственного банка по акту…» Заметим, что в начале цитаты из чекистских воспоминаний А. Т. Пальшиной она упоминает Ленинград. Конечно же, здесь допущена неточность. Так Северная столица стала называться с января 1924 года. А во время её работы в Сычёвской ЧК в 1918 году это был город Петроград.

Возможно, что некоторые факты из своей героической биографии она не рассказывала из осторожности. Время было такое. Да и судьба её тогда круто изменилась. Она стала женой красного комиссара, вместе с которым отправилась на фронт воевать против Добровольческой армии на Юге России. Как вспоминала Антонина Тихоновна, её муж Г. Г. Фролов получил назначение политкомиссаром в 4-ю кавдивизию Конармии Будённого.

4-я кавалерийская дивизия Красной армии была создана 14 марта 1919 года. До этого она с конца ноября 1918 года носила названия 1-й сводной, а затем отдельной кавдивизии. После переформирования она вошла в состав Конармии С. М. Будённого. С марта 1919 по ноябрь 1920 года дивизией командовали прославленные военачальники Гражданской войны. Среди них были Б. М. Думенко, С. М. Будённый, О. И. Городовиков и другие. Среди семи комиссаров 4-й кавдивизии за тот же период Г. Г. Фролов не значится. В то же время в биографии А. Т. Пальшиной-Придатко, опубликованной в Википедии указано, что в Сычёвке «она вышла замуж за комиссара 4-й кавалерийской дивизии 1-й конной армии Григория Фролова и они вместе ушли на фронт. Участвовали в боях за города Ростов-на-Дону, Ставрополь, Краснодар». Вполне возможно, что в своих воспоминаниях Антонина Тихоновна имела в виду, что её муж служил комиссаром в составе этой кавдивизии. Сведений о всех тех, кто находился на комиссарских должностях в 4-й кавалерийской дивизии, в открытом доступе найти не удалось.

Надо отметить, что о Григории Григорьевиче Фролове ни в период его службы в городе Сычёвке Смоленской губернии, ни в рядах 1-й конной армии данных не сохранилось. О его службе военкомом и начальником железнодорожной станции в Сычёвке известно лишь из воспоминаний А. Т. Пальшиной. Когда они оформили брак, тоже неизвестно. Однако, зная, что их первенец Сергей родился в апреле 1919 года, можно предположить, что она вышла замуж летом 1918 года. В её воспоминаниях упоминается факт, что в 1920 году «вместе с мужем и маленьким сыном ушли на борьбу с Врангелем и Деникиным». Скорее всего, на фронт семья Фроловых отправилась в начале года, поскольку в некоторых публикациях упоминается, что сыну было 8 месяцев. «Когда Врангель стал угрожать Новороссийску, я как медсестра, – писала фронтовичка, – с частью особого назначения была направлена на защиту молодой Советской республики». Эти части, сокращённо называвшиеся ЧОН, находились в подчинении ВЧК и обычно использовались для борьбы с бандитизмом.

Со слов Антонины Тихоновны, в период с 1920 по 1923 год она работала сотрудником ЧК в Новороссийске. К сожалению, она не упоминала свою должность в чекистском аппарате. Не указала она и то, была ли она штатным работником или входила в число 80 прикомандированных к аппарату полномочного представителя ВЧК.

За время работы в органах безопасности она застала начало их реорганизации и преобразований. Начинала она службу в ВЧК СНК РСФСР. Менялись названия спецслужбы, а вместе с этим изменялся характер её работы и основные функции. Сначала ВЧК боролась с контрреволюцией и саботажем. С августа 1918 года основное внимание стало уделяться борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. А завершила А. Т. Пальшина свою чекистскую службу уже в ГПУ НКВД РСФСР, когда все правоохранительные органы были включены в состав одного наркомата.

Большие организационные перемены происходили и на местах. Так, в 1920 году на территории Кубанско-Черноморской области была создана Черноморская окружная ЧК, которая располагалась в Новороссийске. В том же году эта чекистская структура была преобразована в политбюро при Новороссийском исполкоме. К сожалению, воспоминаний самой Антонины Тихоновны о её службе в Новороссийской ЧК пока не обнаружено. Возможно, что их не существует. Она ничего не вспоминала, например, о председателе Черноморской ВЧК известном чекисте Степане Архиповиче Болотове, а ведь он в то время, судя по документам, был её начальником. Не делилась она своими впечатлениями о событиях, в которых участвовала. Например, в октябре 1920 года по постановлению местного ЧК в Новороссийске проводились рейды по изъятию для нужд лечебных учреждений и семей красноармейцев излишков белья, одежды и обуви у городского населения и жителей пригородов Новороссийска. При этом полностью изымались запасы мануфактуры, рукавицы, перчатки и носки, а также военная одежда и обувь. Изъяли посуду, оставив хозяевам по одному комплекту на человека.

От реквизиций освобождались члены РКП(б), комсомола, профсоюзов и семьи красноармейцев. Подписали это постановление председатель Новороссийской ЧК С. А. Болотов и ещё три члена Чрезвычайной комиссии.

Конечно, работа в ЧК требовала осторожности в её рассказах о себе. Но сейчас опасаться нечего. Поэтому прямой долг историков и краеведов уточнить все очевидные расхождения и исправить ошибки, со временем закравшиеся в описание её жизни и военной службы в Красной армии и в органах ВЧК-ГПУ.

К тому же, насколько известно из публикаций в СМИ, у неё остались два внука, дослужившихся до званий полковников. Для них гораздо легче, чем простым историкам-исследователям, будет попасть в военные архивы, чтобы сверить факты и события из героической жизни своей бабушки с хранящимися там документами.

Антонина Пальшина участвовала, с её слов, в боях 1-й конармии за Ростов-на-Дону, Ставрополь, Краснодар. Не менее тяжёлые бои велись с внутренней контрреволюцией силами чекистов.

Вот что она позднее вспоминала об этом периоде своей жизни: «…Работа для всех нас новая, чрезвычайно ответственная, требовала большого внимания, выдержки и спокойствия. Часто лицом к лицу приходилось сталкиваться с врагами советской власти. Надо было бороться с диверсантами, заброшенными к нам из разных концов для подрывной работы, снабженными оружием, боеприпасами. Боролись с теми, кому не по душе была советская власть – царскими офицерами и кулаками, притаившимися и шипевшими, что, дескать, сидит теперь за красным столом Иван-лапотник. Особенно трудно было вести борьбу за хлеб, за обеспечение Ленинграда, Москвы, нашей доблестной Красной армии продовольствием. Учитывая, что это очень трудное дело, создали чрезвычайную тройку. Под ее руководством и велась вся работа. Чекисты не спали сутками, даже поесть было некогда. Да и что поесть, ведь хлеба выдавали всего четверть фунта в день». Здесь она опять неверно называет Петроград Ленинградом. Скорее всего, эта ошибка является следствием того, что воспоминания А. Т. Пальшиной писались ею много позже. Ведь Петроград только с 26 января 1924 года стал называться Ленинградом в память об умершем вожде, а она просто не учла дату переименования города.

В книге «ВЧК в ленинской России» приводятся сведения о том, что чекистка Пальшина-Фролова участвовала в зачистках бывших белогвардейцев во время службы в Новороссийской ЧК. По её воспоминаниям, «каждый день приходилось применять оружие». В книге указывалось, что, уйдя из ЧК – ГПУ только в 1927 году, Пальшина до глубокой старости работала медсестрой в родной Пензе. К сожалению, в приведённом фрагменте книги допущено сразу несколько неточностей. Во-первых, согласно её автобиографии, службу в ЧК – ГПУ она завершила в 1923 году. Затем до 1927 года она не работала. Во-вторых, она действительно до выхода на пенсию работала в медицинских учреждениях Сарапула, но никак не в Пензе. К сожалению, как уже отмечалось, жизнь и боевая биография Антонины Тихоновны за прошедший век обросла легендами, социальными мифами, слухами, непроверенными фактами и порой откровенными выдумками.

В некоторых публикациях авторами проводится некая параллель между судьбами А. Пальшиной и М. Бочкарёвой. Если провести сравнительный анализ биографий поручика Бочкарёвой и младшего унтер-офицера Пальшиной, то различий будет выявлено гораздо больше, чем совпадений. Сначала перечислим, чем похожи линии жизни этих женщин-солдат. Обе родились в многодетных крестьянских семьях. Обеих опекали старшие сёстры. И Мария, и Антонина с детства работали по найму. Обе были склонны к авантюрным поступкам, о чём свидетельствуют их побеги из своих семей в девичьем возрасте.

С началом Первой мировой войны они оказались в армейском строю и принимали участие в боях. Обе за боевые отличия и храбрость были удостоены георгиевских наград. Женщины-доброволицы в 1917 году служили в пехотных полках в чине младшего унтер-офицера. Обе имели ранения, полученные в боях. По некоторым сведениям, Пальшина состояла доброволицей в команде смерти Бочкарёвой и принимала участие в боях 9 и 10 июля 1917 года на Западном фронте. Биографии обеих содержат много неточностей, искажений, белых пятен и недостоверных фактов. Пожалуй, здесь перечислены все основные сходства их линий судьбы.

А вот различий оказалось куда больше. Родители Марии Бочкарёвой были живы на момент её ареста чекистами в 1920 году. Антонина Пальшина осталась сиротой в 10 лет. Первая из них была полностью неграмотна, тогда как вторая окончила три класса церковно-приходской школы.

Разные у них были и пути в армейский строй. Бочкарёва была принята на военную службу под своим именем по волеизъявлению самого царя. Антонина попала в полк обманным путём, выдав себя за добровольца Антона Пальшина. Мария служила, не опасаясь разоблачения, тогда как Антонина была в постоянном страхе перед разоблачением, что она девица.

Бочкарёва дослужилась до чина поручика, а Пальшина в чинах не продвинулась. При этом после октябрьских событий 1917 года их дальнейшие пути круто разошлись. Первая из них оказалась востребована Временным правительством для формирования женской добровольческой команды смерти и имела возможность общаться с руководством страны и высшим командным составом русской армии. Вторая довольствовалась своим подчинённым положением в женской команде смерти. После разгрома на фронте женского добровольческого формирования Мария продолжала искать своё место в белогвардейском строю, тогда как Антонина перешла на сторону советской власти. Считается, что М. Л. Бочкарёва была расстреляна в подвалах Красноярской ЧК в мае 1920 года, тогда как А. Т. Пальшина-Фролова в это время служила в Новороссийской ЧК. Мария Бочкарёва погибла в возрасте 30 лет, а Антонина Пальшина-Фролова-Придатко дожила до глубокой старости и умерла в возрасте 95 лет. К тому же у Марии Леонтьевны не было детей, а у Антонины Тихоновны было три сына. Как видим, это были женщины-доброволицы с разными судьбами. Хотя, конечно, имели место некоторые схожие факты в их биографиях.

О своей семейной жизни Антонина Тихоновна старалась особо не распространяться. Непросто всё было в те годы. Сначала шла Первая мировая война. В стране царила разруха. Временное правительство утратило влияние и контроль за событиями на фронтах и внутриполитической обстановкой в стране. Потом полыхала Гражданская война.

В сентябре 1917 года доброволица-фронтовичка вернулась в Сарапул. Она, судя по всему, сразу приняла советскую власть и примкнула к местным большевикам. В начале января 1918 года, согласно одной из версий, она выехала по приглашению боевых товарищей на работу в город Сычёвку Смоленской области. По другой версии, причиной отъезда стал конфликт с родной тёткой, у которой она жила. Что и говорить, путь длинною более полутора тысяч вёрст от Сарапула до Сычёвки не близкий. После непродолжительной работы в местном исполкоме Антонину переводят на работу в уездную ЧК. Учли её фронтовой опыт и решительный характер.

В 1918 году она выходит замуж за Григория Григорьевича Фролова. Сведений о нём мало. По одной версии, он в то время был уездным военкомом, затем стал комендантом железнодорожной станции в Сычёвке. Согласно другой версии, Фролов в ту пору возглавлял местную ЧК.

В апреле 1919 года в молодой советской семье рождается сын Сергей. Затем Г. Г. Фролов получает назначение комиссаром 4-й кавалерийской дивизии в Конармию Будённого. По одному из вариантов биографии А. Т. Пальшиной-Придатко, размещённому на сайте Централизованной библиотечной системы города Сарапула, Григорий Фролов с ноября 1919 по май 1920 года был «военным комиссаром 4-й Кавказской дивизии 1-й конной армии». Так указано в публикации, стиль которой нами сохранён. Однако здесь допущена какая-то неточность. Дело в том, что, согласно сведениям о составе 1-й конной армии на сайте Википедии, Кавказская кавалерийская дивизия числилась под номером 1 и была передана в подчинение С. М. Будённого лишь в апреле 1920 года. До этого кавалеристы этой дивизии воевали в составе 10-й армии. При этом в период с сентября 1919 по сентябрь 1920 года среди комиссаров 1-й Кавказской кавалерийской дивизии Г. Г. Фролов не значился.

В своих воспоминаниях Антонина Тихоновна написала, что вместе с мужем она отправилась на фронт. В некоторых публикациях указано, что на войну семья отправилась всем составом – вместе с восьмимесячным сыном. По другой версии, маленький сын оставался у родителей мужа в Сычёвке. Где здесь правда, а где вымысел – теперь понять уже трудно. Хотя здравый смысл подсказывает, что воевать с грудным младенцем на руках было бы весьма проблематично. А тот факт, что родители мужа проживали в Сычёвке, может свидетельствовать о том, что Г. Г. Фролов был из местных жителей.

После разгрома Врангеля в конце 1920 года наша героиня была направлена в Новороссийскую ЧК. Где в это время был и кем работал Г. Г. Фролов, выяснить не удалось. В 1923 году в семье Фроловых рождается сын Борис. После рождения второго сына Антонина Тихоновна, с её слов, три года не работала из-за болезни. Перенесла серьёзную операцию. В 1927 году рассталась с мужем и вернулась в Сарапул.

В начале 1930-х годов у неё родился сын Юрий. Позже, уже во взрослом возрасте, он жил и работал инженером в Крыму в Судаке.

Антонина Тихоновна снова вышла замуж за рабочего Георгия Сидоровича Придатко.

В 1938 году они переезжают в Среднюю Азию. По некоторым сведениям, её муж был шахтёром и в то время работал на руднике. По информации, опубликованной в биографии А. Т. Пальшиной на сайте Централизованной библиотечной системы Сарапула, в конце 1930-х годов во время проживания в Средней Азии со средним сыном Борисом случилось несчастье и подросток погиб. Никаких подробностей этой семейной трагедии в связи со смертью юноши в публикации не приводится. О своих братьях и сёстрах она публично не вспоминала, поэтому их судьбы остались неизвестными.

Это была третья война, которая выпала на долю Антонины Тихоновны. Ей было всего 44 года. И она была готова вновь встать в армейский строй. Но из-за болезни и перенесённой операции ей отказали. К тому же у неё к тому времени уже была установлена инвалидность. Даже медсестрой её не взяли на войну. А муж ушёл на фронт добровольцем. Он воевал в Полесье. Там и сложил свою голову в боях пулемётчик Г. С. Придатко. На фронте воевал и старший сын – Сергей. Он окончил лётную школу и стал военным лётчиком. После окончания войны он остался в армейском строю и дослужился до генеральского звания.

Антонина Тихоновна вместе с 12-летним младшим сыном Юрием уезжает в деревню Маклино, где трудится в колхозе «Красный путиловец». Она трудилась, не жалея сил. Всё для фронта – всё для Победы. Она помогала фронту, чем могла. Сдала на 16 тысяч рублей облигаций госзаймов. Участвовала в сборе и отправке на фронт теплых вещей и подарков красноармейцам. Свою комнату сдала эвакуированным, а сама жила и работала в пригородном колхозе. Довелось ей поработать и на лесозаготовках на другом берегу Камы. На трудности не жаловалась. Жила как все.

Да и после войны она до 1949 года продолжала трудиться в колхозе в пригороде Сарапула.

Вернувшись в Сарапул, до выхода в 1956 году на пенсию она продолжала работать медсестрой и сестрой-хозяйкой в разных лечебных учреждениях города. В ряде публикаций указывается другой год её выхода на заслуженный отдых – 1952 год. Эта дата нуждается в документальном уточнении. В 1952 году ей исполнилось 55 лет, что соответствовало возрасту выхода на пенсию для отдельных категорий работников и служащих. А в 1956 году впервые был принят закон о государственном пенсионном обеспечении всех рабочих и служащих в СССР. Исключение составляли колхозники, на которых пенсионные права распространились с 1964 года. Так что, поскольку в случае оформления пенсии А. Т. Пальшиной-Придатко были возможны оба этих варианта, то требуется уточнение реальной даты выхода на заслуженный отдых по её пенсионным документам.

На пенсии ветеран-фронтовичка жила тихо и скромно, коротая свой вдовий век. Местная детвора знала её как «бабушку военную». Про свою прежнюю службу и награды она не вспоминала. Так бы и прожила она в безвестности отведённый ей остаток жизни. Но здесь произошло событие, о котором горожанам поведали местные краеведы.

На седьмом десятке лет жизни Антонина Тихоновна Пальшина-Придатко вновь испытала всеобщее внимание. Поводом для этого стала информация о её героической жизни, опубликованная 21 февраля 1958 года в специальном вестнике ТАСС. В канун празднования 40-летия создания Красной армии в тематической подборке, предназначавшейся для комсомольских газет, появилось сообщение о героическом прошлом Антонины Тихоновны. Материал подготовил и опубликовал Степан Зубарев, который, несмотря на высокий пост секретаря местного горкома партии, находил время и для краеведческих изысканий. Сарапульский поисковик-исследователь разыскал в дореволюционной газете «Прикамская жизнь» статьи о девушке-доброволице Антонине Пальшиной. Рассказ о героине Первой мировой войны, воевавшей под мужским именем на фронте, стал широко известен и заинтересовал редакции ряда газет и журналов, а также попал в круг интересов киностудий и других творческих организаций. После этого в сарапульскую квартиру кавалерист-девицы зачастили гости, георгиевского кавалера стали приглашать на различные встречи и тематические мероприятия. Антонина Тихоновна активно включилась в общественную работу, посильно участвовала в военно-патриотическом воспитании молодежи.

В 1964 году в возрасте 67 лет она вступила в партию. Как она позже писала в своих воспоминаниях, это её решение стало важнейшим событием в жизни. Согласимся, что в таком преклонном возрасте решиться на такой шаг было для неё, наверное, совсем непросто. К тому же надо учитывать и то, что в начале 1960-х годов вокруг её жизни и военной судьбы разгорелись жаркие споры среди местных ветеранов.

Что послужило поводом для столь пристального внимания к военной биографии и вдовьей судьбе сарапульской кавалерист-девицы, нашим современникам остается только лишь предполагать. Возможно, ветераны обратили внимание на некоторые нестыковки и несоответствия историческим фактам в публикациях о её героическом прошлом. Не исключено, что у кого-то из ветеранов возникло непонимание причин чрезмерного, на их взгляд, внимания к фронтовичке далёкой войны, пребывающей на пенсии. Наверное, могли быть и иные причины для того, чтобы среди старых большевиков и ветеранов Великой Отечественной войны возникли какие-то вопросы к георгиевскому кавалеру, воевавшей против германцев еще при царе. Ветераны партии и войны публично обвинили её в самозванстве и даже в присвоении чужих наград. «…Все, что о ней написано, является вымыслом и наглой ложью, – писали в своём письме сарапульские ветераны партии, – и на основании одних вымышленных „воспоминаний“ с корыстной целью получить незаслуженно персональную пенсию и благоустроенную квартиру, хотя она имеет собственный низ дома и сад. А то, что Придатко воевала за царя-батюшку, то это не является заслугой перед Советской властью». Судя по содержанию письма и текстам публикаций в связи с этими обвинениями, местные ветераны потребовали от Антонины Тихоновны документальных подтверждений подлинности её наград и достоверности военной биографии кавалерист-девицы. Судя по материалам открытой печати, требуемых документов и доказательств она тогда не предъявила. Да и что спустя почти полвека она могла в то время предъявить возмущённым ветеранам? Свои георгиевские награды, как она писала в воспоминаниях, она сдала в фонд помощи голодающим ещё в 1921 году. Были ли у неё какие-либо наградные документы на руках по состоянию на 1917 год, сказать трудно. Во всяком случае, в своих записях и рассказах она о них не вспоминала. Однако, как известно, каждому удостоенному в царское время какой-либо награды, включая Георгиевские кресты и медали, выдавалось именное удостоверение. Вначале эти удостоверения оформлялись на специальных бланках. Затем они всё чаще стали выдаваться на простых листах бумаги с машинописным текстом. В любом случае удостоверение подписывалось командиром полка и полковым адъютантом с обязательным приложением полковой печати. Кстати, в случае сомнений ветеранская организация могла обратиться с соответствующим запросом в архивы. Однако вместо установления истины старые партийцы выбрали иной путь. Они написали коллективное письмо в городскую партийную организацию. В письме содержалась просьба «изъять из печати все, что написано о заслугах Придатко-Пальшиной…».

Скандал в ветеранских рядах разрастался. Дело дошло до обкома партии, а затем и до ЦК КПСС. Круг лиц, вовлечённых в разного рода разбирательства по фактам биографии и военной службы А. Т. Пальшиной-Придатко, всё больше разрастался.

Однако среди горожан были и такие, кто выступал в защиту героини далёкой войны. Так, в феврале 1976 года местный писатель-краевед В. В. Бобылёв обратился к первому секретарю Сарапульского горкома партии с письмом в защиту доброго имени кавалерист-девицы А. Т. Пальшиной от клеветы. Автор отмечал её военные заслуги. Сообщал, что она живет в комнате на 2-м этаже общежития, где зимой холодно. Да и подниматься по лестнице ей тяжело в таком солидном возрасте. Отмечал, что вот уже много лет она находится на пенсии, но на обычной трудовой, а не персональной местного значения, которую она заслужила. Сетовал на то, что все о ней забыли.

В. В. Бобылёв предлагал выделить ей однокомнатную квартиру с ванной и горячей водой. А ещё он просил разрешить ему опубликовать написанную им повесть о жизни и судьбе А. Т. Пальшиной. Полагаем, что это письмо написал Виталий Владимирович Бобылёв. А вот удалось ли ему опубликовать свою повесть о нашей героине, неизвестно.

Как видим, тяжбы и разбирательства длились не один год. Кстати, однокомнатную квартиру со всеми удобствами она всё-таки получила. В центре Сарапула, в пятиэтажке на Советской улице. Там и доживала свои годы на пенсии. Хотя и здесь не обошлось без путаницы. Так, например, в книге «За счастье народа», вышедшей в Ижевске в 1967 году, в очерке «Бабушка военная» описана встреча автора с А. Т. Пальшиной-Придатко в отдельной квартире в доме 61 по улице имени И. С. Седельникова. Событие имело место в 1965 году, поскольку автор очерка упоминает, что Антонине Тихоновне тогда было 68 лет. Так что и с квартирами требуется уточнение. Кстати, при встрече присутствовала и её старшая сестра. Какая из двух – не уточняется, и имя её в том очерке не названо.

Народная молва, по примеру другой героини-землячки Н. Дуровой, тоже окрестила её кавалерист-девицей. Имя георгиевского кавалера А. Т. Пальшиной-Придатко заняло своё место в ряду самых достойных и знатных земляков. О ней писали повести и поэмы. Ей посвятили оперу «Россиянка», где её образ воплощён в роли Антониды. С неё рисовали картины, о ней снимали документальные фильмы и телепередачи. О жизни и боевом пути сарапульской кавалерист-девицы написано немало статей в печатных и электронных СМИ.

Всеобщими усилиями земляков 9 декабря 2016 года ей установили памятник на малой родине. В сборе средств участвовали многие сарапульцы. Проводился кружечный сбор средств. Городской драмтеатр в марте 2014 года показал спектакль «И корабль плывёт», весь билетный сбор от которого был перечислен в фонд создания монумента. День открытия памятника был выбран не случайно, поскольку он совпал с Днём Героев Отечества.

Теперь в Сарапуле навечно замерли два символа женского участия в защите Родины. Увековечены подвиги георгиевских кавалеров – кавалерист-девицы Надежды Дуровой и пехотинца Первой мировой Антонины Пальшиной.

В год своего 90-летия георгиевский кавалер, персональный пенсионер Антонина Тихоновна была удостоена звания «Почётный гражданин города Сарапула».

В 1987 году на юбилей к матери приехали её сыновья – Сергей и Юрий. Они нашли своё место в жизни и были успешны в своих профессиях. При этом лётчик-испытатель Сергей Григорьевич Фролов непосредственно участвовал в подготовке космонавтов, с которыми был не только знаком, но и дружен.

Антонина Тихоновна не раз бывала в гостях у старшего сына в Звёздном городке, где работал и жил генерал-лейтенант С. Г. Фролов. Космонавты её хорошо знали и не раз приглашали на свои мероприятия и встречи, где она рассказывала о своём военном прошлом.

А. Т. Пальшина-Придатко была знакома с Юрием Гагариным, Германом Титовым, Андрианом Николаевым, Валерием Быковским и Павлом Поповичем. Бывала в гостях у Марины Попович, единственной в СССР женщины, ставшей летчиком-испытателем. Антонина Тихоновна не раз вспоминала о своих встречах с космонавтами на подмосковной земле.

Свою долгую, насыщенную многими событиями жизнь она прожила достойно. Пройдя через суровые испытания, участница двух войн была удостоена военных наград за отличие и личное мужество. Всё это выглядит значимо, достойно и вполне вписывается в патриотический формат народной героини. Однако для подрастающего поколения, которому в наши дни рассказывают о героической землячке, было бы важно узнать её подлинную биографию, изложенную на примерах исторических событий, боевых эпизодах и фактах, подкреплённых документами и достоверными материалами из проверенных источников. Чтобы не возникало ни у кого сомнений или предположений, что на самом деле многое в её непростой жизни было иначе. Тем более что однажды старые большевики уже предъявляли ей подобные претензии и выдвигали свои обвинения.

Известно, что прочнее правды нет опоры. Если усилиями всех заинтересованных лиц из числа её родственников, местных историков и краеведов, а также всех тех, кто стремится к познанию исторической правды, будут восполнены пробелы в биографии этой героической женщины, то это станет достойным вкладом в общее дело установления исторической истины. Тогда и в публикациях о ней не будет разночтений и сомнительных версий. А восполненные достоверными фактами страницы жизни и боевого пути участницы двух войн позволят восстановить страницы жизни и подлинный облик этой женщины необычной судьбы.

Всеми признанная красавица с детских лет стремилась всегда и во всем быть первой. Лариса Рейснер ушла из жизни молодой женщиной в расцвете сил. Но до этого она получила признание как поэт, писатель и журналист.

Поиски новых впечатлений и остроты ощущений давали порой неожиданные результаты. Испытала она себя и в горниле Гражданской войны на комиссарских должностях, и в войсковой разведке. Участвовала в боях на Восточном фронте в 1918 году. Воевала на море и на суше. С успехом справлялась она и с задачами нелегальной разведки в Германии, работая там на благо всемирной революции.

Ещё при жизни Лариса Михайловна стала легендой и социальным мифом новой власти. Ей приписывали героические поступки и громкие дела в период октябрьских событий и Гражданской войны. Она с блеском справлялась с новыми для неё делами и задачами. Она стала искусным дипломатом и переговорщиком, оказавшись в роли жены советского посла в Афганистане.

Где бы она ни находилась, отовсюду поступали её путевые заметки, очерки и статьи, пополнявшие журналистский багаж Ларисы Рейснер. Она много и плодотворно трудилась на писательской ниве. Поддерживала творческие и дружеские связи со многими известными мастерами пера своего времени. Среди её друзей и знакомых были Н. Гумилёв, Б. Пастернак, А. Блок, Л. Андреев, О. Мандельштам, М. Кольцов и многие другие. Её хорошо знали и поддерживали многие известные большевики и политические деятели. В разные периоды своей жизни она работала вместе с А. Луначарским, Л. Троцким, К. Радеком, Н. Бухариным, а известный большевик-моряк Ф. Раскольников стал её мужем.

В нашем историческом очерке рассказывается о малоизвестных страницах ей биографии, приводятся новые архивные сведения и биографические факты, а также некоторые её размышления из обширной личной переписки.

С детства Лариса и её младший брат Игорь жили в столице империи в атмосфере революционного предчувствия, ожидания социальных перемен в русском обществе. Их отец, преподававший юридические дисциплины в разных вузах империи, разделял социал-демократические идеи и взгляды, за что неоднократно подвергался репрессивным мерам воздействия, начиная с атмосферы морального отчуждения коллег до случаев задержания и последующей высылки в Томск.

При этом семья Рейснер всегда была достаточно обеспеченной и не ощущала нехватки в средствах. Лариса, будучи одной из лучших учениц столичной женской гимназии, с юности стремилась к первенству во всём. Особенно она старалась проявить себя в творчестве. Писала стихи, вместе с отцом выпускала собственный журнал «Рудин», общалась с известными литераторами в столичных поэтических кругах.

Здесь впервые в канун Первой мировой войны возник её пылкий роман с женатым поэтом Н. Гумилевым. Однако девичьи грёзы просуществовали недолго. Случайно она узнала, что её возлюбленный одновременно встречается с другой барышней, позже ставшей его второй женой.

Измена любимого человека стала для неё первым ударом судьбы. Казалось, мир для неё рухнул после жестокого поражения на личном фронте.

А тут ещё совсем некстати началась Первая мировая война. Её кумир Николай Гумилев в те военные дни ушёл добровольцем на фронт, откуда писал Ларисе письма о своей военной жизни и ожиданиях их встречи.

Поэт на войне показал себя храбрым воином. За воинские отличия был награждён двумя Георгиевскими крестами. Позже воевал в русском корпусе за границей на стороне союзников России. Был произведён за боевые заслуги в чин прапорщика. Служил в аппарате комиссара Временного правительства в Париже.

В 1917 году в одном из своих последних писем он просил Ларису не заниматься политикой. Она не вняла его предупреждению и стремительно ринулась в революционную стихию. На календаре был октябрь 1917 года.

Писательница Вера Инбер так описывала тот день, когда Лариса впервые переступила порог штаба большевиков: «Вот Смольный начала революции… и вдруг стук в дверь, и входит Лариса Рейснер, розовая от октябрьского воздуха, в меховой шубке. Что вы умеете, гражданка? Умею ездить верхом, стрелять, могу быть разведчиком, умею писать, могу посылать корреспонденции с фронта, если надо, могу умереть, если надо».

Насколько верно то, что она умела хорошо стрелять, разобраться теперь трудно. А вот то, что она на ту пору ездить верхом не умела – это точно. Позже она сама в своих письмах с фронта писала, что впервые села на коня осенью 1918 года. Она быстро и успешно освоила навыки верховой езды. Позже поездки верхом стали для неё одним из любимых занятий. Как бывалый кавалерист, она могла часами находиться в седле, не чувствуя усталости.

Но на время её первого визита в штаб большевиков такого опыта у неё не было. Да и сам поход в Смольный с целью поступить на службу революции скорее больше походил на первый авантюрный шаг, чем на продуманное решение барышни-дворянки из столичной богемы. Что-то подсказывает, что и родители были не в курсе этих планов. И тем не менее этот первый шаг в свои 22 года она сделала. Для неё началась самостоятельная взрослая жизнь, полная эйфорических взлётов и тревожных падений. Впрочем, трудовая деятельность её началась с 1916 года, когда она стала сотрудницей журнала «Летопись», а затем трудилась и в газете «Новая жизнь». Газета выходила ежедневно. Она была популярным в то время столичным изданием и считалась социал-демократической, поскольку её редактором был сам Максим Горький.

Разговоры о её роли в революции, а позже и в Гражданской войне ходили самые разные. Про активное участие Ларисы в революционных событиях в Петрограде существовало немало всяких небылиц. Ей приписывали разные «подвиги» – от участия во главе отряда революционных матросов в захвате Зимнего дворца до отдачи приказа о залпе «Авроры», возвестившем о начале штурма. Примечательно, что все эти слухи родились уже после октябрьских событий после падения Временного правительства, к которому выпускница Психоневрологического института никакого отношения не имела. Хотя она всей душой поддерживала революционные перемены, разделяла политические взгляды большевиков и даже ходила на демонстрации и митинги.

В светских салонах судачили о том, как отец и дочь из старинного рода Рейснер, уходящего корнями к крестоносцам и остзейским баронам, могли поступить на службу к большевикам. Правда, другие утверждали, что глава семейства происходил из евреев-выкрестов. Впрочем, так в Российской империи называли всех иноверцев, перешедших в православие. При этом сам факт их пребывания на службе у советской власти сомнению не подвергался.

На самом деле в те послеоктябрьские дни Лариса Рейснер принимала активное участие в спасении и сохранении культурно-исторических ценностей Зимнего дворца после его захвата большевиками в памятную ночь 25 октября. Она состояла членом художественной комиссии, в связи с чем 8 ноября 1917 года ей был выдан пропуск № 536 на право беспрепятственного входа во все помещения дворца. Эта пожелтевшая четвертушка листа бумаги сохранилась до сих пор в архивном фонде.

Описывала она и реальную ситуацию на своем участке работы. «Революция разрушила много ценных произведений искусства и старины, – писала она в очерке о национализации произведений искусства, – все эти печальные следы разрушения и невежества не скоро забудутся». В газетных сообщениях той поры отмечалось, что ущерб был причинён колоссальный. Так, например, в заметке «Разгром Зимнего дворца», помещённой в номере от 20 ноября 1917 года во фронтовой газете «Известия Армейского комитета 8-й Армии», отмечалось, что специально созданная следственная комиссия выявила факты хищения более 6 тысяч дворцовых предметов на сумму более 15 млн рублей. При этом было отмечено, что частичные хищения вещей производились ещё до октябрьского переворота.

Сохранность музейных ценностей и памятников искусства в те дни стали важным направлением партийной работы большевиков. В ноябре 1917 года Ленин предложил Луначарскому создать при Наркомпросе коллегию по делам музеев и охране памятников искусства и старины. Надо было наводить порядок и наладить учет, поскольку стало известно, что накануне по личному распоряжению Керенского дважды ночные эшелоны увозили ценности из Эрмитажа в Москву.

В ходе проверки комиссией были обнаружены ящики с дворцовыми ценностями. Всё было упаковано и подготовлено к намеченной на 29 октября отправке очередного поезда. Однако октябрьские события этому помешали.

Лариса Рейснер была в курсе всех этих событий, поскольку одно время она работала секретарем наркома просвещения Луначарского и не один раз общалась с членами комиссии и приглашёнными экспертами. Однако тихая музейная и канцелярская работа её не увлекала. Она рвалась в гущу революционных событий. Туда, где в те дни на её глазах вершилась История.

В начале 1918 года она примкнула к большевикам окончательно, вступив в ряды РСДРП(б).

Существуют разные версии знакомства Фёдора Раскольникова (настоящая фамилия Ильин) с Ларисой Рейснер. По одной из них, летом 1917 года их познакомил кронштадтский большевик С. Рошаль. По другой версии, они познакомились при случайной встрече в Смольном после октябрьских событий. Есть и ещё одна версия, согласно которой она познакомилась с бывшим мичманом уже на фронте Гражданской войны и там вышла за него замуж. Считается, что они были женаты с 1918 по 1924 год.

Остается загадкой, как могла аристократически утончённая красавица остановить свой выбор на Раскольникове, который был человеком со сложной судьбой. Надо признать, что случай для тех времён редкий, но Фёдор с младшим братом Александром были незаконнорожденными сыновьями священника. Их отец – Фёдор Александрович Петров, служил протодиаконом Сергиевского всей артиллерии собора в Петербурге. Как позже писали в газетах, его огульно обвинили в изнасиловании служанки. Из-за этого оговора он покончил с собой. Раскольников в своей автобиографии позже писал, что отца не стало в 1901 году (по другим сведениям – в 1907-м). Поэтому братьев ставила на ноги их мать – Антонина Васильевна Ильина, которая, между прочим, была дочерью генерал-майора артиллерии.

По понятным причинам братья носили фамилию матери, хотя отчество им досталось от отца. Генеральская дочь работала продавщицей в винной лавке и не имела возможности растить детей в достатке. Её ежемесячное жалованье практически полностью уходило на текущие расходы. Сыновья вместе с матерью жили в постоянной нужде. Поэтому в 1900 году Фёдора отдали в приют принца Ольденбургского, обладавшего правами реального училища. Но жизнь мальчика не стала лучше. Позже он не раз вспоминал о тяжёлой приютской доле. Чтобы дать сыновьям образование, матери постоянно приходилось залезать в долги. Только благодаря её стараниям и настойчивости братья сумели получить престижное высшее образование. Например, Фёдор в 1909 году поступил на экономическое отделение столичного Политехнического института.

В 1910 году он примкнул к революционному движению, вступив в ячейку студента В. Скрябина, который позже стал известным всем Вячеславом Молотовым. С 1911 года Фёдор начал печататься в газете социалистического толка «Звезда» под псевдонимом Раскольников. Именно под такой фамилией он вошёл в российскую и советскую историю. В 1912 году ему довелось, хотя и недолго, поработать секретарём редакции газеты «Правда». Впервые молодой революционер был арестован в 1913 году и приговорен к трем годам административной ссылки, которую хлопотами матери заменили на высылку за границу.

Позже он попал под амнистию в связи с 300-летием Дома Романовых и получил право вернуться в столицу. Начало войны он встретил в Петрограде. Чтобы избежать призыва на фронт, Раскольников в 1915 году поступил на учебу в Отдельные гардемаринские классы. Окончил их в начале 1917 года и в марте получил чин мичмана. При этом все эти годы он продолжал сотрудничать с социал-демократами. Был избран заместителем председателя Кронштадтского совета. В дни июльского выступления против Временного правительства Фёдор был арестован и водворен в тюремную камеру в Крестах. Он вышел на свободу в октябре 1917 года.

Учитывая революционный стаж и чин морского офицера военного времени, большевики стали поручать Раскольникову важные участки военно-боевой работы, связанные с флотом. Несмотря на то что он вовсе не имел боевого и командного опыта. Во главе отряда балтийских моряков он воевал против генерала Каледина на подступах к Петрограду, затем был отправлен на помощь революционной Москве.

В начале 1918 года о нём снова вспомнили. С этого момента начался его стремительный карьерный рост. Начинал он с должности комиссара Морского генштаба, задачи которого в ту пору сводились к надзору и контролю за действиями командного состава. Затем занял пост замнаркома по морским делам. В июне 1918 года по указанию Советского правительства руководил затоплением Черноморского флота. Затем был назначен членом Реввоенсовета Восточного фронта. К этому времени он, судя по всему, уже был женат на Ларисе Рейснер. Удивительным образом ни он, ни она нигде не вспоминали о своей свадьбе и её дату никогда не называли. Возможно, в каких-то анкетах архивного хранения или письмах кроется ответ на эту загадку. Но пока всё это остается загадкой.

В августе – сентябре 1918 года Лариса Михайловна вместе с мужем оказалась там, где решалась судьба Советской России. Восточный фронт в ту пору представлял самую большую угрозу для новой власти. Здесь нужнее всего были преданные партии военные руководители и мужественные бойцы. Рейснер как раз подходила для этого как нельзя лучше. Она была молода, идейно подкована и полна решимости совершить подвиги в сражениях с врагами советской власти. Понять бы, во имя чего или кого она была готова пойти на самопожертвование. Попробуем в этом разобраться.

В то же время на Восточном фронте волею судеб оказался поезд всесильного Льва Троцкого. Судя по его воспоминаниям, председатель РВСР и наркомвоенмор был очарован красотой и аристократическим изяществом Ларисы. Скоро между ними вспыхнул бурный роман. Это подтверждают самые разные источники, правда, с различными формулировками: от категоричного «было» до уклончивого «по-видимому». Скорее всего, этот факт действительно имел место. Тому косвенным образом есть некие подтверждения в воспоминаниях, связанных со Свияжском, как у самого Троцкого, так и у Ларисы. «Похоже, непродолжительная любовная связь возникла у Льва Давидовича, – пишут авторы его новой трехтомной биографии, – в начале Гражданской войны, во время его пребывания в Свияжске, в 1918 г. Именно тогда в его распоряжение прибыл кронштадтский моряк Ф. Ф. Раскольников, назначенный командовать Волжской военной флотилией. Вместе с Раскольниковым приехала Лариса Михайловна Рейснер, которой только исполнилось 23 года и которая происходила из высокоинтеллигентной семьи ученого, перешедшего на сторону революции… а после октября 1917 г. стал большевиком».

Лариса к тому времени уже успела пройти немалую жизненную школу: она побывала любовницей поэта Николая Гумилева, затем ринулась в революцию в качестве хранительницы сокровищ Зимнего дворца, а потом с мандатом военного корреспондента газеты «Известия» оказалась на фронтах Гражданской войны. Причем теперь она везде ездила вместе со своим новым возлюбленным Раскольниковым, бывшим вначале в роли жениха, а затем ставшим мужем. Правда, точной даты замужества до сих пор выяснить не удалось. Есть только предположение, что это событие произошло в 1918 году. Судя по всему, этот брак был оформлен уже по советским законам, поскольку после своего бегства из Афганистана от мужа, бывшего в ту пору советским послом в этой стране, она подала на развод. Но всё это случилось позже.

А в Свияжске её ждала встреча с харизматичным, обходительным с дамами и красноречивым Троцким. Особенно наркомвоенмор был любезен с молодыми и красивыми женщинами. В короткий срок Троцкий стал самой заметной фигурой на Восточном фронте. И все восприняли это событие как должное. Ведь он был высшим военным руководителем Советской республики и пользовался полным доверием Ленина. Позже в своей автобиографии-воспоминаниях, став уже опальным политиком, он посвятил ей несколько строк. «Лариса Рейснер… занимала крупное место в 5-й армии, как и во всей революции. Ослепив многих, – писал Троцкий, – эта прекрасная молодая женщина пронеслась горячим метеором на фоне революции. С внешностью олимпийской богини она сочетала тонкий иронический ум и мужество воина». Так спустя годы он воздал должное своему фронтовому увлечению.

В характере и манере поведения Ларисы были черты, которые после краткой увлечённости могли разочаровать Троцкого, поскольку у них обоих было немало схожего и даже общего в поведении, характере и привычках. Как и Льву Давидовичу, Ларисе была свойственна игра на публику и стремление выделиться из общей массы окружающих её людей. В её поведении проявлялась абстрактная любовь к «человечеству вообще» при пренебрежении жизнью отдельных людей. Обладая немалым журналистским и, как считали, значительно более скромным поэтическим талантом, подкрепленным смелостью и личной отвагой, Лариса Рейснер не удовлетворялась только ролью военкора и жены военно-морского начальника.

Удивительным образом именно в этот момент в ней проснулся дар перевоплощения и маскировки вместе со стремлением показать себя на опасном поприще в нелегальной разведке. «Троцкий вызвал меня к себе, – писала она родителям из Свияжска, – я ему рассказала много интересного. Мы с ним теперь большие друзья, я назначена приказом по армии комиссаром разведывательного отдела при Штабе…»

Так, в недавно вышедшей книге Николая Переяслова «Красный лорд», посвящённой судьбе Ф. Ф. Раскольникова, изложен эпизод, когда муж застал Ларису Михайловну наедине с Троцким в каюте на бывшей царской яхте «Межень». На то время в императорских каютах располагались командующий ВКВФ с женой Ларисой. Неожиданно вернувшегося супруга в дверях каюты встретил наспех одетый наркомвоенмор. Здесь же была и Лариса, одетая в ночную сорочку и с распущенными волосами. Картину дополняла разобранная постель. Раздражённый Троцкий заявил, что ничего страшного не произошло и жену у Раскольникова он отбивать не собирается. «То, что произошло между нами с Ларисой Михайловной, – объяснил растерянному мужу, – закономерное чувство взаимной симпатии, усиленное естественным же желанием дойти в любопытстве друг другу до конца. И вот мы дошли до конца. И что же? Любопытство удовлетворено. Мы остаёмся с Ларисой Михайловной добрыми друзьями». При этом он пожал руку командующему флотилией и заверил, что и с ним они тоже остаются друзьями. Судя по всему, после этого случая начался стремительный карьерный рост Раскольникова, да и самой Ларисы Михайловны тоже.

В своих письмах домой, вплоть до лета 1919 года, она называет Троцкого просто по имени – Лев, что косвенно подтверждает их тёплые отношения.

Современники рассказывали, что по поручению Троцкого она ходила на разведку в занятую белыми Казань. Рисковала жизнью и даже волею случая попала в руки белогвардейцев. Чудом спаслась и возвратилась с важными сведениями. Схожая ситуация была описана Ларисой Рейснер в её очерке «Казань». Но там рассказ выглядел несколько иначе. После захвата белыми и чехами Казани она, спрятав под одеждой важные штабные документы, отступала вместе со всеми в направлении Свияжска. Дойдя до красных частей, она передала свою секретную ношу в штаб. Узнав, что Раскольников якобы арестован белыми, она принимает решение возвращаться в Казань с целью спасти своего мужа. Троцкого в то время ещё не было на Восточном фронте. Его поезд прибыл в Свияжск спустя несколько дней после сдачи Казани. Так что никакого секретного задания на проведение разведки он просто не мог поручить Ларисе Михайловне. Их встреча и последующее тесное сотрудничество произошли позже и при других обстоятельствах.

Работая в штабе, она продолжала выполнять разведывательные задания Троцкого. В этих целях под видом крестьянки Лариса несколько раз отправлялась во вражеский тыл. Всё это было ещё до того, как она была назначена комиссаром разведывательного отдела штаба.

При этом в отсутствие Раскольникова, который участвовал в военных операциях флотилии, «валькирия революции», как называли в ту пору Ларису Михайловну, по мнению историка Ю. Фельштинского, «по-видимому, проводила ночи вместе с Троцким в купе его поезда». Впрочем, их бурный роман был недолгим. Но этих нескольких недель хватило на долгие годы памяти.

После свержения Николая II «бесхозными» оказались два императорских литерных поезда. Их конструкция и комплектация были практически одинаковыми. Сконструированы они были по спецзаказу для длительных поездок первого лица государства, включая путешествия вместе с семейством. Каждый состав состоял из восьми вагонов голубого цвета с гербами и монограммами. В целях безопасности на маршрут выходили сразу оба поезда. В каком из них находится император, знали только особо приближённые и уполномоченные на то лица. Второй поезд шёл пустым и рассматривался как резервный на непредвиденные случаи. В каждом составе были одинаковые по своему предназначению вагоны: для охраны, для кухни, вагон-столовая на 16 персон, вагон для размещения Николая II и императрицы. Был отдельный детский вагон, вагон для свиты, багажный вагон и вагон для прислуги царского двора.

После февральского переворота 1917 года один из поездов активно использовался А. Ф. Керенским в его поездках по фронтам.

Затем поезд бывшего царя перешел в распоряжение наркомвоенмора Л. Д. Троцкого. Он приказал доукомплектовать литерный состав в соответствии с его требованиями и подготовить его к длительным поездкам на фронт. При этом была поставлена задача обеспечить максимальный комфорт и удобство для долгого пути. В свой первый рейс специальный поезд наркомвоенмора Троцкого отправился утром 8 августа 1918 года с Казанского вокзала Москвы. Направлялся он на Восточный фронт, где тогда решался вопрос, устоит советская власть или нет. По сравнению с царским поездом состав главного советского военачальника увеличился в полтора раза и состоял из 12 вагонов. В них разместилась охрана поезда – латышские стрелки и матросы, команда пулемётчиков, телефонисты, телеграфисты, 37 агитаторов, медики и другие члены команды поезда. Всего набралось больше 230 человек. При этом сохранились вагон-ресторан и два салон-вагона, в одном из которых размещался сам Троцкий. Именно здесь, прежде царском вагоне, в августе 1918 года часто бывала Лариса Рейснер. Возможно, в такие минуты она ощущала себя царицей, что, безусловно, тешило её самолюбие и увлекало в мир иллюзий. Всю свою жизнь она стремилась быть в числе первых и чувствовать себя победительницей.

В зависимости от задач поезд Троцкого не один раз видоизменялся и доукомплектовывался. Сначала его разделили на два состава – поезда № 1 и № 2. Потом в его распоряжение прибыл ещё один экстренный поезд, где размещались два самолета с авиаторами и механиками, три грузовика, самокатчики и мотоциклисты и даже цистерна с бензином. Со временем передвижной гараж Троцкого стал состоять из 7 легковых и 5 грузовых автомобилей.

Начальник каждого поезда пользовался правами начальника стрелковой дивизии и имел оклад 2450 рублей. Для сравнения: командир бронепоезда даже в условиях боевых действий получал 1500 рублей. Повышенные оклады и увеличенные размеры приварочного довольствия были установлены для всех членов команд поездов Троцкого.

Для придания торжественности факту прибытия поезда наркомвоенмора в его состав включили 30 военных музыкантов духового оркестра. Теперь Троцкого везде встречали с музыкой.

В поезде была организована походная типография, выпускавшая газету «В пути». По некоторым оценкам, за всё время существования поездов председателя РВС Республики вышло более 500 номеров газеты. Печатались в ней и статьи с фронта военного корреспондента Ларисы Рейснер.

Поезд, являясь самостоятельной воинской частью Красной армии, как позже отмечал сам Лев Давидович, выполнял многие важные функции в условиях охваченной Гражданской войной советской Республики. В зависимости от конкретной ситуации поезд Троцкого «разрешал на месте неотложные вопросы, просвещал, призывал, снабжал, карал и награждал».

В период боевых действий он побывал практически на всех фронтах, совершив 36 рейсов. Команда охраны литерного поезда, которую называли «кожаной сотней» из-за особенностей формы одежды, не раз вступала в бой на самых опасных участках фронта. Однако в боях под Свияжском на линию обороны вышел весь личный состав поезда Троцкого, а также все военнослужащие канцелярии 5-й армии. В ожесточённом бою этот сборный отряд бойцов и командиров, при поддержке моряков Волжской флотилии, отстоял мост через Волгу, открывавший белогвардейцам прямой путь на Москву. Противник отступил, посчитав, что на фронт прибыли новые части Красной армии.

В это время она всячески поддерживает все решения и действия Троцкого. Судьба с ним свела Ларису Рейснер в августе 1918 года на Восточном фронте под Свияжском в критический момент боя за железнодорожный мост через Волгу. Тогда, как гласила легенда, в качестве связной и разведчицы вместе с двумя матросами она прорвалась к отрезанному противником поезду наркомвоенмора. Восстановив связь с окружёнными, она, по сути, спасла положение. Тогда посчитали, что, скорее всего, именно этот факт и заставил Троцкого нарушить собственный приказ, согласно которому женщины на фронт не допускались. Возможно, у наркомвоенмора были и другие причины для повышения служебного статуса Ларисы Михайловны.

В ответ она демонстрировала свою полную лояльность и всемерную поддержку нового кумира. Её личные впечатления и чувства заполняли страницы военных очерков и писем с Восточного фронта. Она объясняла причины жестоких мер Троцкого по искоренению дезертирства и установлению твёрдой дисциплины в частях Красной армии, обретавшей боевой опыт и закалку в непрерывных боях с умелым и коварным противником.

Лариса всеми способами подчёркивала выдающуюся роль наркомвоенмора в военных действиях на Восточном фронте. Ради него она была готова на многое. Такая жертвенность ради близкого ей в данный момент мужчины была как раз в её духе. Так же было с Гумилевым. Это повторилось при встрече с мичманом Раскольниковым. Такое же случилось и с Троцким в их бурном романе в Свияжске в августе 1918 года. Однако, как считают некоторые историки, большая занятость Троцкого и стремление Ларисы к новым впечатлениям и ощущениям предопределили краткость их отношений. Но история ещё не один раз сведёт их на военных и жизненных дорогах.

В те дни тяжёлых испытаний, когда в боях рождалась Красная армия, Лариса Михайловна во всём оправдывала и поддерживала любые действия наркомвоенмора Троцкого. Восхваляла его в своих фронтовых публикациях и со свойственной ей эмоциональностью и известной долей преувеличения рассказывала о его боевых заслугах и организаторских талантах. Она была его идейным последователем и старалась находиться рядом со своим кумиром.

Это стремление было подмечено нашими современниками и отражено в экспозиции музея Гражданской войны, открытого в 2016 году в Свияжске. Гипсовая фигура Льва Давидовича, достаточно красочно и достоверно оформленная, расположена за письменным столом в интерьере его кабинета. При этом в комнате вполоборота у окна стоит гипсовая женская фигура, внешне поразительно напоминающая образ Ларисы Михайловны Рейснер. История вновь свела их вместе, пусть и в бутафорном музейном кабинете.

Видимо, размышляя о своей судьбе и выбранном жизненном пути, Лариса в те дни в одном из писем родителям написала: «И наша жизнь – как наша эпоха, как мы сами». Возможно, это прозвучало как оправдание того, что их дочь волею судеб оказалась очевидцем, а в ряде случаев и соучастницей тех кровавых дел в условиях Гражданской войны.

При этом следует отметить, что сам Троцкий был последователен в своих действиях по наведению железной дисциплины в войсках. В своем приказе № 18 от 11 августа 1918 года он предупреждал, что в случае самовольного отступления с передовой линии фронта «первым будет расстрелян комиссар части, вторым – командир. Мужественные, храбрые солдаты будут награждены по заслугам и поставлены на командные посты. Трусы, шкурники и предатели не уйдут от пули».

Будучи участницей и очевидцем тех далёких событий, Лариса Рейснер в своём очерке «Свияжск» расстрел командира, комиссара и каждого десятого бойца из побежавшего с позиций 2-го Петроградского полка объясняла суровой военной необходимостью. Несмотря на волну критики действий Троцкого со стороны военно-политических работников и резкие выступления в партийной печати, она подтвердила политическую целесообразность и военную необходимость столь жестоких мер. Попробуем восстановить картину произошедших событий в конце августа 1918 года, основываясь на воспоминаниях участников и очевидцев.

Обстановка на фронте действительно сложилась критическая. Белогвардейские части захватили и разгромили станцию Ширханы. Уничтожили стоявший там эшелон со снарядами. Затем они двинулись на Свияжск. Им навстречу выдвинули красный бронепоезд «Свободная Россия». Однако его командир, ошибочно предположив, что поезд попал в окружение, запаниковал и примчался к начальству с докладом о положении дел. Оставшийся без командира бронепоезд был уничтожен противником. Цепочку военных неудач дополнил случай массового бегства бойцов и командиров 2-го Петроградского полка. По приказу наркомвоенмора были отданы под военно-полевой суд и приговорены к расстрелу 27 дезертиров, сбежавших на пароход в самый критический момент боя.

Такие же цифры осужденных на смертную казнь приведены и в очерке «Свияжск» Ларисы Рейснер. Однако по сведениям историка А. Б. Широкорада, перед расстрельной командой оказался 41 человек, которых казнили группами в три приёма. Среди них были комиссар Пантелеев и командир полка Гнеушев. Однако в своём приказе № 31 от 30 августа 1918 года Троцкий объявил о расстреле 20 военнослужащих из числа самовольно покинувших фронт солдат и командиров 5-й армии. Среди них в приказе также были упомянуты «трусливые лгуны, которые притворялись больными». Как видим, сведения о числе расстрелянных существенно разнятся. Не прояснила ситуацию и публикация воспоминаний самого Троцкого «Месяц в Свияжске». «Я назначил полевой трибунал, – писал бывший наркомвоенмор, – который приговорил к расстрелу командира, комиссара и известное число солдат». Как видим, в памяти Льва Давидовича этот массовый расстрел стал одним из множества безликих и безымянных эпизодов того военного времени. Точное число подвергнутых децимации до сих пор документально не установлено.

Кстати, если быть точным, пробыл Л. Д. Троцкий в Свияжске не месяц, а всего 25 дней. Надо отдать ему должное, сам он не раз рисковал своей жизнью.

Остаётся открытым вопрос, кого же конкретно подвергли жестокой процедуре децимации – расстрел каждого десятого из полка, побежавшего с поля боя. В статье «Троцкий в Свияжске», размещённой на интернет-портале «Циклопедия», указано, что в числе 41-го расстрелянного, помимо командира и комиссара полка, были все коммунисты 2-го Петроградского полка. В очерке Ларисы Рейснер «Свияжск» упоминается, что все расстрелянные были коммунистами. «Вся армия говорила о том, – писала она, – что коммунисты оказались трусами…» При этом она отмечала, что «Свияжск – трагедия».

Не скрывала она и того, что в критический момент боя на участке фронта началась паника. «Часть Политотдела, если не весь Политотдел, – читаем на страницах её очерка, – бросился к пристаням и на пароходы. Полк, дравшийся почти на самом берегу Волги… дрогнул и побежал вместе с командиром и комиссаром, и его обезумевшие части оказались на штабных пароходах Волжской военной флотилии». Получается, что бойцы и командиры 2-го Петроградского полка, недавно прибывшие на фронт с пополнением, не имели боевого опыта. Большинство из них были из петроградских рабочих-полиграфистов, не прошедших даже начальной военной подготовки. Поддавшись всеобщей панике, они тоже дрогнули и побежали на пароходы. Позже они сдались без сопротивления. Из их числа был осуждён и расстрелян каждый десятый, не считая командира и комиссара полка. Эта кровавая история позже не раз припоминалась Троцкому его оппонентами из партийной верхушки и красных военачальников.

А в те дни наркомвоенмору пришлось спешно покинуть Свияжск. Как он позже вспоминал, 1 сентября он получил шифрованную телеграмму из Москвы за подписью Я. М. Свердлова, сообщившего о покушении на Ленина и требовавшего немедленного прибытия Троцкого в столицу.

Тесное взаимодействие и близкое общение с Троцким во время боёв на казанском участке Восточного фронта помогло Раскольникову продвинуться по службе. Этому по мере сил и возможностей способствовала и его красавица-жена Лариса Рейснер. И началось это задолго до событий в Свияжске. Весной 1918 года бывший мичман стал заместителем Троцкого по морским делам, а осенью того же года был назначен членом Реввоенсовета Республики. Однако военных побед у новоявленного флотоводца было не так много, как ему хотелось бы.

Лариса старалась быть ему помощницей во всех боевых и штабных делах. В одном из своих писем той поры она писала: «Днем работаю в штабе, ночью с Федей делаем безумные набеги миноносцев на их флотилию. Перетопили 3 парохода, две баржи под самым носом у их батарей». Кстати, в этом же письме родителям она сообщала: «Научилась ездить верхом – целые дни не схожу с лошади». Произошло это во время боёв под Казанью. Она красочно описала на страницах своей книги то, как обретала свои первые кавалерийские навыки. «Достали мне, – читаем её откровения, – шинель, штаны, сапоги, вывели кавалеристы двух лошадей, но боже мой, как на нее сесть, на эту буйную тварь? Справа или слева, – и что делать потом с ногами, к которым не без умысла привинчены громаднейшие шпоры? Поехали шагом – ничего. Потом рысью – мучение и страх. А проехать надо все сорок верст. В первый же день знакомства с рыжим „Красавчиком“ началась наша с ним нежная дружба, длившаяся три года». Получается, что в октябре 1917 года в Смольном Лариса, сказав о своём умении ездить верхом, несколько преувеличила свои навыки и умения.

В конце декабря 1918 года Раскольников, во исполнение приказа Троцкого, предпринял крайне рискованный поход группы из двух красных миноносцев «Спартак» и «Автроил». Под его командованием планировалось осуществить дерзкий набег на эстонский Ревель (ныне – Таллин). Однако авантюрный морской поход потерпел неудачу. Столкнувшись с превосходящими силами британского флота, оба советских корабля вместе с командами были захвачены бывшими союзниками России по Антанте.

Лариса Рейснер, занимавшая в то время пост комиссара Морского Генштаба, с присущей ей энергией и настойчивостью, привлекла руководство флота к разработке плана рейда отряда моряков в Ревель с целью силового освобождения пленников. Более того, она добилась утверждения этого плана военным руководством Республики. Но перед самым началом операции поступили сведения о том, что все пленники переправлены в Брикстонскую тюрьму в Лондон. Освободить Раскольникова вместе с другими пленниками удалось только через 5 месяцев. В конце мая 1919 года их обменяли то ли на 17, то ли на 19 пленных британских офицеров (сведения разнятся).

Однако и после такой военной неудачи Раскольников остался «на плаву». По возвращении в РСФСР в июне 1919 года он был назначен командующим Астрахано-Каспийской флотилией. А спустя полтора месяца бывший мичман уже командовал объединенной Волжско-Каспийской военной флотилией (далее – ВКВФ).

Вместе с ним боевой путь флотилии прошла и Лариса Михайловна. Все знавшие её в годы Гражданской войны отмечали её храбрость, мужество, наблюдательность и силу воли. Например, бывший командир миноносца «Расторопный» А. А. Перроте вспоминал, как она в июне 1919 года под Царицыном участвовала в речной разведке на Волге. Вместе с командующим ВКВФ Раскольниковым в качестве его старшего флаг-секретаря и военного корреспондента большевистской газеты «Известия» в опасное плавание отправилась его жена и боевая соратница. Моряки, зная, к чему может привести присутствие женщины на корабле, приглядывались к ней.

Несмотря на принятые меры маскировки, советский боевой корабль белые обнаружили. «Расторопный» вынужден был вступить в бой с вражеской береговой батареей. Среди возникшего на миноносце аврала и боевого азарта лишь Лариса Михайловна сохраняла хладнокровие и спокойствие. Сидя на ступеньках трапа около рубки командира, она следила за ходом боя, уточняя какие-то подробности для своих будущих статей. Она умела мастерски передать ощущения и психологический настрой моряков в бою, поскольку сама испытала и прочувствовала всё это на себе.

В июне 1919 года она была назначена на должность начальника культурно-просветительского отдела в только что сформированном политотделе флотилии. Это был достаточно сложный и разноплановый участок военно-политической работы. В состав отдела входили театрально-музыкальная часть, школьно-лекционная часть, а также библиотечное, клубное, спортивное дело и редакция. Со 2-й годовщины Октября при активном участии Ларисы Рейснер начал выходить журнал «Военмор», ставший печатным органом политотдела флотилии. Помогали ей в этом муж и отец, который в сентябре 1919 года возглавил политотдел флотилии.

Моряки флотилии участвовали в обороне Царицына, вели активные боевые действия на Каспии. Лариса Михайловна участвовала в боевых походах кораблей флотилии, обычно находясь на капитанском мостике. Помимо участия в боях и отправки своих статей с фронта в газеты, она публиковалась и в журнале «Военмор». Столкнувшись с тем, что часть военморов не умели писать и читать, она решительно взялась за ликвидацию неграмотности. Раскольников издал приказ по ВКВФ от 28 сентября 1919 года № 870 о борьбе с неграмотностью. Текст документа был короткий, но выразительный. «Безграмотный, малограмотный и не желающий учиться, – отмечалось в приказе, – есть такой же враг Советской власти, как злейший контрреволюционер и саботажник, и ему не должно быть места в наших рядах». И работа закипела!

Лариса Михайловна успевала побывать везде – в бою, на митинге и на занятиях с безграмотными. Её образ воссоздал в своей пьесе «Оптимистическая трагедия» бывший военмор флотилии, ставший известным советским драматургом Всеволод Вишневский. Конечно, литературный образ комиссара мало походил на оригинал. Лариса Михайловна, как вспоминали хорошо знавшие её современники, обычно не носила комиссарскую кожанку. Она предпочитала, по воспоминаниям сослуживцев, либо черную морскую шинель, или, чаще всего, нарядные, со вкусом подобранные платья и другие предметы женского гардероба. И уж, конечно, из маузера она не убивала моряков, «желавших попробовать комиссарского тела». Она просто не допускала даже намеков на подобные ситуации.

Со временем Лариса стала тонким знатоком мужских пороков и достоинств. Молва приписывала ей влюблённости и вспышки «африканской» страсти. И выбор партнёров соответствовал её аристократическим вкусам и социальному статусу претендентов. Как правило, все они принадлежали к элите общества, были талантливы, образованы и уверены в себе. Её ожидания были далеки от случайных встреч и коротких интрижек. И ради достижения своих целей она часто пересматривала свои оценки претендентов в мужья. Ярким примером здесь могут служить её отношения со вторым человеком в военном ведомстве и заместителем Троцкого на посту председателя РВС Республики. Речь, конечно же, идёт о Э. М. Склянском. Уроженец Фастова был выходцем из еврейской семьи. С детства он выбрал путь к достатку и достойной жизни. Окончив гимназию с золотой медалью, в 1911 году в возрасте 19 лет он поступил на медицинский факультет Киевского императорского университета. Во время учёбы проникся марксистскими идеями и в 1913 году вступил в РСДРП. Спустя три года окончил университет и был призван в армию в нижнем чине рядового в запасной батальон. Здесь прошел курс начальной военной подготовки и был назначен зауряд-врачом в 149-й пехотный Черноморский полк. Так в Русской императорской армии называли военно-медицинского чиновника, чин которому присваивали при нехватке кадровых армейских врачей. Их погоны отличались поперечным узким плетёным шнуром жёлтого цвета.

После февральского переворота военврач, стоящий на большевистских позициях, был избран на Северном фронте председателем комитета 5-й армии. Со слов Троцкого, они познакомились осенью 1917 года. Склянский перешёл в аппарат наркомвоенмора. Через короткое время он, не имея военного образования, стал 1-м заместителем председателя РВС Республики Троцкого и вершил многие военные дела в Советской республике.

Ленин высоко ценил организаторские способности Склянского и относился к нему по-товарищески. Случалось, они вместе коротали вечера за игрой в шахматы и неспешной беседой о текущих делах.

Что касается Ларисы Рейснер, то она в годы Гражданской войны не раз вместе с Раскольниковым вступала в конфликт с Эфраимом Марковичем. Они чувствовали поддержку Троцкого и действовали без оглядки. Об одном таком конфликте она сообщила в письме родителям в июне 1919 года. «Лев очевидно накрутил хвост Склянскому», – писала Лариса, и вопрос был решен. В другом своём письме домой она пренебрежительно называет заместителя председателя РВС Республики «Шклянским».

Потом были два года пребывания в Афганистане и возвращение в Москву. Отсюда она пишет Раскольникову в июле 1923 года, что у неё не ладятся отношения с женой Склянского. Вера Осиповна «имеет глупость страшно ревновать её». И тут же сообщает, что в этой ситуации Склянский «производит впечатление человека не то делающего, не то собирающегося делать предложение». Как видно, дыма без огня не бывает.

События развивались стремительно. И вот уже в начале сентября того же года она пишет в Кабул, что Склянский ей сделал предложение. «Я согласилась, – сообщает бывшему мужу Лариса Михайловна, – должна была стать его женой, – и отказала ему в последнюю минуту, т. к. его не люблю». А ведь могла быть ещё одна её громкая победа над ярким представителем советской военной элиты. А может быть, всё сложилось к лучшему. Ведь вскоре во власти произошли большие перемены.

После смерти Ленина Троцкого на посту председателя РВС СССР сменил М. В. Фрунзе. Не у дел оказался и Склянский. Весной 1924 года он был освобождён от всех прежних должностей и был назначен руководить трестом «Моссукно». Затем, со слов бывшего личного секретаря Сталина Бориса Бажанова, неудобного для власти и слишком много знавшего Склянского перевели на значимый пост председателя «Амторга». В то время он был единственным полномочным представителем СССР в Америке, поскольку между странами не было дипломатических отношений.

Однако вскоре он утонул в озере недалеко от Нью-Йорка при странных обстоятельствах. Так что, приняв его предложение, Лариса Михайловна осталась бы неутешной вдовой и закрепилась бы в списках сторонников Троцкого. А в сталинские времена это было смертельно опасным для неё самой и для её близких.

Литературное творчество и письма с Восточного фронта Л. М. Рейснер в период Гражданской войны вошли в историю российской и советской публицистики. Являясь участницей многих из описываемых военных событий на Восточном фронте и боевого пути Волжско-Каспийской военной флотилии, она излагала свои впечатления очевидца, а порой и переживания непосредственной участницы тех жарких схваток.

Её военные очерки и фронтовые заметки в течение нескольких лет публиковались на страницах газеты «Известия» «Письма с Восточного фронта». Они перепечатывались и другими изданиями – «Красной газетой», газетой «Красный балтийский флот», а в 1924 году вышли отдельной книгой «Фронт». По оценке современников, это был самый сильный публицистический цикл о войне, написанный рукой большого мастера. В очерках «Казань», «Маркин», «Свияжск», «Лето 1919 года» и других Л. Рейснер смогла нарисовать тончайшие психологические портреты бойцов революции – и рядовых матросов, и командиров, создать цельную и яркую картину военного времени.

С осени 1918 года в газете «Известия» публикуются её «Письма с фронта», впоследствии оформленные как книга очерков «Фронт. 1918–1920 гг.». Свои сообщения из «горячей точки» она адресовала строителям «нового мира» в Советской России. И прежде всего защитникам социалистических завоеваний, служившим в рядах Красной армии. Старалась писать просто и понятно, поскольку большинство её читательской аудитории было недостаточно образованным и политически «подкованным».

Агитационное содержание её текстов находило своё отображение в революционно-романтическом и оптимистическом пафосе, в образах романтизированных героев периода революции и Гражданской войны. Всё это ярко отражалось в её журналистском творчестве, обильно приправленном революционной риторикой и героизацией повседневных военных будней. Уже в первом очерке «Казань», которым открывается книга «Фронт», рассказывая о разгроме красных, Рейснер активно использует авантюрно-любовный мотив с переодеванием главной героини (а это она писала о самой себе). В захваченный белогвардейцами и чехами город переодетая в мещанку девица попадает под предлогом поиска своего возлюбленного.

Многое из пережитого на войне и свои личные впечатления от участия в боях на воде и на суше Лариса Рейснер описала в своих фронтовых публикациях.

Свою военную судьбу она связала с боевыми рейдами ВКВФ. С боями флотилия дошла до Баку. Затем в иранском порту Энзели советские военные моряки собирали угнанные белогвардейцами корабли прежнего Каспийского флота.

Летом 1920 года боевые действия флотилии завершились. Приказом РВС Республики от 7 июня 1920 года «За освобождение Каспийского моря от белогвардейских банд и английских интервентов» Раскольникова наградили вторым орденом Красного Знамени.

А личный состав флотилии получил благодарность и премию – месячный оклад жалованья. С июня 1920 года Фёдор Фёдорович был назначен командующим Балтийским флотом. Он вместе с Ларисой, получившей назначение в политотдел флота, отправился в Петроград.

Однако на новую службу она не спешила. Не появилась она там и спустя полтора месяца. Её новые начальники обеспокоились поиском Ларисы Михайловны. Ответственный редактор литературно-издательской части подал рапорт начальнику политуправления о том, что приказом от июля 1920 года Л. М. Рейснер была назначена сотрудником-литератором, но по состоянию на середину сентября не приступила к работе.

Начальник политуправления наложил строгую резолюцию: «Запросить о причинах отсутствия и при их неуважит. – отчислить». Как на это отреагировала сама Лариса Михайловна, неизвестно. Надо отметить, что стремительный карьерный рост четы Раскольниковых и почти сказочные возможности пребывания в Петрограде в конечном счёте завершились громкой отставкой Раскольникова с поста командующего Балтийским флотом. Современники считали, что последовавший вскоре кронштадтский «мятеж» во многом был предопределен его бездействием на столь важном военном посту.

Лариса Рейснер жила без оглядки, не опасаясь пересудов в обществе. Она считала себя выше всяких обсуждений за спиной. И круг общения она выбирала для себя интересный и комфортный. Она одинаково легко общалась с известными поэтами, важными начальниками, простыми матросами и красными командирами. У неё было удивительное качество сразу же становиться своей для людей, с которыми её сводила судьба.

В то же время, по воспоминаниям знавшего её более 10 лет писателя Льва Никулина, «она умела постоять за себя, на резкость ответить резкостью, даже больше, чем резкостью». Участвуя в боях на кораблях флотилии, она сохраняла хладнокровие в самых опасных ситуациях. Спокойно сидела где-нибудь на палубе, не мешая команде корабля и спокойно относясь к неформальной лексике военморов в горячке боя.

В ней удивительным образом уживались стремление к роскошной жизни и умение выживать в тяжёлых жизненных ситуациях. Вернувшись в июне 1920 года в полуголодный Петроград, она стала раздражать окружающих своим праздным видом и дорогими нарядами. Как супруга командующего Балтийским флотом, она стала устраивать пышные приемы в Адмиралтействе. Разъезжала по городу в автомобиле Морского штаба. Каталась верхом вместе с популярным поэтом Александром Блоком по ночному городу. По слухам, даже ванные из шампанского принимала. У многих её однопартийцев такая бравада и показное пренебрежение общественным мнением вызывали недоумение, а порой недовольство и открытое возмущение.

Она и раньше не отличалась большевистской скромностью и мало в чём себя ограничивала. Любила, по воспоминаниям военморов, покопаться в гардеробах брошенных поместий. В период пребывания на посту командующего флотилией Раскольников и его старший флаг-секретарь Лариса Рейснер располагались на бывшей императорской яхте «Межень». Пользовались царской утварью, устраивали там шикарные застолья и даже на войне жили в свое удовольствие. Лариса, не стесняясь, примеряла наряды расстрелянной императрицы.

Для себя она даже придумала особую формулу жизни и поведения, которая бы заранее оправдывала все её нескромные дела и нелицеприятные поступки. Свою роскошь и вседозволенность она объясняла тем, что волею судеб оказалась приближена к верхушке новой власти. «Мы строим новое государство. Мы нужны людям, – говорила она. – Наша деятельность созидательная, а потому было бы лицемерием отказывать себе в том, что всегда достается людям, стоящим у власти». Поэтому, когда в голодном Кронштадте красные военморы ели суп из селедочных хвостов, на квартире бывшего морского министра Лариса Рейснер встречала гостей за роскошно сервированным столом. Гостям прислуживали молодые люди в морской форме. Неслучайно в одном из своих писем Раскольникову Лариса Михайловна написала, что свои лучшие годы они прожили «по-королевски».

Но одновременно с этим она могла часами работать на коммунистическом субботнике. А потом в рваном ситцевом платье вытирать лицо мокрой рукой и вместе со всеми звонко и радостно смеяться. Могла, переодевшись крестьянкой, в грязной одежде пешком брести по лужам, выполняя секретное поручение в тылу врага. Или, пренебрегая смертельной опасностью, ринуться в самую гущу боя, чтобы подбодрить других бойцов. Такая она была в жизни. Такой её запомнили сослуживцы и современники.

Не задумывалась она и о политических последствиях своих поступков. Так, например, как судачили в партийных кругах тех лет, однажды она попросила мужа взять её на заседание Совнаркома, членом которого состоял Фёдор Раскольников. При этом сама нарядилась как на праздник. Была вызывающе красива, элегантна, благоухала дорогими духами. Завершали наряд модные в то время высокие красные ботинки. На фоне мужчин в потрепанных военных мундирах и поношенных костюмах она смотрелась блестящей аристократкой. Председательствовал на том заседании СНК Ленин. Вождь большевиков и глава Советского правительства в зале неоднократно косился на неё, постепенно раздражаясь, а затем, прервав заседание, потребовал вывести из зала всех посторонних. После этого вождь устроил разнос присутствовавшим наркомам и другим членам СНК. Впредь пускать на заседания Совнаркома посторонних было категорически запрещено. Правда, сам Раскольников при этом не пострадал, но, как говорится, впечатление о его легкомысленном поступке осталось.

В январе 1921 года Раскольников после тяжёлого разговора с Лениным в связи с неблагополучным положением на Балтийском флоте подал в отставку со всех постов. Спустя несколько дней они вместе с Ларисой уехали на отдых к Черному морю. Впереди их ждала полная неопределенность в отношении будущего. Выручила случайная встреча на отдыхе с заместителем наркома иностранных дел Л. Караханом. В наркоминделе в ту пору была острая нехватка дипломатических кадров. Карахан и предложил Раскольникову поехать полномочным представителем РСФСР в соседний Афганистан. Не видя других перспектив, бывший мичман согласился стать советским послом, хотя и не имел опыта дипломатической работы. В ожидании окончательного решения время отдыха пролетело незаметно.

А в Кронштадте в это время вспыхнул мятеж моряков Балтийского флота. Через три дня после подавления вооружённого выступления военморов на заседании Оргбюро ЦК РКП(б) было принято решение об отправке бывшего командующего Балтийским флотом послом Советской России в Афганистан. Это была опала. Лариса отправилась вместе с мужем в «почётную ссылку». Путь был не близкий – до Кабула они добирались почти два месяца.

Возможно, здесь ещё и интрига с Троцким примешалась. Его интерес был в том, как шептались знающие аппаратчики, чтобы «избавиться от Ларисы, к которой он остыл так же стремительно, как в свое время влюбился… Троцкий же Ларису все еще интересовал». Но председатель РВС Республики с осени 1920 года был уже серьёзно увлечён другой женщиной. Теперь это была английская аристократка (двоюродная сестра британского военного министра Черчилля) Клер Шеридан. Обладая различными талантами, она в это время работала над бюстом Ленина, который воспринимал её просто как скульптора. А у позировавшего для своего бюста Троцкого с Клер возникли серьёзные отношения, идущие дальше простой любовной связи.

Тем временем «мятежная чета» Раскольниковых энергично взялась за новое дело. Бывший мичман осваивал дипломатический политес. А Лариса стала отправлять очерки об афганской жизни в советские газеты. К тому же она довольно быстро нашла общий язык с женой и матерью афганского правителя – эмира Амануллы-хана. Лариса Михайловна стала желанной гостьей во дворце эмира. Конечно же, возникшее доверие и способствовало укреплению дипломатических, экономических и других связей между Советской Россией и Афганистаном.

Однако сытая и довольно спокойная посольская жизнь скоро надоела бывшей комиссарше. Уже через год она вместе с Фёдором Фёдоровичем в письмах стала просить Троцкого помочь им в возвращении на Родину. Тот в ответ присылал длинные, добрые письма, но в них ни слова не было об их просьбах.

А тут ещё случилась незадача в связи с прибытием в посольство нового переводчика. Все дальнейшие события покрыты тайной и недосказанностью. Переводчиком оказался бывший морской офицер, когда-то служивший вместе с ними во флотилии. Личность С. Колбасьева была яркой и неординарной: писатель-маринист, сам поэт и приятель поэта Гумилева, знаток радиодела и любитель джаза, к тому же свободно владевший шестью иностранными языками. Его мать была дружна с семейством Рейснер. В общем, всё одно к одному.

Поговаривали о его давних близких отношениях с Ларисой, хотя в Кабул он приехал вместе с женой. Но и здесь тоже есть вопросы. В его биографии указано, что он женился на В. П. Семёновой в 1923 году и в том же году у них родилась дочь Галина. Более точных дат и других подробностей, к сожалению, не приводится. Возможно, ответы таятся в посольском архиве в Кабуле и в документах НКИД СССР начала 1920-х годов.

Ясно одно, что причина острого конфликта в посольстве проявилась не сразу. Видимо, проблема нарастала постепенно и касалась она каким-то образом лично посла и нового переводчика. В любом случае, по существовавшим тогда, да и теперь тоже правилам межличностных контактов и общения сотрудников внутри посольства предписывается строго следовать существующей иерархии деловых и личных отношений. Посол – это главное лицо и полномочный представитель своего Отечества в стране пребывания. Все остальные сотрудники находятся в его подчинении и должны безоговорочно выполнять его распоряжения.

А тут вдруг в советском представительстве разразился грандиозный скандал между недавно прибывшим переводчиком и самим послом. Раскольников дал подчиненному «убийственную» характеристику, почему-то припомнил ему «гумилёвщину» и потребовал его отзыва из посольства. Формальный повод – спор переводчика с послом в присутствии иностранцев. Однако на самом деле в возникшей конфликтной ситуации всё выглядело не так однозначно. Судя по некоторым фактам, Колбасьев был резидентом военной разведки в Кабуле и работал под «крышей» посольства. В таком случае формально он не подчинялся послу по своей службе. К тому же его рекомендовал на работу в Кабул младший брат Ларисы. Игорь Рейснер, как известно, в ту пору учился на восточном отделении Военной академии РККА. Это отделение готовило военных разведчиков.

В возникшей ситуации, похоже, авторитет Раскольникова, его революционные заслуги и партийные связи взяли верх. Колбасьева отозвали из Кабула и направили в посольство в Финляндии. Там у него возник громкий шпионский скандал из-за предательства связного от Коминтерна. Провал сказался на его карьере, и позже он был уволен со службы. Несколько раз в связи с возникавшими по разным поводам подозрениями его брали под арест, но через некоторое время выпускали на свободу. В начале 1930-х годов его обвинили в сотрудничестве с английской и финской разведками в рамках расследования дела «Двойник». Но и здесь всё обошлось, и его отпустили домой.

Весной 1937 года он вновь попал под каток репрессий. Теперь он обвинялся в контрреволюционной агитации и измене Родине. Был осуждён по «политической» статье 58 Уголовного кодекса. Затем сведения о его дальнейшей судьбе окончательно запутались. В списках 65 арестантов, расстрелянных по решению тройки УНКВД по Ленинградской области, он значился под номером 11, что подтверждено актом о смерти. Однако в тюремной учётно-анкетной карте имеется запись о том, что 21 января 1938 года он выбыл в неизвестном направлении. Были свидетели, которые утверждали, что месяц спустя он насмерть замёрз в лагере на лесоповале. При этом дочь С. Колбасьева в 1956 году официально получила справку о его смерти 30 октября 1942 года. Где здесь правда, теперь уже вряд ли можно разобраться.

До сих пор неизвестно, что же произошло тогда в Афганистане на самом деле в «треугольнике» Раскольников – Рейснер – Колбасьев. Но именно в то время Лариса Михайловна вдруг написала о том, что восточные женщины «ухитряются грешить, будучи затиснуты между двух страниц Корана». Писала она это, скорее всего, о себе самой и своих переживаниях. Только она была «затиснута» между совсем другими страницами. В октябре 1922 года она пишет родителям о сплетнях о ней и Раскольникове, сообщает что скоро её «в Кабуле не будет». Почему-то жалеет мужа. «Я надеюсь, что Вы не станете больше приписывать мне какую-то фантастическую ложь, – писала она, – а ему абсолютно ни на чем не основанные свирепства и мерзости».

А весной 1923 года она бежит из Кабула в Москву и требует от Раскольникова развода. В сентябрьском письме она пишет уже бывшему мужу о том, что её «охватила жуткая усталость, боль, сожаления». Упоминает она и о личной трагедии, связанной с потерей ребёнка. «С этим бедным ребеночком вытряхнулось из меня будущее нашей семьи».

Что ждало бы Ларису Рейснер впереди, если предположить, что возникший семейный конфликт был бы улажен миром?

В одном из своих писем она с теплом вспоминает о совместно прожитых годах и благодарит за это мужа, с которым уже фактически рассталась, пустившись в бегство домой. «Спасибо тебе за всё, – писала Лариса Михайловна, – за твою верную любовь, за чудный Восток, за эти последние звездные ночи под небом 1001 ночи. Буду тебя выцарапывать всеми силами из песков».

Кстати, в очень подробном письме на 10 листах с двух сторон из Москвы она сообщала, что передаёт это сообщение через общего знакомого, поэтому пишет о многом откровенно. Она, как и прежде, активно и решительно взялась за дело. Встретилась с Троцким и два часа его агитировала, хотя тот сразу признался, что поддерживает предложения Раскольникова о путях улучшения отношений с Афганистаном. Напомним, что договор о дружбе между РСФСР и Афганистаном был подписан в Москве 28 февраля 1921 года. И если дипломатические и политические отношения развивались с учётом взаимовыгодных и долгосрочных интересов сторон, то восстановление торговых отношений сдерживалось под влиянием различных факторов. Заметим, что торговля между странами в годы Гражданской войны в России практически прекратилась. Восстановление торговых отношений стало важнейшей задачей. Наутро она отправилась в НКИД к Л. М. Карахану, который в ту пору возглавлял Восточный отдел. Здесь она тоже нашла понимание и поддержку.

В короткий срок она пообщалась со многими влиятельными партийцами, от мнения которых зависело принятие положительного решения по предложениям Раскольникова. Состоялись её встречи с наркомом иностранных дел Г. В. Чичериным, а затем с секретарём Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б) Я. Э. Рудзутаком. При всей внешней поддержке с их стороны чувствовалось опасение, связанное с Бухарой и влиянием англичан в регионе. Получила она инструкции на случай встречи со Сталиным, поскольку тот считал, что Афганистан долгое время жил при поддержке из Лондона и привык рассчитывать на того, кто даст больше.

Всеми признавалась необходимость скорейшего восстановления торгового оборота между странами. В связи с этим в афганских городах стали создаваться торговые представительства. Однако работа над торговым договором застопорилась из-за того, что советская сторона рассчитывала все торговые дела вести через своих представителей, а не через афганских купцов, на чём настаивал Кабул.

Однако ситуация и взгляды на скорейшее развитие советско-афганских отношений круто изменились после британского ультиматума, известного как нота Керзона. В ту пору лорд Керзон был министром иностранных дел Великобритании. Английская корона ещё долгие годы продолжала считать Средний и Ближний Восток зоной своих интересов.

Чтобы заручиться поддержкой в Политбюро ЦК ВКП(б), она на целые сутки отправилась к Л. Б. Каменеву на его дачу в подмосковном Одинцове. После долгих расспросов и уточнений тот пообещал своё содействие.

Можно сколь угодно долго удивляться небывалой энергии, настойчивости и работоспособности Ларисы Михайловны и её успехам в убеждении своих собеседников. Возможно, тому способствовали и полученные знания в годы учёбы в столичном Психоневрологическом институте.

Помогая Раскольникову в решении дипломатических и политических вопросов, она одновременно искала своё место в новой для неё жизни. И с гордостью сообщает бывшему мужу, что нашла себя в партийной журналистике. «Я встала, и кажется, крепко, – писала она летом 1923 года, – в ряды „Правды“». Она успокоилась и поняла, что все её прежние опасения остались позади. «У меня крошечное, но свое место в РКП, – делилась она с Раскольниковым, – я себя чувствую одним из ее верных рыцарей пера, не боюсь смотреть в лицо страшной и милой жизни; знаю теперь твердо, что партия – моя партия – не инквизиция, и на всякое обвинение я перед ней могу отчитаться в любой момент».

Своё обещание о том, чтобы помочь бывшему мужу в скором времени вернуться в Москву, она тоже выполнила. Тому способствовала и британская дипломатия, которая неоднократно обращалась в НКИД по вопросу отзыва советского посла из Афганистана. Жёсткая и принципиальная антибританская позиция Раскольникова раздражала посольство Великобритании. На каком-то этапе советское дипломатическое ведомство проявило гибкость и согласилось на замену посла. К тому же сам Раскольников неоднократно обращался с просьбой о возвращении на Родину.

В том же 1923 году Фёдор Фёдорович был освобождён от должности посла в Афганистане и отозван в Москву. После некоторого перерыва он вновь вернулся на дипломатическую работу. Был советским послом в Эстонии, Дании и Болгарии.

Весной 1938 года он был вызван в НКИД. Вместе со второй женой и годовалым сыном он выехал из Софии в Москву. При пересадке в Берлине он из газеты случайно узнал, что освобождён от должности советского посла в Болгарии. Зная реальную ситуацию с репрессиями в СССР, он понял, что его ждёт впереди – арест и расстрел. Оставшись за границей, он перебрался в Париж. Оттуда слал письма Сталину и наркому Литвинову. Он пытался объяснить своё решение и просил оставить ему советское гражданство. Ответов на свои обращения, судя по его последующим шагам, он не получал.

Поняв бессмысленность своих усилий, пламенный революционер и большевик с дореволюционным стажем вынужден был выступить публично с письмом «Как меня сделали „врагом народа“». Письмо было опубликовано 26 июля 1938 года в Париже в белоэмигрантской газете «Последние новости». Спустя год Верховный суд СССР объявил его вне закона как перебежчика к врагам рабочих и крестьян. Между прочим, такой судебный вердикт в те годы предполагал, в случае появления беглеца на территории СССР, его арест и расстрел в течение 24 часов.

После этого большевик с почти 30-летним партийным стажем спустя месяц пишет своё известное «Открытое письмо Сталину», в котором обвиняет его в преступлениях против коммунистической партии и советского народа. А через три недели он погибает при не выясненных до конца обстоятельствах. Существует несколько версий его смерти. Согласно одной из них, он покончил жизнь самоубийством 12 сентября 1939 года, выбросившись из окна 5-го этажа психиатрической клиники в Ницце. В клинику он попал после того, как узнал о подписании Пакта Молотова и Риббентропа, известного как «Советско-германский договор о ненападении». Под впечатлением от произошедшего он впал в состояние шока и реактивного психоза, что послужило основанием для его госпитализации. Иными словами, полагали, что перед самоубийством он впал в безумие. Однако его вдова, подтверждая пребывание в клинике, заявляла, что он умер от пневмонии в результате простуды, полученной за время двухнедельного пребывания на лечении в этой клинике. Согласно ещё одной версии, он был убит агентами НКВД. При этом ни одна из версий не была подтверждена документально.

Письмо Сталину было опубликовано после его смерти в русскоязычной газете «Новая Россия» в Париже в номере от 1 октября 1939 года.

Рейснер возвратилась в Москву и официально оформила развод с Ф. Раскольниковым. Она с головой ушла в работу. За короткое время она установила полезные связи в Коминтерне, НКИД, в редакции газеты «Правда». Она писала осенью 1923 года бывшему мужу: «Я очень как-то приблизилась к Бухарину, моему новому редактору». Бухарин Н. И. был одним из видных идеологов партии и с конца 1917 по 1929 год занимал пост ответственного редактора газеты «Правда». В 1924 году он вошёл в состав Политбюро, а позже стал председателем исполкома Коминтерна.

Упомянула она и ещё одного нового знакомца. «Из моих новых „увлечений“ старик Ротштейн. Вечерами хожу к нему пить чай и ругать Сталина». Речь здесь идёт, по нашему мнению, о первом советском полномочном представителе в Персии (Иране) в ранге посла – Фёдоре Ароновиче Ротштейне. В указанный период он был ответственным редактором журнала «Международная жизнь» и членом коллегии НКИД. Казалось бы, жизнь Ларисы Михайловны наладилась. Она нашла своё место в общем деле и с присущей ей энергией принялась за работу.

Неожиданно для всех она вместе с известным большевиком и членом исполкома Коминтерна К. Радеком (Собельсоном) отправилась осенью 1923 года в Германию «делать революцию». Видимо, в конспиративных целях всеми признанная красавица Лариса Рейснер при всех называла его своим гражданским мужем. Связь с невысоким, некрасивым львовским евреем Радеком все её друзья и знакомые считали нелепой и необъяснимой. На сей счёт злые языки даже пушкинские слова из «Руслана и Людмилы» переиначили: «Лариса Карла чуть живого / В котомку за седло кладет». Однако если принять версию о том, что это была тайная операция советской разведки, в которой участвовала Лариса, то многое в этой запутанной истории становится более понятным. В плане оперативной работы они хорошо дополняли друг друга. К тому же женатый Радек был её «крышей», поскольку имел хорошие связи в Коминтерне, отлично знал местную обстановку и должен был стать одним из вождей революции в Германии. Кстати, член ЦК РКП(б) К. Радек на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 23 августа 1923 года сам предложил организовать вооружённое восстание в Германии. Для подготовки восстания был создан во главе с ним особый комитет с широкими полномочиями. За финансирование восстания отвечал советский посол в Берлине Н. Крестинский. Предварительно дата выступления коммунистов была назначена на 9 ноября. Однако руководство Компартии Германии в последний момент отказалось от проведения восстания. Попытка разрозненных самостоятельных действий восставших в Гамбурге была подавлена войсками. Стихийные выступления коммунистов в других городах тоже не имели успеха.

Известно, что в это же время в Германии находился младший брат Ларисы – Игорь, который, по некоторым сведениям, был сотрудником советской военной разведки. Если принять эту версию в качестве основной и подтверждённой прямыми и косвенными фактами из разных источников, то такой взгляд сразу же меняет представление о новой жизненной ситуации в судьбе Ларисы Михайловны. Многое становится понятно. Например, почему на свидания с Ларисой Радек приходил вместе со своей малолетней дочерью. Появляется понимание, почему Лариса в своих письмах домой из Германии пишет о своей тоске и полном одиночестве. Утешением стала её новая книга «Гамбург на баррикадах», написанная по горячим следам недавних событий.

Во время этой поездки Лариса навестила в Берлине русскую и немецкую актрису театра и кино Ольгу Чехову. Долгое время считалось, что именно после близкого общения с Ларисой Рейснер, по мнению некоторых исследователей, началась работа Чеховой на советскую разведку. Однако в наши дни выяснилось, что известная артистка никогда не была советским агентом.

Революционный проект в Германии провалился в силу разных причин и обстоятельств. Стихийное восстание во главе с немецкими коммунистами в Гамбурге и в некоторых других городах властями было подавлено с применением вооружённой силы.

После этих событий Лариса Рейснер сразу же рассталась с Радеком. Но на службе, скорее всего, она осталась. Иначе зачем ей потребовалось получать разрешение ОГПУ на хранение и ношение пистолета «Браунинг» № 635481?

Повторно Рейснер выезжала в Германию в 1925 году под предлогом лечения от малярии, которую «подцепила» на фронте. Вполне возможно, что, склонная к риску и готовая на опасную авантюру, Лариса Рейснер внесла свой вклад в тайные операции Коминтерна и советской разведки. Хотя разведка разведкой, но ничто человеческое ей не было чуждо… Как вспоминали современники, уж очень убивался Радек, когда она внезапно умерла от тяжёлой болезни. На похоронах он еле стоял на ногах и его придерживали писатель И. Бабель и другие приятели.

Все мужчины, бывшие ей близкими и дорогими даже на короткий срок, умерли не своей смертью. Было ли это роковым совпадением, или Лариса Михайловна несла в себе столь смертоносную и разрушительную силу, остается загадкой.

Открыл печальный список известный поэт Николай Гумилев. Её первая любовь и, видимо, её первый мужчина был расстрелян чекистами в конце августа 1921 года как заговорщик-монархист. В сентябре 1991 года он был полностью реабилитирован за отсутствием состава преступления.

Затем список убиенных пополнили Сергей Колбасьев (1937), Карл Радек (1939), Федор Раскольников (1939) и Лев Троцкий (1940).

При жизни Ларису Михайловну часто называли «валькирией революции». Такое имя носила дева-воительница из скандинавских мифов, которая собирала убитых храбрецов на поле боя. Ей довелось пережить лишь смерть Гумилева – своей первой девичьей любви.

По официальной версии, она умерла 9 февраля 1926 года на руках у матери от брюшного тифа после пятинедельной борьбы с болезнью в кремлёвской больнице. Стакан сырого молока привёл к трагической кончине. Высказывалась и версия о её отравлении, но каких-либо доказательств на этот счёт выявлено не было. Следом ушли из жизни её мать, а затем и отец.

Как бы закончилась жизнь Ларисы Рейснер, если бы судьба хранила её и дальше? Скорее всего, ещё большей трагедией, доживи она до начала массового террора 1937–1938 годов. Все её прежние замужества, романтические связи и увлечения не давали ей ни малейшего шанса дожить до спокойной старости. И на страницах былых времен, вполне возможно, не осталось бы даже её имени.

В наши дни её образ, немного затертый временем и потускневший в результате преданных гласности новых фактов о её жизни и деятельности, всё равно остается в ИСТОРИИ как единственной женщины-комиссара Морского Генерального штаба РСФСР, разведчицы, военного корреспондента и бесстрашного бойца на фронтах Гражданской войны.

Жизнь и военная судьба Марии Владиславовны Захарченко-Михно (в девичестве – Лысовой) в Белой армии и в среде белогвардейской эмиграции ещё в те далёкие времена обрела ореол легенды. «Она ещё при жизни как-то незаметно превращалась в легенду», – сказал о ней один из её соратников.

Начало взрослой, самостоятельной жизни молодой дворянки омрачилось Первой мировой войной и смертью мужа-офицера от полученной на фронте тяжёлой болезни. Она на себе испытала сокрушительные последствия, вызванные распадом огромной Российской империи и началом революционных перемен. Надев военную форму, она в качестве добровольца принимала участие в Первой мировой, а позже и в Гражданской войне. О её героизме и боевых подвигах слагали легенды. Как принято в таких случаях, нехватка правдивой информации восполнялась пересказом слухов и недостоверных фактов.

Рассказывали, что у неё несколько мужей и много разных фамилий. Считали её богатой помещицей и представительницей древнего дворянского рода. Видели в ней особу, приближённую к императорской фамилии, поскольку служить в гвардейский полк она попала по ходатайству старшей дочери царя и по воле самого императора.

Позже выпускницу Смольного института и георгиевского кавалера считали племянницей председателя РОВС и сторонника восстановления монархии в России генерала А. П. Кутепова. Ей приписывали успехи в самых громких диверсиях и террористических актах белоэмигрантов в Советской России. Можно согласиться с мнением Л. В. Рассказовой о том, что «легенд о ней мы знаем больше, чем достоверных фактов из её биографии».

В нашем историческом очерке предприняты попытки дополнить, а местами внести необходимые уточнения и правки на основе документов и других достоверных материалов в некоторые биографические страницы из 35-летней жизни Марии Владиславовны Захарченко-Михно.

Мария Лысова родилась в семье пензенских дворян Лысовых 9 декабря 1892 года. Её отцом был надворный советник Владислав Герасимович Лысов (1847–1916), а матерью – Лидия Васильевна (? – 1895). Мать была дочерью действительного статского советника и в девичестве носила фамилию Безобразова. Крестили Марию, по меркам того времени, с опозданием почти на месяц – 3 января 1893 года. Чем была вызвана такая задержка, неизвестно. Обычно новорожденные проходили обряд крещения на 3–5-й день после появления на свет.

Крестили Марию во Введенской церкви города Пензы, ставшей чуть ли не домовым храмом для дворянского семейства Лысовых. Церковь расположена почти напротив дома Лысовых. Здесь же позже венчалась Мария Владиславовна. В этом же храме крестила она и свою новорожденную дочь Наталью.

Так случилось, что в раннем возрасте девочка потеряла мать, которая умерла, когда Марии ещё не исполнилось и трёх лет от роду. Мать свою она не помнила. Более подробные сведения о родословной и раннем детстве Марии Лысовой можно прочитать в книге её землячки Л. В. Рассказовой «Беспрерывный подвиг. Биографический очерк-исследование о М. В. Захарченко». Надо отметить, что Лариса Викторовна проделала большую исследовательскую работу в местных архивах и выявила много интересных биографических эпизодов и новых фактов из жизни этой женщины необычной судьбы.

В семье был материальный достаток. Девочка росла, ни в чём не нуждаясь. Семье принадлежали два городских дома в Пензе и почти 700 десятин земли с двумя деревеньками в уезде. Была у Лысовых и своя, достаточно скромная усадьба в селе Дубенском Пензенского уезда.

Основная городская усадьба в Пензе сначала принадлежала Лысовым, а затем в качестве приданого Марии перешла в собственность Михно. Она располагалась на старинной улице Суворовской. А на Московской улице находился второй двухэтажный кирпичный дом Лысовых с большим парком. В каком из этих домов прошло детство Марии, неизвестно.

Большинство историков, краеведов и журналистов сходятся в том, что детство Марии было тоскливым и одиноким. Вечно занятому на службе отцу на общение с дочерью времени не хватало. Правда, у неё была старшая сестра Александра, но что-то между девочками не складывалось. Обычно младшие девочки тянутся к старшим сёстрам, видя в них пример, поддержку и защиту. Но здесь что-то пошло не так. Конечно, тому были и объективные причины. У девочек были разные матери, которые рано умерли. Между ними была разница в возрасте 10 лет. Да и интересы, и жизненные цели у них, видимо, не совпадали. По некоторым сведениям, не всё было удачно и в личной жизни Александры, которая до 1917 года пребывала в девицах. Дальнейшая её судьба неизвестна. Да и Мария потом о своей старшей сестре почти не вспоминала.

Была у Марии и младшая сестра Наталья, умершая в младенчестве. Вполне возможно, что эта семейная трагедия как-то связана с ранней смертью матери нашей героини. На Митрофаниевском кладбище Пензы они похоронены вместе. На чугунном кресте долгое время сохранялась надпись: «Лидии Васильевны Лысовой, рожд. Безобразовой, скончавшейся 8 августа 1895 г. и дочери ее Натальи, скончавшейся 23 декабря 1894 г.»

Как и положено было в дворянских семьях, до определённого возраста дети получали домашнее образование и воспитание. Помогали им в этом приглашённые учителя и гувернантки, которые и составляли основной круг её общения. Училась Мария добросовестно и старательно.

В названной книге Л. В. Рассказовой приводится ссылка на «Вестник РОВС» о том, что Мария в 14 лет поступила в 3-й класс Смольного института благородных девиц, который она окончила в 1911 году с золотой медалью. Здесь на страницы биографии Марии Владиславовны вкрались неточности, которые попробуем исправить или уточнить на основе документов и свидетельств современников. Действительно, в списке выпускниц Смольного института под номером 9 в выпуске 79 от 1911 года она указана как дочь действительного статского советника Владислава Герасимовича. Там же указано, что из 45 выпускниц только две барышни были удостоены знака отличия – императорского шифра. При этом некоторые авторы упоминают, что Мария окончила Смольный институт с золотой медалью. Однако такой награды для выпускниц не было предусмотрено. Лучшие из них получали шифр – золотой вензель в виде инициала императрицы Екатерины II, который носили на белом банте с золотыми полосками. Эта награда открывала дорогу во дворец в качестве фрейлины двора. Вручение шифра лучшим выпускницам Смольного института производилось лично императором в Зимнем дворце.

Теперь уточним возраст Марии Лысовой при поступлении в институт. Выше уже приводилась ссылка на публикацию, в которой сообщалось о том, что в Смольный она попала в 14 лет. Иными словами, утверждалось, что она переступила порог института в 1906 году. Но как известно, срок обучения в этом закрытом женском учебном заведении для благородных девиц составлял 9 лет. Чтобы стать выпускницей в 1911 году, Мария должна была поступить, исходя из общих правил, в 1902 году, как и положено – в 10-летнем возрасте. Казалось бы, здесь допущена очевидная ошибка в указании возраста Марии Лысовой при поступлении в Смольный институт благородных девиц. Однако оказалось, что это не ошибка, а новая загадка в биографии Марии Лысовой-Михно. Дело в том, что Л. В. Рассказова обнаружила архивные документы и материалы, подтверждающие факт её учёбы в 1-й Пензенской женской гимназии в период с осени 1903 года по весну 1908 года. Кстати, учиться Мария начала уже в новом, только что построенном трёхэтажном кирпичном здании женской гимназии.

Срок обучения в гимназии составлял 7 лет. Желание родителей, чтобы их дочери поступили именно в казённую женскую гимназию, было столь велико, что места за партами доставались далеко не всем. Но Мария успешно прошла все вступительные испытания. Затем ежегодно её отмечали как лучшую ученицу. Из класса в класс она переходила только с отличными результатами и с наградами за успехи в учёбе. Так было до мая 1908 года, когда решением педсовета гимназии её перевели в 6-й класс, однако к дальнейшей учёбе в гимназии она не приступила.

Судя по всему, именно в это время каким-то образом решился вопрос о её переводе на дальнейшее обучение в Смольный институт. Учитывая существовавшие строгие порядки при приёме дворянских дочерей в институт, можно лишь предположить, что решение о сделанном в отношении Марии Лысовой исключении из общих правил было принято на самом высоком уровне. Надеемся, что само прошение действительного статского советника Лысова В. Г. о приёме его дочери на обучение и резолюция на нём могут разъяснить сложившуюся в ту пору ситуацию. Однако для этого необходимо сначала обнаружить эти документы в архивных фондах Смольного института. Так что разгадки ещё впереди.

Как бы то ни было, но осенью 1908 года в возрасте почти 16 лет Мария оказалась в числе воспитанниц института. Насколько было ей сложно выстраивать отношения с одноклассницами, которые учились и воспитывались вместе уже шесть лет, Мария не вспоминала. В соответствии с установленной в институте формой одежды для разных классов Мария сразу надела белое платье старшего класса. Её новым одноклассницам до этого пришлось по три года ходить сначала в платье голубого, а затем серого цвета. Смена цвета форменного платья стала важным элементом взросления и социализации воспитанниц. Перескочив все эти этапы, Мария, скорее всего, была воспринята как выскочка со всеми вытекающими последствиями. Конечно, она была уже взрослой девицей и могла постоять за себя, но, учитывая специфику совместного пребывания в закрытых женских образовательных учреждениях, сложностей в отношениях с одноклассницами ей вряд ли удалось избежать. Видимо, для неё это был сложный и не во всём приятный период жизни. Во всяком случае своих воспоминаний об учебе в институте она не оставила.

А вот с учёбой, на наш взгляд, никаких трудностей у неё не должно было быть. Дело в том, что программа обучения в институте совпадала с курсом наук в государственных женских гимназиях. А в тех науках она преуспела.

В мае 1911 года завершились юбилейные торжества в связи со 150-летием Императорского воспитательного общества благородных девиц, как в начале своего существования именовался Смольный институт. В ряду праздничных мероприятий состоялся юбилейный выпуск барышень, успешно завершивших курс обучения. Они радостно устремились во взрослую, самостоятельную жизнь. Среди них была и 18-летняя Мария Владиславовна Лысова.

Со слов Н. А. Цурикова, позже повторенных С. Ю. Рыбасом, после окончания Смольного института Мария с неназванной целью провела целый год в закрытом пансионате в Лозанне (Швейцария). Что это был за пансионат, неизвестно. Продолжала ли она там своё обучение или совершенствовалась в языках? Возможно, это было какое-то лечебное учреждение санаторного типа, где она поправляла своё здоровье на берегу Женевского озера? Всё это лишь предположения, поскольку никаких документальных подтверждений её годичному пребыванию в Швейцарии до сих пор не обнаружено.

Летом 1912 года она вернулась в Пензу и сразу занялась приведением в порядок запущенного домашнего хозяйства. Так она стала полноправной домовладелицей и настоящей помещицей. Но, видимо, всё это ей быстро наскучило, поскольку спустя короткое время она опять отправилась в столицу в поисках удачной партии в браке.

Зимой 1913 года она познакомилась с блестящим офицером-гвардейцем. Молодые люди понравились друг другу, и дело шло к замужеству. Однако до этого следовало соблюсти все установленные при этом правила и условия. Чтобы разобраться в тонкостях брака в те годы, воспользуемся разъяснениями, изложенными в книге В. В. Быховского «Брак, раздельное жительство супругов и развод».

Законодательно признавался только церковный брак. Необходимо было взаимное и добровольное согласие на вступление в брак жениха и невесты. Обязательным было получение согласия родителей. Важной особенностью того времени было получение женихом письменного согласия начальства на заключение брака. Это условие было обязательным для всех состоявших на гражданской и военной службе.

Для служивших по военному ведомству были установлены особые правила вступления в брак. При этом офицер вообще не мог вступить в брак, не достигнув 23 лет. Но и после этого он до 28 лет мог получить разрешение на вступление в брак лишь при условии, что обладает необходимым имущественным обеспечением, чтобы содержать семью. Под этим обычно понималось владение недвижимостью, приносившей не менее 300 рублей годового дохода. В расчёт принималось и внесение единовременного вклада (реверса) 5000 рублей, если годовое содержание офицера составляет не менее 1200 рублей. При этом не возбранялось поправить материальное благополучие за счёт приданого невесты. Мария Лысова была вполне обеспеченной невестой. В приданое её полагались дома в Пензе, имение и земли в Пензенском уезде.

При соблюдении этих условий начальство рассматривало соблюдение правил пристойности брака, на заключение которого подан рапорт офицера. Дворянка Мария Владиславовна Лысова вполне подходила для роли невесты с последующим заключением брака со штабс-капитаном лейб-гвардии Семёновского полка. Сомнений в отношении её образования, благовоспитанности и соответствии критериям пристойности брака не возникло.

Когда и как проходило сватовство, неизвестно. Когда жених приезжал в Пензу, чтобы просить у отца руки Марии, тоже непонятно. Можно лишь предположить, что всё это имело место в период с зимы до осени 1913 года.

В октябре 1913 года Мария Лысова вышла замуж. Её избранником стал штабс-капитан лейб-гвардии Семёновского полка Иван Сергеевич Михно (1882–1915). Это был храбрый офицер гвардейской пехоты. Выпускник Александровского военного училища успел повоевать на Русско-японской войне. Участвовал ли молодой гвардейский офицер в составе своего полка в подавлении московского восстания в декабре 1905 года, неизвестно. Можно предположить: если он ещё не оставался в это время в действующей армии на Дальнем Востоке, то, скорее всего, участвовал, поскольку в Семёновском полку он служил с 1902 года. Этот полк «старой гвардии» дислоцировался в столице, где блестящий гвардеец и познакомился с выпускницей Смольного института благородных девиц.

Жених с невестой, счастливые и переполненные новыми жизненными и семейными планами, приехали в октябре 1913 года на родину невесты в Пензу. Здесь 16 октября (по другим сведениям – 14 октября) состоялось их венчание во Введенской церкви. Там же, где два десятка лет назад крестилась и сама Мария Владиславовна.

Жить в будущем молодые собирались в Пензе. Об этом свидетельствует обнаруженное Л. В. Рассказовой в архиве прошение от 18 июля 1914 года, направленное штабс-капитаном лейб-гвардии Семёновского полка дворянином Черниговской губернии И. С. Михно в Пензенское дворянское собрание о причислении его к пензенскому дворянству. Кстати, прошение передал на рассмотрение отец Марии, поскольку в это время молодые находились по месту службы мужа в Санкт-Петербурге.

Расходы семейного офицера складывались из оплаты квартиры, приобретения одежды для себя и жены, покупки еды и оплаты разных видов досуга или увлечений. Хватало ли средств на всё это у царского офицера того времени?

По сведениям Ю. Г. Еремеева, в 1913 году офицер в чине штабс-капитана получал годовое содержание в размере: жалованье – 780 рублей и 300 рублей добавочных денег. В гвардии содержание выплачивалось на ступень выше – добавочные деньги составляли 420 рублей и дополнительно штабс-капитану полагалось 169 рублей. Итого в год получалось 1369 рублей. Помимо этого, офицерам гвардии выплачивалось ежегодное пособие в размере половины годового содержания (жалованье и столовые деньги) из личных сумм императора Николая II. В нашем случае штабс-капитану И. С. Михно государь доплачивал 390 рублей в год, поскольку столовые деньги ему не полагались. Получается, что Иван Сергеевич располагал в год 1759 рублями, или примерно 146 рублей в месяц. Много это или мало? Давайте посчитаем.

После свадьбы молодая семья гвардейца поселилась в офицерском доме на Загородном проспекте столицы, где на казённых квартирах проживало большинство семейных и холостых офицеров Семёновского полка. По воспоминаниям офицера-семёновца Ю. В. Макарова, офицерский дом был внешне красив, а внутри чрезвычайно удобен. Во всех пяти подъездах имелись телефоны, что в те годы было редкостью. На входе дежурили швейцары, которыми были солдаты полка, переодетые в швейцарские ливреи и фуражки с позументом.

Квартиры женатых офицеров состояли из четырёх больших комнат, а также имели две уборные, ванную, кухню и маленькую комнату для прислуги. Оплата за проживание, включая освещение и отопление, составляла 45 рублей в месяц, или почти треть его месячной суммы. Однако снимать примерно такую же частную квартиру в столице обходилось от 100 рублей и более.

Требовались постоянные расходы на поддержание в исправном состоянии формы одежды и снаряжения, а также затраты на платья и другую одежду для жены. При этом надо учитывать, что в императорской гвардии обмундирование было дорогое и сложное в пошиве.

Цена на предметы офицерского обмундирования, по воспоминаниям Ю. В. Макарова, примерно составляла: сапоги высокие стоили 20–25 рублей, ботинки – 12 рублей, шаровары от 12 до 15 рублей. Фуражка, пара погон, шарф, пара белых или коричневых замшевых перчаток – всё это обходилось примерно по 3 рубля. Приходилось постоянно обновлять мундиры, сюртуки и пальто. Эти предметы гвардейской формы стоили 50–60 рублей за комплект.

Питание офицеров-гвардейцев Семёновского полка зависело от сезонности. В зимнее время все женатые офицеры обедали дома, но практически все завтракали в офицерском собрании. Поскольку в зимнее время в полку придерживались столичного распорядка жизни, то завтрак проходил с 12 до 2 часов дня. Завтрак состоял из двух блюд – обычно мясо и рыба, или мясо и зелень, или мясо и какой-нибудь омлет. Завтрак обходился в 70 копеек.

Обед проходил с 6 до 8 часов вечера. Он всегда был из трёх блюд и стоил 90 копеек. Перед завтраком или обедом офицер мог к закусочному столу и выпить одну или несколько рюмок водки. Учет потребленного вёл буфетчик, который на глаз в графу с фамилией офицера проставлял стоимость съеденного и выпитого. При этом предельная стоимость любых закусок и водки никогда не была суммарно выше 40 копеек, вне зависимости от реально съеденного и выпитого.

За столом некоторые офицеры пили пиво, а другие предпочитали минеральные воды. Были и те, кто употреблял легкое красное вино, которое получали из Франции бочками. При этом нужно заметить, что днём в рабочее время большинство офицеров ни водки, ни вина не употребляли. Так в общих чертах складывалась повседневная жизнь семейного офицера лейб-гвардии Семёновского полка.

Пришлось менять привычный уклад жизни и Марии. Надо было осваивать новые правила общения с жёнами офицеров полка. Как вспоминал позже Ю. В. Макаров, в полку считалось обязательным, чтобы все жёны офицеров были лично знакомы друг с другом. В соответствии с правилами полкового этикета полковые дамы посещали друг друга с визитами в установленные для этого приёмные дни. Время визита выбиралось в промежутке с 5 до 7 часов вечера. Считалось достаточным хотя бы раз в году побывать в гостях друг у друга.

Существовали определённые правила поведения для холостых офицеров полка в отношении жён своих сослуживцев. Они заключались в том, чтобы офицерская неженатая молодёжь могла их узнавать в публичных местах и при встречах на улице. И для этого раз в год холостые офицеры также должны были наносить визиты полковым дамам. «Для молодежи, – вспоминал бывший офицер-семёновец Ю. В. Макаров, – это была довольно тяжелая повинность». В этой связи случались конфузные ситуации и путаницы. Однако ко второму году офицеры уверенно узнавали полковых дам в лицо, несмотря на новые шляпки и хитрости макияжа.

В полку не существовало обязательного участия жён офицеров в поздравлениях с праздниками, именинами или днями рождения. В офицерском собрании не проводились балы или спектакли. Более того, полковым дамам ходить туда вообще запрещалось. Хотя существовало единственное исключение из этого правила. Ежегодно на третий день Рождества – 27 декабря проводилась ёлка в Школе солдатских детей. На это мероприятие приглашались все офицеры полка с жёнами. Поскольку Мария в это время уже стала полковой дамой, то, скорее всего, она участвовала в рождественских мероприятиях в декабре 1913 года. После примерно в 11 часов вечера шли ужинать в офицерское собрание. На ужин оставались не все дамы, а обычно те из них, что любили повеселиться.

Однако безмятежная столичная жизнь супружеской четы Михно оказалась недолгой. Через несколько месяцев грянула мировая война.

С началом Первой мировой войны штабс-капитан И. С. Михно вместе с полком убыл на фронт, где воевал в должности начальника полковой команды конных разведчиков. Однако повоевать ему довелось недолго. На четвёртом месяце войны он ушел из жизни. Существует несколько версий его смерти. По одной из версий, штабс-капитан И. С. Михно осенью получил тяжёлую контузию на фронте. Его перевезли для лечения в домашних условиях в Пензу. Однако принятые меры не помогли, и 19 ноября он умер на руках у своей жены. Мария на тот момент была на последнем месяце беременности. Дочь родилась через три дня после смерти отца. Другая версия гласит, что её мужа убили на фронте. Согласно третьей версии, штабс-капитан И. С. Михно не погиб от полученных ран в 1914 году, а умер от чахотки в 1915 году. Попробуем разобраться в том, что же случилось на самом деле с гвардейским офицером на фронте.

Видимо, в то военное время гибель от вражеской пули или от полученных в боях ранений считалась героической. А смерть от тяжёлой болезни, даже случившейся во время боевых действий на войне, воспринималась обыденно.

Судя по версии его смерти в 1915 году, он должен был уйти из жизни зимой или в начале весны второго года войны. В некоторых публикациях упоминалось, что штабс-капитан умер на руках у жены. При этом не указывалось, где больной в это время находился: в санатории, дома в Пензе или на казённой квартире в Петрограде, а возможно, и в военном лечебном учреждении. Вместе с тем это важная точка отсчёта.

Дело в том, что весной 1915 года Мария в качестве вольноопределяющегося под мужским именем уже была на фронте.

Не обнаружены до сих пор и медицинские документы с указанием смертельного недуга офицера-гвардейца. Указанная в публикации болезнь не подтверждена документально. Чахотка, а по современной медицинской терминологии – туберкулёз лёгких, в те годы считалась тяжёлой и практически неизлечимой болезнью. Такое название болезни в русской медицинской практике в переводе с древнегреческого означало «увядание, иссушение». Под столь широкое определение по симптомам подходило большое число других болезней. Кстати, в русской армии в период Первой мировой войны среди офицеров и военных чиновников смертность от болезней составила более 10 тысяч человек, это примерно половина всех боевых потерь в этой категории военнослужащих. При этом на первых местах по смертельным исходам были тиф, холера и дизентерия. Однако молодой гвардейский офицер умер от скоротечной чахотки, которая у него проявилась во фронтовых условиях в расцвете сил – в возрасте 33 лет. Попробуем восстановить печальный ход событий.

Известно, что вечером 2 августа 1914 года лейб-гвардии Семёновский полк в полном составе отправился на фронт с Варшавского вокзала столицы. Их возглавлял командир полка генерал-майор фон Эттер И. С. Боевого опыта он не имел, поскольку в прежних войнах не участвовал. Согласно штату военного времени, в полку насчитывалось 77 офицеров, из них генерал – 1, штаб-офицеры – 7 и обер-офицеры – 69 человек.

По состоянию на 20 августа того же года штабс-капитан И. С. Михно числился среди офицеров полка в должности начальника конной разведки.

Как вспоминали позже офицеры-семёновцы, участвовавшие в боях с начала кампании 1914 года, ситуация на австро-венгерском участке фронта тогда неблагоприятно сложилась для гвардейцев. Из-за неорганизованности и штабной неразберихи элитный полк русской армии нёс большие потери. В конце августа 1914 года полк принял участие в Люблинском сражении и понёс первые потери среди офицеров. Убитыми и ранеными выбыли 10 офицеров. В период с 3 сентября по 9 октября семёновцы в боях не участвовали. Затем они были переброшены в район Ивангорода, где вступили в тяжёлые бои с противником. За два дня непрерывных боёв лейб-гвардии Семёновский полк потерял убитыми и ранеными около тысячи нижних чинов, а также 14 офицеров. За весь период военной кампании 1914 года Семёновский полк потерял убитыми, ранеными и больными 36 офицеров. Как позже вспоминал бывший в ту пору подпоручиком Семёновского полка А. Зайцов, за период с 20 августа по 6 ноября 1914 года полковые боевые потери среди офицеров составили: убитыми – 11 и ранеными – 17 человек. Всего 28 человек. Сравнивая приведённые цифры потерь, получаем, что за этот период боевых действий в результате небоевых потерь (болезней) полк потерял 8 офицеров. Одним из них оказался и капитан И. С. Михно. Так получается, что за короткое время пребывания на фронте он успел отличиться в боях и получил очередной чин капитана.

С фронта тяжело больного офицера привезли в Пензу, где в то время проживала его молодая жена. Мария к тому времени была на последних месяцах беременности. Видимо, в помощь ей приехала в Пензу и мать Ивана Сергеевича. А возможно, её вызвали в связи с тяжёлым состоянием сына. Кстати, нет ясности в вопросе, почему тяжело больного офицера не отправили на лечение в столичный военный госпиталь, а отправили лечиться на дому.

Несмотря на все принятые меры, спасти его не удалось. За три дня до полкового праздника капитан лейб-гвардии Семёновского полка умер. В газете «Пензенские губернские ведомости» в номере от 19 ноября 1914 года был опубликован некролог, в котором сообщалось: «Капитан Иван Сергеевич Михно после непродолжительной, но тяжкой болезни скончался 18 сего ноября, о чём с душевным прискорбием извещают жена и мать покойного. Панихиды в квартире Владислава Герасимовича Лысова в 11 час. утра и в 7 вечера».

Какие новые факты либо подтверждения наших предположений приведены в газетном некрологе? Указано, что И. С. Михно на момент смерти имел чин капитана. Умер он не от полученных на фронте ран, а вследствие «непродолжительной, но тяжкой болезни». Произошло печальное событие 18 ноября 1914 года, а не в 1915 году, как считалось ранее. Панихиды проходили на квартире тестя, а не в доме Лысовых. Видимо, это было связано с заразностью болезни и с тем, что Мария Владиславовна в это время была на последнем месяце беременности. Похоронен капитан Михно был на Митрофаниевском кладбище в Пензе, что подтверждается другими фактами. Конечно, полная информация о том, когда, при каких условиях и чем конкретно заболел офицер-семёновец на фронте, может быть получена из его послужного списка и перечня медицинских документов, подтвердивших факт его заболевания в период военных действий. Судя по всему, он не был уволен в отставку по болезни, а отправлен в отпуск на лечение. В этом случае он должен был оставаться в списках офицеров лейб-гвардии Семёновского полка. По некоторым сведениям, последняя должность капитана Михно была не начальник конной разведки, а полковой адъютант. Однако подтверждающие этот факт документы до сих пор не обнародованы, а возможно, ещё и не найдены.

Нет ясности и в том, обращалась ли вдова Мария Михно с прошением о назначении пенсии ей и новорожденной дочери в связи со смертью мужа и отца в результате полученной на фронте тяжёлой болезни. По существовавшему в то время пенсионному законодательству они имели право на военную пенсию, а также на выплаты из эмеритальной кассы.

Спустя 7 дней – 25 ноября у Марии Михно родилась девочка, которую назвали Натальей. Так Мария Владиславовна Михно стала вдовой в 21 год, оставшись вдвоём с новорождённой дочерью. Крестили её всё в той же Введенской церкви спустя три дня после рождения. Спустя несколько месяцев, оставив новорожденную дочь нескольких месяцев от роду на попечение престарелого отца, Мария отправляется в столицу для поиска возможностей по исполнению своего плана о поступлении на военную службу.

Какими мотивами объясняется внезапное решение Марии Владиславовны о поступлении на военную службу и участии в боевых действиях на фронте, доподлинно неизвестно. Чаще всего высказывается предположение о том, что она решила отомстить врагу за смерть мужа и свою разрушенную войной жизнь. Остаётся загадкой, откуда в этой внешне хрупкой и физически слабой женщине, получившей элитное женское образование, вдруг проявилась железная сила воли, бесстрашие и внутренняя готовность к подвигу.

Проявив известную изобретательность, настойчивость и воспользовавшись прежними связями в столице, она сформулировала свою цель и выбрала путь её достижения. Будучи выпускницей Смольного института, она была вхожа в светские салоны и в места, где бывали члены царской семьи. Узнав, что старшая дочь императора Николая II – Ольга Николаевна ещё с 1909 года является шефом (почётным командиром) 3-го гусарского Елисаветградского полка, Мария решилась обратиться к ней с просьбой о помощи в поступлении на военную службу в её подшефный полк.

Великая княжна Ольга Николаевна ценила бесстрашие и преданность офицеров и солдат своего полка, интересовалась его жизнью и оказывала ему своё внимание. С начала войны старшая дочь царя находилась в Петрограде и вместе с матерью-императрицей и сёстрами в качестве сестры милосердия ухаживала за ранеными. Но связи со своими гусарами, находившимися на фронте, не теряла.

Именно к великой княжне Ольге, почти своей ровеснице, обратилась безутешная вдова со своей необычной просьбой. Выбор пал на Ольгу в связи с тем, что при дворе про неё говорили, что она добра и отзывчива, сопереживала другим в их несчастьях и всегда старалась помочь. К тому же она была единственной из её сестёр, кто мог возражать венценосным родителям и настаивать на своём. Судя по всему, встреча Ольги с Марией была неофициальной и разговоры велись устно, поскольку никакие прошения не упоминались. Однако это вовсе не исключает того, что их не было вовсе. Следующее обращение вдовы гвардейского офицера М. В. Михно, возможно, по совету самой Ольги, было адресовано уже самой императрице Александре Фёдоровне с той же просьбой. Каким образом Мария Михно обратилась к царице – письменно, устно, через придворных дам или каким-то иным способом, – осталось неизвестным. Однако дальнейшая цепочка решений более-менее понятна. Императрица рассказала о печальной ситуации императору и попросила его помочь несчастной вдове заменить умершего мужа в армейском строю на фронте. Император с сочувствием отнёсся к патриотическому порыву молодой дворянки и отдал соответствующее распоряжение военному министру. Безусловно, воля царя была исполнена без бумажной волокиты и задержек. В начале весны второго года войны Мария Владиславовна Михно поступила вольноопределяющимся под именем Андрея Михно в 3-й гусарский Елисаветградский Её Императорского Высочества Великой Княжны Ольги Николаевны полк.

Этот прославленный полк вёл свою историю с 1760-х годов, участвовал во всех войнах и не раз отличался в сражениях. Из-за цвета парадного мундира в армии их называли «голубыми гусарами». Полковой праздник ежегодно отмечался в день Святой Троицы, который приходился на 50-й день после Пасхи.

С началом Первой мировой войны гусарский полк участвовал в первых тяжёлых боях в Восточной Пруссии, а весной второго года войны был переброшен на другой участок фронта – в Литву.

Вольноопределяющийся Андрей Михно прибыл в полк ранней весной 1915 года. Под этим мужским именем скрывалась молодая офицерская вдова М. В. Михно. Но вначале все воспринимали её как дворянского юношу-добровольца, которого для прохождения службы определили в 5-й эскадрон. Командовал этим эскадроном в ту пору ротмистр П. П. Обух. Так началась нелёгкая и полная опасностей фронтовая жизнь выпускницы Смольного института. Со временем её тайна раскрылась, но она уже успела зарекомендовать себя в боях храбрым гусаром. «Мария Владиславовна недурно ездила верхом по-мужски, – вспоминал позже её однополчанин Б. Н. Архипов, бывший в то время поручиком в 3-м гусарском полку, – но, конечно, никогда не обучалась владению оружием и разведке: значит, с боевой точки зрения была бесполезна. Мало того, постоянное днём и ночью присутствие молодой женщины, переодетой гусаром, очень стесняло офицеров и солдат. Командир полка и не прочь был бы избавиться от такого добровольца, но ему подтвердили, что всё сделано по личному желанию Государя Императора. Пришлось смириться со свершившимся фактом».

Когда и где молодая дворянка училась верховой езде, достоверно неизвестно. В некоторых источниках её навыки и умения верховой езды объясняются тем, что якобы с детства «лошади были её страстью», а также тем, что в усадьбе Лысовых она «создала небольшой образцово-показательный конный завод». Однако имеющимися документами пензенских архивов, как отмечает Л. В. Рассказова, эти факты не подтверждаются.

В воспоминаниях Б. Н. Архипова есть описание внешности вольноопределяющегося Марии Михно на момент её прибытия в полк. «Она была среднего роста, – читаем строки воспоминания её однополчанина, – некрасива, но хорошо сложенная, очень энергичная и выносливая, несколько экзальтированная, но скромная и умственно хорошо развитая». Насколько приведённое описание внешности Марии соответствовало оригиналу, судить сложно, поскольку у каждого свои представления о женской красоте и эталонах портретных изображений. Сохранились и другие описания внешности георгиевского кавалера М. В. Михно. Например, в Париже в белоэмигрантском издании «Часовой» её современники видели её в несколько ином ракурсе. «Наружность М. В. не бросалась в глаза – небольшого роста, худенькая, быстрая в движениях. Лицо с выдающимися немного скулами, – как описывали её внешность знавшие её люди, – волосы темные, не густые, нос небольшой, довольно правильный, губы тонкие, сжатые, глаза серые, меняющиеся в зависимости от внутренних переживаний, загорающиеся веселыми искорками в минуты воспоминаний… Жила она нервами, жаждала опасности и деятельности, состояние отдыха и покоя, казалось, было для нее страданием.

Речь быстрая, отрывистая, всегда почти с нервным подъемом. Этим нервным подъемом, горячностью она и заражала многих. Она обладала даром влиять на других. В ней замечались черты веселой удали и какая-то русская солдатская простота. Пафоса и громких фраз, – как вспоминали современники Марии Владиславовны, – она не любила. Одета она была всегда легко и просто по-походному…»

К тому же за время фронтовой жизни лицо её обветрило и огрубело. Теперь было бы трудно внешне отличить прежде блестящую аристократку от обычного гусара-фронтовика.

«Первое время М[ария] В[ладиславовна] помещалась с людьми своего взвода: сама убирала и кормила свою лошадь, чистила оружие и снаряжение. Потом, как и другие вольноопределяющиеся, – читаем в воспоминаниях того сослуживца по полку, – она помещалась с офицерами и питалась в офицерской столовой. Ей назначили вестового для ухода за лошадью, но свою службу она несла по-прежнему, т. е. наравне с другими гусарами, назначалась часовым, дозорным и в разъезды. На опасные предприятия всегда вызывалась сама. Отличалась она необыкновенной храбростью. Очень любила гулять под огнем из неприятельских окопов в сопровождении молодых офицеров, которые любили щегольнуть своей храбростью».

Так, встретившись во время проведения разведки с корнетом Смоленского уланского полка Домбровским, она предложила ему через кусты поближе пробраться к немецким окопам. Однако германцы их заметили и встретили ружейным огнём. Мария была ранена в руку, а бывший вместе с ней офицер соседнего полка погиб. Несмотря на полученное в бою ранение, ей был объявлен выговор за легкомысленное поведение в боевой обстановке, приведшее к гибели офицера. Однако и после этого случая она по-прежнему рвалась в бой и участвовала в опасных вылазках и разведках в тылу противника.

За её бесстрашие и мужскую удаль её не только уважали в полку, но и некоторые даже побаивались вместе с ней идти на дело. «Солдаты, – читаем в воспоминаниях тех лет, – не любили ходить с ней на разведку: „Шалая баба лезет вперед без всякого толка, а отставать от нее как-то неловко“, – говорили они».

Она предпочитала носить мужскую одежду не только во время службы в армии. А военную форму носила с особым удовольствием, отмечая в качестве её преимуществ то, что в ней было много карманов. В них она носила множество разных предметов: два револьвера, яд на случай пленения, перочинный нож и другие полезные, по её мнению, вещи в военной обстановке.

Что же касается её военных навыков кавалериста и владения огнестрельным и холодным оружием, всё тот же сослуживец Б. Н. Архипов отмечал: «Следует упомянуть, что за период, проведённый в рядах полка, находясь постоянно в боевых делах, М. В. Михно обучилась всему, что требовалось от строевого гусара, и могла на равных соперничать с мужчинами, отличаясь бесстрашием, особенно в разведке».

И примеров её храбрости и самоотверженности в боевой обстановке сослуживцы приводили немало. Рассказывали, как в ноябре 1915 года она вызвалась добровольно пойти проводником в команде разведчиков в тыл к германцам. Осенней темной ночью она точно вывела разведчиков в тыл немецкой роте, занимавшей позиции на передовом рубеже. В короткой схватке многие солдаты противника были уничтожены, а часть германцев была взята в плен.

В другом случае Мария, находившаяся в разведке вместе ещё с двумя гусарами, неожиданно наткнулись на германскую засаду. В результате перестрелки один гусар погиб, а второй получил ранение. Была ранена и сама Мария, но она нашла в себе силы и под огнём противника вынесла раненого сослуживца с поля боя.

Судя по описаниям боёв на участке фронта полка, то каких-то крупных сражений было мало. В основном происходили боевые столкновения на переднем крае и вооружённые стычки во время разведки или дозора. В остальное время полк маневрировал вдоль линии фронта, выполняя распоряжения штаба дивизии. Поэтому полковому адъютанту, отвечавшему за ведение журнала военных действий полка, приходилось порой записывать информацию о погоде или вообще описывать второстепенные события, не связанные с боевой обстановкой. Например, запись в журнале за 7 октября 1915 года сообщает: «Полк стоял весь день на квартирах дер. Деталишки… Отправлен заболевший чесоткой прапорщик Альслебенг в гор. Вильно в госпиталь на излечение.

В 11 час. вечера прибыл переведенный в полк корнет Покровский и привез подарок от Августейшего Шефа полка Великой Княгини Ольги Николаевны для офицеров ящик с шоколадом, для нижних чинов папиросы».

Случались и небольшие боевые эпизоды, которые тоже отражались в журнале военных действий полка. Например, описано, что происходило на боевом участке полка в период с 20 по 22 октября 1915 года. «20 окт… в 10 ч. у. в лесу… была редкая ружейная перестрелка. В 5 час. вечера прибыл Смоленский уланский полк на смену сторожевого охранения. При смене 5 эскадрона в дер. Кракткемет заставы были обстреляны шрапнельным огнем…

21 октяб. в 7 ч. утра полк был… готов к выступлению… в 3 часа дня полк… стал… в лощинке восточнее бывшей пивной, в которой разместился штаб дивизии.

22 окт. полк вернулся на прежние квартиры в дер. Купкет».

За годы Первой мировой войны 3-й гусарский Елисаветградский полк, входивший в 3-ю кавалерийскую дивизию, воевал на разных фронтах: Северо-Западном, Юго-Западном, Западном и Румынском фронтах.

Известно, что Мария Владиславовна Михно, служившая вольноопределяющимся под мужским именем Андрея Михно, за проявленные боевые отличия и храбрость была награждена Георгиевскими крестами III и IV степени и Георгиевскими медалями III и IV степени. При этом надо отметить, что до сих пор её наградные документы не опубликованы.

Судя по существовавшей в те годы наградной практике в РИА, свои подвиги и боевые отличия она совершила в основном в период с весны до осени 1915 года. Согласно принципу последовательности награждений, первой наградой должна была стать Георгиевская медаль IV степени, а затем медаль III степени. К сожалению, когда и за какие боевые заслуги они были вручены вольноопределяющемуся, до сих пор неизвестно.

Не всё понятно и с полученными ею Георгиевскими крестами. Известно, что награждалась она, как мы уже отмечали, под мужским именем Андрея Михно. Георгиевским кавалером она стала с получением Георгиевского креста IV степени за номером 95733. Это подтверждено документально. Однако и в этом случае нет описания подвига вольноопределяющегося – за что и когда конкретно она была удостоена этой награды. Более того, вкралась ошибка и в «Сводные списки кавалеров Георгиевского креста» известного автора С. Б. Патрикеева. Согласно сведениям, приведённым в 4-м томе этого издания, Георгиевским крестом № 95733 был награждён другой фронтовик-однофамилец. «МИХНО Андрей Моисеевич – 311 пех. Кременецкий полк, ефрейтор. Награжден, – читаем в названной выше книге, – по Высочайшему повелению и роздан Свиты Его Величества генерал-майором графом Граббе за подвиги мужества, храбрости и доблести, оказанные в боях с австрийцами в октябре 1914 г. под крепостью Перемышль». Для того чтобы разобраться в этой наградной путанице, потребуются архивные полковые документы о представлении к награде и самом награждении, подтверждающие, кому конкретно, когда и за какие заслуги была вручена эта высокая награда. Но то, что Мария Владиславовна была удостоена Георгиевского креста IV степени, сомнений нет, поскольку позже она получила за личный героизм, проявленный при разгроме германской заставы, следующую по очерёдности награду – Георгиевский крест III степени за номером 19249. «МИХНО Андрей – 3 гусар. Ее Императорского Высочества Великой Княжны Ольги Николаевны полк, 4 эскадрон, вольноопределяющийся. За то, что в ночь на 21.10.1915, вызвался вместе с другими нижними чинами, – читаем строки наградного представления, – идти охотником, с целью снять германскую заставу, находящуюся в ур. Радовель. Не доходя шагов 300 до окопов, местность, по которой он шел, начала освещаться ракетами, несмотря на это, он смело продолжал идти вперед, под сильным и действительным огнем противника, бросился с криком: „Ура!“, ворвался первым в неприятельские окопы с проволочным заграждением, увлекая своим примером прочих нижних чинов, чем и способствовал полному уничтожению германской заставы, с захватом пленных».

Нашлось на просторах Интернета и описание её героизма и мужества, которые были отмечены ранее её первой высшей солдатской наградой – Георгиевским крестом. «Однажды, во время разведки, она оказалась рядом с офицером Новороссийского драгунского полка. Оба неосторожно вылезли вперёд и попали под близкий ружейный огонь. Офицер был тяжело ранен, и М[ария] В[ладиславовна] вынесла его на руках. За это она была награждена Георгиевским крестом IV степени, с производством в унтер-офицеры». Речь шла о присвоении ей чина младшего унтер-офицера. С этого момента на её обшитом добровольческим шнуром погоне с цифрой «3» появились две лычки. Однако необходимо документальное подтверждение факта присвоения ей унтер-офицерского чина. Кстати, вызывает вопросы тот факт, что М. В. Михно не воспользовалась преимуществом вольноопределяющегося при сдаче испытаний по программе военного училища на чин офицера. По нашему мнению, она была способна успешно пройти все испытания. Да и георгиевские награды были бы в этом вопросе хорошим подспорьем.

Её бывший однополчанин Б. Н. Архипов в воспоминаниях позже дополнил сведения о боевом отличии Марии Владиславовны, за которое она была удостоена Георгиевского креста III степени: «В Полесьи М[ария] В[ладиславовна] ходила с партизанским отрядом поруч[ика] Хмелевского снимать германский сторожевой пост. Застигнутые врасплох, немцы спрятались в стогу сена, и гусары кололи их штыками и вытаскивали оттуда за ноги. Партизаны благополучно вернулись домой и привели несколько пленных. За это дело командир кавал[ерийского] корпуса генерал-лейтенант фон Гиленшмидт наградил М[арию] В[ладиславовну] Георгиевским крестом 3 ст[епени]». При этом надо учитывать, что воспоминания современников не всегда объективны и точны в описании прошедших событий, пересказе когда-то услышанного и в оценке увиденного. К тому же со временем что-то забывается, какие-то детали прошлого искажаются или смещаются во времени. Изменяются оценки прошедших событий и по-другому воспринимаются действия тех или иных непосредственных участников.

Восстанавливая утраченные и искажённые временем и людьми страницы биографии георгиевского кавалера Марии Владиславовны Захарченко-Михно, неизбежно приходится обращаться к воспоминаниям и публикациям участников и современников тех далёких времён. Чаще всего они принадлежат тем, кто оказался после октябрьских событий 1917 года и по окончании Гражданской войны в числе белоэмигрантов. Не утомляя читателя перечислением всех авторов, допустивших те или иные неточности в жизнеописании М. В. Захарченко-Михно, остановимся лишь на приведённых в нашем очерке фрагментах из воспоминаний её сослуживца по полку Б. Н. Архипова. Эти воспоминания цитируются многими современными авторами, но, к сожалению, в них тоже есть досадные неточности и искажения реальных событий и фактов. А для нашего исторического экспресс-анализа выберем его известную публикацию от 1955 года «Памяти женщины-героя» в номере 43 «Владимирского вестника».

Сразу же изложим свои аргументы относительно того, что все приводимые в воспоминаниях описания событий и отдельные факты требуют сверки и сравнения с уже имеющимися достоверными сведениями. Нелишним бывает и более подробное ознакомление с послужным списком автора и его участием в описываемых событиях.

Автором названной выше публикации указан Борис Николаевич Архипов. Что о нём известно? Был кадетом Морского корпуса, но его не окончил. Во время Первой мировой войны поступил в столице в Николаевское кавалерийское училище. Ускоренный курс обучения завершился в феврале 1916 года. По неизвестной причине был выпущен в 3-й гусарский Елисаветградский полк прапорщиком, а не корнетом, как это было принято. Зачислен в 5-й эскадрон, где проходила службу и М. В. Михно. Однако уже в апреле того же года он был командирован во 2-й Запасный кавалерийский полк. С какой целью – не уточняется. Известно, что в этом полку новобранцы проходили начальную кавалерийскую подготовку. Возможно, что и прапорщику Б. Н. Архипову потребовалась такая дополнительная кавалерийская подготовка, поскольку лишь в августе 1916 года он был произведён в корнеты. Возвратившись в полк, он через год получил чин поручика.

Исходя из послужного списка, этот сослуживец георгиевского кавалера М. В. Михно о начале её службы в полку и полученных наградах мог знать только с чьих-то слов. Участником и очевидцем описываемых в статье событий до февраля 1916 года он не был. Когда он возвратился из командировки, неизвестно. Можно предположить, что это произошло осенью 1916 года. Получается, что в период до октября 1917 года он мог иметь какие-то личные впечатления очевидца событий, однако в воспоминаниях приводится только один эпизод пленения унтер-офицером Михно болгарского солдата.

Теперь о главном – так чьи же воспоминания были опубликованы в статье «Памяти женщины-героя»? Из преамбулы вытекает, что приводятся воспоминания бывшего командира 3-го гусарского Елисаветградского полка генерала А. И. Мартынова. Он действительно командовал этим гусарским полком с 24.10.1910 по 30.08.1913 года. Однако, как видим, это было задолго до начала Первой мировой войны. Затем генерал командовал другими частями и соединениями РИА. В военные годы он с М. В. Михно не встречался.

В 1931 году генерал возглавил только что созданное полковое Объединение елисаветградских гусар в составе РОВС, в которое вошли 5 генералов и около 40 бывших офицеров полка, проживавших в 13 странах. Установили членские взносы в размере одного доллара США в год. Собранные деньги шли на оплату панихид и молебнов, а также на выпуск и рассылку «Вестника елисаветградских гусар».

Наряду с циркулярами РОВС и иными документами в «Вестнике» печатались воспоминания офицеров, в разные годы служивших в полку. Издание выходило в машинописном виде на одном листе с обеих сторон. Текст печатал сам генерал Мартынов на пишущей машинке, поэтому все воспоминания, присылаемые офицерами, проходили через его руки. И сведения о службе и подвигах девицы-гусара М. В. Михно, судя по всему, поступали тоже. Поэтому степень информированности генерала приходится учитывать при рассмотрении тех или иных фактов, связанных с биографией М. В. Михно. Как мы выяснили, Б. Н. Архипов в 1955 году опубликовал выборку из материалов генерала А. И. Мартынова с некоторыми дополнениями.

Теперь коротко по тексту приводимых биографических сведений о жизни и военной службе георгиевского кавалера М. В. Михно. Подтверждается должность полкового адъютанта лейб-гвардии Семёновского полка И. С. Михно на момент его смерти. Ошибочно указана причина – смертельное ранение. Приводятся неверные сведения о происхождении Марии Владиславовны из «старого дворянского рода», её богатстве и пристрастии «к верховой езде и охоте с борзыми». Кстати, в начале статьи неверно приводится её отчество – Владимировна вместо Владиславовна. Ошибочно указывается, что Георгиевским крестом III степени её наградил командир кавалерийского корпуса «генерал-лейтенант фон Гиленшмидт». Генерал-лейтенант фон Гилленшмидт Я. Ф. (так правильно пишется его фамилия. – М. С.) на момент награждения М. В. Михно этой высокой наградой действительно командовал 4-м кавалерийским корпусом. Однако по формальному признаку он не мог её наградить, поскольку 3-й гусарский Елисаветградский полк входил в состав 2-й бригады 3-й кавалерийской дивизии, которая была в подчинении 3-го армейского корпуса. Иными словами, 3-й гусарский Елисаветградский полк не был в подчинении у генерала фон Гилленшмидта. Однако на войне всё бывает. К тому же в журнале военных действий 3-го гусарского полка в июле 1916 года упоминается, что полк был в корпусном резерве вместе с полками 4-го кавкорпуса. Поэтому для установления полной достоверности факта требуется установить, когда, за какие отличия и кем была награждена героиня нашего очерка. Для установления истины необходимы архивные наградные документы младшего унтер-офицера М. В. Михно.

Мы достаточно подробно рассмотрели ситуацию со статьей Б. Н. Архипова касательно фронтовой судьбы Марии Владиславовны в период Первой мировой войны для того, чтобы наглядно показать, что все воспоминания и свидетельства участников, очевидцев или современников нуждаются в проверке на подлинность, а если потребуется, то и в уточнении или дополнении.

Февральские события 1917 года в столице в полку встретили настороженно сдержанно в ожидании того, как будут дальше развиваться события. Только на Рождество полк фактически самораспустился. Гусары, надев парадную форму, группами покидали свой полк. Тогда же из полка убыли все офицеры.

Примерно в это же время георгиевский кавалер М. В. Михно (Андрей Михно) на одном из митингов объявила, что вынуждена ехать домой, поскольку местные крестьяне грабят её имущество и грозятся сжечь усадьбу.

Ситуация в Пензенской губернии действительно складывалась драматически. Об этом свидетельствует её земляк – офицер Добровольческой армии Роман Гуль. После телеграммы матери с просьбой приехать к ней, попросив у начальства отпуск, он с приключениями добрался домой. Здесь он увидел свою разграбленную усадьбу и сожженный дом. Везде была разруха. Разломанная мебель, порванные книги, вырубленные деревья в саду. И такие погромы, часто сопровождавшиеся убийством помещиков и членов их семей.

Пытаясь хотя бы что-то сохранить из имущества, мать будущего известного писателя через экономку договорилась с крестьянами своей деревни о том, что они возьмут инвентарь на сохранение, а хлеб купят у неё по сходной цене. Надо отметить, что в это время в губернии был голод и такое предложение сулило спасение от голодной смерти. Однако об этом прослышали крестьяне соседней деревни. Они стали требовать себе хлеб тоже. Затем толпа разграбила два жилых дома, уничтожила библиотеку.

Бесчинства вооружённых солдат и крестьян в самой Пензе и по всей губернии обретали всё большую жестокость и масштабы. За неснятые погоны солдаты убили приезжего офицера-фронтовика. Любой человек мог стать жертвой расправы.

В это же время в свою усадьбу в Пензенской губернии вернулась с фронта Мария Владиславовна Михно. Георгиевский кавалер с богатым боевым опытом и хорошими организаторскими качествами, по сведениям Б. Н. Архипова, быстро сформировала из местных помещиков и их верных людей «Союз самозащиты». Её небольшой отряд быстро реагировал на каждый случай нападения, поджога и захвата хозяйского имущества. Она совершала набеги на деревни, где жили виновные в грабежах и насилии. Иногда дело доходило до вооружённых столкновений с заполнившими деревни дезертирами.

Известный эмигрантский писатель, а в то время прапорщик Р. Б. Гуль – земляк Марии Владиславовны, в своем автобиографическом романе-хронике «Конь рыжий» писал: «В эти же дни с отрядом какой-то отчаянной молодёжи по Пензенскому уезду поскакала верхом вернувшаяся с фронта девица Мария Владиславовна Лысова, будущая известная белая террористка Захарченко-Шульц, поджогами сёл мстя крестьянам за убийства помещиков и разгромы имений… Так незаметно начиналась русская Гражданская война».

И первое время ей удавалось защитить и сохранить своё имущество от разграбления. Однако многократный численный перевес был на стороне грабителей и мародёров. А когда новая власть стала использовать против её небольшого отряда карательные подразделения, помещики – члены вооружённой дружины самозащиты стали разъезжаться. Пензенские дворяне, помещики и интеллигенция бежали из родных мест. В конце декабря 1917 года с чужой солдатской книжкой уехал на Дон бывший прапорщик Р. Б. Гуль. Пришлось уехать и Марии Владиславовне. Так завершилась попытка М. В. Михно героическими усилиями защитить с оружием в руках свое и соседское помещичье имущество. Подобная версия излагается в приводимых воспоминаниях уже упоминавшихся Б. Н. Архипова, Р. Б. Гуля и некоторых других авторов. При этом надо отметить, сами они не были участниками или свидетелями описываемых событий, а излагали их с чужих слов. И тем не менее эта версия достаточно часто упоминается и в современных публикациях, посвящённых жизни и судьбе Марии Владиславовны Михно в послереволюционный пензенский период.

Есть и другая версия тех событий конца 1917 – начала 1918 года. «Действительно, вернувшись с фронта на родину, – читаем в „Вестнике РОВС“, – и застав там картину всеобщего развала и разбоя, Мария Владиславовна, на свой страх и риск, приступила к созданию партизанского отряда, привлекая в его ряды учащуюся молодежь. Ни одного офицера в этом отряде не было. Как утверждают некоторые осведомлённые источники, не было и никаких „поджогов сёл“, как и конных рейдов по мятежным деревням. Дело в том, что отряд Марии Михно так никогда и не вышел из стадии формирования, а потому ни в каких боевых делах или карательных операциях против погромщиков он принять участия просто не мог». В этой же статье высказывалось предположение о том, что «попытка сформировать партизанский отряд, по всей вероятности, успехом не увенчалась, и Мария Владиславовна покинула Пензу».

При этом следует пояснить, что в годы Первой мировой войны под партизанским отрядом понималось отдельное воинское подразделение, создаваемое для выполнения особых задач. Обычно это был мобильный конный отряд, направлявшийся в тыл и на фланги войск противника с целью причинения максимального материального вреда, нарушения системы управления войсками и оказания психологического воздействия на войска и население на территории противника. Обычно такие отряды создавались при штабах дивизий и армий. Основными условиями успеха считались скорость перемещения и неожиданность нападения на противника. Подобная практика имела место в ходе Отечественной войны 1812 года. Кстати, теоретические основы этого способа вооружённой борьбы с противником были изложены в книге Дениса Васильевича Давыдова «Опыт теории партизанского действия» и в «Дневнике партизанских действий 1812 года». Мария Владиславовна на фронте участвовала в партизанских рейдах в составе конного отряда, поэтому определённый опыт участия в такого рода военных действиях у неё имелся. Однако в её отряде, насколько известно, кроме неё, других военных не было. Сама она опыта организации и командования подобным отрядом не имела. А смелости и решительности ей было не занимать. В силу этих и других причин, во многом от усилий М. В. Михно не зависевших, её почин успеха не имел. К тому же из воспоминаний современников не вполне понятно, против кого она собиралась воевать. Одно дело защищать своё имущество от грабителей и мародеров, другое – вступать в перестрелки с дезертирами в деревнях. И уже совсем было бы непросто воевать против вооружённых отрядов большевиков. Кстати, сведений о подобных боевых действиях с её участием на территории Пензенской губернии в документах и воспоминаниях не сохранилось. Более того, в статье «Памяти героини», опубликованной в белоэмигрантском издании «Часовой» в Париже в 1952 году, также подтверждается тот факт, что никаких боевых действий отряд М. В. Михно на её малой родине не вёл. «Наши сведения, – читаем в указанной статье, – не соответствуют сообщению Р. Гуля: никакой мести не было и быть не могло в отряде – не девице Лысовой, а М. В. Михно, – ни одного села в Пензенском уезде сожжено не было и никаких полицейских функций таковой не производил, – по той простой причине, что отряд так и не вышел из стадии формирования… Никакая энергия М. В. не могла преодолеть всеобщей болезни и инертности. Отряд же М. В. составлялся не из помещичьих сынков, а из ее прежних деревенских приятелей – учащейся молодежи (в отряде не было ни одного офицера), т. е. того элемента, который на протяжении всей борьбы с большевиками – первый горячо отзывался на призывы…»

В опубликованных Б. Н. Архиповым воспоминаниях указывалось, что из Пензы она перебралась «в Москву, где легче было скрываться. Живя в указанных городах, она и в них не прекращала борьбы с ненавистными ей коммунистами. Днем пряталась, а ночью с револьвером в руках охотилась на комиссаров». Этот факт из её биографии нуждается в проверке и подтверждении, поскольку он приводится человеком, не принимавшим непосредственного участия в описываемых событиях. К тому же вызывает сомнение и то, что, будучи вне какой-либо белогвардейской организации, она одна в незнакомом ей городе могла осуществлять одиночные нападения в условиях ночного патрулирования и комендантского часа. Следует учитывать и то, что зимой 1918 года в связи с подготовкой переезда Советского правительства в Москву были приняты усиленные меры по поддержанию правопорядка в новой столице. Переезд основных наркоматов состоялся в первой половине марта 1918 года.

Время её прибытия в Москву, место проживания и дата выезда из столицы остаются неизвестными.

Этот этап в биографии героини двух войн, на наш взгляд, также изучен недостаточно и в этой связи нуждается в уточнении. Есть разные версии второго замужества Марии Владиславовны. В парижском издании «Часовой» приводится следующее описание их романтического знакомства. «В своих скитаниях, – как сообщалось в статье „Русская героиня“, – она встречает своего бывшего друга – ротмистра Елисаветградского гус. полка Захарченко и весной 1918 г. выходит за него замуж. Вскоре чета перебирается на Кубань и вступает в ряды Добрармии. Для М. В. опять переходы, атаки, разведки… новое тяжелое ранение в грудь, госпиталь, тиф в смертных теплушках, отмороженные руки и ноги… Крым… Под Монастырем (у Каховки) командир 2-го кав. полка Захарченко умирает от заражения крови от раны. Новая потеря любимого человека. Снова – одна». Казалось бы, описана вполне понятная ситуация заключения брака с ранее известным ей однополчанином. Однако остаются неизвестными даже его имя и отчество. Практически отсутствует какая-либо личная информация о нём (происхождение, возраст, семейное положение до их встречи и т. п.). К сожалению, в тексте не уточняется, когда и где был оформлен их брак. Был ли этот брак церковным или гражданским, тоже неизвестно. В свободном доступе имеется информация о том, что ротмистр 3-го гусарского полка Захарченко в 1918 году прибыл в Добровольческую армию. Был назначен командиром 2-го Корниловского полка. Воевал. Умер от ран летом 1920 года под Монастырём у Каховки. Правда, есть некоторые неточности. Например, согласно Расписанию ВСЮР на 12 ноября 1919 года, 2-м Корниловским ударным полком командовал полковник Морозов. Конечно, можно было бы предположить, что эту должность ротмистр Захарченко получил позже. Казалось бы, со вторым замужеством М. В. Михно всё подтверждается.

Однако в опубликованных Б. Н. Архиповым воспоминаниях изложена другая версия нового замужества М. В. Михно. В Москве был заключён её «второй брак с полк[овником] 15[го] улан[ского] полка Захарченко. Возможно, что предстоящая поездка полк[овника] Захарченко в Персию, сулившая ей сперва что-то еще неизведанное и опасное – была одной из причин этого брака…». В этой версии фигурирует уже другой Захарченко. Известны его имя и отчество – Григорий Алексеевич. Он родился в сентябре 1875 года. Православный. Из дворян Минской губернии. Окончил Тверское кавалерийское училище, а затем Офицерскую кавалерийскую школу. Служил в 15-м Уланском (Татарском) полку. Чин полковника он получил в 1916 году.

В Добровольческой армии с июня 1919 года. Служил вместе с унтер-офицером М. В. Захарченко-Михно в дивизионе 15-го Уланского полка. Однако в Расписании ВСЮР указано, что на 29 октября/12 ноября 1919 года такого полка в штате Добровольческой армии не было. Был Сводный уланский полк, которым командовал Генерального штаба полковник Г. П. Апрелев. Но и в этом случае полковник Захарченко Г. А. мог получить должность командира полка позже.

В боях под Каховкой был ранен и умер от заражения крови летом 1920 года. Как видим, в обоих версиях фигурирует кавалерийский офицер по фамилии Захарченко. По некоторым сведениям, оба они командовали полками во ВСЮР. Оба были ранены под Каховкой и умерли летом 1920 года. Кто из них стал вторым мужем М. В. Михно, не вполне понятно. Требуется документальное подтверждение этого факта, поскольку в их биографиях приведены факты, вызывающие сомнения в их достоверности. В отношение ротмистра Елисаветградского полка и сослуживца Марии Владиславовны свои сомнения мы уже изложили. Отметим, что для более подробного анализа имеющейся информации о его жизни и службе явно недостаточно.

Что касается полковника Г. А. Захарченко, то в этом случае сведений в свободном доступе немного больше, но приводимые факты, по нашему мнению, в ряде случаев также нуждаются в проверке и документальном подтверждении. Начнём с того, что по возрасту он был старше Марии Михно примерно на 17–18 лет и, по нашим сведениям, был вдовцом. Как и когда они встретились в Москве, а также где венчались и проживали в столице – неизвестно. Возможно, что они жили в гражданском браке, хотя среди дворян такое было редкостью.

Много вопросов возникает в связи с маршрутом четы Захарченко из новой столицы на Юг России, приведённом в статье Б. Н. Архипова. Здесь важно понять и документально подтвердить факты о том, с какой целью они выбрали столь сложный путь из Москвы на Кубань через Тегеран и другие сопредельные с Россией территории. Причём, как упоминается, передвигаться молодожёнам Захарченко приходилось там, где шли межплеменные войны или дислоцировались войска противников России в Первой мировой войне. Почему-то поездка полковника Г. А. Захарченко в Персию преподносится как что-то обязательное и давно решённое.

Подобная ситуация могла бы возникнуть в случае, если бы полковник каким-то образом был связан по службе с русской военной миссией в Тегеране или был офицером-инструктором в Персидской казачьей бригаде, к тому времени развёрнутой в дивизию. Кстати, эта казачья часть была создана еще по распоряжению императора Александра II в ответ на просьбу персидского шаха о помощи в создании современной персидской армии. Бригада казаков во главе с русскими офицерами формально в состав РИА не входила и считалась личной гвардией персидского шаха.

Возможно, как предполагают некоторые авторы публикаций, муж Марии Владиславовны выполнял какие-то задания военной разведки или иные особые поручения. Тогда появляется хоть какое-то логичное объяснение тому, откуда и для чего строевому кавалеристу из улан потребовалось в совершенстве овладеть курдским языком, который на территории Российской империи применялся лишь на окраинах, населённых курдами. Они проживали в Адыгее, в некоторых районах Грузии, Армении и Азербайджана. По переписи 1897 года среди подданных российской короны было около 100 тысяч курдов. А вот в Османской империи и Персии их было значительно больше.

При этом вряд ли все эти детали и перечисленные в публикации Б. Н. Архипова во «Владимирском вестнике» сложности поездки четы Захарченко из Москвы в деникинскую армию были чьей-то выдумкой, поскольку издание распространялось в среде военной белоэмиграции, где вполне могли оказаться участники или свидетели тех далёких событий. В нашем случае все эти размышления и сомнения лишь подтверждают необходимость более полного и подробного изучения этого периода жизни Марии Захарченко. Требуется уточнить и некоторые детали этой, возможно имевшей место на самом деле длительной поездки по чужим странам. Были ли у Марии и Григория Захарченко заграничные паспорта, или они передвигались по маршруту нелегально. Где и каким образом они пересекли границу России? К тому же для столь долгого вояжа им, скорее всего, потребовались бы значительные денежные средства. Не вполне понятно, зачем им было необходимо ехать в Персию непосредственно из Москвы, когда из Пензы этот путь был бы и проще, и короче. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно просто взглянуть на карту Российской империи тех лет. Кстати, никаких воспоминаний о том, как они с мужем пробирались на Кубань, Мария Владиславовна не оставила. Во всяком случае, они до сих пор не обнаружены.

В большинстве публикаций о М. В. Захарченко-Михно остаются невыясненными многие обстоятельства, связанные с наградным списком и служебным продвижением полковника Захарченко, который, по нашим сведениям, действительно был вторым мужем Марии Владиславовны. Согласно открытым данным, он был награждён четырьмя орденами: Святой Анны IV степени (Анненское оружие с темляком на шашке), Святой Анны III степени с мечами за военные заслуги, Станислава II степени с мечами также за военные отличия. Эти три награды были им получены, согласно сведениям портала «Русская императорская армия», в 1906 году. Там же указывается, что он участвовал в Русско-японской войне 1904–1905 годов и, скорее всего, этими наградами были отмечены его боевые заслуги. При этом об участии 15-го драгунского Переяславского полка, в котором он служил, в войне с Японией документальных подтверждений нет. Хотя, вполне возможно, он отправился на войну добровольцем, что в те годы офицерам не запрещалось.

Следующей наградой – орденом Святой Анны II степени – он был удостоен через 6 лет. Другие сведения о его награждениях за время после 1912 года в открытых источниках не приводятся. В то же время он постоянно повышался в чинах, дойдя в 1916 году до чина полковника. Полагаем маловероятным тот факт, что с 1912 года и до смерти от ран в 1920 году (за 8 лет, из них 6 пришлись на Первую мировую и Гражданскую войны) офицер не был отмечен никакими наградами. Однако в послужном списке подполковника Г. А. Захарченко, составленном по состоянию на 20 февраля 1916 года, приведены наиболее полные сведения о его награждениях, а также о прохождении им военной службы в РИА. На восьми пожелтевших от времени листах изложены ответы на многие вопросы, связанные с жизнью и военной службой Григория Алексеевича. Однако с Марией Владиславовной Михно он встретился в Москве при неизвестных обстоятельствах спустя время – весной 1918 года.

Военная карьера потомственного дворянина началась со службы рядовым на правах вольноопределяющегося в 7-м драгунском Новороссийском полку в ноябре 1893 года. Затем был направлен на вступительные экзамены в Тверское кавалерийское юнкерское училище, которое окончил в 1896 году. За время службы он стал отличным кавалеристом, воспитателем и инструктором. Учился на разных курсах. Участвовал в международных конных соревнованиях. Во время Русско-японской войны состоял ординарцем командующего 3-й Маньчжурской армии. Был отмечен шестью орденами Российской империи и персидским орденом.

В Персии в период с 1911 по 1913 год он был старшим инструктором в персидской кавалерии. Видимо, речь идёт о Персидской казачьей бригаде. Командовал отрядом в операции по усмирению волнений в Курдистане. В феврале 1917 года с должности помощника командира полка был откомандирован в распоряжение МИД для направления в Персию. Далее следы его военной службы теряются. Сведения о его пребывании в Персии носят обрывочный характер. Некоторые авторы предполагают, что он был военным разведчиком, однако обычно эти задачи выполняют офицеры Генерального штаба. Служебный путь офицера Г. А. Захарченко, судя по всему, не предполагал его подготовки для тайных операций за границей. Некоторые авторы выделяют его весомый вклад в успехи русской дипломатии в Персии и Курдистане, что также нуждается в документальном подтверждении. Однако все эти вопросы, связанные с судьбой её второго мужа, мы упоминаем лишь касательно уточнения биографических сведений из жизни нашей героини – Марии Владиславовны Захарченко-Михно.

Возникали и другие вопросы по уточнению столь закрытой страницы биографии нашей героини. С какой целью надо было подвергать себя излишней опасности, пробираясь через охваченные междоусобными войнами территории Курдистана к Персидскому заливу, чтобы потом через Египет и Турцию добираться до расположения Вооруженных сил Юга России (далее – ВСЮР)? Образование ВСЮР произошло в начале января 1919 года в результате объединения Добровольческой армии и Всевеликого Войска Донского.

В июле 1919 года полковник Г. А. Захарченко и унтер-офицер М. В. Захарченко-Михно прибыли в расположение добровольческих войск и вместе были зачислены в состав Татарского уланского дивизиона.

В боях с Красной армией Мария Владиславовна вновь проявила себя с необыкновенной храбростью и бесстрашием в самых опасных ситуациях. В некоторых публикациях, рассказывающих о военной судьбе Марии Захарченко-Михно в период Гражданской войны, упоминается, что за ярость в бою и жестокость в отношении красноармейцев её за глаза называли бешеной Марией. За что так безжалостно мстила благородная дворянка – выпускница Смольного института? За потерянное в Пензе имущество и брошенное родительское имение? За разрушенные революциями прежние устои спокойной и обеспеченной дворянской жизни? За разрушенную войной прежде беспечную личную и семейную жизнь? Или за возврат прежней власти и порядков в России? Ослеплённая ненавистью к большевикам, она не воспринимала перемен в жизни народа на её родине и продолжала мстить. Сначала она это делала в открытой борьбе в армейском строю белогвардейцев с оружием в руках. Как вспоминали её сослуживцы, воевала она лихо, как и подобало георгиевскому кавалеру. Сражалась в одном строю вместе с мужем-полковником в кавалерии ВСЮР, а затем в кавалерийских частях Русской армии барона П. Н. Врангеля.

«Мстить красным, – читаем в публикации неизвестного автора на портале „Тайны веков“, – она решила до конца, и злоба её нарастала с каждым боем, с каждым прощанием с погибшими однополчанами. Она неслась в бой, как на праздник, не щадя ни врагов, ни себя».

Вся печальная эпопея Добровольческой армии вписалась в её жизнь: поход на Москву, успехи и поражения, новороссийская катастрофа, Крым, Северная Таврия, непрерывные бои. Как многие в то время, Мария перенесла и тиф, сначала в седле, а потом в подводе в обозе полка.

Наиболее тяжёлая военная обстановка в то время сложилась недалеко от селения Каховка. Судя по приведённым в воспоминаниях их однополчан и современников датам и описаниям событий, полковник Г. А. Захарченко и его жена Мария Захарченко-Михно были ранены почти одновременно в боях на плацдарме под Каховкой около Корсунского женского монастыря, когда войска Красной армии форсировали Днепр на этом участке фронта. Наиболее напряжённые сражения состоялись в период с июня по август 1920 года. Монастырь переходил из рук в руки. Каждая из сторон стремилась использовать его мощные стены и башни в качестве опорных пунктов и огневых точек.

Именно где-то здесь была тяжело ранена в грудь унтер-офицер М. В. Захарченко-Михно. В живых она осталась просто чудом. В тех же боях летом 1920 года был легко ранен в руку её муж – полковник Г. А. Захарченко. Но ему не повезло, и вскоре он умер от общего заражения крови. А поправившаяся после ранения Мария Владиславовна попала в эвакуацию из Крыма и пережила «сидение в Галлиполе», примкнув то ли к сводным кавалерийским полкам, то ли к частям 1-го Армейского корпуса генерала Кутепова. Существуют разные версии и предположения, однако точные сведения об этом периоде жизни Марии Захарченко-Михно до сих пор не обнаружены.

Натерпевшись тягот и лишений необустроенной эмигрантской жизни в галлиполийском военном лагере, Мария Владиславовна осенью 1921 года в составе кавалерийского эшелона попадает в Сербию. Здесь жизнь оказалась не легче.

Летом 1923 года, прослышав о создаваемой генералом от инфантерии А. П. Кутеповым боевой организации из русских эмигрантов, она отправилась к нему в Париж. Закалённая в боях и полностью разделявшая взгляды генерала на активную борьбу с большевиками в России, она была без колебаний принята в боевую организацию белой эмиграции. Теперь её война против большевиков и комиссаров приняла тайный характер и была ориентирована на проведение диверсий и организацию террора внутри России.

Как оказалось, подготовка кровавых акций против своих сограждан не мешала ей в устройстве личной жизни. Дважды оставшись вдовой, Мария Владиславовна в третий раз вышла замуж. И вновь за офицера – капитана Георгия Николаевича Радкевича (или Радкевича?), которого в узком кругу называли Гогой. Разночтения в фамилии присутствуют у многих авторов. Как отмечает исследователь Л. В. Рассказова, она пыталась установить правильность написания фамилии третьего мужа Марии Владиславовны, однако ей это не удалось. Поэтому далее при цитировании мы будем указывать его фамилию как в источнике, подразумевая, что речь идёт об одном и том же человеке.

Что известно о Г. Н. Радкевиче и о том, как и где они познакомились? Сведения о нём в открытом доступе обрывочные и неполные. Родился он в 1898 году в столичной дворянской семье. Окончил Первую Санкт-Петербургскую классическую гимназию. В Российской империи было принято раздельное обучение, поэтому это была мужская гимназия. Это была самая престижная гимназия, принимавшая на обучение только дворянских детей. Кроме общеобразовательных предметов здесь преподавали фехтование, танцы, рисование, английский язык и гимнастику. Обучение было платным – 1500 рублей в год.

Кстати, здесь в 1910 году впервые в России был создан из гимназистов «Легион юных разведчиков». Так зарождалось скаутское движение в нашей стране. Как известно, скаут в переводе с английского (scout) означает «разведчик». Это всемирное молодёжное движение на добровольных началах зародилось в Британии. Главные цели скаутского движения заключаются в содействии физического, эмоционального, духовного и интеллектуального развития молодёжи.

В феврале 1917 года окончил Пажеский корпус, для поступления в который требовалось, чтобы отец достиг на службе чинов не ниже III класса по Табели о рангах. Иными словами, имел чин тайного советника на гражданской службе, а на военной службе был бы генерал-лейтенантом или полковником гвардии. Сведений о родителях Георгия Николаевича в публикациях не приводится, но раз он был принят в привилегированный Пажеский корпус, то полагаем, что эти условия были соблюдены. Из корпуса он был выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Егерский полк, где вскоре получил чин поручика. После октябрьских событий в Северной столице состоял в подпольной монархической организации. Участвовал в попытке захвата речных судов Селигерфлота. Бежал в Финляндию. Затем перебрался в Крым и в чине капитана воевал в Русской армии барона Врангеля. Галлиполиец. В эмиграции вступил в боевую организацию генерала А. П. Кутепова. С осени 1923 года активно участвовал в разведывательных и диверсионных операциях РОВС на территории СССР.

История о том, когда и где они познакомились, имеет несколько версий, построенных на основе предположений и слухов. Некоторые считают, что первая их встреча состоялась на балу во время их учёбы в Северной столице. Они действительно обучались в Санкт-Петербурге, и на балах присутствовали и юноши из Пажеского корпуса, и барышни из Смольного института. Такая встреча вполне могла бы состояться, если бы не разница в их возрасте. Георгий Радкевич был на шесть лет младше Марии Лысовой. Он поступил в Пажеский корпус в 1910 году, а Мария окончила Смольный институт в 1911 году. Поэтому 12-летний паж-первокурсник вообще не мог попасть на бал, чтобы там встретиться с барышней выпускного класса Смольного института. Есть версия, что в детском возрасте Мария и Георгий встретились, как было указано в статье в журнале «Часовой», на детском танцевальном вечере в Санкт-Петербурге, позже судьба их соединила вместе в обряде секретного венчания в Москве. Здесь можно лишь повторить, что такая встреча в детском возрасте маловероятна по уже указанным выше причинам.

Теоретически рассуждая, их встреча могла бы состояться во время пребывания в Галлиполийском военном лагере, но об этом нет сведений.

Скорее всего, их первое знакомство состоялось уже во время вступления в боевую организацию генерала А. П. Кутепова в Париже. Известно, что в октябре 1923 года они нелегально под видом супружеской пары Шульц отправились в СССР. Однако в то время реально они были только соратниками по боевой работе. Супругами они стали позже, когда, как считается, они прошли обряд венчания в русской церкви во время пребывания на советской территории. Когда и где конкретно состоялось венчание – неизвестно.

Кстати, примерно в то же время появился слух о том, что они оба являются родственниками генерала Кутепова. Основанием для этого предположения послужило то, что в служебной переписке внутри боевой организации они в оперативных целях именовались «племянниками».

Официальная позиция советских органов безопасности в отношении возрастающей опасности со стороны белой эмиграции строилась таким образом, чтобы максимально снизить или подавить силой диверсионно-террористическую активность РОВС и предотвратить их взаимодействие с белогвардейским подпольем в СССР. С этой целью осуществлялись закордонные операции и оперативные комбинации внутри страны. В качестве одной из таких операций стала нейтрализация в январе 1922 года подпольной антибольшевистской Монархической организации Центральной России (далее – МОЦР). В ходе допросов было установлено, что МОЦР имеет каналы зарубежной связи и пользуется поддержкой в белоэмигрантской среде в Европе. Чекистским руководством было принято решение о разгроме МОЦР публично не сообщать и разработать операцию по проникновению в РОВС и другие белогвардейские объединения. Так началась многолетняя операция ОГПУ под условным наименованием «Трест». Общее руководство операцией осуществлял лично Ф. Э. Дзержинский, а после его смерти – В. Р. Менжинский. Ключевую роль играл бывший действительный статский советник А. А. Якушев, работавший в Наркомате внешней торговли. Он согласился на сотрудничество с ОГПУ и добросовестно выполнял принятые на себя обязательства перед советской властью. В реальность существования и в большие возможности МОЦР поверили Великий князь Николай Николаевич, генерал А. П. Кутепов, Б. В. Савинков и известный английский разведчик Сидней Рейли. До последних дней верила в могущество белого подполья в России и М. В. Захарченко-Шульц. Более того, в то время она считала достижение успеха в работе антисоветского подпольного «Треста» делом всей своей жизни.

В публикациях представителей белой эмиграции М. В. Захарченко-Шульц часто называют особо доверенным представителем РОВС и лично генерала А. П. Кутепова.

В этой связи ни у кого не вызвало сомнений то, что ей была поручена проверка пограничных «коридоров» на пути в СССР, а также проведение инспекции и встреч с представителями подпольной монархической организации МОЦР («Трест») в Москве. Именно такое основное задание получила её группа из трёх человек. Вместе с Радкевичем-Шульцем они проделали тяжёлый путь по болотистой местности. Третьим членом группы был гардемарин из Ревеля Буркановский. Однако в пути он выбился из сил и отстал от группы. Его дальнейшая судьба осталась неизвестной. В РОВС предполагали, что он наткнулся на красноармейцев и был убит.

Супруги Шульц 9 октября 1923 года с приключениями добрались до Петрограда, откуда поездом направились в Москву. Здесь их передали под опеку представителя «Треста» по фамилии Стауниц, который на самом деле впоследствии оказался агентом ОГПУ Э. О. Опперпутом.

Следуя полученным от А. П. Кутепова инструкциям, Мария Владиславовна вникает в организационные и финансовые вопросы, уточняет детали, выясняет планы и идейные устои руководства подпольной организации. Обо всём оперативно отправляет донесения в Париж генералу Кутепову. При этом она отмечает, что советская власть укрепляется. Но при этом делает вывод о том, что нужны какие-то потрясения, «чтобы пробудить народ». Её раздражает позиция руководства «Треста», заключающаяся в отказе от активной борьбы с большевиками в текущий момент ради накопления сил для главного удара. Её настроения передаются руководству РОВС, которое выражает готовность действовать самостоятельно, используя свои боевые диверсионно-террористические группы внутри СССР.

С этого момента руководителям операции «Трест» в ОГПУ становится понятно, что действия белой эмиграции выходят из-под контроля. В белой эмиграции за рубежом происходили свои внутренние столкновения позиций и взглядов на основные пути и способы борьбы с большевиками в СССР. В частности, барон Врангель, не вступая в открытую борьбу в РОВС, посылает в Москву своих эмиссаров с целью получения информации о деятельности МОЦР. Это неизбежно приводило не к сближению позиций и взглядов, а создавало конфликтные ситуации. И часто в центре интриг оказывалась активистка белого террора Мария Захарченко. В частности, представитель генерала Врангеля в Москве его племянник поручик П. С. Арапов сообщал барону: «Раскол на верхах Треста растет. Оказывается, недавно опять приезжала (на этот раз совсем тайно) „стервоза“ и интриговала у Ал. Пав. <Кутепова> против Федорова <Якушева>. Говорят, интрига имеет успех». Получается, что не все члены белогвардейского РОВС ценили её храбрость и боевой опыт. Для некоторых она представала в образе «стервозы» и интриганки.

Ситуация обострилась после того, как в начале апреля 1927 года Опперпут-Стауниц сам рассказал Марии Владиславовне, что «Трест» создан чекистами. Признался он и в том, что являлся агентом ОГПУ, о чём сожалел и в чём раскаивался. Он сам предложил предупредить всех боевиков-эмигрантов, находящихся на советской территории, о грозящей им опасности. Поверив в его рассказ, М. В. Захарченко-Шульц ночью вместе с Э. О. Опперпутом выехала в Финляндию. По некоторым сведениям, в это время она уже находилась в отношениях с Опперпутом-Стауницем при живом муже. Об этом сплетничали даже в среде эмигрантов. «…К Кутепову приезжала некая Зверева <М. В. Захарченко-Шульц>, которая была любовницей его агента в России Касаткина-Стауница-Опперпута…» Кстати, и Опперпут тогда тоже был женат.

Оказавшись за границей, Опперпут-Стауниц повторил свой рассказ самому генералу А. П. Кутепову и опубликовал свои разоблачения в финской и рижской печати.

В эмигрантских кругах не все поверили в искренность раскаяния «подставного чекиста». Понимая сложность своего положения, перебежчик предложил своим личным участием в теракте против большевиков кровью искупить вину перед эмиграцией. Пошатнулся и престиж самой Марии Владиславовны, поскольку многие направления работы с МОЦР она курировала лично. «Поход в СССР выглядел, – писал позже Лазарь Флейшман в своей книге „В тисках провокации“, – единственной возможностью и для М. В. Захарченко-Шульц, потрясенной открывшейся ей истиной, что в течение четырёх лет она была слепой марионеткой и инструментом дьявольской игры тех самых сил, борьбе с которыми была готова пожертвовать своей жизнью. Жажда мести сделала ее почти невменяемой, и никто не в силах был удержать ее от возвращения в Россию». Тем более что в РОВС ещё не был забыт громкий провал в сентябре 1925 года, приведший к гибели в СССР известного британского разведчика-нелегала Сиднея Рейли. Она предложила возглавить группу боевиков и включить в неё Опперпута. Генерал Кутепов согласился.

После короткой подготовки в последних числах мая 1927 года в путь отправились две группы боевиков-диверсантов. Каждая из них состояла из трёх человек. Одну группу возглавила М. В. Захарченко-Шульц, а другую – офицер и писатель В. А. Ларионов. В группе вместе с Марией были Э. О. Опперпут и молодой офицер Петерс. Первая группа должна была провести громкую диверсию в Москве, а вторая – в Ленинграде.

Целью в столице было московское общежитие сотрудников ОГПУ, которое располагалось на Малой Лубянке. У питерской группы конкретного объекта для диверсии заранее определено не было. Они должны были принять решение на месте, исходя из реальной обстановки. Все боевики были хорошо экипированы и вооружены. «Каждый из террористов был вооружен, – читаем в брошюре Н. Кичкасова „Белогвардейский террор против СССР“, – двумя револьверами, большим маузером или парабеллумом и средним браунингом или маузером, ручными гранатами, большими бомбами системы Новицкого значительной разрушительной силы и другими взрывчатыми веществами». При этом под «большими бомбами системы Новицкого» понимались ручные гранаты увеличенной разрушительной силы, разработанные капитаном В. Ф. Новицким и применявшиеся в годы Первой мировой войны для разрушения оборонительных и заградительных сооружений. Общая масса гранаты составляла 2,25 кг при средней дальности броска примерно 25 шагов. Террористы переносили их в портфелях. Туда же складывали и ручные гранаты обычные, которые по весу были примерно в 4 раза легче.

По плану взрывы в Ленинграде должны были произойти после диверсии группы М. В. Захарченко-Шульц в Москве. Кстати, в названной советской брошюре по какой-то причине в составе боевой группы фамилия Э. О. Опперпута не была указана.

Не дождавшись сообщений о взрывах в Москве, группа боевиков в Северной столице решила действовать самостоятельно. Ими был произведён взрыв в Центральном партийном клубе 7 июня 1927 года. Было ранено 26 человек, из которых 14 тяжело. Пострадали в основном преподаватели и студенты петроградских университетов и институтов, которые пришли на заседание философской секции. После теракта группа в полном составе пересекла финскую границу.

В это время в Москве ситуация развивалась по другому сценарию. Группе М. В. Захарченко-Шульц удалось заложить мощную бомбу в общежитии ОГПУ, однако ночью 3 июня она была обнаружена и обезврежена.

Так и не выполнив задание, участники группы, по одной из версий чекистов, разделились и поодиночке двигались к польской границе. Боевик Петерс, известный также как Вознесенский, был убит 16 июня в перестрелке во время преследования в 10 верстах от Смоленска.

Сама М. В. Захарченко-Шульц двигалась в сторону Витебска. По дороге она захватила автомобиль, который из-за неисправности пришлось бросить. Силами ОГПУ и с помощью местных крестьян её удалось обнаружить 18 июня около станции Дретунь. В завязавшейся перестрелке, согласно официальной советской версии событий, она была убита. При ней обнаружили, кроме револьверов с большим количеством патронов, английские гранаты, подложные паспорта, финские деньги, царские золотые монеты, карты Карельского перешейка и западной границы СССР. Так была изложена в 1928 году в брошюре «Белогвардейский террор против СССР» первая советская версия гибели известной террористки из боевой организации генерала Кутепова. Позже она не раз изменялась и дополнялась. Так, например, в 1986 году в двухтомнике «Крушение антисоветского подполья в СССР» было изложено несколько иное описание преследования и боестолкновения сотрудников ОГПУ с диверсантами московской группы во главе с М. В. Захарченко-Шульц. В книге среди боевиков был назван Э. О. Опперпут-Стауниц, который пробирался за кордон самостоятельно. В Смоленской губернии он был окружён и в перестрелке был убит.

В то же время сама Захарченко-Шульц вместе с Вознесенским (он же Петерс. – М. С.) двигались в сторону польской границы в другом месте. После неудачной попытки захвата штабного автомобиля они скрылись от погони в лесу. В районе станции Дретунь они случайно оказались на территории стрельбища воинской части и в перестрелке с красноармейцами были убиты. Об этом официально сообщила газета «Правда» в начале июля 1927 года.

В белоэмигрантской печати приводится иная версия гибели в бою руководителя московской группы террористов. После неудачи с автомобилем оба боевика сумели уйти от погони и прошли в направлении западной границы еще почти 150 км, скрываясь от преследователей. На окраине села Ситно, расположенного недалеко от летних лагерей Красной армии и железнодорожной станции Дретунь, 28 июня они приняли свой последний бой. Далее мнения авторов статей в эмигрантской печати расходятся.

Одни считают, что боевики были убиты в перестрелке. Другие уверены в том, что, оказавшись в окружении, Мария Захарченко и Юрий Петерс покончили жизнь самоубийством. При этом они ссылаются на рассказ очевидца – красноармейца Ивана Репина, позже оказавшегося за рубежом в новой волне эмиграции. В электронном журнале РОВС «Перекличка» приводятся его воспоминания о последних минутах жизни героини нашего очерка. «На противоположной опушке леса, – свидетельствует очевидец трагедии, – в интервале между мишенями стоят рядом мужчина и женщина, в руках у них по револьверу. Они поднимают револьверы кверху. Женщина обращается к нам, кричит: „За Россию!“ – и стреляет себе в висок. Мужчина тоже стреляет, но в рот. Оба падают… Ещё раз увидел я эту героиню часа через два. В скромном сером платье она лежала прямо на земле у штаба нашего полка. Ниже среднего роста. Средних лет. Шатенка. Мертвенно-бледное лицо, заострившийся нос, закрытые глаза. Едва заметное дыхание. В бессознательном состоянии… Позднее я слыхал, что „шпионка“ в тот же день и в том же бессознательном состоянии была „погружена“ в вагон-ледник и отправлена в Ленинград». Здесь же приводятся несколько иные сведения о дате гибели Марии Владиславовны. Согласно сообщениям зарубежных корреспондентов, бывших современниками тех далёких событий, её жизнь оборвалась 23 июня 1927 года.

Вместе с тем в уже упоминавшейся публикации Б. Н. Архипова приводится другое описание событий лета 1927 года. Причём различия в этих воспоминаниях имеют принципиальное значение. Например, указывается, что Мария Владиславовна пробиралась к границе вместе со своим мужем, что не соответствует известным фактам. Вместо Москвы они почему-то приехали в Минск. Обнаружив слежку, боевики решили перебраться в Смоленск. На шоссе захватили автомобиль чекистов. Вскоре их стал настигать другой автомобиль с погоней, из которого в них стреляли из винтовок. Около Борисова они бросили ставший неисправным автомобиль и скрылись в лесу. По-иному в воспоминаниях Б. Н. Архипова описан их последний бой.

«Супругов окружили; они оказали отчаянное сопротивление, но были расстреляны. Шульц, – читаем в статье „Памяти женщины-героя“, – был убит наповал, а М[ария] В[ладиславовна] смертельно ранена. В безнадежном состоянии ее отправили в Минск, но по дороге М[ария] В[ладиславовна] скончалась. Когда мертвое тело М[арии] В[ладиславовны] было привезено в Минск, то ее не сразу узнали, так как она была одета мужчиной». Сведения, приведённые в этом источнике, не подтверждаются другими фактами и не совпадают с описанием реального хода событий. Например, упоминание о том, что вместе с Марией погиб её муж – Георгий Радкевич. Однако известно, что он в это время находился совсем в другом месте. Свои счёты с жизнью он свёл летом следующего, 1928 года.

Так завершился последний период жизни и военно-боевой работы Марии Владиславовны в рядах белой эмиграции. «Эта маленькая худенькая женщина один на один вела борьбу с большевиками, и много лет Чека не могла ее захватить. Не захватили и теперь. Много дали бы чекисты за живую Захарченко…»

Надо отметить тот факт, что достоверных сведений о том, погибла ли Мария Захарченко-Шульц сразу или была ранена и попала в ОГПУ в бессознательном состоянии, до настоящего времени не обнаружено.

Газета П. Н. Милюкова «Последние новости» в своем обзоре откликов на бурцевские разоблачения серии предательств в боевой организации эмигрантов настаивала на причастности Кутепова к деятельности провокаторской сети провалившейся «монархической» организации, «ссылаясь… на судьбу М. В. Захарченко-Шульц, „единственного честного, прямого и убежденного члена“ группы».

Как видим, героизация жизни женщины-героя прошедших войн, георгиевского кавалера, ставшей на тропу террора и диверсий против СССР, началась ещё в те далёкие 1920-е годы. До этого о военных подвигах и боевых отличиях Марии Владиславовны, воевавшей под мужским именем Андрея Михно, знали в основном в 3-м гусарском Елисаветградском полку. Покинув военную службу после октябрьских событий 1917 года, она постоянно искала своё место в белогвардейском строю. Её жизнь наполнилась слухами и непроверенными фактами. Например, во многих публикациях указывается, что в период пребывания в Пензе она активно участвовала в тайной переправке бывших офицеров в Белую армию. Однако в описании этих событий много чего-то недосказанного или просто недостоверного. Для того чтобы заниматься этой тайной деятельностью, она должна была состоять в какой-то подпольной организации. Но этому нет никаких подтверждений. К тому же, с её слов, она о Добровольческой армии узнала, когда вместе со вторым мужем пробиралась из Ирана в Курдистан. Так в какую же Белую армию ею из Пензы переправлялись бывшие офицеры?

Известно, что Русская армия адмирала Колчака была сформирована в ноябре 1918 года с объявлением его Верховным правителем и главнокомандующим всеми вооружёнными силами России. К лету 1919 года о своём признании его Верховного главнокомандования заявил генерал Деникин, который стал его заместителем на Юге России. Чехословацкий корпус оказал вооруженное сопротивление советской власти в период с мая по август 1918 года. Народная армия КОМУЧа и Сибирская армия были созданы тоже к лету 1918 года.

Восточный фронт Красной армии сформировался тоже лишь к июню 1918 года, так что до этого времени никакого организованного военного противоборства белых с красными не было.

Известно, что весной она вышла замуж за полковника Захарченко и уехала вместе с ним в Персию и Курдистан. Получается, что неизвестных офицеров она переправляла, согласно кем-то созданному мифу, в ещё не существовавшие тогда Белые армии. К тому же, согласно этой подпольно-героической вымышленной странице биографии Марии Михно, зимой 1918 года в Пензе она проявляла чудеса ловкости и бесстрашия.

«Дом Лысовых был занят под местный совет, и она поселилась в маленьком флигеле, во дворе; здесь, чуть ли не на глазах у совета, организовала переправу офицеров на обозах, следовавших на восток за солью, к Колчаку через чехословацкий фронт.

Офицеры, ожидавшие отправки, – читаем в очередной статье о героическом прошлом в пензенском подполье, – скрывались в зарослях сада и под лестницей в чулане флигеля. Однажды ночью к Марии постучали. Она открыла и сразу узнала пришедших. Одним из них был генерал Розанов, ещё недавно вручавший ей Георгиевский крест, другим – полковник Захарченко, старый друг её покойного мужа. Встреча была радостной, но недолгой. Розанова отправили с первым обозом, впоследствии он стал начальником штаба Колчака. У Захарченко же открылась рана, и ему пришлось задержаться.

Мария преданно ухаживала за больным, и они полюбили друг друга. Вскоре скромно справили свадьбу. Теперь она стала Марией Захарченко, под этим именем она и вошла в историю разведки».

При этом следует заметить, что не мог генерал С. Н. Розанов зимой 1918 года тайно пробираться с помощью Марии Михно через Пензу к адмиралу Колчаку. Дело в том, что генерал-лейтенант Розанов в то время состоял на службе во Всероссийском главном штабе Красной армии. На сторону противников большевиков он перешел лишь в сентябре 1918 года, когда был назначен временно руководить штабом войск КОМУЧа в Поволжье. К тому же генерал С. Н. Розанов никогда не был начальником штаба армии Колчака.

Не всё понятно и с её пребыванием в Крыму после ранения под Каховкой. Когда и где она обморозила руки и ноги? Находилась ли она в госпитале, и в каком конкретно? Каким образом она оказалась в списках на эвакуацию, и была ли она в это время уже здорова – неизвестно. Безусловно, что в те годы это была уже совсем другая Мария, непохожая на прежнюю выпускницу Смольного института благородных девиц.

«Другая Мария <Захарченко-Шульц> трагически покончила свою бурную жизнь. Этого нужно было ждать: надо было лично видеть, как верила она в это дело и как была предана персонально некоторым людям. Для нее это было слишком горькое разочарование, после которого не стоило жить. Она пошла на безумье, лишь бы опять как-то воскресить веру. Цельный тип и будет когда<-нибудь> героиней киноромана с героическим концом. Боюсь, что она, бедняжка, приняла истинно мученический венец. Что кроется под этим „умерла от ран“? Она, – вспоминал один из её соратников, – несколько раз мне говорила: „Мы-то (с мужем) все равно погибнем“». Автор этой далёкой по времени публикации предугадал, что спустя время её судьба будет воспроизведена на экране. Правда, образ террористки и открытого врага советской державы не добавлял ей популярности в СССР даже с учётом её героического прошлого на Первой мировой войне и полученных за боевое отличие георгиевских наград.

«Жаль Захарченко! – приводит цитату из архива переписки барона Врангеля в своей книге Лазарь Флейшман, – да и погибла она зря, для реабилитации подмоченной заговорщической репутации К<утепо>ва. По человечеству ее жалко, но я рад, что хоть она доказала свою лояльность. Правда, по-видимому, во всей банде она одна оказалась праведницей. Но какой же слепой! Как объяснить, что она ничего вокруг себя не видела?»

Сразу же после опубликованных сообщений в советской печати об уничтожении московской группы боевиков генерала Кутепова во главе с Марией Захарченко-Шульц в белоэмигрантской среде появилась информация о том, что она осталась жива. Будто бы её израненную в бесчувственном состоянии захватили сотрудники ОГПУ и отправили в Москву. Так, племянник генерала Врангеля поручик П. С. Арапов сообщал своему дяде: «Слышал также, что г-жа Захарченко не убита, но сидит до сих пор во внутренней тюрьме ГПУ».

Слухи о захваченной чекистами руководителе боевой группы активно поддерживал и распространял её муж Георгий Радкевич-Шульц. Судя по всему, он действительно очень любил Марию и прощал ей всё. Даже её связь с агентом ОГПУ Опперпутом-Стауницем, в чём она сама ему призналась. Правда, она свою измену объясняла оперативной необходимостью, чтобы в конечном счёте привлечь этого функционера МОЦР на свою сторону и затем продвинуть его на позиции руководителя «Треста» вместо осторожного А. А. Якушева. Участие в работе по подготовке восстания монархических сил в СССР Мария Владиславовна считала делом своей жизни. В то же время и А. А. Якушев стремился использовать близость Захарченко и Опперпута-Стауница для получения информации о планах действий РОВС в СССР. Об этом он прямо сказал Стауницу. Тот обещал всё докладывать руководителю «Треста». Так получилось, что любовные отношения между женатым мужчиной и замужней женщиной стали разменной картой в политической игре между РОВС и ОГПУ. Судя по дальнейшему развитию событий, Мария Владиславовна своего третьего мужа не любила. Более того, её вполне устраивало то, что тот от ревности спивался. Для неё было важно, чтобы он не вмешивался в её планы. Как позже писал известный белоэмигрантский деятель Б. В. Прянишников со ссылкой на воспоминания В. В. Шульгина о том, как в 1926 году во время их приватной беседы с Марией Владиславовной та поделилась с ним своими переживаниями. «Однажды, – писал позже Шульгин в своей книге „Три столицы“, – она мне сказала: „Я старею. Чувствую, что это последние мои силы. В „Трест“ я вложила всё, если это оборвётся, я жить не буду“». Видимо, по этой причине она не расправилась со Стауницем сразу же после его признания в сотрудничестве с ОГПУ. При её характере и темпераменте этот шаг был бы понятным для соратников «бешенной Марии». Однако этого не произошло.

Накал семейных переживаний достаточно подробно и правдоподобно изложен на страницах романа-хроники Л. В. Никулина «Мёртвая зыбь». Книга была написана в 1965 году в художественно-документальной форме на основе подлинных фактов и архивных материалов КГБ СССР, относящихся к периоду проведения в 1921–1927 годах операции советской контрразведки под кодовым названием «Трест». Мария Захарченко-Шульц была одним из главных персонажей художественно-документального романа-хроники советского писателя. Спустя два года по роману «Мёртвая зыбь» на «Мосфильме» режиссёром С. Колосовым был снят четырёхсерийный художественно-исторический телефильм «Операция „Трест“». Роль Марии Владиславовны в сериале блестяще сыграла советская актриса театра и кино Людмила Касаткина.

Автор романа-хроники Л. В. Никулин ушёл из жизни за год с небольшим до премьерного показа телефильма, состоявшегося 22 мая 1968 года на Центральном телевидении. Кстати, на страницах книги приводятся некоторые факты, позволяющие дополнить страницы биографии этой женщины необычной судьбы. Например, приведены некоторые сведения о венчании в Москве весной 1924 года Марии Захарченко и Георгия Радкевича. Один из представителей «Треста» «выразил удивление тем обстоятельством, что Мария Захарченко была не венчана с Радкевичем, Якушев разыграл ханжу, уговорил их обвенчаться. На свадьбе посаженым отцом был сам Александр Александрович, который исполнял свои обязанности не без удовольствия и даже со светским шиком». Однако обряд венчания не уберёг их брак. На страницах романа достаточно убедительно и похоже на правду описаны любовные отношения Марии со Стауницем на глазах у законного мужа. Подобные откровения имеются и в белоэмигрантской литературе и периодической печати. Так, например, П. В. Прянишников в своей книге «Незримая паутина: ОГПУ-НКВД против белой эмиграции» этому вопросу уделяет достаточно много внимания, одновременно подчеркивая тот факт, что для многих эмигрантов даже раскаявшийся в связях с ОГПУ Опперпут-Стауниц оставался скрытым врагом и предателем. И близкая связь с ним, помимо религиозных прегрешений, бросала тень и на Марию Захарченко, являвшуюся доверенным лицом генерала Кутепова и руководителем боевой организации РОВС.

Но искренне любивший её Георгий Радкевич продолжал верить в то, что она жива и находится под арестом на Лубянке. Не встретив должной поддержки среди соратников по РОВС, он решается на отчаянный шаг. Безутешный муж пишет письмо известному чекисту В. С. Кияковскому (Стецкевичу), в котором выражает готовность пойти на предательство ради спасения жены, которую в письмах он обозначает лишь её инициалами «М. В.». «Причина написания настоящего письма, – указывает Г. Н. Радкевич в своём первом письме, отправленном через две недели после её гибели, – является моя уверенность в неправильности сообщения о смерти моей жены М. В… могу… заверить Вас, что она для меня превыше всего, нет на свете никого, кроме нее, для кого я пошел бы абсолютно на все, да и не было никогда. Жизнь М. В. нужна мне, ее прошу у Вас и за нее готов отдать все, что бы Вы ни потребовали».Прилагает свою записку к жене с просьбой её передать адресату и переправить ему ответ Марии. Всё это делается по всем правилам конспирации. Письмо для чекиста пишется специальными (симпатическими) чернилами. В записке к жене приводятся кодовые фразы, для подтверждения того, что ответ точно написан ею самой. Видимо, сведения о том, что штабс-капитан Г. Н. Радкевич прежде служил у генерала Врангеля в контрразведке, имели под собой почву. Однако из этой затеи ничего не вышло. Все три его письма вернулись отправителю в сентябре 1927 года. Никакой ответной реакции ОГПУ не последовало.

Георгий Радкевич, мечтавший отомстить за жену, нашел свой конец около Подольска. 6 июля 1928 года он вместе с Дмитрием Мономаховым пробрался в Москву и бросил бомбу в бюро пропусков ОГПУ. Оба были обнаружены чекистами. Радкевич застрелился. По другим сведениям, Георгий Николаевич погиб в перестрелке на месте проведения диверсии. Как часто бывает в оперативных комбинациях спецслужб, истина скрыта где-то далеко и надолго.

После провала московской тройки именно Г. Радкевич-Шульц встал во главе боевого отряда РОВС в Финляндии. В этой связи в кругах эмиграции возникло предположение, что появление «трестовского» слуха о том, что М. В. Захарченко осталась жива, могло преследовать цель заманить его в СССР для ареста или ликвидации. В этой связи и его письма в ОГПУ оценивались как элемент тайной операции, а не душевный порыв любящего человека. Да и сообщения для прессы по обе стороны фронта тайной войны рассматривались как фрагменты в политической борьбе. Вся поступавшая информации подвергалась аналитической обработке с целью выработки предложений по ответным действиям. Поэтому оценки могли быть примерно такими: «…поимка в Смоленской губ. 18 июня Опперпута, Захарченко и Петерсона была инсценирована, чтобы доказать иностранцам преданность крестьян советской власти, что Захарченко-Шульц, до последнего времени по крайней мере, сидела во внутренней тюрьме на Лубянке, а Упелинс-Опперпут, по докладу Трилиссера, за ловкое выполнение порученных ему заданий, представлен к почетному знаку ГПУ, которым и награжден 27 июля с. г.». Иными словами, многие факты субъективно преподносились как элементы оперативной игры противоборствующих сторон.

Первым биографом Марии Владиславовны Захарченко стал её бывший сослуживец по ВСЮР Николай Александрович Цуриков. А в 1920-е годы он стал соратником в борьбе с советской властью в СССР, возглавив представительство РОВС в Германии. После её гибели при выполнении диверсионного задания в Москве в июне 1927 года с новой силой разгорелась внутренняя борьба среди белоэмигрантов с разными политическими взглядами и идеологическими установками. После саморазоблачения Опперпута-Стауница, рассказавшего о создании и полном контроле ОГПУ над деятельностью подпольной монархической организации «Трест», внутри РОВС начался поиск предателей и агентов советских спецслужб. Тень подозрения пала и на прежде всеми признанное лидерство павшей в неравном бою Марии Захарченко-Шульц. Сторонники генерала Врангеля использовали создавшуюся ситуацию для укрепления своих позиций в борьбе за власть с генералом Кутеповым.

В этой связи большой политический резонанс произвела публикация в газете «Россия», посвящённая жизни и гибели в бою руководителя боевой организации РОВС Марии Владиславовны Захарченко. В ноябре 1927 года в этой газете, где редактором был П. Б. Струве, опубликовали большую статью Н. А. Цурикова, в которой впервые и достаточно подробно были изложены биографические сведения о её жизни и служении Белому делу. Сведущие люди рассказывали, что часть материалов для статьи предоставил сам генерал А. П. Кутепов.

В статье «За Россию. Мария Владиславовна Захарченко-Шульц» автор открыто писал о её большом вкладе в героическую борьбу против советского режима. При этом особо подчёркивался деятельный характер и решительность этой необычной женщины. Она не отсиживалась в подполье, а стремилась к решительным действиям против большевистской власти. Конечно, в ту пору далеко не всё можно было рассказать в газете о тайном характере её работы вместе с другими боевиками РОВС.

Прошедшие события преподносились и оценивались как бы с её точки зрения. При этом приводились мотивы её решений и действий. Например, приводится её рассказ о первой нелегальной поездке в СССР под чужой фамилией Шульц. Осенью 1923 года она едет вместе с мужем, но не на экскурсию. Это была разведывательная поездка, в ходе которой они оценивали произошедшие в стране перемены и особенности нового советского быта.

Не скрывала она и своих первых тревожных ощущений того, что советские люди обращают на неё внимание и смотрят с некоторым подозрением. Однако потом ей удалось преодолеть этот психологический дискомфорт и вжиться в свой новый образ.

Рассказывалось в статье Н. Цурикова и о тех размышлениях и оценках ситуации, которые привели её к пониманию необходимости террора и диверсий. А до этого она на деле попробовала другие пути и способы борьбы с большевиками – антисоветскую пропаганду, установление связей с подпольем, поиск «нужных» людей и единомышленников в СССР. Она шла на риск осознанно и бесстрашно, понимая, что в случае провала ей грозит расстрел. Незадолго до своей гибели она возглавила террористическую группу. Она планировала активизировать работу монархического подполья в СССР, показав личным примером готовность к самопожертвованию в борьбе за Белую идею. Кстати, в этой статье Н. Цурикова, как и во многих других материалах, её часто указывали просто инициалами «М. В.».

Затронул автор и дискуссию о роли Марии Захарченко в контактах с руководством «Треста» и болезненным обстоятельствам его ликвидации. Для этого ему пришлось вступить в полемику с В. В. Шульгиным, который чуть раньше в этой же газете опубликовал своё «Послесловие к „Трем столицам“». Там он несколько исказил её роль в деятельности «Треста», а также характер взаимоотношений с А. А. Якушевым и Э. О. Опперпутом. При этом о самой Марии он отозвался тепло и даже душевно.

Цуриков обращает внимание на тот факт, что М. В. была одной из немногих, кто недоверчиво и с некоторой долей подозрения относился к чрезмерной осторожности руководства МОЦР и их отказу от активных способов борьбы. И теперь, после очевидного провала «Треста», она принимает решение вновь отправиться в СССР и продолжить диверсионно-террористическую работу. Она высказала свою готовность доказать всем колеблющимся в РОВС, что её боевая группа готова продолжить активную борьбу в условиях противодействия ОГПУ и без поддержки «Треста». М. В. понимала, что в сложившихся обстоятельствах задуманный ею громкий теракт на важном объекте ОГПУ в Москве влечёт смертельный риск, и сознательно пошла почти на верную гибель. Так всё и случилось на самом деле.

Знающие люди в эмигрантских кругах, прочитав статью Н. А. Цурикова, пришли к выводу, что источник информации входил в ближний круг М. В. Захарченко, поскольку он был достаточно осведомлён о её мыслях и оценках различных событий. При этом автор статьи являлся пражским представителем генерала Кутепова и ближайшим соратником П. Б. Струве по конспиративной деятельности. Цуриков сообщил, что при написании статьи использовал материал, который был получен из Югославии. Его якобы прислал бывший боевой товарищ Марии Захарченко, который остался неназванным. Однако незадолго до этого в другой парижской газете «Борьба за Россию» уже была опубликована статья о Марии Захарченко-Шульц за подписью Х. После сопоставления содержания статей возникло предположение, что в обоих случаях источником сведений являлся Г. Н. Радкевич-Шульц – муж погибшей террористки.

О последнем и, возможно, самом опасном периоде жизни Марии Захарченко красноречиво свидетельствуют немногочисленные записи, оставленные её соратниками – офицерами-кутеповцами. Один из них, В. И. Волков, в своей записной книжке посвятил Марии Захарченко такие строки: «Удивительно всё-таки: во главе боевых групп – маленькая, хрупкая женщина! И это она, как никто, умела выбирать и подбирать для работы людей, и её школа была единственной и никогда уже, конечно, неповторимой выучкой в условиях неимоверно и непреодолимо тяжёлых, нечеловеческих трудностей. Она – даже для нас легенда!»

Уважительно говорили о ней и в ОГПУ, признавая в этой хрупкой дворянке из благородных девиц достойного противника с железной волей, решительностью и готовностью пойти на самопожертвование ради своих принципов и Белой идеи. Это была схватка достойных соперников.

Немало книг и статей рассказывают о жизни и военно-боевой судьбе Марии Владиславовны Захарченко-Михно. Первый опыт написания её биографии принадлежит Н. А. Цурикову, который по горячим следам почти сразу после её гибели опубликовал в парижской эмигрантской газете «Россия» краткий очерк её непростой жизни в России и за рубежом. При этом основное внимание, по понятным причинам, было уделено её борьбе с большевиками и описанию героической гибели за Белое дело. Немало её прежних армейских сослуживцев и соратников по РОВС упоминали о встречах с ней и совместной военно-боевой работе. В последние десятилетия появились многочисленные статьи современных авторов, рассказывающие о различных сторонах жизни этой женщины необычной судьбы. В 2008 году Л. В. Рассказовой было опубликовано биографическое исследование жизни Марии Лысовой-Михно, ставшей в новом замужестве Захарченко. На основе документов из пензенского архива, а также других местных исторических и краеведческих материалов ей удалось восстановить прежде неизвестные либо искажённые страницы этой непростой линии жизни. При этом исследовательница признала, что некоторые сведения были утрачены, стёрты временем или искажены людьми. «Полную биографию Марии Владиславовны, – читаем мы на страницах книги Л. В. Рассказовой, – пока невозможно написать».

Согласимся, что немало страниц биографии М. В. Захарченко-Михно по-прежнему остаются нераскрытыми либо считаются утраченными. К тому же немало уже известных из прежних публикаций разных лет описаний событий из её жизни и приводимых фактов являются, как выясняется, недостоверными, сознательно искажёнными либо неверно изложенными. Они нуждаются в уточнении и исправлении на основе документов и воспоминаний участников или свидетелей тех далёких времён. Например, в научно-исторической, краеведческой и популярной литературе Мария Владиславовна часто упоминается как племянница генерала А. П. Кутепова. Хотя руководитель РОВС и называл Марию Владиславовну и её мужа Георгия Николаевича Радкевича «племянниками», но на самом деле это было не упоминание о каких-то родственных связях, а лишь агентскими псевдонимами в связи с их участием в военно-боевой организации. Помимо этих, у них были и другие фамилии для оперативных целей, связанных с проведением диверсионно-террористической и другой подрывной работы в СССР.

Сохранялись надежды на то, что новые сведения о её жизни сохранились в архивах белой эмиграции за рубежом, а также в воспоминаниях участников, очевидцев и современников. Речь идет о дооктябрьском периоде жизни Марии Лысовой-Михно, её военной службе и годы Первой мировой и Гражданской войн. Много страниц в её биографии пестрят белыми пятнами периода пребывания в эмиграции с конца 1920 года и до лета 1927 года. Сопоставляя описания событий с её участием и приводимые в них факты, выявляются серьёзные расхождения и недостоверность, а порой и просто вымысел. Немало опубликованных воспоминаний основаны на пересказе со слов других людей. Для восстановления исторической справедливости и подготовке достоверной по содержанию биографии Марии Владиславовны Захарченко-Михно необходима кропотливая историко-исследовательская работа по сопоставлению и выверки всей известной информации о ней на основе документов и не вызывающих сомнений фактов.

При этом, на наш взгляд, каждый заинтересованный в восстановлении исторической правды исследователь, краевед и просто неравнодушный знаток отечественной истории может внести свой посильный вклад в восстановление подлинной биографии георгиевского кавалера Захарченко-Михно Марии Владиславовны. И пусть наш краткий очерк, посвящённый уточнению и восполнению событийного ряда в её короткой, но необычайно яркой линии жизни, станет посильным вкладом в общее дело.

Минуло столетие с того дня, когда трагически оборвалась жизнь женщины-офицера Марии Леонтьевны Бочкарёвой. Время безжалостно стёрло некоторые события и факты, которые могли бы помочь потомкам лучше понять линию её непростой судьбы.

Наш краткий историко-биографический анализ показал, что её воспоминания, опубликованные от имени участницы и очевидицы описываемых событий в книге «Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы» (далее – «Яшка»), содержат серьёзные искажения исторических сведений и опираются на недостоверные факты. Много неточностей выявлено в протоколах допросов поручика Бочкарёвой в ВЧК. В результате до неузнаваемости изменились страницы жизни этой необычной женщины.

Биографию героини, на наш взгляд, вполне можно представить в виде четырёх её жизней, каждая из которых имела логически обозначенное начало, календарную продолжительность, промежуточные этапы и завершалась неожиданным переходом на совершенно иную жизненную колею. Более того, если рассматривать события каждого такого периода жизни Марии Леонтьевны в отдельности, то мы убедимся, что наша героиня временами настолько преображалась, что выглядела совершенно другим человеком. Во многом это был настолько другой человек, что перемены затрагивали даже её внешность и манеры поведения.

К первой жизни Марии Леонтьевны мы отнесли самый большой по времени период – от рождения и до решения пойти в солдаты. Это был тяжёлый период выживания на «дне» социально-сословной доли, но и одновременно время надежд и поиска счастья в личной жизни.

Вторая жизнь Марии Бочкарёвой началась с первого дня поступления на военную службу. Она охватывает весь период её пребывания на фронте Первой мировой войны. Это героический период жизни женщины-солдата.

Третья жизнь младшего унтер-офицера и георгиевского кавалера вписала авантюрные страницы в её биографию, связанные с женской командой смерти и последующим периодом поиска своего места в белогвардейском строю. Сюда же относятся и её авантюрные поездки на Дон к генералу Корнилову и за рубеж с сомнительными целями. В той же жизни остался и короткий период службы поручика М. Л. Бочкарёвой в армии адмирала Колчака.

Свою четвёртую, самую короткую по календарному времени жизнь она провела в тюремных камерах. В 30-летнем возрасте, возможно, в начале новых страниц и неожиданных возможностей в её будущей судьбе, трагически оборвалась жизнь этой необычной женщины – поручика Бочкарёвой Марии Леонтьевны.

Родилась будущая героиня, как указано в книге «Яшка», в июле 1889 года в семье Фролковых. День своего рождения Мария никогда и нигде не упоминала. Не удалось выяснить эту дату до сегодняшнего дня.

Как позже вспоминала Мария на страницах книги «Яшка», в детстве она не раз находилась на пороге смерти от голода и болезней. Когда в 1896 году родилась её младшая сестра Надежда, семья оказалась в крайней нужде. В доме часто не было даже хлеба. Удивительно, но в книге «Яшка» она даже не упомянула о своих братьях, умерших в младенчестве.

С началом столыпинской реформы отец загорелся желанием перебраться в Сибирь и получить там земельный надел. На том и порешили. Надел получили в Томской губернии недалеко от села Кусково, но он оказался в глухой тайге и был непригоден для сельского хозяйства. С земельной затеей ничего не вышло.

Старшие сёстры пошли работать в люди «за харчи и одежду». Мария стала нянькой для своей младшей сестры. Зимой на семью Фролковых навалились болезни. Дома не осталось ни хлеба, ни денег. Благодаря помощи сельской общины еле дожили до весны. Родители увидели спасение в переезде в Томск, где можно было найти работу. По тем временам этот город считался большим и зажиточным. По переписи населения Российской империи за 1897 год в нём проживало более 52 тысяч человек. Но и здесь судьба-злодейка долго не давала им вырваться из нищенского существования. А может, причина была в другом? «Отец был ленив, – как позже вспоминала Мария, – и работал лишь два дня в неделю. Остальное время проводил в безделье и пьянстве».

В свои восемь с половиной лет Мария пошла на заработки. Сначала за харчи и 85 коп. в месяц была нянькой у пятилетнего мальчика. Так началась её жизнь в прислугах. После, по её воспоминаниям, она случайно попала в прислуги к еврейке-бакалейщице. Та предложила хорошие условия. И девочка стала работать у неё в лавке и по хозяйству.

Она росла необычной девочкой-«мужичкой». Уже в 11 лет Мария, под впечатлением от рассказов брата хозяйки о театральных спектаклях, загорелась желанием самой увидеть красивую жизнь на сцене. Удивленная лавочница согласилась выдавать ей по 15 копеек по воскресеньям на билет в театр.

В то время в Томске было два театра. Театр А. К. Королёвой располагался на Московском тракте. Самый дешёвый билет на галёрку здесь стоил 17 копеек. Был ещё театральный зал в Народной библиотеке. Здесь проходили спектакли Томского драматического общества и иногда выступали приезжие театральные труппы. Цена билета на галёрку здесь была 10 или 20 коп., в зависимости от актерского состава.

Под впечатлением от увиденного на сцене, к 14 годам она стала тяготиться своим низким социальным положением «мужички». Ей хотелось попасть в тот красивый и обеспеченный мир, чтобы навсегда забыть о нищете и полуголодной жизни. «В моей душе назревал протест, – вспоминала она, – против этого унылого, бесцельного и беспросветного существования».

Возможно, если бы всё удачно сложилось у неё в любой из трёх попыток устроить свою личную жизнь, то мы никогда бы не узнали о героине-доброволице и георгиевском кавалере Марии Бочкарёвой. Её жизнь могла бы сложиться традиционно, как и у миллионов других русских женщин из крестьянских семей. Но судьба распорядилась по-другому.

В 1904 году началась Русско-японская война. Через Томск на восток двигались эшелоны с войсками и вооружением. Город наполнили военные, которые направлялись на фронт. Так, на их улице временно поселились два офицера – братья Лазовы. Один из них был холост, а второй – женат. По просьбе его молодой жены и за 7 руб. в месяц Мария согласилась вести хозяйство Лазовых. Приезжие приняли участие в её судьбе. Относились к ней по-доброму, учили приличным манерам и правильному поведению за столом. Прогулки с неженатым офицером завершились близостью. Развязка наступила быстро. Василий объяснил ей, что офицер не может жениться на «мужичке». Вскоре Лазов отправился на войну.

Спустя время о её тайной связи с поручиком Лазовым стало известно родителям. Отец взялся за кнут и начал вразумлять непутевую дочь.

Жизнь её стала мучением. Она мечтала умереть.

Под Новый 1905 год она познакомилась на посиделках с вернувшимся с войны с японцами солдатом Афанасием Бочкарёвым. Сватовство сладилось быстро, и замуж она вышла рано даже по тем временам. Как она потом вспоминала, свадьбу справили ранней весной 1905 года.

Марии в ту пору было всего 14 с половиной лет. Это легко подсчитать, зная, что родилась она в июле 1889 года. Напомним, что официально разрешённый в Российской империи в начале ХХ века возраст вступления в брак для девушек составлял 16 лет. Иными словами, Маше Фролковой не хватало полтора года до достижения брачного возраста. И тем не менее её бракосочетание с Афанасием Бочкарёвым состоялось. Позже она посетует, что брак был поспешным.

Муж пьянствовал и издевался над ней. Она дважды убегала от него. Доведённая до отчаяния, Мария была готова его убить. Схватилась за топор, но мужа от смерти спас её отец. От нервного потрясения она потеряла сознание. Когда пришла в себя, мужа уже забрали в полицию, а ей посоветовали уехать от него. На новом месте нашла работу, но потом простудилась и попала на два месяца в больницу. Работу она потеряла. Деньги закончились. Впереди была неизвестность.

Когда ей предложили место служанки в городке Сретинске с оплатой 25 рублей в месяц, она, не раздумывая, согласилась. В ту пору ей было 20 лет, но она уже многое успела повидать в жизни. На новом месте она быстро поняла, что оказалась в «доме терпимости и греха». Это открытие, как она после вспоминала, взбесило её. В диком припадке она изорвала своё новое платье. Ругаясь и вопя, она ломала всё, что попадалось под руку.

Закрывшись в комнате, она собралась отравиться. Спас её молодой человек, который был одним из посетителей «веселого» дома. Он успокоил молодую женщину и предложил ей пожить у его родителей. Так в поисках лучшей жизни судьба свела её с молодым евреем Яковом Буком, который потом оказался уголовным преступником. Сожителя арестовали. Провела неделю под следствием и Мария, хотя она ни в чем не призналась.

Решив повидаться с Яковом, молодая женщина нашла его в Александровском централе. Однако здесь выяснилось, что у неё с собой нет паспорта, а без документа ей не разрешили встречу со ссыльным Буком. Как вспоминала М. Бочкарёва, она «вышла из себя и впала в истерику». Перепуганные надзиратели привели Якова на свидание. На обратном пути она лишилась чувств и оказалась в иркутской больнице, где провела 6 недель. О тяжёлом состоянии здоровья свидетельствует тот факт, что, с её слов, она потеряла половину своего веса и все волосы на голове. Тем временем суд приговорил Я. Бука к 4 годам ссылки.

Мария от большой любви (или от безысходности?) добровольно пошла за ним в ссылку. Для этого ей пришлось в соответствии с юридической практикой тех лет согласиться на «самоарест». Таким термином обозначалась ситуация, когда юридически свободный и несудимый человек добровольно соглашался на пребывание в тюремно-ссыльных условиях для того, чтобы по этапу вместе с осуждённым близким человеком следовать к месту отбывания наказания.

Весной 1913 года её причислили к арестованным и направили в женское отделение Александровского централа. Ей пришлось два месяца провести в камере с женщинами-уголовницами. В мае она вместе с Яковом отправилась в ссылку по этапу. Через два месяца пути прибыли в Якутск. Здесь «добровольно-заключенных» отпустили на свободу.

Так она оказалась в ссыльных местах Якутии в качестве сожительницы административно-ссыльного Якова Бука. Здесь она сразу же попала под гласный надзор полиции. Желая смягчить участь своего гражданского мужа, она обратилась за помощью к губернатору И. И. Крафту и в результате оказалась в его постели. Тяжело переживая случившееся, она решила отравиться. Выпила уксусную эссенцию и очнулась только в больнице. Пробыла там полтора месяца. Затем призналась Якову в случившемся, назвав причину своей попытки самоубийства. Сожитель решил убить её обидчика. В приёмной губернатора он был задержан и отправлен для отбытия наказания в самый отдалённый поселок для ссыльных – Амга, расположенный в двухстах верстах от Якутска.

Весной 1914 года Мария вместе с Яковом на подводе отправились в Амгу, куда добирались почти неделю. Однако и здесь сожитель продолжал вести разгульно-преступный образ жизни. Его издевательства и попытки даже убить её, вынудили Марию бежать из ссыльного поселения в Якутии в Томск к родителям.

Что и говорить, тяжелое начало жизни Марии на самом «дне» общества.

Следующий период жизни Марии Леонтьевны, условно обозначим его как солдатский, включает её поступление на военную службу и участие в Первой мировой войне.

Мотивы движут людьми и объясняют их поведение, а также конкретные действия и поступки. Традиционно женская мотивация нацелена на создание семьи, воспитание детей и ведение домашнего хозяйства. Так веками жили женщины на Руси, соблюдая обычаи и традиции.

Однако в годы тяжёлых военных испытаний среди них всегда появлялись те, кто выбирал другой путь и вставал в ряды защитников Отечества. Чаще всего женщины попадали в армейский строй под мужскими именами и исправно служили до случая, когда обман раскрывался. Но Мария Бочкарёва добилась права встать под армейские знамена в качестве женщины-доброволицы и под своим именем. Но какой был у неё мотив сменить женское платье на грубую мужскую форму солдата?

Мария не интересовалась политическими вопросами и общественной жизнью в местах своего пребывания. Не демонстрировала она своих патриотических или религиозных чувств и верноподданнических устремлений. Мария целиком и полностью была ориентирована на личный успех, материальное и семейное благополучие.

Осенью 1914 года Мария бежала из Якутии не на войну, а домой к родителям, опасаясь угрозы своей жизни со стороны сожителя Якова Бука.

В книге «Яшка» она назвала цели и мотивы этого судьбоносного для неё решения. Базовым мотивом в её стремлении попасть на военную службу было желание спасти Якова Бука. «Я попросила знакомого написать от моего имени письмо Яше. Извинившись, что так неожиданно покидаю его, я сообщила о своем намерении отправиться в Томск, чтобы записаться в армию солдатом, уйти на фронт, проявить себя там, а потом обратиться к царю с прошением о помиловании, дабы государь позволил нам вернуться к мирной жизни в Сретенске. Таков был мой план…» Как видим, в этом «плане» не нашлось места самопожертвованию и её неизбежной гибели на войне за Веру, Царя и Отечество. Всё складно изложено с расчетом на благополучный исход и счастливую мирную жизнь в понравившемся ей забайкальском городке Сретинске.

Из приведенных откровений главной героини книги «Яшка» видно, что изначально решение Марии Бочкарёвой было внутренне мотивировано, носило сугубо личный, бытовой характер и никоим образом не было проявлением её патриотического или верноподданнического порыва.

Менялись времена, изменялись и формулировки её мотивов поступления на военную службу. Например, в солдатской среде и среди обывателей она часто говорила, что пошла на войну, чтобы отомстить германцам за смерть мужа-солдата на фронте. Этот выдуманный предлог она сочла подходящим объяснением её решения добровольно пойти в армию, хотя на самом деле Афанасий Бочкарёв вернулся с войны живым.

Затем уже в 1920 году на допросах в ВЧК она вновь заявила следователю: «На войну в 1914 году я пошла из чувства патриотизма и желала умереть за родину». Вполне возможно, что её мотивы трансформировались в соответствии с приоритетами в разные периоды её жизни и военной службы или адаптировались под определённую жизненную ситуацию.

Бочкарёва вспоминала: «Шел ноябрь 1914 года. Укрепившись в своем решении, я твердым шагом направилась к штабу 25-го резервного батальона, расквартированного в Томске». Поскольку никаких других запасных частей с номером 25 в Томском гарнизоне не было, то можно с определённой степенью уверенности утверждать, что Мария обратилась в штаб 25-го стрелкового запасного батальона, позже ставшего полком. Батальон назывался запасным, а не резервным.

В армейские ряды, как видно из воспоминаний Марии Бочкарёвой, она попала по чистой случайности. Хотя, как известно, случайность является непознанной закономерностью. Закон о всеобщей воинской повинности от 23 июня 1912 года вообще не предусматривал возможности прохождения военной службы женщинами.

Однако с началом войны женщина-охотник не была такой уж большой редкостью в Русской императорской армии. В книге историка-исследователя Б. В. Арефьева «Охотник» приводится немало примеров прошений молодых женщин и девиц о зачислении их в строевые части для отправки на фронт. Со ссылкой на документы в фондах хранения РГВИА писатель приводит важное свидетельство: «По докладу военного Министра ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР ВЫСОЧАЙШЕ повелеть изволил: …допустить прием в войска в течение войны, в изъятие закона, тех женщин, которые пожелали поступить на службу в войска охотниками и получат на то согласие Верховного Главнокомандующего».

Однако Мария не вспоминала о том, что подавала какие-либо документы, кроме отправки телеграфного текста прошения на имя императора Николая II и полученной ответной телеграммы от царя с разрешением поступить на службу. И про получение согласия Верховного главнокомандующего по вопросу её добровольного поступления на военную службу нигде нет никаких упоминаний. Известно, что с начала войны и до 15 августа 1915 года Верховным главнокомандующим армией и флотом Российской империи был великий князь Николай Николаевич.

Да и в части «порочащих обстоятельств» не всё у неё было гладко. Подмоченная репутация, аморальное поведение с точки зрения церковных правил и общественного мнения тех лет лишали её права занять место в армейском строю. Поскольку она проживала вместе со ссыльным преступником, то автоматически попадала вместе с ним под гласный надзор полиции. Всё это, вместе взятое, точно не позволяло считать её добропорядочной и политически благонадёжной подданной империи.

В батальоне ей посоветовали отправить телеграмму самому царю с просьбой о зачислении по патриотическому почину в армейский строй. «Телеграмму послали за мой счет, – вспоминала Мария, – и обошлась она мне в восемь рублей, которые я заняла у матери». Деньги по тем временам были немалые.

Кстати, в книге «Яшка» она упоминает, что в её личном деле была «телеграмма Его Величества».

Можно ли считать большой жизненной удачей для молодой женщины попасть рядовым солдатом на кровопролитную войну, вопрос открытый. У каждого может быть своё суждение по этому поводу. Но Мария позже вспоминала, что это был самый счастливый день в её жизни, когда она узнала о положительном решении царя. Такова была её картина мира. Такими были её ощущения и впечатления, эмоционально окрашивавшие её непростую жизнь в яркие краски человеческого счастья.

Увидев свою дочь в военной форме, родители не выдержали. С матерью случилась истерика. В гневе она отреклась от дочери. Тогда же Мария впервые в жизни увидела плачущего отца. Но Мария от своего решения не отступила. Невзирая на мольбы престарелых родителей.

В книге «Яшка» трехмесячный период обучения военному делу новобранцев описан достаточно скупо. Основное внимание уделено личным переживаниям и первым впечатлениям женщины-доброволицы от пребывания в условиях закрытого мужского коллектива. Жизнь в казарме и постоянные домогательства сослуживцев стали серьезным испытанием даже для много повидавшей и пережившей Марии.

Удивительно, но её воспоминания о сослуживцах и командирах в запасном батальоне обезличены и лишены конкретики. Следуя традициям солдатского общения, она, как и другие новобранцы, выбрала для себя короткое имя. Назвалась Яшкой, в память о некогда близком мужчине. И как она потом вспоминала: «…это имя навсегда прилипло ко мне и не раз спасало мою жизнь».

Каждый день начинался с молитвы за царя и Отечество. После скромного солдатского завтрака, состоявшего из чая с хлебом, начинались учебные занятия. Текст военной присяги, основные положения воинских уставов и других документов, которые требовалось твердо знать, доводились методом многократного зачитывания с элементами разъяснения их смысла, содержания и военных терминов.

Когда настал день отправки её маршевой роты на фронт, им выдали полностью новое обмундирование и снаряжение. Февральским утром рота в полном составе направилась на площадь к собору, где новобранцы приняли присягу. После молебна за победу русского оружия рота строем отправилась на вокзал. Поезд помчался в сторону фронта.

При этом в книге «Яшка» их маршевая рота ошибочно указана как полк. Обычно численность такой роты составляла 250 человек. Ротному звену соответствует и численность офицеров в маршевом подразделении – 4 человека. Бочкарёва или Дон Левин ошибочно указали неверную должность и чин командира. Судя по содержанию описываемого эпизода, этот офицер, названный Марией полковником Гришаниновым, не имел столь высокого чина. И командовал он не полком, как утверждается в книге «Яшка», а лишь маршевой ротой.

Выехали они из Томска в феврале, а в дороге находились две недели, можно предположить, что они прибыли к месту назначения в конце февраля – начале марта 1915 года. «Мы были приданы 2-й армии, – вспоминала доброволица о прибытии на фронт, – которой тогда командовал генерал Гурко…»

Здесь память снова подвела Марию Леонтьевну. Генерал-лейтенант Гурко В. И. в период с 9 ноября 1914 года по 6 декабря 1915 года командовал 6-м армейским корпусом. Да и вообще, он никогда не командовал 2-й армией. Во главе этой армии практически все годы Первой мировой войны находился генерал от инфантерии Смирнов В. В. – с ноября 1914 по апрель 1917 года.

Судя по воспоминаниям М. Л. Бочкарёвой, она оказалась в составе 13-й роты 3-го батальона 28-го пехотного Полоцкого полка. Полк входил во 2-ю бригаду 5-го армейского корпуса. Вся её служба прошла в этом полку вплоть до мая 1917 года.

Пока добрались до передовой, в роте появились первые потери – двое убитых и пятеро раненых. Ещё не вступив в бой, новобранцы почувствовали, что война несет в себе смертельную опасность. Но страха не было. «Мы радовались рискованному предприятию», – вспоминала позже своё боевое крещение поручик Бочкарёва. Такое состояние солдат перед боем обычно определяют как боевой азарт.

Описание первого боя доброволицы Марии читается со смешанным чувством, поскольку в нём правда соседствует с явным вымыслом. В книгу «Яшка» самой Бочкарёвой или Дон Левином вставлен боевой эпизод, который удивляет своей полной недостоверностью. Речь идёт о газовой атаке немцев. Заметим, что в соответствии с текстом воспоминаний Бочкарёвой всё происходит в первой половине марта 1915 года. Известно, что против русских войск немцы впервые применили отравляющие и слезоточивые газы 31 января 1915 года под польским городом Болимовом. В результате погибло около 1000 военнослужащих 2-й армии генерала Смирнова. Но всё это произошло в другое время и в совершенно ином месте русско-германского фронта. Да и противогазы в то время ещё только разрабатывались, и массово они стали поступать в войска лишь в 1916 году.

Первый бой врезался ей в память. Около трети солдат её роты были убиты, а большинство раненых осталось на нейтральной полосе. Живым не верилось, что они избежали смерти и ранений. Судя по описанию солдата-доброволицы, они находились в состоянии шока после боя: хотели есть, пить, нуждались в отдыхе, рады были любому сухому месту в траншее. Конечно, в этой части воспоминания о первом участии в бою Мария Бочкарёва передаёт не только своё эмоциональное состояние в боевой обстановке, но и ссылается на переживания о том, что оставили на поле боя своих раненых товарищей. Они звали на помощь. И она, невзирая на своё состояние после боя, решила попытаться их спасти.

Обнаружив первых раненых около своего переднего края, она перетащила их к ближнему углу своей траншеи. Потом ползком, постоянно рискуя жизнью, добралась до дальнего края нейтральной полосы. «Когда на востоке забрезжил рассвет, положивший конец моим путешествиям по ничейной полосе, – вспоминала Бочкарёва, – счет спасенных мною составил пятьдесят душ». То, что Мария могла участвовать по личной инициативе в спасении раненых с поля боя, сомнений не вызывает. Но вот относительно названного ею числа эвакуированных раненых солдат, есть над чем задуматься.

Наши расчёты показали, что цифра спасённых сильно преувеличена, но это нисколько не умаляет заслуг Марии Бочкарёвой по спасению раненых товарищей. Подвигом является сам факт её мужества и самоотверженности, проявленные в этом поступке, связанном с риском для своей жизни. И награда за такое отличие полагалась ей вполне заслуженно.

В те же дни, с её слов, Мария получила своё первое ранение в бою. Её ранило в правую ногу во время ночной атаки. Она настолько ослабла, что сама выбраться с поля боя не смогла. Утром её подобрали санитары. После перевязки раненую отправили в дивизионный госпиталь, а оттуда – санитарным поездом в Киев. На календаре приближалась Пасха, когда она прибыла в Киев. В 1915 году праздник Пасхи отмечался 22 марта по старому стилю.

В Киеве её отвезли в Евгеньевскую больницу, которая использовалась как госпиталь для раненых. Поскольку в те годы в госпиталях не было отделений для военнослужащих-женщин, то оказалась она в мужской палате.

Лечение затянулось на два месяца. Медкомиссия признала Марию годной для дальнейшей службы. В своей 13-й роте она теперь считалась ветераном, имеющим боевой опыт.

В книге «Яшка», с её слов, довольно подробно описано сражение 15 августа 1915 года. В результате кровопролитного боя германцы понесли тяжелые потери. Их Полоцкий полк якобы захватил две тысячи пленных.

Однако, согласно Журналу военных действий 28-го пехотного Полоцкого полка за период с 1 июля по 31 августа 1915 года, ничего подобного на самом деле не было. 7 августа полк был сначала передислоцирован в район станции Белосток, откуда по железной дороге был направлен в г. Вильна. После этого с 15 по 30 августа полк состоял в дивизионном резерве, а 31 августа он сменил 415-й пехотный Бахмутский полк в корпусном резерве.

Незначительные по масштабам боевые события имели место в сентябре того же года. Так, 18 сентября в 5 часов пополудни подразделения Полоцкого полка «ударом в штыки» взяли деревню Петруки и захватили пулемёт, двоих офицеров и 57 немецких солдат, а также 40 раненых германцев. Как видим, трофеи были куда скромнее тех, что указаны в книге «Яшка».

В начале 1916 года подразделения их полка вывели на отдых на целый месяц. В деревне, где её рота стояла на постое, даже кино иногда показывали. Киноаппарат привозили на автомобиле представители Земского союза.

Солдаты и офицеры подразделения в часы досуга организовали самодеятельный театр и поставили пьесу, сценарий которой написал один из офицеров. Ей досталась главная женская роль, которая была не по душе. Но после долгих уговоров командира она всё-таки согласилась, хотя и не верила в свои актёрские способности. Не переубедили её в этом и бурные аплодисменты зрителей.

В день нового наступления она вновь была в строю. Утром 18 марта русские войска перешли в наступление, которое опять закончилось неудачей. Во время отступления Мария в очередной раз была ранена в правую ногу. Ранение было тяжелым – пуля раздробила кость. Она упала, оказавшись в 100 шагах от окопов противника. С поля боя её вынесли санитары.

После оказания первой помощи её отправили на лечение в Москву, где она находилась почти три месяца. И только в начале июня её снова признали годной к службе. Свой полк она догнала 20 июня 1916 года.

Передний край полка разместился около деревни Дубова Корчма. Немецкие войска отступили, и их окопы заняла русская пехота. Однако под утро 22 июня, как вспоминала Мария, германцы пошли в наступление. Разгорался бой. «В этот момент наш любимый командир Гришанинов, – вспоминала позже Бочкарёва, – вдруг упал на землю. Его ранило. Мы бросились к нему на помощь и тут же отправили в тыл». Уточняя этот боевой эпизод, удалось раскрыть сразу две взаимосвязанные неточности, описанные в книге «Яшка». Так, долгое время не удавалось понять, кого Мария по дороге на фронт упорно и неоднократно называла своим командиром полка в чине полковника и под фамилией Гришанинов.

В 28-м пехотном Полоцком полку такого офицера не было. Однако в полку служил обер-офицер Василий Фомич Гришанов. Он был призван из запаса армейской пехоты и до своего ранения в марте 1916 года был в чине прапорщика. Полагаем, что это и был тот таинственный офицер, о котором так часто упоминала Бочкарёва. Только вот с фамилией она вновь немного напутала. И с его ранением она тоже ошиблась. На самом деле он был ранен не 22 июня, как указано в книге «Яшка», а 18 марта 1916 года в бою у деревни Близники. Кстати, свою Георгиевскую медаль 4-й степени Мария получила не только за отличия в бою по оказанию помощи раненым, но и за спасение в том памятном бою тяжело раненного офицера 14-й роты прапорщика Гришанова.

А в бою 22 июня 1916 года всё происходило по-другому. Когда Мария вместе с солдатами своей роты пошла в очередную атаку, рядом с ней разорвался вражеский снаряд. Она упала. «Спину пронзила жуткая боль, – вспоминала она позже. – Я была ранена осколком, засевшим в нижней части позвоночника… Потом я потеряла сознание».

Полученное ранение полковой врач определил как весьма тяжёлое. Её отправили санитарным поездом в военный госпиталь в Киев. Кстати, в её медкарте неверно указана фамилия – рядовой Бычкарёва Мария Леонтьевна. Местные врачи операцию делать не решились, а направили Марию на лечение в Москву. Так она вновь попала в Екатерининскую больницу, где в первые несколько недель находилась в парализованном состоянии между жизнью и смертью. Так продолжалось долгих четыре месяца, пока постепенно начала возвращаться возможность понемногу двигаться.

Затем ей пришлось заново учиться ходить. Однако молодость брала своё, и организм постепенно восстанавливался. В конце декабря 1916 года, после почти шести месяцев пребывания в московской больнице, как позже рассказывала Мария, её вызвали на медкомиссию. Учитывая тяжесть ранения, ей предложили отпуск для окончательной поправки здоровья. Однако Мария попросилась на фронт. Её просьбу удовлетворили.

За всё время службы в Русской императорской армии она была четыре раза ранена и один раз получила боевую травму – обморожение, находясь в дозоре.

Один из основных мифов о наградах женщины-офицера, который вот уже целый век существует в пространстве массовой информации, заключается в утверждении, что М. Л. Бочкарёва была полным георгиевским кавалером. Сразу отметим, что среди полных георгиевских кавалеров, награжденных Георгиевскими крестами всех четырёх степеней, нет ни одной женщины-военнослужащего. Причём за все 110 лет с момента учреждения в феврале 1807 года знака отличия Военного ордена Святого Георгия (далее – ЗОВО), который с 1913 года стал официально именоваться Георгиевским крестом.

По нашим данным, трёх степеней Георгиевских крестов удостоены 4 женщины, находившиеся в армейских рядах. По два Георгиевских креста III и IV степени имели семь женщин в военных шинелях. Всего сегодня, по нашим сведениям, известно о 61-й женщине – георгиевском кавалере, включая четырёх кавалеров ЗОВО.

Миф о том, что Мария Бочкарёва являлась полным георгиевским кавалером, не был выдумкой или плодом чьего-то воображения. Это были утверждения самой Марии Леонтьевны, внесённые в протоколы её допросов в Особом отделе ВЧК 5-й армии в январе – апреле 1920 года. О том, что всё произошло не случайно и не было никакой ошибки в ведении протоколов допросов, свидетельствует тот факт, что она трижды повторила под запись, что была награждена всеми четырьмя степенями Георгиевского креста. На последнем допросе она перечислила все свои награды, полученные за время службы в царской армии. «От Николая II, – сообщила арестованная, – мной получено за боевое отличие 4 степени Георгиевских крестов, 3 медали: 2 серебряных и 1 золотая за усердие». Почему и с какой целью она так поступила, теперь уже не понять.

На фотографиях, сделанных летом 1917 года, у неё на гимнастёрке один Георгиевский крест IV степени, две Георгиевские медали III и IV степени, а также медаль «За усердие» на Станиславской ленте. Поскольку Бочкарёва неоднократно указывала, что все свои награды она получила от царя в годы войны, то не вполне понятно, каким образом во время пребывания в США летом 1918 года у неё на фотографии уже в иноземном мундире с погонами поручика появляется ещё один Георгиевский крест – серебряный 3-й степени с бантом.

На глазах Марии Леонтьевны начался процесс развала когда-то могучей и непобедимой русской армии. Разброд в войсках на фронтах и дезертирство из армии увеличились после печально известного приказа Петросовета № 1 от 1 марта 1917 года. После нескольких случаев открытого неповиновения подчинённых ей солдат она решила покинуть армейский строй.

Затем она выступила на митинге за продолжение войны, за что была избита фронтовиками. «Отделавшись небольшими ушибами, – рассказывала она позже, – я тут же решила просить об отпуске и ехать домой, прочь от этой войны, в которой не было боевых действий. И командир уже не мог меня отговорить. На сей раз нет». Дальше произошло то, что ни она сама, и никто другой даже не смогли бы и предположить.

Очередной поворот в судьбе Марии Бочкарёвой, ставший началом нового периода в её жизни, пришёлся на начало мая 1917 года. Вместо поездки на побывку к родным в Томск и последующей демобилизации из армии она неожиданно оказалась в центре военно-политических событий в столичном гарнизоне.

Если все годы пребывания на фронте о ней слышали лишь в полку, то в силу разных обстоятельств в мае – июле того революционного года о Марии Бочкарёвой узнали в обеих столицах и во многих городах России. На уличных плакатах, в газетах и журналах появились её фотографии и некоторые описания, в основном касающиеся её военной службы.

Среди её современников было немало тех, кто открыто считал её авантюристкой, которая вполне осознанно звала поверивших ей женщин-солдат на верную смерть. Под авантюрой обычно понимается какое-либо рискованное дело с сомнительным расчётом на случайный успех. Соответственно, авантюризм предполагает рискованное поведение и поступки. Жизнь Марии нередко выглядела как авантюрное приключение с неясными либо с неисполнимыми целями и планами.

Вся эта затея Керенского и Родзянко была изначально чистой воды авантюрой. «Зовущая на смерть» Бочкарёва воспринималась многими политиками, военными и интеллигенцией как нечто инородное для военной организации и духа русской армии. Умирать ради показательного примера самопожертвования? Таких задач перед воюющей армией не стояло. Солдатам доводилось погибать в боях, но только ради победы и выполнения поставленной боевой задачи.

Авантюрой со стороны самой Бочкарёвой было согласие возглавить женское военное формирование и обучить, как она предложила, за две недели военному делу женщин-солдат из числа доброволиц. И это притом, что она сама начинала службу с почти трёхмесячного обучения в запасном батальоне.

Мария Леонтьевна в книге «Яшка» историю создания первого женского военного формирования на добровольной основе изложила следующим образом. Ключевой момент – случайная встреча на передовой на митинге 1 мая 1917 года с председателем Временного комитета Госдумы М. В. Родзянко, приехавшим агитировать за продолжение войны. Представил её известному политику председатель полкового комитета Орлов (по другой версии – командир полка). Думский лидер, узнав о заслугах доброволицы и то, что Мария собралась на побывку домой, пригласил навестить его в Петрограде. Заодно пообещал что-нибудь для неё придумать.

Через несколько майских дней младший унтер-офицер уже сидела за обеденным столом с одним из руководителей новой России в его квартире на Фурштатской улице. Он, со слов Бочкарёвой, выслушал её рассказ о положении дел на фронте, а затем ввёл её в курс политических событий в столичной жизни. Рассказал политик и о большевиках, ставших главными противниками продолжения империалистической войны. Про большевиков и их лидеров Мария услышала впервые.

Затем думский лидер повез её в Таврический дворец на заседание группы солдатских депутатов. Родзянко лично сопроводил и представил фронтовичку – георгиевского кавалера, кратко рассказал о её заслугах и наградах, а затем предложил выслушать её мнение о ситуации на фронте. Она предложила собрать человек 300 женщин, взять их на службу и сделать примером для солдат-мужчин. Так, со слов Бочкарёвой, возникла идея массового привлечения на военную службу женщин-доброволиц в военно-пропагандистских целях, позже сформулированная в виде предложения о формировании женского батальона смерти.

Родзянко признал идею великолепной и сразу же её одобрил. Он предложил Марии перед докладом А. Ф. Керенскому заручиться поддержкой нового Главнокомандующего генерала А. А. Брусилова. При личной встрече военачальник идею создания женской воинской части из доброволиц тоже одобрил. Так всё складывалось по воспоминаниям Бочкарёвой.

В качестве точки отсчёта, на наш взгляд, надо принять высказанное Родзянко при первой их встрече обязательство в отношении Бочкарёвой. Приглашая её заехать к нему в столице, он прямо сказал: «Я подумаю, что можно сделать для вас». И ведь, судя по всему, придумал!

Предложить впервые в русской армии сформировать добровольческую воинскую часть из патриотически настроенных женщин мог только человек, обладающий широкими политическими и военно-организационными взглядами. К тому же способный мыслить и оценивать ситуацию стратегически, по-государственному. Он должен был быть информирован о том, что с весны 1917 года в целях укрепления боевого духа войск на передовой и для продолжения участия в мировой войне Временное правительство вместе с генералитетом активно искало разные пути решения этих важнейших военно-политических проблем. Среди них значительное место занимала проводимая кампания по формированию ударных, революционных, добровольческих, инвалидных и георгиевских частей и подразделений. В армии стали появляться батальоны и роты смерти, создаваемые на фронтах и в тылу из наиболее опытных военнослужащих-добровольцев.

Зарождалось женское военно-патриотическое движение в масштабах всей страны. Поэтому сама идея отобрать доброволиц из числа патриотически настроенных женщин и объединить их в особую воинскую часть, можно сказать, уже витала в воздухе. Требовалось лишь её правильно сформулировать, озвучить, сформировать общественное мнение и найти подходящего исполнителя на роль командира.

Безусловно, знал Михаил Владимирович и о созданном в Петрограде Оргкомитете женских маршевых отрядов. Вполне возможно, что он был в курсе содержания письма военному министру еще от одной сибирячки-доброволицы. Валентина Петрова предлагала создать женский батальон «Черных гусар смерти» и готова была его возглавить. Она тоже участвовала в боевых действиях на фронте и была награждена Георгиевской медалью «За храбрость» IV степени.

По своей должности и политическому положению в правящей верхушке М. В. Родзянко хорошо знал реальную внутриполитическую и военную ситуацию. И случайная фронтовая встреча стала завершающим звеном в логической цепочке событий. Именно поэтому он проявил исключительное внимание к неграмотному нижнему чину – Бочкарёвой и принял личное участие в практической реализации проекта. Он сразу правильно оценил её тщеславие, упорство и самоуверенность. Не имея должной военной подготовки и командного опыта, она, не задумываясь, дала согласие на участие в проекте. К тому же преимуществом Марии были её фронтовая закалка, проявленная смелость в боях и полученные награды. Она твердо стояла на позиции продолжения войны до победного конца и доверяла Временному правительству, а также лично Керенскому.

В опубликованных воспоминаниях Бочкарёва отмечала: «Председатель Государственной думы Родзянко проявил к моему проекту большой интерес. Он представил меня капитану Дементьеву, коменданту Дома инвалидов, попросил выделить для меня одну-две комнаты и вообще позаботиться обо мне». Поэтому своего покровителя из числа высших руководителей новой России она «считала своим лучшим другом».

Вряд ли генерал Брусилов по собственной инициативе, без предварительного звонка Родзянко, стал бы встречаться с женщиной-младшим унтер-офицером, даже принимая во внимание то, что она являлась георгиевским кавалером. А в этом случае известный военачальник не только принял и выслушал нижнего чина, но и пообещал её поддержать перед военным министром.

Как можно судить по содержанию её воспоминаний, эту встречу опять же организовал лично Родзянко. Задача выбора даты и времени приёма у Керенского осложнялась в связи с тем, что военный министр в те дни объезжал фронтовые штабы и воинские части. Из газетных сообщений известно, что экстренный поезд Керенского прибыл в Петроград только утром 21 мая. Попасть в плотный график военного министра было непросто. Здесь опять помог Родзянко, проявивший настойчивость и добившийся личной встречи с военным министром. Предварительно сообщив Керенскому о самом проекте создания женского формирования и кандидатуре М. Л. Бочкарёвой, они договорились о её приёме в Зимнем дворце.

Мария Леонтьевна вспоминала, что Керенский, выслушав её рассказ, одобрил предложение о создании женской части смерти. Военный министр поручил присутствовавшему в кабинете во время беседы главнокомандующему войсками Петроградского военного округа генералу П. А. Половцову оказывать ей любую необходимую помощь. Однако генерал Половцов в своих мемуарах «Дни затмения» об этом эпизоде даже не упомянул. Кстати, в опубликованном графике занятости военного министра на 21 и 22 мая нет ни приёма Бочкарёвой, ни участия в благотворительном вечере.

Участие Керенского в благотворительном вечере 21 мая в Мариинском театре до сих пор не нашло своего подтверждения. Однако в воспоминаниях Марии Бочкарёвой описывается выступление военного министра на том мероприятии. «На сцену вышел Керенский, встреченный громовыми аплодисментами. Он говорил всего минут десять». При этом в книге не приведено даже самого краткого изложения, о чём он говорил. Лишь упомянуто его выступление, как сам факт. Бочкарёва вспоминала, что после на сцену вышла жена Керенского, которая от волнения чуть не упала в обморок. Затем настала очередь выступления самой Марии. «Меня вывели на сцену, – вспоминала она позже, – в полуобморочном состоянии». Она успела сказать лишь несколько фраз до того, как её стали душить рыдания. Женщину-доброволицу подхватили под руки и увели со сцены. Такая реакция при первом публичном выступлении перед большой аудиторией вполне возможна.

Удивительно, что в те дни революционного подъёма столичные газеты обошли вниманием столь знаменательное благотворительное событие в жизни Петрограда. При этом, по воспоминаниям самой Бочкарёвой, всё выглядит по-иному. «Благодаря статьям в газетах об этом вечере и другой пропаганде, – читаем в книге „Яшка“, – набралось около двух тысяч женщин, пожелавших вступить в Батальон смерти». Но даже в официальном органе – «Вестнике Временного правительства» – нет никаких упоминаний об этом событии в номерах за период с 21 по 31 мая 1917 года.

Однако М. Бочкарёва настаивала на своей версии событий. «В тот же вечер в театре, – читаем в книге „Яшка“, – состоялась запись добровольцев в батальон из числа присутствующих. Так велико было всеобщее воодушевление, что ко мне обратились с просьбой о зачислении полторы тысячи женщин». Какая-то путаница – то ли 2000, то ли 1500 желавших записаться в доброволицы. Известно, что вместимость зрительного зала Мариинского театра в 1917 году составляла около 1600 мест. Получается, что практически весь зал заполняли будущие доброволицы, а для других участников этого благотворительного вечера, проводившегося с целью сбора пожертвований в пользу Дома инвалидов, мест не оставалось.

В газете «Солдатская мысль» в конце мая 1917 года солдат Л. Григоров опубликовал свои впечатления в материале «Женское войско» по результатам наблюдения за формированием батальона Бочкарёвой. Речь шла о присутствии солдата-корреспондента и его беседах с участницами собрания 26 мая, на которое собралось более 200 женщин, пожелавших записаться в женскую воинскую часть.

Перед ними, взобравшись на стул, выступила прибывшая с фронта младший унтер-офицер Бочкарёва (в статье её ошибочно называют Бучкарёвой. – М. С.). «Наш военный министр Керенский, – заявила она, – разрешил мне создать женский полк и произвёл меня в прапорщики. Я буду командовать этим полком. Я вместе с вами, женщины, пойду на фронт для победы над врагом».

Генерал Половцов П. А. в своих мемуарах «Дни затмения» свою первую встречу с Бочкарёвой описал так: «Из вновь формируемых частей для спасения Отечества особенно интересным учреждением оказался женский батальон г-жи Бочкарёвой. Сия энергичная дама, служившая с успехом на фронте вольноопределяющимся, явилась ко мне с проектом формирования женского отряда. Мысль мне понравилась, главным образом для того, чтобы срамить мужчин, не желающих воевать. Для начала формируем роту». Отметим, что главнокомандующий войсками Петроградского военного округа, принимавший самое активное участие в создании этого женского воинского формирования, пишет о формировании роты, а не батальона. Кстати, генерал ошибся, приняв Бочкарёву за вольноопределяющегося, видимо, из-за введённого с октября 1916 года похожего витого шнура для обшивки погон охотников.

Под казарму для размещения женского военного формирования передали здание Коломенской женской гимназии (института) с прилегающей к нему дворовой территорией. Располагалось оно на Торговой улице в доме № 16. Кстати, для решения вопроса о размещении и обеспечении Марии вновь пришлось обратиться за помощью к генералу Половцову. Он позже вспоминал: «Отвожу помещение около казарм гвардейского экипажа, куда зачисляю девиц на довольствие, даю им одежду, вооружение, снаряжение (интендантские штаны приходится сильно перекраивать), назначаю им инструкторов…»

День сбора и медицинского освидетельствования с оформлением прошений от женщин, пожелавших добровольно поступить на военную службу, был назначен на 26 мая 1917 года. В процедуре оформления документов по приему, как вспоминала Мария Леонтьевна, участвовали штабс-капитан Кузьмин, капитан Дементьев и генерал Аносов. Поскольку перечисленные военные чины были доверенными лицами Керенского и Родзянко, то возникает впечатление, что они были направлены не столько для оказания помощи, сколько для объективной оценки событий с точки зрения профессиональных военных.

Кстати, в присутствии этих должностных лиц младший унтер-офицер потребовала от доброволиц «подписать обязательство повиноваться любому приказу Бочкарёвой».

Сразу же надо уточнить, что в составе русской армии до 29 июня 1917 года никаких женских батальонов и команд не было. Да, действительно, унтер-офицер Бочкарёва получила разрешение лично от Керенского на создание первого в истории России женского воинского формирования на добровольной основе. Но это было лишь волевое решение руководителя военного ведомства.

Де-юре и де-факто никакого «женского батальона смерти» в русской армии до конца июня 1917 года не существовало. Просто под таким модным в то время наименованием с разрешения военного министра и при участии высшего командного состава Петроградского военного округа было создано первое женское добровольческое формирование. Что-то вроде военной дружины народного ополчения.

В газетах и журналах той поры формирование Бочкарёвой называли по-разному: рота, отряд, команда, батальон, легион и даже полк. Здесь не было утвержденного штатного расписания, а вместо этого просто велись списки распределения доброволиц по взводам. Подразделения возглавляли и занимались военным обучением в дневное время инструкторы-мужчины, которые были унтер-офицерами Волынского полка. На время их отсутствия функции формального руководства выполняли специально назначенные Марией на эти командные должности доброволицы-дублеры. У неё было два адъютанта и некое подобие канцелярии, но отсутствовал штаб, вспомогательные и обслуживающие подразделения.

С военной точки зрения не подходила на должность командира батальона и сама Бочкарёва. В армейской практике тех лет офицеру с военным образованием надо было прослужить примерно 17–20 лет, чтобы быть назначенным на такую должность. По штатным расписаниям и существовавшим правилам успешное командование батальоном предполагало получение чина подполковника.

Неграмотная георгиевский кавалер Мария Бочкарёва, судя по её воспоминаниям, даже чин младшего унтер-офицера получила за боевое отличие, не пройдя обязательного обучения в полковой учебной команде по подготовке унтер-офицеров. Не обладала она и необходимым командным опытом даже в масштабах отделения солдат (12–15 человек), хотя в её воспоминаниях говорится и о большем количестве подчиненных. При этом справедливости ради надо отметить, что в русской армии того времени крайне сложно было бы женщине-доброволице успешно командовать солдатами-мужчинами.

Среди доброволиц батальона Марии Бочкарёвой была фронтовичка Н. А. Колюбакина. Сестра милосердия Колюбакина вместе с шестью подружками-фронтовичками, добровольно записалась в солдаты, надеясь попасть на фронт в составе боевого пехотного подразделения, формируемого с разрешения военного министра Керенского. Доброволица вспоминала, что под громким названием «батальон смерти» имелась в виду рота Бочкарёвой.

Интересно, как выглядела командир «женского войска» в описании её подчинённой. «Коренастая, маленького роста, стриженная в скобку, с круглым румяным лицом и маленькими хитрыми гляделками, – вспоминала женщина-фронтовичка, – она любила стоять подбоченясь и пересыпать речь солеными словечками. Узнав, что мы приехали с фронта, она нас сразу зачислила в роту».

Свою форму доброволица описала как обычное солдатское обмундирование, но с наплечными знаками в виде черепа со скрещёнными костями и нарукавной эмблемой в форме уголка из черной и красной ленты. Отметим, что такой была форма у доброволиц команды смерти Бочкарёвой в начале июня. На вручении знамени 21 июня все они уже имели новые, специально для них изготовленные погоны белого цвета с двумя продольными полосами черного и красного цвета.

Интенсивная военная подготовка в женском формировании началась уже 27 мая. Число инструкторов из числа унтер-офицеров Волынского полка увеличилось с 25 до 40 человек. На подготовку своего подразделения к выступлению на фронт Бочкарёва отвела всего две недели.

По состоянию на начало июня 1917 года только в Петрограде набралось, по воспоминаниям Марии Леонтьевны, около двух тысяч желающих поступить на военную службу. Пришлось их разделить на два подразделения, примерно по тысяче человек в каждом. Воинское формирование численностью 1000 человек в военной практике тех лет примерно соответствовало штату пехотного батальона. Иными словами, женщин набралось на два батальона.

Сама она, как командир, не была образцом исполнительности, примером дисциплинированности и соблюдения формы одежды.

На многих фотографиях тех дней она изображена с расстёгнутым воротом гимнастерки и без поясного ремня. Даже находясь в строю, встречая иностранных гостей или принимая рапорт дежурной.

Более того, в общении с генералами и с самим военным министром она часто переходила на крик, отказывалась выполнять приказы, срывала с себя погоны и грозилась самовольно оставить своё подразделение.

Как она вспоминала, за прямое неповиновение и отказ выполнить приказ о создании солдатского комитета её грозились расстрелять и Половцов, и Керенский.

При этом сама она стремилась добиваться беспрекословного подчинения доброволиц путем грубости и рукоприкладства.

Первоначально планировалось вручение знамени женской военной команде смерти и её отправка на фронт 11 июня 1917 года. Однако текущая внутренняя и военно-политическая обстановка внесли свои поправки.

Рукоприкладство и грубость стали одной из причин, приведших к расколу среди доброволиц. О масштабах этого чрезвычайного происшествия в женском формировании свидетельствует тот факт, что его покинуло, со слов Бочкарёвой, примерно 75 процентов личного состава. Ушли в основном наиболее образованные и интеллигентные доброволицы. Среди них были и такие, кто начинал службу ещё в императорской армии, имел боевой опыт и награды за храбрость.

Генерал Половцов в своих воспоминаниях прямо на это указывает: «…в самой роте происходят недоразумения: 4-й взвод, где собрались более интеллигентные особы, жалуется, что Бочкарёва слишком груба и бьет морды, как заправский вахмистр старого режима. Слухи о её зверствах доходят даже до Керенского». Не скрывала своих «мер воспитательного воздействия» и сама Бочкарёва. «Несколько раз я прибегала к пощечинам, – вспоминала унтер-офицер, – в качестве наказания за дурное поведение».

Конфликт удалось погасить, но ушедшие доброволицы в команду смерти Бочкарёвой не вернулись. Позже они вошли в состав 1-го Петроградского женского батальона и Женского батальона национальной обороны.

С унтер-офицером Бочкарёвой осталось, с её слов, не более 300 человек. По её воспоминаниям, «она была больно уязвлена» и «близка к отчаянию». Пыталась уговорить отступниц уйти тихо, без скандала. Однако они отправили делегацию к генералу Половцову с жалобой на неё. Тот вызвал Бочкарёву с докладом о происшествии. Он попытался уговорить её создать солдатский комитет. Она была против. Иными словами, младший унтер-офицер Бочкарёва проявила открытое неповиновение генералу и отказалась выполнять приказ главнокомандующего войсками Петроградского военного округа о создании солдатского комитета.

Генерал пригрозил распустить батальон и доложил о происшествии Керенскому. Затем её вызвали к военному министру, который также потребовал создать солдатский комитет и обеспечить вежливое обращение с доброволицами. Его голос перешёл на крик, и он ударил кулаком по столу.

В ответ Мария тоже закричала, что не будет создавать комитет, и тоже грохнула кулаком по столу. Хлопнув дверью, она выскочила из кабинета министра.

Вернувшись в казарму, она заявила подчинённым, что отказалась выполнять приказ о создании комитета. Сообщила, что батальон будет расформирован, а она завтра уезжает домой.

Бочкарёва своими поступками спровоцировала вооруженное выступление доброволиц. Генерал Половцов, конечно же, не предполагал такого развития конфликтной ситуации. Окружённый толпой обозлённых женщин с оружием в руках, он пообещал не распускать батальон и наутро приехать в казарму для разбирательства на месте.

Половцов, как обещал, прибыл в 9 часов утра в сопровождении адъютанта Керенского капитана Дементьева. Вместе с ними приехали несколько дам-патронесс из высшего света.

Все вместе они стали уговаривать Бочкарёву создать комитет хотя бы формально. «Все это действовало мне на нервы… Я распалилась, совершенно потеряла контроль над собой, – вспоминала она, – впала в истерику». Эта недопустимая в армейской среде некрасивая сцена вызвала ответную реакцию генерала Половцова, который пообещал её расстрелять. В ответ Бочкарёва расстегнула шинель и потребовала убить её. Почему она в июне, когда по-летнему тепло, была в шинели, непонятно.

На наш взгляд, именно во время тех разбирательств конфликтной ситуации она утратила доверие и поддержку со стороны многих своих покровителей. Своё первое поражение она потерпела в казарме, показав свою полную беспомощность в качестве начальника женской команды смерти.

Как она сообщала на допросе в ВЧК 28 марта 1920 года, доброволицы из её батальона ушли якобы не сами. Она сообщила: «Я за плохое поведение расформировала – 1500 [чел.] в инженерный батальон». Но такого женского батальона в русской армии не было. Видимо, Бочкарёва так их называла по месту их нового расположения в Инженерном замке. Далее опять возникают вопросы относительно численности ушедших доброволиц. Фактически их оказалось примерно в три раза меньше тех полутора тысяч человек, о которых идёт речь в книге «Яшка» и во многих публикациях в печати и электронных СМИ.

Вскоре ушедшие доброволицы оказались в бедственном положении и обратились за помощью в Петроградский совет. Там назначили комиссию из трех человек от разных партий – эсеров, меньшевиков и большевиков. Член комиссии от большевиков подпрапорщик А. Г. Соловьёв, посетив доброволиц в Инженерном замке, отметил, что там находится примерно 500 человек. По воспоминаниям А. Г. Соловьёва, в Инженерном замке он дважды встречался с унтер-офицером Бочкарёвой, которая сама об этом нигде и никогда не рассказывала.

Фронтовичка Колюбакина в качестве основной причины отмечает то, что «отвратительна была сама Бочкарёва. Грубая муштра, нелепые придирки, наказания, когда по пустякам она ставила нас под ружье, – все это было нестерпимо. Нелепо было ее фанфаронство и хвастовство: „Смотрите, на какую высоту я поднялась, – говорила она. – Со мной сам министр, господин Керенский за руку здоровается. А графини и княгини меня в каретах катают и пирожками кормят“. Но нам на такую высоту не хотелось, казалось невозможным служить под таким руководством, и мы, целая группа добровольцев, с разрешения штаба округа ушли от Бочкарёвой». Как видим, доброволицы покинули казармы в Коломенской женской гимназии не самовольно, а с разрешения вышестоящего штаба.

Все ушедшие доброволицы стремились попасть на фронт.

На 21 июня было намечено торжественное вручение знамени женской команде смерти перед отправкой на фронт. Подъехал капитан Кузьмин с предписанием прибыть к Исаакиевскому собору к 10 часам. Расстояние от Коломенского женского института (гимназии), который располагался на Торговой улице (ныне ул. Союза Печатников), до собора было не более двух вёрст, так что через полчаса женская команда смерти во главе с Марией Бочкарёвой была уже на месте. «У ступеней храма стояли городские власти и военные чины, – вспоминала Мария Леонтьевна, – среди них Керенский, Родзянко, Милюков, Корнилов, Половцов и другие. Батальон салютовал им, когда входил под высокие своды храма». Далее описан обряд освящения, который, со слов Бочкарёвой, провели «два архиепископа и 12 священников». Мария Леонтьевна в соборе приняла «боевой штандарт». Так это событие выглядит в свете её воспоминаний.

А вот в газетах это событие было описано несколько иначе. Газета «Русский инвалид» в номере от 22 июня 1917 года сообщила, что знамя было освящено на улице перед строем и вручено Бочкарёвой. Похожее описание происходившего было размещено на страницах газеты «Речь» за ту же дату. Указано, что молебен отслужил преосвященный Вениамин. После этого прямо на соборной площади были освящены и вручены знамёна отряду добровольцев-инвалидов из георгиевских кавалеров и «женскому батальону смерти». Конечно же, знамя, врученное «Первой женской военной команде смерти Марии Бочкарёвой», не соответствовало образцам знамён воинских частей русской армии и не являлось боевым знаменем. Но тем не менее оно было освящено и вручено женской команде смерти.

На вручении знамени вопреки воспоминаниям Марии Леонтьевны и кинофильму «БатальонЪ» военный министр Керенский не присутствовал. Более того, в связи с продолжавшимся с 18 июня наступлением русской армии он находился в поездках по фронтам, и его вообще не было в Петрограде. Об этом свидетельствуют журналы заседаний Временного правительства. Как известно, военного министра не было в столице с 14 июня и до конца месяца.

Вызывает сомнение присутствие на этом мероприятии М. В. Родзянко и генерала Л. Г. Корнилова. Их нет на фотографиях с того мероприятия. С 18 июня 8-я армия Юго-Западного фронта под командованием Корнилова перешла в наступление и прорвала австрийский фронт. Судя по документам, генерал руководил сражением и никуда не отлучался. Соответственно, вручить М. Л. Бочкарёвой оружие он не мог.

Хотя по версии самой Бочкарёвой, изложенной в книге «Яшка», данный торжественный момент выглядел следующим образом. «Генерал Корнилов, представлявший командование армии, вручил мне револьвер и саблю с золотыми планками на рукоятке и эфесе. „Вы заслужили это славное оружие, и я уверен, что не посрамите его“, – сказал он и поцеловал меня. Я поцеловала саблю и поклялась быть достойной этого оружия и использовать его для защиты моей страны».

Из газетных публикаций и опубликованных фотографий с соборной площади от 21 июня можно сделать вывод о том, что главным военным начальником и вообще высшим должностным лицом там являлся главнокомандующий войсками Петроградского военного округа генерал Половцов. Именно его оркестр встречал исполнением «Марсельезы». Он командовал построенными на площади войсками столичного гарнизона. Его приветствовали проходящие парадным строем воинские части, включая женский батальон во главе с Бочкарёвой.

Недостоверным выглядит и воспоминание М. Л. Бочкарёвой о том, когда и кем она была произведена в офицеры. В книге «Яшка» она утверждает: «…Керенский прикрепил к моей гимнастерке погоны прапорщика, произведя тем самым в офицеры». Как мы уже выяснили, Керенского в те дни не было в столице.

Генерал Половцов вспоминал, что ему так и не удалось убедить Керенского присвоить Бочкарёвой чин прапорщика. По неназванным причинам военный министр был категорически против её производства в первый офицерский чин. Вместе с тем на основании имеющихся газетных материалов и фотографий с места события можно с уверенностью подтвердить следующее. На площадь к Исаакиевскому собору она прибыла в своей обычной форме, что видно на первых фотографиях в начале мероприятия. А вот на момент уже состоявшегося вручения команде смерти знамени на Марии Бочкарёвой была офицерская портупея, кобура с револьвером и офицерская полевая сумка. В руке она держала саблю. Таким образом, можно достоверно предположить, что офицерское снаряжение она надела уже на соборной площади.

То, что М. Л. Бочкарёвой вручили офицерское холодное оружие – саблю, сомнений не вызывает. На фотографии, сделанной на площади около Исаакиевского собора, она держит её в левой руке вместе с букетиком цветов.

В тот же день, 21 июня в газете «Вечернее время» сообщалось: «Командиру женского отряда Марии Бочкарёвой командующий Петроградским военным округом генерал П. А. Половцов вручает шашку, портупею и револьвер офицерского образца». Но в журнале «Нива» информация об этом событии выглядит уже несколько по-другому. Там было напечатано: «Союз георгиевских кавалеров передал новопроизведенному офицеру – командиру Батальона Смерти портупею, шашку и револьвер». Из приведённых текстов непонятно, кто же всё-таки вручил офицерское оружие и снаряжение Марии Бочкарёвой. Почему упоминается в качестве холодного оружия шашка, а не изображенная на фотографии сабля? На фотографиях, сделанных 21 июня на вручении знамени, к сожалению, её погоны разглядеть невозможно. Однако можно легко рассмотреть, что она стоит в обмотках. А офицеры носили сапоги.

Вновь обратимся к мемуарам активного участника и очевидца тех далёких событий. «Хочу Бочкарёву произвести в прапорщики, – писал генерал Половцов, – но Керенский протестует категорически»… Спустя 10 лет после событий июня 1917 года в своих записках он уточнит: «Но Брусилов при первом же появлении Бочкарёвой на фронте ее производит».

Фактически на фронт отправлялась женская команда смерти в составе двухсот человек. Такая численность отряда Марии Бочкарёвой была официально указана 14 июня 1917 года в телеграмме начальника штаба Петроградского округа начальнику штаба Верховного главнокомандующего.

Заметим, что в документе военного ведомства «женский батальон смерти» называется даже не командой, а лишь отрядом. Под отрядом в те годы обычно понималось временное либо сводное военное формирование, предназначенное для выполнения определённой боевой задачи. Термин «отряд» наилучшим образом подходил в данном случае, поскольку не регламентировалась его штатная численность и в соответствии с военной практикой отряд обычно назывался по имени его командира. В телеграмме указывалось: «Участником настоящей войны георгиевским кавалером Бочкарёвой с разрешения военминистра сформирован женский отряд числом 200 человек.

По условиям времени главнокомандующий ходатайствовал о безотлагательном направлении отряда, притом в наиболее опасный район дармии и просит указаний, какой пункт и в чье распоряжение отправить. Начштаб петроградского Балабин». Текст телеграммы приводится дословно, с сохранением грамматики и лексики документа. Слово «дармии» – не ошибка, а, скорее всего, телеграфное обозначение словосочетания «действующей армии».

Женская команда смерти отправилась поездом из Петрограда вечером 23 июня с Варшавского вокзала. Об этом событии сообщили многие столичные газеты, например «Солдатское слово» в номере от 24 июня 1917 года.

Удивительно, но в воспоминаниях Марии Леонтьевны об этом событии нет ни слова. Всё дело в том, что вместе с командой смерти в поезде на фронт, в тайне от других, ехала американская журналистка Рита Дорр. Да-да, та самая, что потом, в мае 1918 года в Нью-Йорке, предложит ей написать книгу о своей жизни и в качестве помощника-соавтора назовёт Дон Левина. Они ехали вместе в одном купе пассажирского вагона. В этом же купе ехали адъютант Мария Скрыдлова и знаменосец Орлова. В вагоне находились оружие, санитарные принадлежности, а также продукты на весь женский отряд. Продуктов, как позже вспоминала Р. Дорр, было довольно много. Постарались патронессы и другие друзья женской команды. В купе были загружены хлеб, масло, консервы, фрукты, чай, сахар и даже деликатесы военного времени – шоколад и пирожные.

Почти двое суток заняла дорога к фронту. По совету Скрыдловой американка поменяла свою модную шляпку на белую с красным крестом шапочку сестры милосердия. Потом еще девять суток американская журналистка жила с ними во временной казарме типа деревянного сарая. Р. Дорр покинула отряд Бочкарёвой накануне наступления. Впечатления от поездки на фронт она позже опубликовала в своей книге «Внутри русской революции», вышедшей в Нью-Йорке в ноябре 1917 года.

Команда смерти Марии Бочкарёвой прибыла в Молодечно, где располагался штаб 10-й армии Западного фронта. По прибытии на передовую женская команда смерти была доукомплектована вооружением, снаряжением и двумя полевыми кухнями. Уже на передовой женский отряд дополнительно получил в качестве подкрепления пулемётный взвод с восемью пулемётами и целый воз винтовочных патронов.

Необходимо также учитывать, что женская команда смерти прибыла на фронт в полной экипировке военного времени. На передовую женщины-солдаты выступили с полным снаряжением, общий вес которого составлял примерно 65 фунтов (около 27 кг. – М. С.). До своего места назначения им пришлось в пешем строю преодолеть путь длиной 30 вёрст. Не все доброволицы смогли осилить трудный марш в полном снаряжении. Некоторые из них были вынуждены из-за болезненного состояния остаться на лечение в прифронтовой полосе. Среди них, как вспоминала Бочкарёва, оказалась её адъютант Скрыдлова, дочь адмирала, и доброволица Дубровская, дочь генерала. Их отправили в госпиталь.

Как вспоминала потом Бочкарёва, из «Молодечно пришла телеграмма, уведомлявшая о прибытии туда Керенского. Не мешкая, генерал приказал приготовить свою машину, и мы помчались в Молодечно».

К сожалению, в книге «Яшка» не указана конкретная дата этого события, что затрудняет анализ дальнейших фактов, исторической обстановки, а также поступков и поведения прапорщика Бочкарёвой за описанным в книге обедом. Дело в том, что Керенский в описываемый период дважды был в Молодечно – 28 июня и 4 июля 1917 года. Скорее всего, такая встреча могла состояться 28 июня. Но почему-то в книге «Яшка» даже не упоминается о большой речи Керенского по поводу провала летнего наступления на Западном фронте. По окончании совещания под звуки «Марсельезы» Керенский выехал в Минск. Ни о каком застолье в газетных публикациях речи не было. Хотя, вполне возможно, обед был не протокольным мероприятием, а простым жестом гостеприимства со стороны фронтового командования.

«Когда обед был окончен и все поднялись из-за стола, – вспоминала Бочкарёва, – Керенский подошел к командиру корпуса и совершенно неожиданно не терпящим возражений голосом потребовал: „Вы должны позаботиться о том, чтобы в Батальоне смерти немедленно был создан комитет и чтобы она, – и он указал на меня, – перестала наказывать своих девушек!“». Далее в книге «Яшка» описывается конфликтная ситуация, которая якобы произошла на глазах командования фронта и армии, а также в присутствии других генералов и офицеров. «Я почувствовала, как кровь бросилась мне в голову, – вспоминала позже женщина-офицер. – Двумя резкими движениями я сорвала с плеч погоны и швырнула их в лицо военному министру. „Не желаю служить под вашим руководством! – воскликнула я. – Сегодня вы говорите одно, завтра – другое. Вы ведь разрешили мне командовать батальоном без комитетов. И я не буду создавать никаких комитетов! Я уезжаю домой!“».

Иными словами, она вновь впала в истерику и перестала контролировать свои слова и поступки. Потом Бочкарёва узнала, что после её ухода Керенский в гневе якобы требовал её расстрелять. Когда ему напомнили, что смертную казнь в армии он сам и отменил, военный министр настаивал, чтобы её отдали под суд.

Но для Марии всё обошлось благополучно. Правда, имел ли место такой эпизод вообще, утверждать не берёмся.

На боевом участке по состоянию на 7 июля находилось 170 доброволиц. При переходе в траншеи первой линии, со слов Бочкарёвой, несколько доброволиц получили ранения. Война оказалась совсем рядом. Многие женщины-солдаты впервые ощутили её смертельную опасность.

В книге «Яшка» упоминается об отказе солдат идти в наступление ночью 8 июля. «И тогда около семидесяти пяти офицеров во главе с подполковником Ивановым пришли ко мне с просьбой, – вспоминала она, – разрешить им влиться в строй батальона для совместной атаки. За ними последовали около трехсот наиболее здравомыслящих и храбрых солдат полка. В результате численность её батальона возросла до тысячи человек. Я предложила подполковнику Иванову принять командование как старшему по званию, но он отказался.

У каждого из офицеров была винтовка. Цепь построили так, что мужчины и женщины чередовались в ней и каждую женщину прикрывали с обеих сторон мужчины. Офицеров, а их насчитывалось теперь около сотни, поставили на равном расстоянии друг от друга по цепи». А теперь попробуем разобраться в приведённом эпизоде из фронтовых воспоминаний Марии Леонтьевны.

Его определял Устав полевой службы 1912 года, который с дополнениями и изменениями действовал в годы Первой мировой войны. Применительно к рассматриваемой ситуации на боевом участке 525-го пехотного Кюрук-Даринского полка можно отметить следующие важные, на наш взгляд, моменты. Для наступления пехотный полк и его подразделения разворачивались в боевые порядки, которые состояли из боевых участков и резервов.

Протяженность боевых участков по фронту зависела от особенностей местности и обстановки на данном направлении фронта. Например, боевой участок, занимаемый батальоном, обычно имел протяженность около пятисот метров. При этом полоса наступления пехотной роты принималась примерно равной 250–300 шагам. Считалось, что окончательная победа пехоты в бою достигается только в результате штыковой атаки.

Из приведённых нормативов видно, что на боевом участке пехотной роты, который мог быть выделен в соответствии с численностью женской команды смерти, разместить стрелковую цепь из тысячи человек с интервалом три шага между ними было бы просто невозможно.

Боевое крещение женщины-доброволицы получили 9 и 10 июля 1917 года в боях около местечка Крево, расположенного под Сморгонью. Пришёл долгожданный сигнал к атаке. «Мы перекрестились, – вспоминала потом этот бой Мария Бочкарёва, – и, сжимая винтовки, выскочили из окопов и бросились вперед под губительным огнем пулеметов и артиллерии, готовые отдать жизнь за Отечество и свободу. Мои отважные девчонки, воодушевленные присутствием мужчин в своих рядах, упорно шли под градом пуль навстречу врагу. Каждая секунда несла с собой смерть».

Во второй линии германских траншей оказались большие запасы спиртного. Солдаты, забыв о приказе и прекратив наступление, предались пьянству. Время внезапной атаки было упущено. Противник успел подготовиться к контратаке. Позже поручик Бочкарёва в своих воспоминаниях укажет, что во время этой атаки потери среди доброволиц составили «около пятидесяти человек убитыми или ранеными».

Обещанное на раннее утро 10 июля подкрепление так и не пришло, а контратаки противника становились всё более мощными. Мария Леонтьевна позже вспоминала о том, как она в тот момент, не прячась от пуль, вместе со всеми шла вперёд и надеялась, что её «убьют и не придется видеть крушения своего дела». Далее в пересказе этого фрагмента непрерывного боя в книге «Яшка» как-то не совсем реально появляется описание непристойного поведения одной из доброволиц. Бочкарёва вспоминала: «Я натолкнулась на парочку, прятавшуюся за стволом дерева. Это была девчонка из моего батальона и какой-то солдат. Они занимались любовью! Гнусная сцена возмутила меня… Во мне все бурлило. Вихрем налетела я на эту парочку и проткнула девку штыком. А солдат бросился наутек, прежде чем я сумела его прикончить, и скрылся». Конечно, на войне всякое может случиться, но представить подобную сцену на передовой под непрерывным огнем противника довольно сложно.

Как вспоминала Мария Бочкарёва, тогда же поступил приказ отступать. Это оказалось непростой задачей в обстановке непрерывных обстрелов противника. Три группы доброволиц, прикрывая огнём друг друга, отошли в направлении к Новоспасскому лесу. Здесь все выжившие в бою доброволицы объединились. Дальнейшие события известны читателю из книги «Яшка»: «Мы уже приготовились к решающему броску, как вдруг почти одновременно с обоих флангов на нас обрушились громкие победные крики: „Ура!“ Мы были наполовину окружены! Еще четверть часа – и мы в ловушке». И тогда командир женского отряда, исходя из своей оценки боевой обстановки, приказала: «Спасаться кто как может».

В момент этого беспорядочного отступления доброволицы попали под интенсивный артиллерийский обстрел противника и понесли тяжёлые потери. Об этом вспоминал и генерал Деникин: «И когда разразился кромешный ад неприятельского артиллерийского огня, бедные женщины, забыв технику рассыпного строя, сжались в кучку – беспомощные, одинокие на своем участке поля, взрыхленного немецкими бомбами. Понесли потери».

Разрывом снаряда была тяжело контужена и сама прапорщик Бочкарёва. С поля боя её под огнём противника вынес в тыл поручик Филиппов. В результате она выбыла из строя и более месяца находилась на лечении.

Поражение Западного фронта стало полной неожиданностью даже для его командующего генерала Деникина. Боевой генерал тяжело переживал неудачу.

Военное положение на участке Западного фронта около местечка Крево стабилизировалось ещё в сентябре 1915 года. С тех пор противостояние русских и германских войск здесь носило позиционный характер. К весне 1917 года немцы серьёзно укрепили свои позиции. Летнее наступление войск Западного фронта стало последним крупным сражением с частями германской армии на этом направлении.

Чтобы оценить степень соответствия воспоминаний Марии Бочкарёвой реальным боевым действиям 525-го пехотного Кюрук-Даринского полка в период с 8 по 11 июля 1917 года, приведем некоторые сведения из журнала военных действий полка.

На самом деле в те дни на боевом участке полка ничего похожего на то, что описывается в книге «Яшка», не происходило. Не было приказа об общем наступлении в ночь на 8 июля. Солдаты полка не прятались в окопах и не отказывались идти в атаку. Не приходили добровольцами офицеры и солдаты полка к прапорщику Бочкарёвой с просьбой разрешить идти в атаку с женским отрядом смерти.

Судя по записям в журнале, полк 9 и 10 июля находился в обороне и за два дня боев отбил 14 атак противника. Не брал этот полк в те дни в плен 2000 немцев. Военные трофеи составили два пулемёта и 24 пленённых солдата противника. В журнале военных действий полка нет ни слова о том, как участвовала в боях женская команда, а ведь она была придана именно этому полку.

Подведём печальные итоги первого и последнего боя женщин-солдат под командованием прапорщика Бочкарёвой на Западном фронте 9–10 июля. Женская команда смерти была фактически разгромлена. Из 170 доброволиц около 100 женщин-солдат погибли или получили ранения разной степени тяжести. Несколько человек пропало без вести или оказались в плену у германцев. В разных источниках, включая воспоминания самой М. Л. Бочкарёвой, упоминается 30 доброволиц, получивших тяжелые увечья в бою.

Кстати, и о лечении прапорщика Бочкарёвой в столичном лазарете Кенига сведений тоже немного. Обычно здесь лечились раненые офицеры и военные чиновники.

«В результате тяжелой контузии от разрыва снаряда, – читаем в книге „Яшка“, – у меня нарушился слух, и, хотя я понимала то, что говорили, сама ничего сказать не могла». Указано, что нарушился слух, а в результате, всё понимая, не могла ничего сказать. Получается, что нарушена была функция речи, а не слуха. Впрочем, оставим эту ситуацию для анализа медикам.

Согласно справки из лазарета, прапорщик Бочкарёва Мария Леонтьевна 12 августа была выписана в действующую армию.

Главнокомандующий армиями Западного фронта генерал А. И. Деникин сомневался в успехе женской команды смерти на фронте. В начале июля 1917 года на ходатайстве о создании в Минске женского военного формирования он наложил следующую резолюцию: «На фронт прибывает Петроградский женский легион. Нужно выждать и посмотреть, как к нему отнесутся войска. До тех пор признаю формирование преждевременным и нежелательным». При этом известный военачальник под «Петроградским женским легионом» имел в виду женскую команду смерти М. Бочкарёвой.

Отозвался он и на участие в бою женщин-доброволиц. «Я знаю судьбу батальона Бочкарёвой… Воздадим должное памяти храбрых, – отмечал полководец в своей книге „Очерки русской смуты“. – Но… не место женщины на полях смерти…» Более того, боевой генерал отнес женские батальоны к суррогатам армии. Иными словами, признал их существование чем-то искусственным, не отвечающим природе войны и духу армии.

Не поддерживал «женского добровольчества» и начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерал А. С. Лукомский. В своих воспоминаниях он написал: «Участь этих несчастных женских батальонов, с которыми так носился Керенский, впоследствии, на фронте, была грустной…» Но были и другие точки зрения генералов, одобрявшие создание женских военных формирований. К ним относился, к примеру, генерал А. А. Брусилов.

Командир 525-го пехотного Кюрук-Даринского полка полковник В. И. Закржевский в своём донесении о действиях команды смерти отмечал: «Отряд Бочкарёвой вел себя в бою геройски, все время в передовой линии, неся службу наравне с солдатами. При атаке немцев по своему почину бросился как один в контратаку… своей работой команда смерти подавала пример храбрости, мужества и спокойствия, поднимала дух солдат и доказала, что каждая из этих женщин-героев достойна звания воина русской революционной армии». Текст этого донесения был опубликован в журнале «Нива» спустя почти три недели после того памятного для доброволиц боя.

Американская журналистка Бесси Битти в своей книге «Красное сердце России», вышедшей в свет в ноябре 1918 года, «женскому батальону смерти» посвятила целую главу. Там же приведены сведения о награждении женщин-солдат за отличие в боях под Крево – десятерым из них были вручены Георгиевские кресты, а еще 20 доброволиц были награждены медалями.

Упомянула зарубежная современница тех событий и о том, что после боя в строю женской команды осталось всего 50 доброволиц.

Остаётся загадкой, когда и каким образом в составе команды доброволиц на фронте вновь оказалась Мария Скрыдлова, оставленная, со слов Бочкарёвой, на излечение в тылу. Бочкарёва в интервью журналу «Искры» отмечала: «Моя помощница Скрыдлова, дравшаяся как львица, тяжело ранена».

Несколько доброволиц оказались в немецком плену. То, что им пришлось пережить во вражеской неволе, словами передать трудно. Поэтому приведем выдержку из июльского номера журнала «Искры» за 1917 год, в котором приводилось описание боёв в районе Новоспасского леса под Крево. «Взятый на днях в районе N корпуса пленный германец сообщал, что во время боя 8-го июля на участке… леса его ротой были взяты в плен несколько русских солдат, среди которых, – отмечается в журнальной статье, – оказались 4 женщины-добровольца батальона Бочкарёвой.

Как только немцы узнали, что пленные – женщины, их раздели. Офицеры и солдаты стали всячески ругать и поносить их, насмехаться. Когда настало время отправить пленных в тыл, женщин пустили неодетыми, строго наказав конвойным не давать им одежды». Вот такой позор и бесчестье довелось пережить доброволицам, оказавшимся волею военной судьбы в руках своего противника.

Поручику Филиппову к концу июля 1917 года удалось собрать оставшихся в живых доброволиц. На этом этапе возникли беспорядки в женском отряде смерти, о которых докладывал исполнявший обязанности начальника 132-й пехотной дивизии полковник М. А. Желенин. В его телеграмме в штаб корпуса указывалось: «Волнения в женском отряде „смерти“ дурно влияют на войсковые части дивизии. Вместо того чтобы являть собой образец сплоченности, единения и безропотного повиновения поставленному над ними начальнику, отряд сам нуждается в водворении в нем порядка». Скорее всего, именно с этим было связано спешное откомандирование поручика Филиппова в авиационную часть в Крым. Командование приняла Скрыдлова, не успевшая долечиться от полученного в бою ранения и контузии. Волнения улеглись лишь под угрозой отправки женщин-солдат в Петроград на переформирование.

Ситуацию спасла прибывшая после лечения прапорщик Бочкарёва. На допросе в ВЧК в марте 1920 года Бочкарёва заявила, что во главе своего отряда она в районе Молодечно «держала вплоть до самого переворота боевой участок». По другим данным, остатки женской команды смерти Марии Бочкарёвой выполняли охранно-вспомогательные функции в тылу 1-го Сибирского корпуса.

Новый главковерх генерал Л. Г. Корнилов своим приказом от 14 августа 1917 года запретил создание новых женских батальонов для боевого применения на фронте, а уже созданные женские части предписывалось использовать только на вспомогательных участках в тылу (охранные функции, связь, санитарная помощь).

Женское добровольчество обрело массовые, общероссийские масштабы. По нашим оценкам, к августу 1917 года в женских батальонах, командах и отрядах состояло более пяти тысяч доброволиц. Затем предполагалось увеличить численность женщин-солдат до 20 тысяч человек.

Со слов М. А. Рычковой, Бочкарёва прибыла в Москву вместе с двумя адъютантами – Скрыдловой и Ивановой. Целью её приезда был отбор из доброволиц тех, кто согласится поехать вместе с ней на фронт. Иными словами, ей требовалось пополнение команды смерти после понесённых потерь.

Московские активистки женского военного движения захотели поближе познакомиться с Марией Леонтьевной. Как пишет генеральша Рычкова, Бочкарёва была в форме прапорщика армейской пехоты и внешне миловидной полной женщиной небольшого роста. Она забрала тех доброволиц, которые вызвались поехать на фронт.

Никаких торжественных проводов не было. Женский отряд погрузили в теплушки на товарной станции вдали от центра Москвы. Представители женского союза привезли и раздали дорожные пакеты. Поезд тронулся под песни доброволиц и направился в сторону фронта.

В один из дней Марию Бочкарёву доставили с передовой на автомобиле в штаб армии в Молодечно. Здесь ей посоветовали расформировать женский батальон, поскольку он вызывает недовольство и волнения среди солдат. Позже она вспоминала: «Для меня это было бы равноценно тому, чтобы признать провал моего дела… Я к этому не была готова». На провал идеи женского добровольчества в армейских рядах, на наш взгляд, так сильно повлияла изначально неверно выбранная составляющая идейного и морального воздействия женщин-солдат на мужчин в военной форме. Вместо идеи «пристыдить» и «образумить» не желавших воевать и бегущих с фронта солдат необходимо было бы вектор морально-психологического воздействия направить в сторону женской поддержки и оказания помощи в бою с сильным врагом. Встать рядом в строй, а не укорять своей бессмысленной жертвенностью в бою. Хотя патриархальность и веками устоявшиеся в русском обществе взгляды на роль и место женщины тоже препятствовали восприятию женщины-солдата равной мужчинам в армейских рядах. Здесь, наверное, могла бы оказать дополнительную помощь и проявить своё влияние церковь, которая в основном ограничилась молебнами на проводах женских отрядов и освещением знамён.

Столичные влиятельные знакомые Бочкарёвой от участия в решении её проблем просто уклонились. Тогда, с её слов, она отправилась за помощью к командующему Петроградским военным округом генералу Васильковскому. Он выразил ей сочувствие. «Теперь вам ничто не поможет, – сказал он. – Власти бессильны. Их распоряжения не стоят даже той бумаги, на которой написаны». Пребывание доброволиц на фронте становилось всё большей проблемой для командования.

Через несколько дней германцы, в ответ на стрельбу доброволиц, подвергли русские позиции мощному артобстрелу. В команде смерти погибло четверо женщин-солдат и ещё 15 человек получили ранения. Одновременно с ними погибли и были ранены многие солдаты из соседних полков, которые в боевых действиях не участвовали. Это обстоятельство вызвало массовое негодование среди солдат. Они потребовали Бочкарёву немедленно расстрелять.

Она же решила: «Организовать наступление собственными силами и погибнуть в бою». В общем, устроить братскую могилу на передовой для себя и поверивших ей женщин-доброволиц. Пока шли боевые действия на маленьком участке фронта, занятом доброволицами из команды смерти, из Петрограда пришла весть, что большевики взяли власть. Солдаты ликовали и митинговали за скорый мир на фронте. И в это время вновь усилилась перестрелка на боевом участке команды Бочкарёвой. Это привело солдат в состояние ярости. Они со всех сторон бросились к позициям доброволиц с намерением расправиться с ними.

Как вспоминала позже Мария Бочкарёва, в это время ей позвонил по телефону командир корпуса. Как-то странно: генерал звонит поручику с целью посоветовать ей бежать…

«Я приказала девушкам, – вспоминала она, – взять винтовки и то, что можно, из личных вещей и бежать без промедления». Такая вот военная судьба досталась женской команде смерти. Второй раз они бежали с передовой. Первый раз от немцев, а теперь от русских солдат. На совести поручика Бочкарёвой осталась безвинная гибель в ближнем тылу 20 доброволиц, занятых подготовкой запасных траншей. Погибли и четверо инструкторов-мужчин, которые пытались их защитить.

Солдаты пытались разоружить остатки команды смерти. «Нет для солдата большего позора, – вспоминала об этом эпизоде Бочкарёва, – чем сдача оружия без боя». Доброволицы быстро разобрали свои винтовки и с оружием в руках вышли навстречу. Солдаты потребовали сложить оружие. Неожиданно для самой себя она вдруг подала команду «Огонь!». Раздался залп. Солдаты с руганью побежали в казарму за винтовками.

Быстро собравшись, доброволицы, разбившись на группы, убегали всё дальше в лес, держа направление на Красное Село. Бочкарёва, поручив одному из инструкторов-мужчин сохранить знамя команды смерти, дала ему в сопровождение ещё троих инструкторов. Так женская команда доброволиц лишилась своего знамени, имея в живых своего командира и достаточное число вооружённых доброволиц для его защиты и охраны. Сама же Бочкарёва вместе с последней группой своих женщин-солдат тоже побежала в лес. Бежали без остановки два часа, пока не добрались до места сбора на поляне. Инструкторы, ушедшие со знаменем, заблудились в лесу. Пришлось на их поиски выделить 20 доброволиц вместе с инструкторами. Спустя время их нашли. Куда затем делось знамя команды смерти, неизвестно.

Решили, что батальон надо распустить. Доброволиц отпускать по одиночке, чтобы шли они в разные стороны до ближайшей станции или деревни, а дальше самостоятельно добирались бы домой. За сутки комендант из Молодечно снабдил всех документами и путевыми деньгами. Доброволицы, теперь уже бывшие, уходили в разные стороны с интервалом 10–15 минут. Как сложилась их дальнейшая судьба, добрались ли они благополучно до родных мест, встречались ли они после друг с другом, неизвестно. Даже имена большинства из них до сих пор остаются в тени истории и преданы забвению.

Переживала в тот момент и поручик Бочкарёва. «Какие только надежды не связывала я с этим батальоном! – читаем мы сегодня в книге „Яшка“. – Но упрекать себя мне было не в чем. Я выполнила свой долг перед родиной».

Тем же вечером она тайком пробралась в ожидавший её на дороге автомобиль и, лёжа под сиденьем, отправилась в путь до станции.

В поезде её сопровождали два члена армейского комитета, выделенные по распоряжению коменданта гарнизона в Молодечно. Так бесславно закончился боевой путь георгиевского кавалера и женщины-доброволицы, вставшей во главе первого женского военного формирования.

Петроград встретил прапорщика Бочкарёву неприветливо. Её узнали и задержали сразу же, не отходя от вокзала. Затем её заперли на ночь в подвал в Смольном. Утром Марию Леонтьевну привели наверх и сообщили, что с ней хотят поговорить вожди большевиков – Ленин и Троцкий. Позже на допросе в ВЧК она сообщила другую версию своей встречи с большевиками, которая изложена в протоколе № 4 от 5 апреля 1920 года. «…в Смольном с ней говорил „неизвестный мне господин, который предложил мне поступить на службу советской власти…“»

Описание её встречи с руководством большевиков является, на наш взгляд, выдумкой самой Бочкарёвой или Дон Левина.

Тем же вечером она уже сидела в прицепном вагоне, идущем через Челябинск до Иркутска. Как и было положено офицеру, ехала в купе, из которого в целях личной безопасности не выходила целых 8 суток. Потом её узнали возвращавшиеся с фронта солдаты и выбросили из вагона перед остановкой в Челябинске. Спасло поручика Бочкарёву лишь то, что перед станцией поезд уже сбавил ход, а вдоль железнодорожного пути лежали снежные сугробы.

На календаре был конец ноября 1917 года, и в тех местах зима уже вступила в свои права. Она легко отделалась, получив лишь вывих коленного сустава. Мария решила продолжить свой путь, но теперь её разместили, как она потом вспоминала, в санитарном вагоне. В дороге нога разболелась и стала опухать. Сопровождавшие раненых в этом вагоне фельдшер и сёстры милосердия ничем помочь не смогли. Но они отправили телеграмму на станцию Тутальская, где теперь жили родители Марии вместе с её старшей сестрой Ариной, чтобы травмированную женщину-офицера там встретили с носилками.

На четвёртый день пути от Челябинска до её станции нога еще больше распухла и болела. Так что носилки оказались кстати. Встречали Марию после трёх лет разлуки не только отец с матерью, но и сёстры. Получив телеграмму, они подумали, что их израненную на войне дочь везут домой умирать. Все встречающие плакали, и от такой гнетущей атмосферы у поручика Бочкарёвой случилась истерика. Послали за доктором. Проболела она, не выходя из дома, целый месяц, включая Рождество и Новый, 1918 год.

И тут ей пришла телеграмма из столицы. Некий генерал, который в книге «Яшка» скрывается под литерой «Х», написал: «Приезжайте. Вы нужны». По некоторым сведениям, эту телеграмму ей мог отправить бывший председатель Оргкомитета Союза георгиевских кавалеров генерал-майор Н. С. Аносов, с которым она познакомилась во время формирования «женского батальона смерти».

Мария телеграмме из Петрограда очень обрадовалась. Она опять была нужна. Генералы снова звали её под свои знамёна. На календаре было 7 января 1918 года.

В тот же день она отправилась в Петроград в своей военной форме, но предусмотрительно сняв офицерские погоны.

Через 11 дней пути Мария Леонтьевна благополучно добралась до Петрограда. Когда она 18 января оказалась на столичном вокзале, то для себя отметила, что обстановка стала спокойнее. Но как ей пояснил на другой день пригласивший её генерал, ситуация была взрывоопасной. Германцы, захватив Украину, теперь угрожали Петрограду. «В городе, – читаем в книге „Яшка“, – свирепствовал красный террор». Кстати, понятие «красный террор» стало употребляться после принятия 5 сентября 1918 года декрета СНК «О красном терроре».

Она согласилась выполнить поручение генерала и тайно отправиться на Дон к Корнилову. Свой выбор в качестве посланца заговорщики остановили на Марии, видимо, посчитав, что женщине будет легче пробраться через кордоны красных войск.

В целях конспирации решили её нарядить в костюм сестры милосердия. Теперь по новому паспорту она стала Смирновой Александрой Леонтьевной. Так, с приключениями и переживаниями, она всё-таки добралась до переднего края корниловских войск.

Генералу Корнилову она сообщила о цели своего приезда. Корнилов рассказал посланнице из Петербурга о своих планах и своём видении военно-политической ситуации. Такую странную беседу между известным полководцем, генералом от инфантерии и одним из организаторов Добровольческой армии на Дону и неграмотной сибирячкой, волею случая достигшей младшего офицерского чина, даже представить себе сложно. Генерал сделал ей предложение остаться в его армии. Бочкарёва отказалась, вновь сославшись на своё неучастие в войне между русскими солдатами.

В штабе Корнилова в Новочеркасске, с её слов, она пробыла всего один день и вечером отправилась в обратный путь. По распоряжению генерала ей выдали 10 тысяч рублей в качестве материальной помощи, которые позже оказались в руках красных.

Обратная дорога оказалась ещё более опасной. Перейдя линию фронта, Мария Леонтьевна, с её слов, оказалась случайной свидетельницей жестокой расправы большевиков над офицерским патрулем Добровольческой армии. Ей самой удалось убежать и спрятаться от погони. Она избавилась от одежды сестры милосердия и чужого паспорта. Дальше она решила идти со своими документами и в военной форме. Проблемы начались на вокзале станции Зверево. Эта узловая станция, расположенная в 140 верстах от Ростова на Дону, связывала сразу несколько железнодорожных магистралей и служила местом пересадки транзитных пассажиров. Здесь её узнали. Да она и не скрывала своего имени. Лишь просила помочь добраться в Кисловодск на лечение прежней фронтовой раны. Мнения среди большевиков разделились. Одни требовали убить её сразу, другие предлагали учинить следствие. Если вину командира доброволиц докажут, то по закону расстреляют. Вся история с её арестом, пребыванием вместе с приговорёнными к смерти, отправкой в Москву для суда и следствия, по её рассказам, заняла около месяца. При этом в дороге в Москву и в московских тюрьмах, по нашим расчётам, сделанным по тексту книги «Яшка», она провела более месяца.

Из Москвы она отправилась в Петроград, чтобы забрать оставленные там свои награды перед отъездом к Корнилову. В переполненном вагоне поезда солдаты, с её слов, ругали большевиков и их вождей. В разговорах с бывшими солдатами Мария Леонтьевна, как она позже вспоминала, предложила обратиться за иностранной военной помощью и вызвалась сама туда поехать, чтобы вернуться «из чужих стран с войсками». Иными словами, она хотела помочь России, встав в ряды иностранных интервентов, которые оккупируют страну. Кстати, позже всё так и произошло. На родину она вернулась на британском военном корабле вместе с интервентами. Как известно, 3 марта 1918 года Советская Россия уже подписала мирный договор с Германией и вышла из числа участников Первой мировой войны.

В вагоне поезда, идущего в Москву, ей «в голову пришла счастливая мысль: первым пунктом назначения будет дом моей уважаемой подруги госпожи Эмелин Панкхерст в Лондоне». Московские знакомые всё-таки посоветовали Марии добираться в Лондон через Америку на пароходе из Владивостока. На том и порешили.

Но на эту поездку у Марии Леонтьевны вовсе не было денег. Будучи в Москве, она обратилась к британскому консулу с просьбой помочь получить разрешение на поездку в Лондон. Он пообещал помочь. Узнав о тяжёлом материальном положении поручика Бочкарёвой, консул вручил ей 500 рублей. Более того, британец вручил ей письмо к своему коллеге во Владивостоке с просьбой помочь ей.

С приключениями, забрав в Томске младшую сестру, в начале апреля 1918 года они с сестрой Надей вышли из поезда на вокзале Владивостока, имея на двоих в кошельке всего 5 рублей 70 копеек.

Разрешение на выезд за границу выдавал местный совет. Они сдали свои документы и стали ждать ответа. Кстати, Мария Леонтьевна сознательно создавала обстановку таинственности в связи со своей поездкой. «Не открывая консулу истинной цели своего путешествия, – вспоминала она позже, – я объяснила, что моя поездка в Лондон вызвана не только желанием нанести визит госпоже Панкхерст, но и стремлением спастись от террора большевиков…» При этом на допросе, сразу же после ареста 8 января 1920 года, она сообщила следователю, что ездила в Америку лечиться. А 28 марта она почему-то сообщила следователю ВЧК, что взяла с собой в поездку младшую сестру – девочку 15 лет, тогда как Надежде в ту пору было примерно 22 года. Точно уже не девочка-подросток.

В это время во Владивосток прибыло американское транспортное судно «Шеридан». Капитан согласился взять Бочкарёву на борт. Ей сообщили, что с ней в Америку отправятся восемь русских офицеров. Среди них случайно оказался и её бывший адъютант – Л. Г. Филиппов. Она попросила консула, чтобы он разрешил поручику стать её помощником. Разрешение было получено. Она пошла переодеваться в платье «под англичанку». В целом всё обошлось благополучно, и 18 апреля 1918 года она впервые покинула русскую землю. Америка ей представлялась сказочной страной.

«Бочкарёва, – как отмечает С. В Дроков в предисловии к русскому изданию книги „Яшка“, – ступила на американскую землю 13 мая 1918 года». Многие русскоязычные эмиграционные издания посвятили ей свои публикации с фотографиями из военного прошлого поручика Бочкарёвой. Например, историк С. Дроков приводит цитату из нью-йоркской газеты «Русский голос» от 25 мая 1918 года, где Мария Леонтьевна отмечает, что ей тяжело вспоминать о созданном ею женском формировании, поскольку после сражения с германцами «трусость обуяла большинство в батальоне». Судя по содержанию цитаты, эта её оценка относится к оставшимся в живых доброволицам после июльского боя под Крево. И прозвучала она впервые на американской земле.

Правда, в протоколах допросов она чекистам ничего не сказала о работе над книгой «Яшка», а, судя по тексту протоколов, предпочла это время пребывания в Америке обозначить как лечение «месяца полтора» в госпитале.

При этом в интервью журналистке «Ивнинг мейл» Р. Дорр сама Мария Бочкарёва открыто заявила, что ей «нужны деньги, много денег, 50 000!.. В Петрограде, в больницах, страдают 30 женщин-инвалидов… Для них мне нужны эти деньги!». С какой целью Мария Леонтьевна исказила истину, нам неизвестно. Ведь, как она сама вспоминала, эти увечные доброволицы находились в то время в деревне Тутальская, где жили её родители.

«О цели своего визита, – отмечает С. Дроков, – Бочкарёва говорила как о деле чрезвычайной важности». Как сегодня известно, никакими полномочиями её никто не наделял. Но тогда непонятно другое. Каким образом она получала доступ в кабинеты высоких должностных лиц Америки и Британии, включая американского президента и английского короля? Обычно ссылаются на помощь суфражисток этих стран. Однако вряд ли их влияние было столь сильно на высших этажах власти. Более того, борцы за женские права даже в странах демократии считались возмутителями спокойствия и своими акциями доставляли немало головной боли власть имущим. Можно допустить, что интерес в этих встречах заключался в том, чтобы своими глазами увидеть такую необычную женщину в чине офицера. Конечно, в то время это считалось редкостью, но предположить, что сразу все представители высшей власти и первые лица пожелали таких встреч, согласимся, выглядит фантастично.

В американской столице Мария Леонтьевна посетила русского посла Б. А. Бахметьева (Бахметева). Позже на допросе в ВЧК не скрыла она и своего конфуза на встрече с послом, который её расспрашивал о ситуации на родине. Выслушав её, он сказал, что, даже живя в Америке, он знает больше, чем она, только что приехавшая из России.

Эта жесткая оценка русского дипломата лишний раз подчёркивает тот факт, что не могла неграмотная, неопытная и неподготовленная должным образом сибирская крестьянка оказаться особо доверенным лицом и посланником белогвардейской верхушки во главе с генералом Корниловым. Об этом же, хотя и косвенно, свидетельствует то обстоятельство, что поручик Бочкарёва оказалась в зарубежной поезде без какой-либо материальной поддержки.

Кстати, посол Бахметев всё-таки оказал материальную помощь и поручику Бочкарёвой, выдав ей аванс в размере 8 долларов 75 центов, о чём сохранилась запись в книге расходов посольства от 14 июня 1918 года.

Видимо, в то время Мария Леонтьевна испытывала острую нужду в деньгах, раз обратилась с просьбой о выделении столь незначительной суммы.

Из четырёх опубликованных протоколов допросов поручика Бочкарёвой следователями ВЧК только в протоколе № 4 от 5 апреля 1920 года ей задавались конкретные вопросы, связанные с её поездкой в Америку и Британию весной – летом 1918 года. Достаточно подробные ответы женщины-офицера отражены в протоколе.

Она указала, что была приглашена к президенту Америки «в праздник революции». Очевидно, она имела в виду День независимости США, который празднуется ежегодно 4 июля. Фактически встреча состоялась 10 июля 1918 года. К тому же никакого обеда не было. Это была протокольная встреча американского президента. Поручик Бочкарёва скрыла от следствия ту часть своей беседы с президентом Вильсоном, когда она на коленях и со слезами на глазах «стала умолять о помощи, продовольствии, высылке войск союзников против большевиков… Президент заверил её в этом». Об этом факте написал в своём предисловии к книге «Яшка» историк С. Дроков, сославшись на 8-й том книги Рэя Бейкера «Вудро Вильсон. Жизнь и письма». Это был завершающий том издания, вышедший в свет в 1939 году. «В конце концов короткая встреча в Белом доме, – отмечалось в издании, – завершилась к всеобщему облегчению».

Накануне встречи с президентом она встречалась с госсекретарём Робертом Лансингом и министром обороны Ньютоном Д. Бейкером. А вот кто организовал эти встречи и с какой целью они проводились, до наших дней остаётся под покровом тайны.

Необходимо отметить ещё одно удивительное совпадение. Турне Марии Бочкарёвой совпало с разработкой американской версии нового миропорядка после окончания Первой мировой войны. В январе 1918 года 28-й президент США Вудро Вильсон представил на рассмотрение Конгресса проект будущего мирного договора, который включал в себя 14 пунктов с изложением его видения нового послевоенного миропорядка. Пункт 6 был полностью посвящён России.

Поэтому, когда 10 июля 1918 года она на коленях умоляла Вильсона отправить американские войска в Советскую Россию, они уже находились на Русском Севере. В марте того года в Мурманске уже высадились подразделения американских, британских и французских войск при поддержке боевых кораблей этих же стран. С мая 1918 года объединённые силы интервентов находились под британским командованием.

Из Америки поручик Бочкарёва направилась в Англию. С её слов, это произошло через две недели после приёма у Вильсона. Иными словами, в путь она отправилась из Нью-Йорка на пароходе примерно 24–25 июля 1918 года. Когда точно и в какой именно английский порт она прибыла в августе 1918 года, неизвестно. Остались неизвестными беседы Марии с английским военным министром У. Черчиллем. Этому поспособствовала Э. Панкхёрст. Кстати, о встрече с «английской подругой» Мария Леонтьевна ничего не вспоминала. Кроме как то, что жила в Лондоне на её деньги.

Приём у английского короля Георга V состоялся в середине августа 1918 года. Мария Леонтьевна приехала во дворец вместе с переводчиком. Она отметила внешнюю схожесть короля с бывшем императором Николаем II, что неудивительно, поскольку они были родственниками.

В ходе пятиминутной встречи они обменялись комплиментами. Вряд ли крестьянка из Сибири смогла оценить оказанные ей поистине королевские почести. Георг V предложил простолюдинке присесть. Не знала она, что в присутствии короля могли сидеть лишь лица королевской крови и другие монархи, приглашённые им на приём. Король ей сообщил печальную новость о гибели генерала Корнилова. Это неожиданное известие вызвало некоторую растерянность фронтовички-доброволицы, после чего она заявила, что не знает, кому теперь можно доверять. При этом она в очередной раз, с её слов, заявила королю, что «в Гражданскую войну я воевать не думаю».

Георг V на это заявление отреагировал по-королевски. Он подчеркнул то, что она является русским офицером и её прямым долгом является возвращение в Россию. Он распорядился, чтобы на британском корабле, отправлявшемся через 4 дня в Архангельск, ей выделили отдельную каюту. Русский посол в Британии назначил ей офицера в качестве адъютанта. По удивительному совпадению им вновь оказался поручик Филиппов. Оставили ей и переводчика. Иными словами, на момент пребывания в Лондоне поручик Бочкарёва уже знала, что в Архангельске с марта 1918 года находились британские войска, которые составляли Силы поддержки Северной России (СПСР).

В марте 1918 года возникла угроза германского захвата русских северных территорий. Более того, сама Германия своими действиями подтвердила такие опасения, захватив в апреле 1918 года Финляндию. Германо-финская угроза для Русского Севера после Брест-Литовского договора стала реальностью. Этой ситуацией воспользовались бывшие союзники России. Ещё 23 февраля 1918 года руководитель военной миссии Франции генерал Ниссель направил по этому поводу официальную ноту Советскому правительству. В тот же день ЦК РКП(б) её рассмотрел и решил: военно-политическое сотрудничество отклонить, а военно-техническую помощь принять на оговоренных условиях. Глава Советского государства В. И. Ленин эту позицию поддержал.

Однако Л. Д. Троцкий, будучи наркомом иностранных дел, в своём распоряжении в адрес Мурманского совета указал на необходимость заключения соглашений с прежними союзниками в целях организации обороны от германцев территории северного края, и в первую очередь портовых городов и Мурманской железной дороги.

С марта 1918 года по февраль 1920 года фактически власть на Русском Севере принадлежала белогвардейцам и интервентам. В результате 2 августа, за три с лишним недели до приезда поручика Бочкарёвой, Архангельск был полностью захвачен интервентами и белогвардейцами. Было создано Верховное управление Северной области (ВУСО). Одновременно сформировался Северный фронт Гражданской войны.

Сформированное в октябре 1918 года Временное правительство Северной области, спустя время, утратило реальные властные полномочия. Военное командование интервентов всё активнее вмешивалось в русские дела.

Поручик Бочкарёва, отвечая на вопросы следователя ВЧК, указала, что в Архангельск прибыла 27 августа 1918 года, а 28 августа она уже выступала на митинге на Соборной площади, призывая горожан присоединяться к войскам интервентов. В этой связи надо признать, что до сих пор достоверно неизвестно, когда точно и на каком именно судне прибыла в Архангельск Мария Леонтьевна.

19 ноября 1918 года в Архангельск прибыл генерал В. В. Марушевский, временно принявший должность генерал-губернатора и командующего войсками Северной области.

Для последнего начальника Генерального штаба русской армии во время правления Временного правительства такое назначение многие тогда посчитали понижением по службе.

С апреля 1919 года власти и армия Русского Севера перешли в подчинение Верховного правителя России адмирала А. В. Колчака.

Усилиями генерала Марушевского удалось навести некоторый порядок в русских войсках. Всех офицеров, прошедших регистрацию, распределили по боевым частям и подразделениям.

Именно в это время решительных перемен к нему обратилась поручик Бочкарёва с предложением о формировании женского батальона. И с этого момента её военная карьера зашла в тупик. Позже генерал в своих мемуарах отмечал следующее.

Для пояснения своих действий по восстановлению порядка в подчинённых войсках он на конкретном примере писал: «Укажу на г-жу Бочкарёву, которая явилась ко мне в офицерских погонах и в форме кавказского образца. Ее сопровождал рослый, бравый офицер, которого она представила мне как своего адъютанта. Нечего и говорить, что результатом этого визита был мой приказ о немедленном снятии военной формы с этой женщины и о назначении ее адъютанта в одну из рот в Пинеге».

В книге Пикуля изложено его авторское видение причин и последствий конфликта, возникшего между генералом Марушевским и поручиком Бочкарёвой. Долгие годы в текстах, связанных с упоминанием Марии Бочкарёвой, делались купюры. Не обошла своим вниманием цензура и произведение Пикуля. В большинстве советских изданий этой книги в местах, где автор рассказывал что-либо о Бочкарёвой, стоят привычные многоточия. Только в последние годы стали переиздаваться книги Пикуля без изъятий.

В романе-хронике В. Пикуля «Из тупика» в качестве адъютанта Бочкарёвой появился литературный персонаж – сотник конвоя его императорского величества Джиашвили. Его по сюжету романа генерал Марушевский отправляет рядовым на фронт.

Но, как известно, должность адъютанта исполнял поручик Л. Г. Филиппов. Именно он 10 июля 1917 года под Крево вынес из-под огня противника контуженную Марию Леонтьевну, чем спас ей жизнь. Позже он сопровождал её в поездке за границу. В октябре 1919 года он оказался на Северном фронте и погиб в бою.

На другой день по прибытии, рассказывая на митинге о своём вкладе в интервенцию на Русском Севере, поручик Бочкарёва сообщила: «Я стою во главе всех союзнических сил, именно я привела союзников спасать Россию, союзники хотели произвести меня в генералы…» Затем она принялась поносить русских мужчин-офицеров… Северянки в её батальон не пошли.

М. Лощилов приводит одно из донесений из волостей Шенкурского уезда, в котором сообщалось: «Крестьяне о митингах Бочкарёвой отзываются неодобрительно и говорят, что если она явится вторично, то ее убьют…»

Речь идёт не только о генерале Марушевском. У него на этот счёт была своя позиция. Поэтому военачальник публично выступил против таких начинаний и призвал саму Бочкарёву снять военный мундир. Дело дошло до скандала, в который вмешалось британское военное командование. Через несколько дней в январе 1919 года публично сообщили, что поручик Бочкарёва состоит в резерве чинов. Иными словами, подчеркнули, что в её услугах армия Русского Севера не нуждается.

Не так давно архангельский краевед и блогер Сергей Некрасов случайно обнаружил ещё одну неизвестную фотографию поручика Бочкарёвой. На снимке, размещённом на сайте Imperial War Museums, изображена Мария Леонтьевна на английском корабле, который направлялся из Англии в Архангельск. В проходе на палубе запечатлена женщина очень полного телосложения, одетая в бекешу кавказского образца и с форменной фуражкой на голове. Модная дамская сумочка, надетая через плечо, выглядит необычно на этой фигуре в военной форме. Правой рукой она опирается на трость.

Разочаровавшись в службе на Севере, она решила перебраться в Сибирь и предложить свои услуги адмиралу Колчаку. Такая перспектива всех устроила, хотя её реализация была возможна лишь в летнюю навигацию 1919 года. До этого морской и речной участки пути были не судоходны.

Удивительным образом она нигде не упомянула, как именно она жила все эти семь месяцев на Севере. Например, такой простой вопрос: в каких деньгах она получала свой оклад 750 рублей? Вопрос не праздный, поскольку в то время в Северной области в ходу были царские деньги, деньги бывшего Временного правительства и местные деньги. Последние официально выпускались Архангельским отделением госбанка в виде бонов (чеков) достоинством 3, 5, 10 и 25 рублей. И внешне, даже по цвету, они были вполне похожи на обычные деньги. На 25-рублёвой купюре были изображены на фоне льдов белый медведь и морж. Поэтому архангельские деньги, пущенные в оборот с 7 мая 1918 года, в народе называли «моржовками».

В июле 1919 года ей стало известно о готовившейся морской экспедиции в Сибирь. Возможные опасности арктического морского перехода, конечно же, не испугали Яшку. Она обратилась к генералу Миллеру с просьбой об отправке её в армию Колчака. Формальных препятствий к тому не было, поскольку русская армия Северной области находилась в прямом подчинении Верховного правителя России. Ей бесплатно выделили каюту на пароходе и выплатили пособие в размере 1000 рублей.

Эта необычная экспедиция во многих своих деталях сохраняла завесу тайны. Имелись и скрытые цели Карской экспедиции. Помимо военных грузов, там было 100 пассажиров из числа военных, направлявшихся в Сибирь. Вместе с ней к адмиралу Колчаку направлялись три генерала, 22 штаб- и 75 обер-офицеров.

Взгляды на жизнь поручика Бочкарёвой, поддержавшей власть омского правителя, не совпадали с мнением её родственников, ориентированных на советскую власть. Несколько дней пребывания в Томске, как она потом сообщила следователю 5 апреля 1920 года, её убедили в ошибочности позиции в поддержку белых. Об этом она и рассказала под протокол, что «теперь я поняла, что я глубоко ошибалась и поэтому я поеду в Омск к Колчаку и буду просить, чтобы дал мне от военной службы отставку совсем и пенсию».

В штабе Колчака в Омске она доложила дежурному генералу о цели своего приезда. Тот пообещал доложить о её просьбе адмиралу. Колчак приказал ей прибыть к нему домой в полдень в воскресенье 10 ноября. Так, со слов Бочкарёвой, записано в протоколе допроса № 4 от 5 апреля 1920 года. Однако если полистать календарь на 1919 год, то выяснится, что 10 ноября приходилось на понедельник. Почему в рабочий день Колчак пригласил её к себе домой, а не в штаб или в служебный кабинет, непонятно.

На встрече с Верховным правителем, которая, судя по всему, носила полуофициальный характер, как позже вспоминала Мария Леонтьевна, присутствовал генерал Голицын. И это было логично, поскольку генерал-лейтенант В. В. Голицын с июня 1919 года состоял начальником всех добровольческих формирований в армии Колчака.

Получается, что адмирал заранее определился с тем, что он предложит поручику Бочкарёвой. Так всё и произошло на самом деле. «Вы просите отставку, – сказал Верховный правитель, – но такие люди, как вы, сейчас необходимо нужны. Я вам поручаю сформировать добровольческий женский санитарный отряд (1-й женский добровольческий санитарный отряд имени поручика Бочкарёвой)». Мария Леонтьевна без возражений и долгих раздумий это предложение приняла. И работа закипела.

Она увидела новую перспективу в своей военной службе на благо белого дела. Да и тщеславие её потешили, поскольку отряд получил имя поручика Бочкарёвой.

Кстати, всё это на первом же допросе подметил и следователь Особого отделения Реввоенсовета 5-й армии Пидобер. В своём заключении, записанном в конце протокола допроса № 1, он отметил, что «б[ывший] поручик Бочкарёва не изменила (хотя она убеждает в противном) своих убеждений и веры в белое правительство».

«Эту работу я вела всего пять дней до эвакуации Омска, – рассказывала она позже следователю, – но сознаюсь, за эти дни я наклеила объявлений несметное количество по всем заборам „сибирской столицы“ и раза два выступала с призывом идти в добровольческий санитарный отряд».

В санитарный отряд записались, с её слов, 170 женщин и 30 мужчин. Отряд был военизированным добровольческим формированием армии Колчака, поэтому и на все виды довольствия отряд был зачислен в добровольческую дружину Святого Креста и Зеленого Знамени.

Но в середине ноября ей было уже не до дружинников. Белые войска потерпели поражение, и 15 ноября Красная армия практически без боя заняла Омск.

Столкнувшись с полным безразличием к её судьбе и к судьбам тех людей, которые ей поверили и пошли за ней, она вновь стала требовать отставки и пенсии. Но генералам уже было не до неё. Они спасались бегством.

Поняв это, Мария Леонтьевна повернула назад и через несколько дней была уже в Томске.

После установления советской власти в Томске она отправилась к новому городскому коменданту, сдала ему своё оружие и рассказала всё о себе, а также о том, что она делала в армии Колчака. Она предлагала свои услуги советской власти. Однако комендант заявил, что в её помощи не нуждается.

Ночью 25 декабря 1919 года на площади у собора оказалась и Мария Леонтьевна. Задержали её в 2 часа ночи за то, что у неё не было пропуска на хождение по городу ночью. Ей же пришлось провести сутки в арестном помещении комендатуры. Затем её отправили в следственную комиссию. Судя по всему, здесь ей объявили об аресте, допросили и отправили в томскую тюрьму.

В книге воспоминаний «Яшка» Мария Бочкарёва указала, что о большевиках она впервые узнала в мае 1917 года. С той поры Мария Леонтьевна большевикам не доверяла, а позже не признавала и установленную ими советскую власть.

Взглядов своих она не скрывала. Против большевиков, Советов и комитетов выступала открыто, за что не раз была бита революционными солдатами и красногвардейцами.

Даже того, что она сама о себе и своих взглядах рассказала на допросах, оказалось достаточно, чтобы признать её врагом советской власти. «Виновной перед советской республикой себя признаю, – заявила в начале апреля 1920 года Мария Леонтьевна военному следователю Особого отдела ВЧК Поболотину. – В том, что я сочувствовала Колчаку и белым и формировала добровольческий женский санитарный отряд, выступала сама с агитацией и не препятствовала пользоваться моей фамилией как средством агитации для добровольческих формирований».

Военный следователь Особого отдела ВЧК при 5-й армии в своём заключении по уголовному делу бывшего поручика Бочкарёвой от 17 апреля 1920 года, изложив все пункты обвинения и указав, что вина её доказана, делает неожиданный вывод. Он предлагает передать Бочкарёву «на распоряжение начальника Особого отдела ВЧК при 5-й армии».

Четыре дня спустя уголовное дело № 796 рассмотрела следственная комиссия при Особом отделе 5-й армии. Были выделены три основных пункта обвинения гражданки Бочкарёвой: добровольная служба в армии Колчака, формирование женских батальонов и вражда к РСФСР.

Следственная комиссия постановила: «Для большей информации дело вместе с личностью обвиняемой направить в Особый отдел ВЧК в г. Москву».

В период с 21 апреля по 15 мая 1920 года Мария Леонтьевна пребывала в ожидании отправки для дальнейших следственных действий в центральном аппарате Особого отдела ВЧК.

В тюрьме она переболела тифом. Сама Бочкарёва сообщала, что после ареста она находилась в томской тюрьме, а затем её перевели в красноярскую тюрьму.

Почему уголовным делом Бочкарёвой занимался Особый отдел 5-й армии, а не томские чекисты по месту её жительства? Известно, что организация особых отделов ВЧК была начата с 1919 года. Эта структура предназначалась для борьбы с контрреволюцией и шпионажем в Красной армии, а также для контроля работы по всем направлениям, связанным с военным ведомством. Другими словами, это были в основном функции военной контрразведки. В этой связи особисты рассматривали дела бывших офицеров армии Колчака, враждебно настроенных против советской власти. 11 января 1920 года первый заместитель начальника Особого отдела ВЧК И. П. Павлуновский был назначен в помощь местным чекистам полномочным представителем ВЧК в Сибири. Дзержинский наделил его самыми широкими полномочиями.

Иван Петрович Павлуновский в годы Первой мировой войны участвовал в боях на Западном фронте. В 1917 году пребывал в чине подпоручика гвардии. Одновременно состоял в большевистской организации. В августе 1918 года переведён из Красной армии на службу в ЧК. Через год он уже занимал пост зам. начальника управления Особого отдела ВЧК. В качестве полномочного представителя ВЧК (далее – ПП ВЧК) он прибыл в Омск 20 марта 1920 года (по другим сведениям – в первой половине марта).

Постановлением Политбюро ЦК РКП(б) от 13 января 1920 года смертная казнь в РСФСР была в очередной раз отменена с 1 февраля того же года. Все дела, по которым предусматривалась высшая мера наказания, предписывалось передать в Ревтрибунал. Через четыре дня было принято постановление ВЦИК и СНК об отмене применения высшей меры наказания.

За четыре с половиной месяца, что Мария Леонтьевна находилась под арестом, перечень пунктов в списке её обвинений расширился. Вина её была определена на основании её же собственных показаний на допросах, которые порой включали ошибочные сведения и неточности. Истинные мотивы для внесудебного вынесения решения о высшей мере наказания теперь вряд ли уже возможно установить.

Фактом остаётся лишь то, что 15 мая 1920 года полпред ВЧК Павлуновский, не вникая в суть уголовного дела, на постановлении следователя Поболотина наложил свою краткую резолюцию: «Бочкарёву Марию Леонтьевну – расстрелять».

Рядом с резолюцией полпреда ВЧК Павлуновского есть ещё одна подпись ответственного сотрудника. Из Петрограда на укрепление чекистских кадров Сибири вместе с Павлуновским прибыл И. Я. Шимановский. Именно Исаак Шимановский в свои 24 года занимавший пост начальника Особого отдела СибЧК, взял грех на свою душу и поставил свою подпись под резолюцией главного сибирского палача о расстреле Марии Леонтьевны Бочкарёвой.

На обложке уголовного дела Бочкарёвой кто-то из сотрудников синим карандашом написал: «Исполнено пост. 16 мая». По чекистской практике тех лет подобная пометка обычно означала, что в этот день приговор был приведён в исполнение.

Есть и другие версии гибели М. Л. Бочкарёвой. По одной из них, к этому могла быть причастна жена Павлуновского – М. Ю. Дзелтынь. В ту пору она была секретарём полпредства ВЧК и руководила шифровальным отделением. В некоторых публикациях отмечается, что она нередко принимала участие в допросах, пытках и расстрелах заключённых. Предполагалось, что она могла принять участие в расстреле поручика Бочкарёвой. Латышка в чекистской форме была всего на год старше Марии, но уже имела опыт расправ над врагами революции.

Ситуация стала ещё более запутанной после того, как в 1992 году был опубликован документ о посмертной реабилитации Марии Леонтьевны Бочкарёвой. В нём также отмечалось, что нет достоверных фактов, подтверждающих приведение в исполнение расстрельного приговора.

К сожалению, заключение прокурора о реабилитации Марии Леонтьевны содержит немало неточностей и даже ошибок. Например, ошибочно указан как место её рождения г. Томск. В числе родственников названа только младшая сестра, оставшаяся в 1918 году в Америке. Две старших сестры не упомянуты. В текст прокурорского заключения перекочевало ошибочное утверждение о том, что она награждена Георгиевскими крестами четырёх степеней.

Не удалось установить место расстрела и захоронения Марии Бочкарёвой в Красноярске.

Основная интрига заключается в ответе на вопрос, состоялся ли 16 мая 1920 года расстрел бывшего поручика армии адмирала Колчака Марии Леонтьевны Бочкарёвой в Красноярске, или же ей удалось каким-то счастливым образом остаться в живых?

Версию о том, что Мария Леонтьевна спаслась от расстрела, активно отстаивает историк С. Дроков. Он уже несколько лет на разных исторических форумах и в своих публикациях о Марии Бочкарёвой обещает обнародовать имеющиеся у него доказательства этого факта, но, к сожалению, дальше обещаний дело не идёт.

Нет, конечно, нельзя утверждать, что Сергей Владимирович вообще ничего не публиковал по этому вопросу. Так, в 2010 году на сайте журнала «Русская история» появилась публикация С. В. Дрокова «Мария Бочкарёва: краткий биографический очерк русского воина» (далее – очерк), которая вошла во 2-й выпуск «Русского исторического сборника». Текст начинался с интригующей бытовой зарисовки из столичной жизни конца 1950-х годов. Всё происходит в московском троллейбусе. Вошедшая пожилая женщина начинает вспоминать жизнь до революции. На вопрос других пассажиров о том, откуда она всё это знает, незнакомка представляется Бочкарёвой.

Давайте порассуждаем, что же читатель узнал из опубликованного эпизода. Описана ситуация, возможно, имевшая место в московском троллейбусе в период хрущевской оттепели конца 1950-х годов. Скорее всего, речь идет о весеннем, либо осеннем периоде времени, поскольку женщина одета в пальто. Ни даты, ни года, ни времени суток не указано. Из маршрута неназванного троллейбуса понятно лишь одно, что он доехал до своей конечной остановки. Где она располагалась – неизвестно. В какой связи неизвестная женщина вспомнила про 1917 год – непонятно. С какой стати неизвестная вдруг представилась Бочкарёвой?

В советское время о ней практически ничего не было известно. Однако этот эпизод, конечно, неспроста использован в качестве зачина биографического очерка о Марии Леонтьевне. Приведённое описание предполагает, что оно сделано участником или очевидцем, который находился среди пассажиров этого троллейбуса. И далее пересказанный очевидцем эпизод становится еще большей загадкой, поскольку историк С. В. Дроков приводит ссылку на интервью кандидата исторических наук, старшего научного сотрудника из Института российской истории РАН В. И. Миллера, указав, что оно хранится в личном архиве автора. Иными словами, сообщается о том, что это интервью имеется у Сергея Владимировича, хотя и непонятно, в каком виде – письменный вариант, аудио- или видеозапись. Нет ясности и в том, кто брал это интервью, с какой целью, было ли оно где-то опубликовано, и если да, то в каком издании.

Известный историк В. И. Миллер, работавший с 1962 по 1995 год в стенах академического института истории (ИИ АН СССР и ИРИ РАН), к сожалению, ушёл из жизни в 1995 году. На наш взгляд, не мог Виктор Иосифович как историк в такой форме описать событие, претендующее на своё историческое значение.

В логическую цепочку рассуждений историка С. Дрокова о том, что Марии Бочкарёвой в мае 1920 года удалось избежать смертной казни, вполне вписывается и другой эпизод, также вышедший из-под его пера. С разной степенью подробностей такая информация присутствовала в нескольких публикациях этого историка. Этим же эпизодом завершается уже упоминавшийся её краткий биографический очерк. В этом случае речь идёт о том, что её спас Дон Левин.

Упоминается мандат за подписью Ленина, якобы выданный американскому журналисту И. Дон Левину для «путешествия» по Сибири. Найти какую-либо информацию об оформлении мандата за подписью Ленина на имя американского журналиста Дон Левина не удалось. Трудно предположить, что такой документ, да ещё с какими-то особыми полномочиями могли выдать американцу после того, как Ленин даже не принял его лично, а лишь ответил письменно на подготовленные Дон Левином вопросы для публикации в газете «The Chicago Daily News».

Далее в очерке утверждается, что, имея такой документ на руках, американец пытался разыскать Бочкарёву. Каким образом и где он вёл свой поиск, не указано. А ведь с момента их последней встречи в Америке летом 1918 года Мария Леонтьевна много где успела побывать: в Англии, на Русском Севере, в Томске и в Омске. Кто мог его информировать о маршрутах передвижения поручика Бочкарёвой? К тому же до 20 декабря 1919 года все её пути пролегали исключительно по территориям, занятым белогвардейцами. В этом случае мандат от Ленина был не только не нужен американскому журналисту, но и опасен для его собственной жизни, попади он в поле зрения белой контрразведки.

Чтобы вызволить её из застенков ВЧК, его условный мандат должен был включать соответствующие полномочия, которые по существовавшей тогда практике должен был подтвердить Дзержинский, являвшийся прямым начальником для всех чекистов. К тому же в документе, видимо, должна была быть указана именно М. Л. Бочкарёва персонально. Но всё это является нашими предположениями, вытекающими из логики событий, описанных С. Дроковым в данном эпизоде, якобы взятом из биографии Марии Бочкарёвой. Никаких документальных подтверждений при этом не приводится.

Далее, по версии С. Дрокова, Дон Левин и Бочкарёва каким-то образом вместе покинули советскую территорию и оказались в Китае. Затем они, опять же вместе, отправились в город Харбин. В этом городе в те годы было немало бывших подданных Российской империи и белогвардейцев. В начале 1920-х годов в этом переполненном беженцами городе жизнь была тяжёлая. Белоэмигранты стремились найти работу на КВЖД, поскольку работавшие там получали ещё и жильё от дороги. Здесь, со слов С. Дрокова, Мария Леонтьевна встретила своего однополчанина-вдовца. Речь могла бы идти о её сослуживце по 28-му пехотному Полоцкому полку, поскольку в других полках она не служила. Был ли однополчанин офицером или нижним чином, неизвестно. Затем он стал её супругом – в законном или гражданском браке (не уточняется). Выйдя замуж, она сменила фамилию Бочкарёва на неназванную фамилию мужа. Свою материнскую любовь она отдала сыновьям мужа от предыдущего брака. Дети погибли на фронтах Великой Отечественной войны. Сколько было мальчиков и какого они были возраста, не уточняется.

В очерке указывается, что до 1927 года семья проживала на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД). Затем русская семья якобы была депортирована в Советскую Россию.

Известно, что в 1924 году СССР и Китайская Республика подписали договор о совместном использовании КВЖД. С этого времени здесь могли работать только советские и китайские граждане. Поскольку С. Дроков указывает, что Бочкарёва вместе с семьёй проживала на КВЖД до 1927 года, значит, все они уже имели советское гражданство.

В очерке неточно указана дата депортации советских граждан. На самом деле все советские служащие КВЖД были высланы из Китая 22 октября 1928 года.

Осенью 1919 года американский журналист Дон Левин действительно находился в Советской России. С его слов, он прибыл в Москву в сентябре и у него были совершенно иные планы, чем поиск Марии Бочкарёвой. У корреспондента было задание от редакции газеты «The Chicago Daily News» о подготовке и публикации интервью с главой Советского государства В. И. Лениным. Как известно, ответы на свои пять вопросов журналист получил от Ленина 5 октября в письменном виде и к тому же на английском языке. Ленинские ответы были опубликованы в названной чикагской газете в номере 257 от 27 октября 1919 года.

Все вопросы, кроме четвёртого, касались международной жизни и внешней политики РСФСР. А вот четвёртый вопрос носил провокационный характер. Американец еврейского происхождения, к тому же выходец из подданных Российской империи, спрашивал о готовности Советского правительства доказать, что оно представляет интересы большинства русского народа. Возможно, именно поэтому председатель СНК отказал Дон Левину в личной встрече. И мандат какой-либо ему вряд ли подписал бы после такого вопроса с антисоветским намёком.

Но, помимо этой важной задачи, у Дон Левина был другой журналистский интерес. И он тоже совершенно не касался поиска Марии Бочкарёвой. Речь шла о выяснении судьбы царской семьи. В октябре 1919 года ему сопутствовала журналистская удача. Неизвестно, при чьей поддержке в советском руководстве и по чьим рекомендациям, но ему удалось наладить контакт с профессорами М. Н. Петровским и В. Н. Сторожевым, от которых он получил не только устные сведения, но и копии разных документов, касавшихся жизни и судьбы арестованной царской семьи. В то время за рубежом предполагали, что большевики уже казнили бывшего императора Николая II. Но остальные члены царской семьи, как считалось, были живы и оставались под арестом.

Без разрешения или рекомендации кого-то из высшего партийного руководства американский журналист вряд ли смог бы встречаться с профессором Покровским, занимавшим с 1918 года и до конца своей жизни пост заместителя наркома просвещения. Ленин с большим уважением относился к Покровскому как к учёному-историку и советнику по вопросам марксизма. Вряд ли бы тот стал по своей инициативе делиться государственными секретами с иностранцем, подкрепляя слова копиями документов. Кто-то на самом верху большевистской власти должен был санкционировать утечку информации о судьбе царской семьи. Удивительным образом американцу удалось узнать секретные на тот момент сведения о расстреле царской семьи и даже получить копии некоторых документов. Это была сенсация. И 5 ноября 1919 года он отправил в редакцию чикагской газеты телеграмму, в которой сообщил о том, что царь и все члены царской семьи были казнены ночью 17 июля 1918 года, а затем их тела были сожжены. После такой публикации ему надо было срочно покидать РСФСР. Вместе с собранными им копиями документов, относящимися к судьбе царской семьи. В ноябре 1919 года он уже был в Копенгагене, а оттуда отправился в Америку. В Нью-Йорк Дон Левин прибыл 23 декабря 1919 года. Иными словами, на момент ареста поручика Бочкарёвой соавтор «Яшки» был в Америке. Достоверно известно, что с конца ноября 1919 по конец июля 1923 года американского журналиста Исаака Дон Левина на советской территории не было. Так что версия С. Дрокова является не более чем его авторским предположением, не подтверждённым фактами и документами.

В ряду событий и фактов важное значение имеет мемориальная составляющая исторической памяти, которая изучает памятники и памятные знаки, посвящённые историческим личностям прошлого. В последние годы активизировалась работа историков и краеведов на местах, где когда-то бывала Мария Бочкарёва, воевала или присутствовала в какие-то периоды своей жизни. Для сохранения памяти о ней, как правило, по инициативе на местах, устанавливаются памятники, создаются мини-мемориальные комплексы или увековечивают память о ней на памятных знаках и досках. С их помощью формируется символическое восприятие прошлых событий и их участников, а также создаются локальные места памяти в публичной истории. Со временем реальные образы личностей в истории на основе достоверных исторических фактов постепенно трансформируются в некие исторические мифы. Но в любом случае, на наш взгляд, даже в этих мифах всегда должны проявляться образы, содержащие реальные черты личности и опирающиеся на биографические факты из жизни этого человека.

В конце октября 2016 года еженедельник «Томские новости» рассказал об установке по инициативе группы активистов в селе Новокусково Томской области памятного камня из красного гранита, привезённого с Урала. На ней изображена Мария Бочкарёва в военной форме. Здесь же размещена краткая информация о ней. В том же году с инициативой установить памятник Марии Бочкарёвой в Красноярске выступили историки и краеведы из Красноярска и соседнего Лесосибирска. Город выбран неслучайно. Считается, что бывший поручик из женщин-доброволиц была расстреляна 16 мая 1920 года, скорее всего, в тюрьме этого города. Сообщалось, что было решено сначала разыскать все хранящиеся в местных архивах документы о Марии Леонтьевне Бочкарёвой, а уже затем решать вопрос об установлении памятного знака либо мемориальной таблички.

Сравнительно недавно, в августе 2018 года очередной памятник открыли на малой родине Марии Бочкарёвой в селе Воскресенском на Вологодчине. Специалисты Вологодского областного госархива считают, что на самом деле Мария Леонтьевна родилась в деревне Никульской Пунемской волости. Иными словами, совсем не в том месте, что она указала в книге воспоминаний «Яшка». Поэтому памятник ей открыли на малой родине – в селе Воскресенском, к которому теперь примыкает деревня Никульская Вожегодского района. Всё прошло торжественно, с воинским салютом. Но вот незадача. Опять увековечили историческую неточность, связанную с её наградами. На памятнике выбиты четыре степени Георгиевских крестов. Выступавшие отмечали, что она – единственный полный георгиевский кавалер среди женщин-военнослужащих. Досадно, что эта ошибка исказила историческую достоверность её военной биографии.

Кстати, в числе первых об открытии памятника М. Л. Бочкарёвой оперативно сообщила в ежедневной рассылке новостей от 3 августа 2018 года на своём сайте газета «Комсомольская правда». В сообщении корреспондент указал неверные сведения о том, что она является единственной женщиной, ставшей полным георгиевским кавалером. Более того, здесь же была допущена историческая неточность в том, что она командовала батальоном, в октябре 1917 года охранявшим Зимний дворец в Петрограде.

Мемориальные инициативы рождаются не только в России. Впервые об установке памятного знака на месте боев первой женской команды смерти во главе с прапорщиком Бочкарёвой заговорили в день 100-летия того памятного боя доброволиц с германцами. Как известно, это произошло 9–10 июля под Сморгонью – Крево Гродненской области Республики Беларусь.

Стали чаще проводиться выставки, посвящённые жизни и военной службе Марии Бочкарёвой. В музеях городов, где когда-то доводилось ей бывать, появились экспозиции и отдельные стенды, рассказывающие о её необычной судьбе. Заговорили о том, что неплохо бы было отдельно открыть музей, где собрать всё, что могло бы рассказать о героине Первой мировой войны и начальнике женской команды смерти. Однако, на наш взгляд, перед этим целесообразно исправить все неточности и ошибки, исказившие её биографию. Нельзя увековечивать то, что противоречит историческим фактам и искажает представление о жизни героической женщины-поручика.

Даже социальный миф о самостоятельной стремительной карьере Марии Бочкарёвой сам по себе пример неудачный. Этот социальный лифт, созданный когда-то для неё, был ориентирован на конкретного человека, а не являл собой пример для массового или хотя бы группового подражания. Поэтому никому из других доброволиц не удалось повторить её путь и возглавить женское боевое формирование. Впрочем, после разгрома женской команды смерти в первом же бою в этом уже не было смысла.

Книги о Марии Бочкарёвой давно уже стали библиографической редкостью и мало кому доступны в бумажном виде. Конечно, первой среди них книгой стали её рассказы о себе и своей жизни американскому журналисту И. Дон Левину, которые затем им были подготовлены к печати. Книга «Яшка» вышла в 1919 году на английском языке практически одновременно в Нью-Йорке и в Лондоне. Принято считать это издание первой прижизненной биографией Марии Леонтьевны, созданной на основе её воспоминаний. В полном объёме книга «Яшка» была переведена на русский язык и выпущена Воениздатом в 2001 году.

Если следовать хронологическому порядку выхода в свет книжных изданий, посвящённых Марии Леонтьевне, то следующей будет небольшое издание на русском языке неустановленного автора под названием «Батальон смерти». Подготовлено оно было эмигрантскими кругами русской колонии в Америке и вышло в 1921 году в Нью-Йорке в серии «Библиотека сенсаций». В книжке всего 32 страницы, на которых в художественной форме рассказано о жизни георгиевского кавалера М. Бочкарёвой. При этом неизвестный писатель воспользовался своим правом на вымысел, поэтому литературный образ женщины-доброволицы изменился до неузнаваемости, включая имя и фамилию. Книжная героиня стала Ниной Мироновой, достигшей на службе в Русской императорской армии чина полковника.

Следующей книжкой, на страницах которой рассказывалось о Марии Бочкарёвой и женских батальонах стала книга известного эмигранта Бориса Солоневича. Она была опубликована на русском языке в столице Аргентины Буэнос-Айресе в 1955 году в жанре исторического романа под названием «Женщина с винтовкой». Повествование идёт от имени георгиевского кавалера поручика Нины Крыловой, одной из оставшихся в живых офицеров женского батальона. Писала она по своим воспоминаниям, сохранившимся записям и дневникам. Поэтому книга читается как роман с документальными вставками реальных воспоминаний участницы тех далёких событий 1917 года.

В 2014 году вышла книга «Батальон смерти» с указанием авторства Марии Бочкарёвой и со вступительной статьёй И. В. Родина. Удивительным образом текст книги полностью повторяет книгу «Яшка», поэтому нет смысла в её аннотации.

В советский период писатель Валентин Пикуль описал несколько эпизодов пребывания поручика Бочкарёвой на британском корабле вместе с английскими интервентами на пути из Англии в Архангельск. Есть в книге эпизод конфликта с генералом Марушевским. Его книга в жанре романа-хроники впервые вышла в двух томах в 1968 году под названием «Из тупика».

Вторую художественную книгу по этой тематике написал Борис Акунин в 2011 году под названием «Батальон ангелов». Содержание книги относится к событиям лета 1917 года и рассказывает об участии в боях против германцев «женского батальона смерти». Однако в главных героях здесь выведен бывший контрразведчик штабс-капитан А. Романов, который является заместителем Бочкарёвой в женском формировании. Присутствует и литературный прообраз адъютанта Бочкарёвой адмиральской дочери Марии Скрыдловой. Правда, в книге «Батальон ангелов» она выведена под именем женщины-солдата Александры Шацкой, а сама Бочкарёва именуется Бочаровой с казарменным прозвищем «Бочка».

В фильмах советского периода кадры с изображениями доброволиц женского батальона присутствовали, как правило, в эпизодах исторических кинолент, показывавших женщин-солдат среди защитников Временного правительства при штурме Зимнего дворца в октябре 1917 года. Лишь сравнительно недавно появились художественные и документальные фильмы, рассказывающие о военной жизни и фронтовой судьбе Марии Бочкарёвой и других женщин-солдат. В 2005 году в жанре документалистики режиссёром О. Дыховичной был снят фильм «Мария Бочкарёва. Зовущая на смерть». Спустя некоторое время на РЕН-ТВ в рубрике «Секретные истории» был показан другой документальный фильм под названием «Женский батальон смерти».

В 2012 году режиссёр Вадим Соколовский приступил к съёмке сериала в жанре военной мелодрамы «Поручик Крылова». Планировалось снять 8 серий фильма по сюжету боевого пути женского батальона смерти Марии Бочкарёвой, в который добровольно вступила гимназистка Нина Крылова, которую играла актриса Екатерина Вилкова. Однако фильм не был завершён.

В середине апреля 2019 года в Томском краеведческом музее прошёл премьерный показ документального фильма «Яшка». Фильм этот необычен тем, что снял его французский режиссёр Джереми Фошу, работающий на французском телеканале.

Фильм вышел на французском языке с субтитрами по-английски. Это означает, что он рассчитан на зарубежного зрителя. Съёмки проводились в Томске в краеведческом музее и в селе Ново-Кусково.

Однако наиболее значимым событием, рассказывающим об участии женщин-солдат в Первой мировой войне, стал выход на экраны кинофильма «БатальонЪ». Кинолента повествует о судьбе прапорщика Марии Бочкарёвой и её женской команды смерти, часто неофициально называемой «женским батальоном смерти». Фильм органично вписался и дополнил череду мероприятий, посвящённых 100-летию Первой мировой войны.

Как нередко бывает, информационный повод повлёк за собой цепочку разных общественно-региональных инициатив. Своего рода катализатором в данном случае стал кинофильм «БатальонЪ», вышедший на экраны страны в феврале 2015 года.

Кинолента режиссёра Дмитрия Месхиева уносит зрителя к далёким событиям столетней давности. В центре сюжета – «женский батальон смерти» во главе с Марией Бочкарёвой. И в результате женский «БатальонЪ» продолжает маршировать в стороне от дороги реальной ИСТОРИИ.

Конечно, фильм «БатальонЪ» является художественным произведением. Авторы сценария, режиссёр и продюсеры в полной мере реализовали своё право на художественный вымысел и собственную трактовку исторических событий, связанных с личностью доброволицы-командира и сформированной ею Первой женской военной команды смерти Марии Бочкарёвой. На этом фоне как-то уходит в сторону понимание того, что барышни-доброволицы одеты в шинели, а реальные события происходили летом 1917 года. И размещены они в фильме в Петрограде в Инженерном замке, где женское формирование Бочкарёвой никогда не дислоцировалось. Там располагался 1-й Петроградский женский батальон под командованием лейб-гвардии Кексгольмского полка штабс-капитана А. В. Лоскова. А это было совершенно другое женское добровольческое формирование, созданное в полном соответствии с требованиями положения «О формировании воинских частей из женщин-добровольцев». В октябре 1917 года 2-я рота именно этого женского батальона обманным путём была привлечена к защите Зимнего дворца.

Значительная часть показанных в фильме событий оказалась вдали от реальной истории. Приведём ещё несколько примеров неточностей только одного кинодня. На показанном в кинокартине вручении знамени женской команде смерти, реально происходившем 21 июня 1917 года (опять же летом – без шинелей), военного министра А. Керенского не было. Он с 14 июня и до конца месяца вообще отсутствовал в Петрограде. Главнокомандующий войсками Петроградского военного округа генерал П. Половцов в фильме одет в генеральскую шинель, хотя известно, что он предпочитал носить военную форму кавказского образца. В ней он и был на самом деле в тот день при вручении знамен женской команде смерти и отряду инвалидов-добровольцев. А вот зрителей на этом мероприятии было значительно больше, если судить по опубликованным фотографиям того времени. Создатели фильма многократно сэкономили на массовке. И таких отклонений от исторических реалий в киноленте немало. Однако общая патриотическая концепция и героический сюжет фильма в значительной мере сглаживают все эти исторические неточности и несоответствующие действительности детали.

В числе первых зрителей фильм посмотрел В. Путин. По словам пресс-секретаря Д. Пескова, картина президенту понравилась. Позже на встрече со съёмочной группой президент подтвердил своё положительное впечатление от просмотра киноленты. Сам фильм, актеры, режиссёр, продюсеры и другие участники съемочной группы заслуженно получили различные награды во многих номинациях.

Удивительно, но за границей сохраняется интерес к историческим событиям, связанным с судьбой поручика Марии Бочкарёвой и женской команды смерти её имени.

Американским и английским читателям первыми удалось познакомиться в 1919 году с содержанием книги «Яшка», вышедшей на английском языке. Интерес к женскому военному движению в России сохранился в США до наших дней. В апреле 2019 года американский портал Warfare History Network обнародовал рейтинг героических поступков людей, которые коренным образом повлияли и даже изменили ход мировой истории. На первом месте оказался «женский батальон смерти» под командованием Марии Бочкарёвой, принимавший участие в боевых действиях на Западном фронте в годы Первой мировой войны.

Сохраняется интерес к тематике женского военного добровольчества в России в период Первой мировой войны и в странах Европы. Увидела свет в 2014 году книга шведского журналиста Пера Энеруда под названием «Умрём героями», посвященная судьбам двух героических русских женщин – Ларисы Рейснер и Марии Бочкарёвой. Опять же в Швеции в 2018 году вышла книга Анны Ларсдоттер «Женщины на войне». На её страницах указана причина, почему атака «женского батальона смерти» закончилась неудачей. Шведская писательница считает, что женщин-солдат не поддержали солдаты-мужчины, которые были заняты тем, что употребляли обнаруженные во вражеских траншеях запасы спиртного.

Необычная жизнь поручика Бочкарёвой заинтересовала известного голливудского режиссёра Фрэнсиса Лоуренса, который заявил, что займется постановкой байопика с названием «Пять лиц Марии», посвященном судьбе Марии Бочкарёвой. Кстати, термин «байопик» является производным от английского словосочетания biographical picture. Под этим обычно понимается фильм-биография, рассказывающий о судьбе какой-либо известной личности.

Активная работа по уточнению эпизодов из томского периода жизни Марии Бочкарёвой, которая проводится сотрудником областного краеведческого музея Алёной Шафер, дала неожиданные результаты. Век спустя стали выясняться новые неточности и фактические ошибки, допущенные в книге «Яшка». Надо просто сличить текст с сохранившимися документами тех лет.

Так поступила томская исследовательница Алёна Шафер, начавшая пошагово сверять известные факты о жизни Марии Леонтьевны в Томске с сохранившимися архивными сведениями и документами. Ей удалось выявить немало разных неточностей и ошибок в биографическом описании жизни героини Первой мировой войны. Рассказывая об этом в своём интервью журналисту женского сетевого издания «Woman'sDay.ru», Алёна Борисовна отметила, что «в России и даже в родном городе о ней мало кто знает», а также посетовала на то, что «томский период жизни Бочкарёвой мало изучен». Оказалось, что место проживания семьи Фролковых в Томске остаётся неизвестным, поскольку ранее считавшийся точным адрес в Горшковском переулке в полуподвальном помещении дома № 20 оказался не соответствующим действительности. При изучении архивных документов выяснилось, что в этом переулке вообще не было домов с полуподвальными помещениями, поскольку строения находились в низине и относились к району с опасностью затопления.

Не удалось найти и следов торговой точки, да и самой лавочницы Настасьи Леонтьевны Фуксман, в бакалейной лавке у которой, по воспоминаниям Марии Леонтьевны, она работала в течение пяти лет. «Создается впечатление, – рассказывала А. Б. Шафер в 2017 году, – что сама история вычеркнула Марию из воспоминаний… Метрическая книга за 1889 год, где могла быть запись о рождении Марии, пропала, все свидетельства и даже фамилии родственников исчезли».

Уверенность вологодских архивистов в том, что Мария родилась именно в деревне Никульской, на деле не подтверждается найденными документами. Загадкой остаётся и дата её рождения, поскольку, по сведениям того же вологодского архива, метрическая книга Пунемской церкви за 1889 год считается утраченной.

Эти неточности и не выверенные по историческим фактам тексты и формулировки вызывают спорные мнения историков и краеведов. Одни считают женщину – георгиевского кавалера героиней и видят в ней пример патриотического служения России. Другие считают её авантюристкой, на чьей совести десятки бессмысленно загубленных в боях молодых девичьих жизней. Третьи видят в её призывах к главам Америки и Англии послать войска интервентов против своего народа признаки предательства национальных интересов России.

На данный момент мы можем констатировать, что в жизни и военной судьбе Марии Бочкарёвой имеется большое количество спорных или неоднозначно оцениваемых эпизодов и фактов. Некоторые из них появились ещё при её жизни и оказались настолько живучими, что сохранились до наших дней.

Известно, что прочнее правды нет опоры. При всех своих неточностях и погрешностях фильм «БатальонЪ» всколыхнул массовое сознание и подогрел интерес наших современников к тем далёким событиям, хотя с той поры минуло целое столетие. Однако события последнего времени убедительно подтверждают, что подлинная биография поручика Бочкарёвой Марии Леонтьевны ещё не написана.

Биография этой незаурядной женщины таит немало загадок. И начинаются они с её рождения. Долгие годы её имя было под запретом: сначала из-за принадлежности к военной разведке СССР, затем как «врага народа».

Восстановить забытые страницы биографии женщины-краснознамёнки, прошедшей через испытания Гражданской войны, работавшей военным советником в Китае, участвовавшей в подготовке специалистов Коминтерна по партизанской войне и в решении других задач советских спецслужб – работа не из лёгких. Однако она достойна того, чтобы о её жизни и судьбе наши современники узнали всю правду.

Как и принято в разведке, жизнь Мирры Гетц (или Гец?) окутана загадками и тайнами. Сначала считалось, что в девичестве она носила фамилию Гетц. О её семье было крайне мало известно. Однако в последние годы с её фамилией произошла некая трансформация. В результате исчезла из неё буква «т». И еврейская девочка Мирра сразу обрела большую и достаточно известную еврейскую семью, проживавшую в г. Вильно.

Однако в историю военной разведки Советского Союза она вошла как Мария Филипповна Сахновская-Флёрова. Много суровых испытаний и тяжёлых потрясений ей пришлось пережить. Когда кавалер ордена Красного Знамени в очередной раз, уже в 1937 году, попала под каток массовых репрессий, шансов остаться в живых у неё фактически не было. Весь её прошлый военный путь и служба в военной разведке под руководством прежних начальников, подвергнутых гонениям, политическим репрессиям или объявленных «врагами народа», привел краснознамёнку под дуло расстрельной команды НКВД. Не помогли ни боевой орден, ни генеральское звание, ни прежние заслуги в военной разведке. Наверное, в те горестные дни в тюремной камере она не раз вспоминала прошедшие годы.

В конце XIX века в мире насчитывалось около 7,5 млн евреев, из которых на территории Российской империи проживало более 5,2 млн человек. В основном это были мелкие ремесленники, торговцы и портные. Каждый четвертый из них в той или иной степени владел русским языком.

Родилась Мирра за пресловутой чертой оседлости. Как известно, черта оседлости в качестве ограничительной линии на территориях проживания подданных еврейской национальности в Российской империи появилась во второй половине XVIII века. Она стала одним из последствий раздела Речи Посполитой между великими державами того времени. После третьего передела Польши черта оседлости включала 15 губерний Российской империи, в том числе и Виленскую губернию. В пределах черты оседлости существовали различные ограничения для свободного перемещения и рода занятий для российских подданных иудейской веры. В разные годы их перечень изменялся и сопровождался либо усилением, либо смягчением тех или иных ограничений.

Мирра родилась за чертой оседлости в 1897 году в еврейской семье в г. Вильно Виленской губернии Российской империи. К сожалению, документальных подтверждений этой даты до сих пор не выявлено. Вполне возможно, что со временем будут обнаружены метрические книги одной из пяти прежних синагог в Вильно, где должны были сохраниться сведения о точной дате её рождения. Записи актов гражданского состояния в синагогах велись примерно по таким же схемам, как и у христиан, но с учётом религиозных особенностей (рождение, обряд обрезания, бракосочетание, смерть). Записи в метриках делал местный раввин. Еврейские метрические книги велись на двух языках: на левой странице разворота текст по-русски, на правой – тот же текст был продублирован на иврите или идише. Метрические записи позволили бы выяснить не только точную дату рождения самой Мирры, но и уточнить сведения о её родителях. В этом вопросе до сих пор сохранилось немало загадок или, возможно, просто бюрократической путаницы.

Ситуацию могли бы прояснить её метрика или паспорт отца. По действовавшему в то время российскому законодательству в паспорт родителей обязательно вписывали детей. С января 1895 года в империи производилась выдача паспортов нового образца. С той поры в него, помимо данных о владельце, вносились сведения о жене, сыновьях (до 18 лет) и дочерях (до 21 года). Юноши до 17 лет и девицы до 21 года могли получать вместо паспорта вид на жительство. Выдача такого документа производилась лишь по письменной просьбе родителей. В октябре 1906 года документ, удостоверяющий личность, стал называться паспортной книжкой.

С началом Первой мировой войны западные губернии, входившие в черту оседлости, оказались в зоне военных действий. Российские власти вынуждены были на время упразднить все ограничения в черте оседлости и начать массовую эвакуацию евреев из прифронтовой полосы. Судя по всему, переселенческие дела коснулись и семьи Мирры. Однако каким образом она попала в революционный Петроград, остаётся загадкой.

В период после октябрьских событий 1917 года во всех анкетах и автобиографиях Мирра, позже именовавшая себя на русский манер Марией Филипповной, писала об отце, что он был учителем в гимназии. В какой конкретно – русской или еврейской, она не уточняла. О матери, братьях и сёстрах или других родственниках она практически никогда и ничего не упоминала.

Не делилась она и детскими впечатлениями о своём родном городе. Не вспоминала о великолепных видах на город с высоты песчаных холмов – Крестовая, Замковая, Бекешова или о других достопримечательностях родного края. В литературе и источниках, вскользь упоминающих о её детских годах жизни в Вильно, нет никаких сведений касательно её религиозности и отношения к иудаизму. Нигде не упоминается о семейных посещениях каких-либо религиозных мероприятий в какой-либо из пяти синагог и 72 молитвенных домах в Вильно той поры. Да и про городской театр или про какие-то иные детские впечатления о праздниках, детских увлечениях и других событиях барышня никогда не упоминала.

А ведь в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона об этом городе сказано немало. Город Вильно имел богатую и многовековую историю. Он был не только важным транспортным узлом на торговой дороге в Европу. В конце XIX века здесь работало 6 фабрик, развивалось производство чугунных изделий, обуви, табака и других товаров. Однако основной торговый оборот приходился на лес и хлеб.

Более 20 % городского населения составляли представители иудейской веры.

В Вильно в 1890-х годах работало 127 учебных заведений, включая юнкерское училище, женскую гимназию и Мариинское высшее училище с 1024 ученицами. При этом исключительно для евреев существовало 91 учебное заведение. В городе существовали целые кварталы и районы, преимущественно заселённые евреями.

Через Вильно и Виленскую губернию пролегали все пути захватчиков с Запада, которые посягали на русские земли. Вот и в Первую мировую войну в период с 1915 по 1918 год город находился в немецкой оккупации.

Однако никаких своих воспоминаний о детских годах Мирра не оставила. Эти годы её жизни оказались как бы стёртыми со страниц её биографии.

Вполне возможно, что в советский период жизни она уже сознательно скрывала всё, что было связано с её детскими годами и семьёй. Такая скудость информации о детстве и девичестве Мирры создала условия для различных предположений о её происхождении, младых годах и родственных связях. В большей части прежних публикаций её девичья фамилия указывается как Гетц. Однако каких-либо достоверных сведений о её родственниках по этой родословной линии не выявлено. Отсюда можно было предположить, что она родилась в простой, малоизвестной еврейской семье, поэтому везде она указывала, что её отец был простым учителем в гимназии. Она не уточняла, в какой именно из вильненских гимназий (русской или еврейской – там были и те и другие) он преподавал и какие предметы. Но читателям уже понятно, что он был человек достаточно образованный. Но, повторимся, достоверных, документально подтвержденных сведений о родителях Мирры до сих пор не выявлено. Нет таких сведений и в её личном деле.

Такой информационный вакуум не мог существовать бесконечно долго, и со временем появилась новая версия о происхождении Мирры. После этого она сразу обрела и многочисленное семейство. В этом деле особенно преуспели различные еврейские издания. Создавая её новую биографию, они поступили предельно просто – из прежде упоминавшейся девичьей фамилии Гетц убрали только одну букву «т», и Мирра сразу обрела новую фамилию Гец. При этом она одновременно стала членом довольно известного в те годы многочисленного еврейского семейства, также проживавшего в тот период в её родном городе Вильно.

Эту версию можно понять и принять лишь в том случае, если будут представлены документы и другие достоверные материалы, доказывающие и объясняющие появление ошибки в прежнем написании настоящей (девичьей) фамилии будущей военной разведчицы. В противном случае такая трактовка фамилии может выглядеть исторической подтасовкой и искажением фактов. Простой пример по аналогии с распространенной русской фамилией Петров. Если из неё убрать ту же букву «т», то получится Перов. А это уже совсем другая фамилия.

В последнее время информация о другой девичьей фамилии Мирры попала и в одну из версий Википедии и стала использоваться в других публикациях на просторах интернета. В новом изложении её биография выглядит следующим образом.

Марьям Файвелевна (Мирра Филипповна) Гец родилась в губернском городе Вильно 12 июня (по старому стилю) 1897 года, в семье коллежского советника Геца Файвеля Меера Бенцеловича и Хаи Самуиловны Гец.

По Табели о рангах отец её в этом случае имел гражданский чин VI класса, равный армейскому полковнику. Могла ли она не указывать эту информацию в своих анкетах после Октябрьской революции, а ограничиться лишь упоминанием, что отец был учителем в гимназии? Вполне могла, поскольку «бывшие» у новой власти были не в почёте.

Возможно, что по этим же соображениям она сменила фамилию на Флёрову. Вероятно, для этого она выходила замуж, поскольку это самый простой способ для женщины сменить фамилию. Но это лишь наши предположения, поскольку документального подтверждения на данный момент такая версия не находит. Есть тем не менее подтверждённый документально факт, что в период с 1917 по 1923 год она носила фамилию Флёрова. Но нет собственноручных пояснений о причинах и времени изменения фамилии от самой Марии Филипповны. Не упоминала она о братьях и сёстрах, которые, согласно новой версии её биографии, в 1917 году проживали вместе с родителями в Москве. Позже она, конечно, могла о родных не упоминать вообще, поскольку они эмигрировали за границу и проживали сначала в г. Ковно, а затем перебрались в Ригу. Эти территории уже не входили в состав РСФСР. Судьбы её матери, старших сестёр и младших братьев, имевшихся согласно её новой родословной, также остались неизвестными.

Больше сведений сохранилось о её возможном отце. Он был выпускником историко-филологического отделения Дерптского императорского университета и факультета восточных языков в Санкт-Петербурге (1887). На момент рождения Мирры, ставшей, согласно её новой биографии, третьей дочерью в семье, он являлся окружным инспектором еврейских школ Виленской губернии. Это был весьма высокий пост для еврея, состоявшего на государственной службе в Российской империи.

У Мирры по этой новой линии жизни были старшие сёстры Лея (1893) и Рахиль (1894), а также младшие братья Бенцион (Беня, 1900) и Рафаил (1902). В Вильно семья проживала на Тамбовской улице, дом 8а. С началом Первой мировой войны семья эвакуировалась сначала в Могилев, а затем переехала еще дальше от фронта в Витебск. С 1917 года вся многочисленная семья жила в Москве, где отец основал еврейскую гимназию. Здесь родители по неизвестной причине развелись. Отец вторично женился на враче Амалии Борисовне Фрейдберг (1866–1932). Так у Мирры, возможно, появилась мачеха, о которой она тоже нигде не упоминала.

Удивительные вещи происходят с попытками уточнить биографические сведения о жизни и семье Мирры, известной в советское время как М. Ф. Сахновская-Флёрова. Теперь и в новой версии сведений о её родителях и семье появляются разночтения. Здесь возникают очередные белые пятна уже в новой биографии Мирры. Непонятно, каким образом она оказалась в 1917 году в революционном Петрограде, когда семья проживала в Москве. Что делал её отец с 1917 по 1920 год и в связи с чем он решил вместе с семьей эмигрировать из Советской России? Известно, что в эмиграции он оказался в 1920 году и до 1923 года являлся директором еврейской учительской семинарии в Ковно. Затем до конца жизни оставался директором еврейской гимназии «Тушия» в Риге. Умер он 31 декабря 1931 года.

На этом биографические недоразумения не заканчиваются. Так, в Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона приводится иной год рождения отца (1853), указывается, что он «слушал лекции» в Юрьевском и Петербургском университетах. При этом известно, что Дерптский императорский университет был переименован в Юрьевский лишь в декабре 1893 года. Поэтому вряд ли отец Мирры учился в нём в возрасте около 40 лет. К тому же в 1887 году он уже окончил Санкт-Петербургский императорский университет по факультету восточных языков. Получается, что учебу в Дерптском императорском университете он завершил значительно раньше.

В 1891 году он был назначен «ученым евреем при Виленском учебном округе», а с 1894 года его причислили к Министерству народного просвещения империи. С 1909 года он преподавал еврейскую историю в Виленском еврейском учительском институте.

Гец-отец получил традиционное еврейское религиозное воспитание. Позже он активно занимался общественной деятельностью. С конца 1870-х годов начал публиковаться в различных периодических изданиях, выходивших на иврите, русском и немецком языках. Все его статьи и книги были в той или иной мере посвящены еврейскому вопросу. Сама же Мирра никогда и ни в чём не проявляла приверженности сионизму. Более того, она даже своё имя-отчество переделала на русский манер.

Тем не менее новая версия сведений о семье Мирры вместе со ссылками и указателями позже была перенесена в очередную редакцию свободной энциклопедии в категорию «Женщины-разведчики». Так посмертно советская военная разведчица, еврейка по рождению, в наши дни обрела новую еврейскую родословную.

Судьба М. Ф. Флёровой сложилась непросто даже для тех бурных лет конца XIX – начала XX века. Мы уже задавались вопросом, что до сих пор остается неясным, как 20-летняя девушка из еврейской семьи оказалась в Петрограде и каким образом она попала в круговорот революционных событий 1917 года. И почему её политический выбор пал на партию большевиков, а, скажем, не на еврейскую организацию Бунд, которая, кстати, была создана в её родном городе Вильно. Ведь она в то время тоже проповедовала социализм, правда с еврейской спецификой.

Сама Мария Филипповна в автобиографиях и в различных анкетах тех лет писала, что после окончания обучения в гимназии она работала сначала учительницей, а затем – корректором. При этом ни периоды времени, ни места работы она не указывала. Однако упоминание о работе корректором позволяет предположить, что трудилась она либо в издательстве, либо в типографии. Этот факт её биографии хоть как-то объясняет, каким образом молодая девушка в октябре 1917 года могла оказаться в редакции большевистской газеты «Правда». Кстати, под таким названием газета вновь стала выходить лишь с 27 октября – сразу же после взятия власти большевиками. До этого, после разгрома по распоряжению Временного правительства в июле типографии газеты юнкерами, она не раз меняла своё название и выходила как – «Листок „Правды“», «Рабочий и солдат», «Пролетарий», «Рабочий» и «Рабочий путь». Скорее всего, работала Мирра в редакции центрального органа ЦК РСДРП (б), по причине своей беспартийности и в силу возраста, на какой-то незначительной технической должности, поэтому её фамилия не сохранилась среди штатных сотрудников «Правды» того времени.

Возможно, что революционные события в Северной столице и борьба большевиков против Временного правительства так повлияли на её политические взгляды, что она оказалась среди сторонников большевиков. Да и постоянная работа с текстами центральной большевистской газеты наверняка сказывалась на трансформации политических взглядов и формировании идеологических предпочтений у молодой сотрудницы Мирры Флёровой. Спустя пару месяцев работы в редакции «Правды» она вступила в ряды РСДРП(б).

Вступление в январе 1918 года в партию большевиков и добровольная запись в ряды только что зарождавшейся Красной армии может свидетельствовать о смелости и решительности барышни из еврейской семьи. С этого времени началась её военная дорога, полная опасностей и неожиданных поворотов судьбы.

В период с 1918 по 1921 год ей не раз приходилось брать винтовку в руки и идти в бой. Так, уже в марте 1918 года по призыву партии она пошла с отрядом красногвардейцев защищать Петроград. Позже участвовала в боях с германцами под Псковом. На фронте пробыла примерно месяц, воюя рядовым бойцом или, при необходимости, оказывая помощь раненым в качестве санитарки.

Упоминала Мирра и о своей работе в агитпоезде А. С. Бубнова в начале Гражданской войны. Однако среди существовавших в период с 1918 по 1920 год пяти советских агитпоездов в числе руководителей Андрей Сергеевич не значился. Вероятно, Флёрова имела в виду какие-то отдельные поездки бригад партийцев и комсомольцев во главе с Бубновым с агитационно-пропагандистскими целями в период боев и восстановления хозяйственного порядка на Украине. Такое было вполне возможно, поскольку Андрей Сергеевич имел статус комиссара железных дорог на Юге России, являлся членом коллегии Наркомата путей сообщения РСФСР и одновременно занимал высокие партийные и хозяйственные посты в руководстве Советской Украины.

Затем Мирру направили на не менее важную работу в воюющей стране – в Наркоминдел. А спустя некоторое время её утвердили секретарём председателя Совнаркома и в Совете обороны Украины.

Так она оказалась в команде известного революционера и политика Х. Г. Раковского, возглавлявшего в тот период на советской территории Украины и Совнарком, и Наркомат иностранных дел одновременно. Являясь при этом членом ЦК партии большевиков и близким товарищем всесильного Льва Троцкого, он был наделён чрезвычайными полномочиями и пользовался полным доверием в Москве. Работая рядом с Христианом Раковским, 22-летняя Мирра была участником многих важных событий, произошедших почти за девятимесячный период её мирной работы на охваченной войной украинской земле.

Однако в январе 1919 года она вновь оказалась в рядах Красной армии. Воевала комиссаром пулемётной роты на екатеринославском направлении в составе группы войск под командованием П. Е. Дыбенко. Позже получила назначение военкомом батальона и помощником комиссара 7-го Сумского полка 2-й Украинской Советской дивизии. В апреле 1919-го украинские советские войска под командованием Павла Дыбенко заняли Перекопский перешеек, затем практически весь Крым (за исключением Керчи).

Пробыв на фронте неполные четыре месяца, она вновь была откомандирована на гражданскую работу на Украине как знавшая местную ситуацию и имевшая опыт такой работы. Так Мирра вновь оказалась в подчинении Раковского, получившего в ту пору дополнительные функции наркома внутренних дел на территории Советской Украины. На своём участке гражданской работы Мирра Флёрова трудилась до сентября 1919 года, став свидетелем ожесточённых боев с белогвардейцами, махновцами, григорьевцами и другими враждебными воинскими формированиями.

А осенью того же года её ждал новый поворот судьбы и возвращение в армейские ряды. Сначала Мирра воюет в составе 44-й стрелковой дивизии рядовым красноармейцем, невзирая на её партийность, боевой опыт и командные навыки. Затем, проявив на передовой смелость и свои военные умения, она получает назначение на политические должности в ротном, а позже и в полковом звене. Спустя короткое время с должности военкома полка её переводят на должность заместителя военного комиссара в 132-ю Пластунскую бригаду, которой командовал Л. Я. Вайнер. Как известно, пластуны в русской армии выполняли функции войсковых разведчиков. Они специально готовились для проведения разведывательных операций на линии и за линией фронта. Так Мирра Флёрова впервые оказалась в составе воинского разведывательного формирования.

Бригада под руководством Леонида Вайнера успешно воевала в составе 44-й стрелковой дивизии. Комбриг, еврей по национальности, был членом партии с 1917 года и имел разносторонний боевой опыт. Рядом с ним Мирра чувствовала себя более уверенно в любой боевой обстановке. В одной из журнальных статей 1920-х годов был приведён её рассказ об одном из боевых эпизодов под Черниговом на Украине. Всё это произошло как раз во время её службы в бригаде Вайнера. «Деникин захватил Чернигов. Бригада красных прижата к Днепру, – читаем на пожелтевших страницах журнала. – Нет выхода. Бригаду ждал смертельный исход… Каждый час напоминал о неминуемой смерти, и вдруг Мирра и командир т. Вайнер увидели на Днепре небольшой торговый пароход. Если бы не критический момент, подобный рейс все встретили бы гомерическим хохотом. В Днепр летят снаряды, кругом кипит отчаянный бой, а тут, медленно, разрезая спокойную гладь реки, идет, как ни в чем не бывало, пароход с мануфактурой. Нельзя медлить. Мирра отдает приказ, и красноармейцы захватывают пароход. Всю ночь на другой берег Мирра переправляла бригаду.

Когда забрезжило утро и выстрелы раздались совсем близко, пароход пришел в последний раз за Миррой. Уже с середины реки она увидела недоумевающих белогвардейцев».

Когда Флёрову решили перевести на штабную работу, она категорически отказалась и ушла рядовым бойцом в 396-й полк. Она рвалась в бой, считая себя нужной именно на боевой, а не на штабной службе. Поэтому вскоре она оказалась в рядах Первой конной армии под командованием С. М. Будённого. Здесь она служила на комиссарских постах в полевой санчасти, в санитарном управлении армии, а затем в армейском автоуправлении. Благодаря своим деловым качествам, фронтовой закалке и умению ориентироваться в сложной обстановке она была замечена руководством и назначена на должность управляющего делами в Реввоенсовете Первой конной армии. Теперь она бок о бок трудилась рядом с Будённым, Ворошиловым и другими известными военачальниками времён Гражданской войны.

Прохождение службы в период Гражданской войны наглядно демонстрирует её служение общему делу борьбы за власть Советов. Она не стремилась сделать военную карьеру, не «цеплялась» за командные должности, а была там, где было труднее. Поэтому переходы из командиров в рядовые, из политработников в санитарки для неё было привычным делом. Главное – оставаться на передней линии борьбы с противниками Советской власти. Как вспоминала позже её знакомая В. В. Вишнякова, в годы Гражданской войны, все, кто знал Мирру по фронту, отмечали, что она «была замечательно хороша собой, но с величайшим презрением относилась ко всему, что красило ее как женщину». Такое поведение среди женщин-военнослужащих в то время не было редкостью.

В ноябре 1920 года Флёрова назначается управляющей делами Реввоенсовета Северо-Кавказского военного округа. Округ был образован декретом СНК РСФСР от 4 мая 1918 года на территории Донской, Кубанской и Терской областей, Ставропольской и Черноморской губерний и Дагестана. С этой должности она была командирована в Москву в качестве гостя Х съезда РКП(б). В ряде изданий указано, что она была делегатом партийного съезда. Однако в списках делегатов её фамилия не значится.

8 марта 1921 года в Москве начал свою работу X съезд РКП(б). Среди гостей съезда присутствовала и молодая коммунистка из фронтовых рядов Красной армии Мирра Флёрова. Она с большим вниманием слушала политический отчет ЦК, с которым выступил Ленин. Вождь большевиков отметил, что впервые за три с половиной года на территории РСФСР нет иностранных войск и речь уже идёт о переходе от войны к миру. В своём докладе Ленин обратил внимание делегатов съезда на трудности, связанные с начавшейся демобилизацией Красной армии. И без того тяжёлая ситуация усугублялась развалом транспорта, продовольственным и топливным кризисом.

Прозвучала на съезде фраза Ленина о том, что «положение у нас в настоящий момент опаснее, чем во время Деникина, Колчака, Юденича». Скорее всего, он имел в виду начавшиеся накануне съезда протестные выступления в гарнизоне Кронштадта. Протесты моряков назовут мятежом, и 7 марта, в канун открытия съезда, части Красной армии предпримут попытку подавить протест силой. Назначенный командовать карательной операцией М. Тухачевский свой первоначальный расчёт строил на том, что, стоит припугнуть мятежников стрельбой, и они разбегутся. И дело завершится без кровопролития. Однако всё произошло весьма трагично.

Предпринятое Тухачевским ранним утром 7 марта наступление на Кронштадт провалилось. С обеих сторон появились убитые и раненые.

Обстановка продолжала накаляться и всё больше выходила из-под контроля. Наращивая концентрацию войск на кронштадтском направлении, Троцкий 10 марта сообщал в ЦК РКП(б) об опасности приближавшейся оттепели, с наступлением которой «остров станет недоступным для нас». Ситуация подталкивала большевиков к более решительным и масштабным действиям.

В связи с кронштадтскими событиями на съезде отсутствовала делегация петроградских большевиков во главе с Г. Е. Зиновьевым. По той же причине отсутствовал наркомвоенмор Л. Д. Троцкий. Он прибыл в Москву лишь к 14 марта и принял участие в четырех закрытых заседаниях съезда, которые прошли без протоколов.

Ещё раньше началась мобилизация делегатов и гостей съезда на подавление выступления кронштадтского гарнизона и части моряков Балтийского флота. К исходу 14 марта, как объявил Л. Б. Каменев, в Петроград было уже отправлено 140 человек. Всего, по разным источникам, в подавлении мятежа участвовало от 279 до 320 делегатов. Разница в цифрах объясняется, по мнению В. Христофорова, тем, что среди лиц, отправленных в Кронштадт, были не только делегаты съезда, но и его гости.

В ночь с 16 на 17 марта было предпринято повторное наступление силами сформированных Северной и Южной групп войск, и к полудню 18 марта Кронштадт был занят штурмующими войсками. В Южной группе наступавших по льду залива среди командиров и красноармейцев рядом с Ворошиловым с винтовкой в руках шла Мирра Флёрова. Она была назначена уполномоченной при санчасти Южной группы войск.

Потом был издан приказ Реввоенсовета Республики от 23 марта 1921 года, где говорилось: «…награждаются орденом Красного Знамени нижепоименованные товарищи за то, что, участвуя в штурме фортов и Кронштадтской крепости, личной храбростью и примером вдохновляли красных бойцов, чем способствовали окончательному очищению Кронштадта от контрреволюционных банд». Под номером шесть в этом списке шла Мирра Флёрова. Она гордилась своей наградой и тем, что была среди 28 женщин, отмеченных этим высшим знаком РСФСР. Но в наше время ей вряд ли зачли бы эти прошлые отличия за подвиг. Указом президента РФ от 10 января 1994 года № 65 «О событиях в г. Кронштадте весной 1921 года» все обвинения в вооруженном мятеже с репрессированных были сняты.

Но каждый герой проживает свою жизнь в рамках своего времени. Так произошло и с Миррой. Она была направлена на учебу в Военную академию РККА, которая недавно сформировалась на базе прежней Академии Генерального штаба. Вряд ли она отчетливо понимала, куда приведут её дороги военной службы, каких служебных высот она достигнет и как трагически в сорокалетнем возрасте оборвётся её жизнь.

Бывшая Академия Генштаба РККА после назначения её начальником М. Н. Тухачевского была переименована, согласно приказу РВС Республики от 5 августа 1921 года, в Военную академию РККА (далее – ВА РККА). Восточное отделение было создано в ней решением Л. Д. Троцкого ещё в составе прежней Академии ГШ РККА в соответствии с приказом РВС Республики от 29 января 1920 года № 137. При этом была поставлена задача приступить к занятиям с первым набором слушателей уже с 1 февраля, иными словами, спустя три дня после приказа. Для обучения было приказано набрать 40 слушателей. Фактически занятия начались лишь с 11 февраля.

Дело было новое и непростое, поэтому за три года сменилось шесть начальников Восточного отделения (позже – отдела). Ситуация стабилизировалась лишь с назначением 1 августа 1921 года на эту должность бывшего офицера императорского Морского ГШ Б. И. Доливо-Добровольского. Он почти два года руководил подготовкой военных специалистов и работников Наркомата иностранных дел (далее – НКИД) для работы на Востоке и в других регионах. Отбор кандидатов-военнослужащих на обучение, учебный процесс и распределение выпускников курировало Разведуправление Штаба РККА.

В год поступления в академию Мирры Флёровой набор слушателей осуществлялся «из числа желающих 20 человек, выдержавших вступительный экзамен», и ещё 20 человек, также после особого испытания, командировались на учёбу из НКИД. Кстати, в 1921 году, когда сдавала экзамены Мирра, был упрощен порядок поступления на Восточное отделение академии проявивших себя на деле командиров РККА. Однако из полутора тысяч красных командиров, первоначально отобранных в войсках для учёбы в академии, вступительные экзамены сдали лишь 248 человек. А дошло до выпуска из ВА РККА и того меньше – всего 115 человек.

Среди слушателей, постигавших рядом с Миррой академические науки, были люди из разных слоев общества, с различным уровнем образования и боевого опыта. Так, по социальному составу среди будущих военных разведчиков и дипломатов было 28 % рабочих и крестьян, а 72 % были причислены к интеллигенции. Каждый десятый слушатель был беспартийным, а 90 % из них состояли в партии, но имели разный партийный стаж (от кандидатского до дореволюционного). Большинство (60 %) имели среднее образование, при этом каждый 10-й имел лишь низшее или домашнее образование. Остальные 30 % слушателей до поступления в академию успели получить дипломы о высшем и специальном образовании. Каждый 5-й не имел вообще боевого опыта, тогда как оставшиеся 80 % в разное время и на различных армейских должностях участвовали в боях на фронтах Гражданской войны.

В первое время занятия на Восточном отделении проходили в вечернее время – с 18.00 до 21.15 (по 4 учебных часа в день). Такой режим учёбы позволял слушателям посещать занятия на основном факультете академии. Это поощрялось руководством. При этом для будущих дипломатов изучение военных предметов не являлось обязательным. Восточное отделение (позже – отдел) являлось обособленным подразделением академии, хотя и располагалось в том же здании. Эта структура имела свою канцелярию и свой штат из 25 человек.

С 1922 года занятия стали проводиться в дневное время и по новым учебным программам. Основной упор делался на изучение восточных языков: китайского, турецкого, персидского и других, хотя в учебной программе были и европейские языки. Помимо этого, изучались военная география и экономическое положение государств Ближнего и Среднего Востока, политика великих держав на Востоке, торговое право, военные дисциплины и специальные предметы. Срок обучения первоначально составлял три года. Между 2-м и 3-м курсами у слушателей должна была быть полугодовая стажировка в изучаемой стране. Такие командировки, как правило, осуществлялись в интересах НКИД и Разведуправления Штаба РККА. Затем было решено сократить срок теоретической подготовки до двух лет с последующей годичной командировкой слушателей на Восток в одну из изучаемых стран. Судя по всему, Мирра Флёрова специализировалась по китайской тематике. А китайский язык слушателям преподавали его носители – Лянь Кунь и Цюи Цю Бо. Вскоре знание языка ей пригодилось на практике.

За время обучения Флёровой на Восточном отделении ВА РККА на изучение военных дисциплин отводилось совсем немного времени. Так, на 1-м курсе военное дело вообще не было включено в учебную программу. На 2-м курсе на военные дисциплины отводилось 65 учебных часов, а на 3-м курсе – еще 34 учебных часа. Иными словами, лишь около 100 учебных часов за весь период обучения. Скажем прямо, что для получения прочных военных знаний этого времени было явно недостаточно. Правда, слабое знание военных наук выпускники компенсировали своим боевым опытом, полученным на полях сражений Первой мировой и Гражданской войн.

Историк П. Густерин отмечает, что в 1924 году из ВА РККА было выпущено 4 женщины, закончившие курс обучения. Как известно, одной из них была Мирра. Кстати, в то же время в академии обучался известный чекист Яков Блюмкин. А на Восточном отделении учился брат Ларисы Рейснер – будущий дипломат, разведчик и ученый-историк Игорь Рейснер.

В стенах академии Мирра встретилась со слушателем основного факультета Рафаилом Натановичем Сахновским, оказавшимся однополчанином по службе в 44-й стрелковой дивизии. В июле 1923 года они поженились. Так Мирра стала Сахновской-Флёровой. Вряд ли будущая разведчица могла предположить, к каким печальным последствиям приведёт её замужество в будущем. Но в те дни влюбленной молодости их совместная жизнь виделась счастливой и безоблачной.

Через год в её послужном списке появилась очередная запись: «Окончила курс Военной академии РККА с правами лиц, имеющих высшее военное образование, с оценкой „хорошо“». А накануне выпуска приказом РВС СССР от 12 июня 1924 года она была назначена в резерв РККА для выполнения особых заданий РВС СССР. Таким заданием стала её командировка вместе с мужем в качестве военных советников в революционный Китай.

В феврале 1923 года глава Китайской Республики Сунь Ятсен обратился к руководству СССР с просьбой направить на юг Китая в Кантон (Гуанчжоу) советских военных специалистов и политработников для оказания помощи китайскому революционному правительству. В марте того же года из Советского Союза в Китай была откомандирована небольшая группа военных специалистов для изучения вопроса об оказании военной помощи правительству Сунь Ятсена.

В 1924 году в Китае на I съезде Гоминьдана было принято решение о создании революционной армии. Правительство Сунь Ятсена вновь обратилось к СССР за помощью в создании революционных вооруженных сил. Советским руководством было решено направить в Китай военных специалистов. В разное время в период с 1924 по 1927 год в Китае работало до 135 советских военных советников. Командование РККА совместно с Разведуправлением занималось подбором советников с учётом их войсковой специализации. Среди них также были политработники, преподаватели, известные военачальники.

В качестве опорной точки для создания современной китайской армии было решено использовать базовый учебный центр по подготовке командно-политического состава. Уже летом 1924 года на юге Китая на острове Вампу (Хуанпу на местном наречии) открылась школа по подготовке офицеров для новой армии. СССР фактически финансировал весь учебный процесс и обеспечивал слушателей школы всем необходимым вплоть до разрыва отношений с Гоминьданом в 1927 году. Школа Вампу (иногда её называют академией) стала основным центром по подготовке офицерских кадров и за годы своей работы выпустила около 4,5 тыс. офицеров. Выпускники школы Вампу составили костяк Национально-революционной армии Китая.

Военные советники Южно-китайской группы стали прибывать в Кантон (Гуанчжоу) к лету 1924 года. Каждый советник еще в Москве вместо настоящей фамилии получил псевдоним. Так, Р. Сахновский стал П. Ниловым, а М. Сахновская получила псевдоним М. Чубаревой.

В июне прибыл главный военный советник комбриг П. А. Павлов (Говоров). После его случайной гибели (он утонул в р. Дунцзян 18 июля) отчёты в Центр, отправлявшиеся через полпредство, подписывал начальник штаба группы Р. Сахновский (П. Нилов). В августе главным военным советником был назначен В. К. Блюхер (Галин, Уральский).

Формально все военные советники числились в штате спецотдела. М. Ф. Сахновская (Чубарева) в отчетах указывалась как «начальник разведуправления» и руководитель агентурной работы. Она же разрабатывала план вооружения китайских рабочих. Согласно приложению к расходному расписанию для спецотдела от 12 декабря 1924 года, штат советников уже тогда предусматривал 48 должностных ставок, из которых 9 ставок предназначались для технического персонала (переводчики, машинистка и т. д.). Как вспоминала позже жена военного советника В. В. Вишнякова-Акимова, большинство советских военных специалистов ходило в штатском. Однако те, кто постоянно находился в качестве советника или инструктора в подразделениях китайской армии, «носили щеголеватую форму Национально-революционной армии из тонкого габардина защитного цвета, с плетеными коричневыми пуговицами, фуражку или пробковый шлем».

Советская колония Южной группы в Дуншане жила дружно и сплочённо. Почти все советники выписали свои семьи. Все были при деле. Жены, даже с маленькими детьми на руках, обязательно где-нибудь работали: в аппарате группы, в столовой, клубе, библиотеке или в детском саду. Некоторые давали уроки русского языка китайской молодежи, которая была отобрана для учёбы в СССР.

Детей было много, и всё больше маленьких. Некоторые из них родились в Китае, например у Мирры Сахновской. Мирра Сахновская в то время была начальником штаба группы и преподавателем академии Вампу. «Мужская профессия, – отмечала в своей книге В. Вишнякова-Акимова, – привычка носить мужскую одежду наложили на нее неизгладимый отпечаток. Она говорила низким голосом, много курила, ходила большими шагами, женское платье сидело на ней кое-как, и было видно, что она досадует на то, что вынуждена его носить. Стриглась она под скобку, у нее были пышные вьющиеся волосы золотистого оттенка. При редкой ее улыбке было видно, что многих зубов у нее недостает. На мой вопрос она как-то рассказала, что в Гражданскую войну у нее часто болели зубы, а лечить было некогда, так она их попросту выдергивала».

Советники иногда добродушно подтрунивали над Сахновской, когда она «во всей характерной особенности своего положения» читала лекции в Вампу. Китайские слушатели офицерской школы к необычной ситуации относились с пониманием.

Сахновская, по воспоминаниям знавших её людей, была нежной матерью двоих маленьких детей. Но у неё не всегда была возможность выказывать им всю свою любовь и нежность. Например, та же Вишнякова-Акимова вспоминала такую картинку. Под окнами штаба нерешительно бродит нянька с грудным Павликом на руках. Время от времени она подходит к окну и умоляюще говорит, что ребенок хочет есть. Из окна высовывается Мирра и велит ей уйти, поскольку она занята. Кстати, Вишнякова-Акимова и некоторые другие в своих публикациях указывали имя Сахновской как Мира, хотя правильно оно пишется с двумя буквами «р» – Мирра.

Вишневская-Акимова упоминает и другой эпизод, когда по приказу Чан Кайши китайские военные окружили территорию, где располагались советские военные советники. Разоружили охрану и выставили свои посты. Первой на такие враждебные действия отреагировала начальник штаба группы Мирра Сахновская. «Переводчик, – требует она, – сейчас же скажи, чтобы они сию минуту вернули отобранные у часовых маузеры».

Садик перед штабом и разведотделом был занят отрядом китайских солдат во главе с гоминьдановским офицером. Возле штаба и разведотдела был выставлен усиленный караул – два десятка солдат с винтовками.

В штабе группы тотчас сформировалась делегация для переговоров с Чан Кайши. В неё вошли Мирра Сахновская и ещё кто-то. Делегаты вернулись только после обеда. Стало известно, что Чан Кайши требует немедленного возвращения главного военного советника Блюхера, который пользовался большим авторитетом среди китайских политических руководителей и военных.

Советско-китайские отношения стали ухудшаться после смерти в марте 1925 года Сунь Ятсена. Летом 1926 года часть военных советников была отозвана на родину. Среди них оказались и супруги Сахновские. Путь до Москвы в то время занимал более месяца долгой дороги. Впереди их ждали новые испытания, перемены в службе, да и жизни тоже. В стране полным ходом шла масштабная борьба с троцкистской оппозицией в СССР.

По возвращении летом 1926 года в Москву Рафаил и Мирра Сахновские были зачислены в штат IV управления Штаба РККА на должности помощников начальника отдела. Так после реорганизации стало называться управление военной разведки.

Долгое отсутствие в стране, видимо, не позволило вернувшимся из-за рубежа военным советникам Сахновским сразу разобраться в сложной внутриполитической ситуации. Складывалось впечатление, что они вернулись не домой, а попали в другую страну, причем в разгар экономических преобразований времен нэпа и внутрипартийных баталий. Троцкий, утративший все свои высокие посты и прежнее политическое влияние, активно включился во внутрипартийную оппозиционную борьбу. Сформировавшийся троцкистско-зиновьевский блок, помимо фракционной борьбы внутри партийных рядов, предпринимал попытки расширить число своих последователей и организовать массовые уличные протесты. Сталин оценил эти шаги своего оппонента как общественно-опасные действия и угрозу советской власти. На борьбу с троцкизмом был нацелен партийный актив и репрессивные органы. Одновременно проводилась чистка армейских рядов от сторонников Троцкого среди командного состава.

Складывается впечатление, что в этой непростой обстановке руководству военной разведки было как-то не до возвратившихся из Китая военных советников. Об этом в какой-то мере свидетельствует должностная чехарда, политическое недоверие и последующий арест Мирры Сахновской.

В сентябре 1926 года она была назначена начальником сектора 2-го (агентурного) отдела, а затем через три месяца вновь переведена на должность помощника начальника 4-го отдела (внешних сношений). Затем опять выведена в распоряжение IV управления Штаба РККА (военная разведка), где находилась почти полтора года.

В декабре 1927 года личный состав IV управления Штаба РККА, как и других центральных управлений, проверяла специальная комиссия во главе с Я. К. Берзиным. В состав комиссии входили особо уполномоченные лица, включая руководителей военной разведки и представителей ОГПУ. Вся работа проводилась под грифом «совершенно секретно». Комиссия постановила Сахновскую заменить, особо указав на то, что она была исключена из ВКП(б) как «ярая троцкистка, не отмежевавшаяся и после XV съезда партии». В феврале 1928 года она была переведена из Разведуправления в научно-уставной отдел Штаба РККА на должность сотрудника для особо важных поручений 1-го разряда.

Сахновский Р. Н., как свидетельствуют опубликованные факты, после возвращения из служебной командировки в Китай во второй половине 1920-х годов действительно принимал участие в троцкистской оппозиции и был лично знаком с Троцким. Судя по тому, что Троцкий в своих публикациях неоднократно упоминал его просто по имени, можно предположить, что эти отношения были достаточно близкими и доверительными.

Причём вся предыдущая биография Рафаила Натановича не давала повода сомневаться в его преданности делу партии и советской власти. Сахновский родился 24 ноября 1898 года в г. Переяславле Полтавской губернии (Украина). В 1917 году окончил коммерческое училище и был мобилизован в армию. Участник Первой мировой войны. Воевал в пехотных частях. Участвовал в работе солдатских комитетов в Саратовском гарнизоне.

В феврале 1918 года добровольно вступил в Красную армию. Воевал на рядовых и младших командных должностях на фронтах Гражданской войны. В ноябре 1918 года был командирован на учёбу на артиллерийское отделение Первых Московских пулемётных курсов, где обучался военному делу почти 4 месяца. Вступил в партию в начале 1919 года. Участвовал в боях на Украине в составе артиллерийских подразделений. В период с февраля 1920 по октябрь 1921 года был командиром артиллерийской батареи в 44-й стрелковой дивизии. В октябре 1921 года был направлен на учёбу в ВА РККА, основной факультет которой окончил в 1924 году. После 2-го курса женился на слушательнице Восточного отделения академии Мирре Флёровой. По окончании академии вместе с женой был командирован в качестве военного советника в Китай. В разное время был начальником штаба Южнокитайской группы в Кантоне (Гуанчжоу), воевал в соединениях и частях китайской армии в Гуандуне, работал в аппарате главного политического советника М. Бородина, преподавал в школе Вампу.

По возвращении в Москву с августа по октябрь 1926 года исполнял обязанности помощника начальника отдела IV управления Штаба РККА. Затем был назначен на должность начштаба 43-й стрелковой дивизии, на которой находился более года. После этого по январь 1928 года вновь находился в распоряжении Разведуправления. А 31 января 1928 года был уволен с военной службы с двусмысленной формулировкой – «за невозможностью дальнейшего использования по назначению».

До сих пор нет ясности в том, примкнул ли он к троцкистам по идейным соображениям, или к этому шагу его подтолкнула явная несправедливость командования к его военной судьбе. А ведь речь шла о начальнике штаба дивизии, имевшем высшее военное образование и, судя по некоторым данным, звание комбрига. Эти обстоятельства вполне могли подтолкнуть его к поиску правды и справедливости среди троцкистов, многие из которых занимали высокие посты в партии, армии и на гражданской службе.

И, судя по всему, он участвовал в троцкистской оппозиции осознанно и достаточно активно. Его арест в Москве сотрудниками ОГПУ стал событием, о котором Троцкий лично написал в своем циркулярном письме единомышленникам в связи с празднованием 11-й годовщины Октября в 1928 году. Кстати, тем самым прямо подтвердив факт участия Сахновского в организации оппозиционеров. Троцкий писал: «Еще до праздников был схвачен на улице Рафаил [Сахновский], в портфеле которого взяли черновой набросок инструкции по проведению 7/XI». Кстати, проведение сторонниками Троцкого так называемой «параллельной демонстрации» в 11-ю годовщину Октября стало последним крупным массовым мероприятием левой оппозиции. После этого Троцкий был исключён из партии и выслан сначала в Алма-Ату, а затем в Турцию.

В апреле того же года Сахновский обвинялся как активный троцкист, участвовавший в оппозиционной работе. По неподтверждённым данным, в конце 1928 года он был в административном порядке выслан из Москвы. По другой версии, он уехал в Сибирь сам, чтобы не подвергать угрозе репрессий жену и детей. Проживал в г. Томске на ул. Преображенской, 22. Числился как ссыльный. Был арестован в 1930 году и осуждён на три года лагерей. Реабилитирован по этому уголовному делу 27 сентября 1989 года.

До своего нового ареста в 1933 году работал начальником инспекции при начальнике строительства Байкало-Амурской железнодорожной магистрали в городе Свободном Амурской области. В то время это был небольшой городок с населением менее 15 тыс. человек. В начале 1930-х годов здесь размещалось одно из самых крупных подразделений ГУЛАГа – Бамлаг.

Но маховик репрессий продолжал вращаться. В 1932 году его исключают из партии. Кстати, ситуация не до конца понятная. Обычно все осуждённые сразу же исключались из партийных рядов. А в этом случае получается, что член партии оказался ссыльным. И этот факт подтверждается сведениями из разных источников.

Весной 1933 года Сахновский был опять арестован по вымышленному делу о так называемой «контрреволюционной троцкистской группе Смирнова И. Н. и других» и вновь осуждён к трём годам лишения свободы в виде ссылки. Согласно справке Центрального архива КГБ СССР по этому делу, с 16 января по 29 октября 1933 года внесудебными органами ОГПУ было рассмотрено уголовное дело на группу лиц, обвинявшихся в троцкизме. По данному делу были осуждены 89 человек. Среди них в списке под номером 65 значился Сахновский Р. Н. – 1898 года рождения, еврей, бывший член ВКП(б) с 1919 по 1932 год, начальник инспекции при начальнике строительства Байкало-Амурской магистрали в г. Свободном Амурской области. Следствие по делу проводил Секретно-политический отдел ОГПУ.

Причисленный к троцкистской группе Сахновский Р. Н. на допросах вёл себя дерзко. На вопрос следователя, считает ли он «троцкизм в прошлом и настоящем контрреволюционным», отвечать отказался и на все другие вопросы не счёл нужным давать ответы. Постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ от 4 апреля 1933 года на основании ст. 58–10 УК РСФСР (антисоветская агитация) Сахновский Рафаил Натанович был заключён на три года в места лишения свободы.

В 1936 году он был вновь арестован уже в Тобольске – центре Тобольского округа Уральской области. В те годы там проживало около 19 тыс. человек. Позже, уже в лагере, «тройка» УНКВД по Дальстрою приговорила 19 сентября 1937 года Рафаила Натановича к высшей мере наказания по обвинению в контрреволюционной деятельности. Расстреляли его 29 октября того же года. Относительно даты его реабилитации есть расхождения в источниках и в литературе. В одних случаях указывается дата 23 ноября 1956 года, в других 6–7 апреля 1989 года. Есть еще и дата 27 сентября 1989 года. На наш взгляд, такая ситуация объясняется следующим. Сахновский был трижды осуждён по разным уголовным делам. Впоследствии реабилитация политосуждённых проводилась по конкретным уголовным делам и фактам. Поэтому в 1956 году он был реабилитирован по расстрельному уголовному делу 1936–1937 годов, в апреле 1989 года его оправдали по уголовному делу 1933 года, а в сентябре того же года – по уголовному делу 1930 года. Как бы то ни было, но он посмертно реабилитирован в партийном и судебном отношении. Однако в конце 1920-х – начале 1930-х годов факты его судебного преследования как активного троцкиста самым серьезным образом сказывались на судьбах его жены и детей.

Дать какой-либо однозначный ответ достаточно сложно по ряду причин. Долгие годы её служба в армии в той или иной мере была связана с выполнением приказов и указаний Троцкого, который до января 1925 года был наркомвоенмором и председателем Реввоенсовета РСФСР, а затем и СССР. Иными словами, он в течение семи лет являлся высшим военным руководителем страны, чьи приказы, указания и требования были обязательными для каждого бойца и командира Красной армии и выполнялись без каких-либо сомнений. В такой широкой трактовке все военнослужащие тех лет могли считаться последователями и исполнителями воли Троцкого.

Другое дело – это принадлежность к внутрипартийной оппозиции во главе с Троцким, которая начала формироваться с 1923 года в процессе развернувшейся борьбы за власть, во многом спровоцированной тяжёлой болезнью Ленина.

Эта ситуация в те годы усугублялась невозможностью вождя большевиков активно и непосредственно участвовать в управлении государственными делами и обороной страны. Троцкий, пользовавшийся доверием и поддержкой Ленина по многим вопросам, оказался бессилен в борьбе с партийным аппаратом, выстроенным Сталиным и его соратниками.

К моменту возвращения в Москву Мирры и Рафаила Сахновских борьба фракций внутри партии была в самом разгаре. Могла ли Мария Филипповна примкнуть к троцкистам и активно участвовать в жизни оппозиции? Примкнуть идейно и разделять какие-то троцкистские взгляды она, конечно, могла в силу указанных выше причин. А вот участвовать в оппозиционном движении на деле – это вряд ли. В то время у неё на руках был годовалый сын, двухлетняя дочь и приёмная дочь-подросток, забота о которых, думается, занимала всё свободное от службы время. Да и в троцкистских кругах её практически не знали. Лишь однажды в листовке-обращении «Ко всем рабочим, ко всем членам ВКП(б)» её имя упомянули в числе рабочих и красноармейцев, арестованных в канун нового, 1929 года. Никаких иных сведений об участии М. Ф. Сахновской официально представлено не было. Однако надо иметь в виду, что после ареста она сама признала себя троцкисткой, в чём публично раскаялась. Признавать свои политические ошибки и каяться было в то время одним из путей спасения от более жестких мер со стороны карательных органов.

Однако раскаяние не помогло. Комбрига Сахновскую исключили из партии с формулировкой, что она «ярая троцкистка, не отмежевавшаяся и после XV съезда партии». С февраля 1928 года её перевели из разведки на должность для особо важных поручений в научно-уставное управление Генштаба. Но колесо репрессивного аппарата продолжало вращаться. 29 декабря 1928 года её арестовали, а уже 5 января 1929 года осудили. По определению Особого совещания при Коллегии ОГПУ Сахновская была выслана в Сибирь сроком на три года за троцкистскую деятельность. Её сразу же уволили из армии со стандартной для таких случаев формулировкой: «Уволена в долгосрочный отпуск за невозможностью соответствующего использования с зачислением на учет по Красноярскому УВК».

Ей пришлось на себе познать тяготы красноярской ссылки, хотя и пробыла она там лишь около года вместо присуждённых трёх. Кстати, чуть позже этот же внесудебный орган и отменил своё предыдущее решение. В конце декабря 1929 года с неё сняли судимость и разрешили свободное проживание на всей территории Советского Союза. Это было исключением из общих правил для осуждённых, вышедших на свободу досрочно. Обычно после ссылки им запрещалось проживание в столице и других крупных городах страны. Она же вернулась в столицу.

Казалось бы, все невзгоды миновали. Она уволилась с работы в Кузнецкстрое и приехала в Москву. Работала слесарем на заводе АМО (ЗИЛ). Хлопотала о восстановлении в партии и возвращении на военную службу. В начале 1930 года была восстановлена в рядах ВКП(б). А вот возвращение в военную разведку затянулось. Пришлось женщине-комбригу руководить учебным отделом в одной из военных академий в столице. На этой должности, по некоторым источникам, она получила очередное звание комдива (категория К-11). Кстати, о её воинских званиях известно немного. Все приказы хранятся в недрах военных архивов. Хотя, судя по её фотографии 1928 года, она уже тогда была комбригом (один ромб на петлицах).

В заголовок её биографического очерка нами вынесена категория «генерал». Именно категория высшего начальствующего состава РККА, а не воинское звание. Конечно же она не успела получить персональное воинское звание «генерал-майор», равное её званию комдива. Она просто не дожила до 1940 года, когда эти звания присваивались по результатам аттестации. Но её статус в ряду высшего начальствующего состава в ранге комдива от этого не стал ниже. Да и читателю понятнее – генерал он и в разведке генерал. Было бы сложно понять словосочетание «комдив военной разведки». Да и дивизией она точно никогда не командовала. В 1924 году были введены должностные категории и знаки различия, поделённые на 14 категорий. При этом категории начиная с К-10 (комбриг) относились к высшему начальствующему составу. В 1935 году она застала новые перемены в воинских званиях и знаках различия. При этом её звание комдива по-прежнему относилось к категории высшего начальствующего состава РККА. Или, иными словами, к генералитету, как это было узаконено в 1940 году. Так что, на наш взгляд, включение Марии Филипповны в категорию «генералы» вполне заслуженно. Возможно, именно поэтому в августе 1932 года комдив Сахновская вновь открыла дверь в здание Управления разведки Генштаба РККА.

Была ли М. Ф. Сахновская-Флёрова выдающейся разведчицей, не нам судить. Для этого есть эксперты и историки отечественных спецслужб, которые лучше знают исходный материал и специфику службы в разведке. Но даже одно то, что она прошла военный путь от красноармейца-добровольца до комдива, вызывает уважение. Заслужить орден Красного Знамени женщине в армейских рядах было совсем не просто. За всю Гражданскую войну этой награды удостоились лишь 28 женщин. К тому же она в числе первых женщин-военнослужащих окончила Военную академию РККА и получила высшее военное образование, которое было редкостью даже среди мужчин – красных командиров. Имела опыт работы военного советника и военного разведчика за рубежом. Всё это, вместе взятое, видимо, делало её нужной для военной разведки.

Спустя некоторое время после возвращения из ссылки в Москву она получила трёхкомнатную квартиру в новом, как сейчас сказали бы – элитном доме в Большом Овчинниковском переулке столицы. Расположенный в историческом центре Москвы – в Замоскворечье – этот дом местные жители за глаза называли «генеральским». Там действительно проживало немало высокопоставленных военных. Да и вообще, отдельная и к тому же трёхкомнатная квартира в те годы считалась верным признаком высокого служебного положения и особого статуса в обществе.

С новыми силами и энергией взялась она за служебные дела, стараясь оправдать возвращённое доверие. Старший инспектор Технического штаба начальника вооружений РККА В. Садлуцкий так характеризовал её в тот период: «Живой, энергичный, с большой инициативой работник… обладает организационными способностями, широким кругозором и эрудицией… Член ВКП(б), активный партийный и общественный работник. Проводит генеральную линию партии, ничем не проявляя имевший место ранее троцкизм… интересуется развитием военной техники и военного дела. В военное время может быть использована по линии политической и в должности начальника штаба дивизии». Эти слова из служебной характеристики – «имевший место ранее троцкизм…» – многое объясняют в последующих событиях личной жизни Сахновской и её трагической судьбе.

День 16 октября 1933 года врезался в память. Тогда её вызвали на ячейковую комиссию Управления Штаба РККА по чистке партии. О важности такой процедуры в низовой партячейке центрального аппарата военной разведки говорит тот факт, что на заседании присутствовала член ЦКК Е. Д. Стасова. К этому времени в жизни Марии Филипповны многое переменилось. Она уже была восстановлена в партии и на службе. В кармане гимнастерки рядом с орденом Красного Знамени лежал партийный билет. Казалось бы, жизнь вернулась в привычное русло.

В протоколе № 21 той ячейковой комиссии по чистке членов партии изложена вся интрига и ход процедуры. На комиссии по партийной чистке её вопрос рассматривался согласно списку восьмым по счёту. Сухой язык протокола сохранил для нас политические веяния того времени. Полистаем его, чтобы лучше понять обстановку того времени. Вопросы-ответы, а за ними стоит судьба человека.

Вопрос: Какую общественную работу вела в «АМО»?

Ответ: Редакция стенгазеты, организатор Автодора.

Вопрос: Где конкретно проявила себя как противник троцкистов?

Ответ: В цеху на производстве, была ударницей, везде боролась за генеральную линию, разъясняла её. Приезжавшим из-за границы товарищам всегда давала определенную характеристику того, что было здесь, и этим била по троцкизму.

Перед глазами строгое лицо Елены Дмитриевны Стасовой, соратницы Ленина. Прямо в глаза Сахновской направлен её твёрдый, пронизывающий взгляд через стёкла пенсне.

Тов. Стасова: Мы требуем, чтобы троцкисты выступлениями на собраниях заклеймили своё прошлое. Как это сделали Вы?

Ответ: На заводе выступала и заклеймила свои ошибки, могу, если нужно, и сейчас сделать это.

Тов. Стасова: Не думали ли Вы, что Вам следовало перед чисткой выступить с этим в прессе?

Ответ: В этом моя ошибка.

Вопрос: Сообщали ли Вы об организационных формах борьбы троцкистов?

Ответ: Да.

Вопрос: Существуют ли личные связи с бывшими троцкистами?

Ответ: С восстановленными в партии связь имею.

Затем она говорила о том, что давно порвала с троцкизмом политически, как и многие её товарищи. С ними она сохранила личные дружеские связи. Взять хотя бы встречу нового, 1933 года. Рассказала товарищам по партии всё, как было на самом деле.

Вопрос: Вы встречали Новый год в компании бывших троцкистов, они поднимали тост за Троцкого, и Вы не протестовали?

Ответ: Попала на встречу Нового года случайно. Приехал товарищ Гершберг, бывший троцкист, он мне позвонил и позвал. О тосте я услышала в ГПУ. На встрече Нового года я этого тоста не слышала. Я пришла уже поздно и совершенно случайно. Когда я пришла, было уже около 2-х часов ночи… Ничего не пила, этого тоста не слышала. Было шумно, я допускаю, что если бы выпила, то могла бы поднять тост, и по этому судить о моём политическом лице нельзя.

Тов. Стасова: Вы имеете орден Красного Знамени. Он зря не достаётся. Что случилось с Вами, что сейчас, когда идёт вопрос о Вашей политической жизни и смерти, Вы не говорите то, что нужно сказать. Ваше поведение говорит о том, что Вы неискренни…

Да, у разведчиков должны быть железная воля, хладнокровие и выдержка. А здесь, представ перед партийным судом товарищей по партии и сослуживцев, Мария Филипповна не выдерживает.

Тов. Сахновская: У меня не было желания скрывать что-либо от комиссии. Если нужно порвать с мужем, я сейчас же порву с ним. Несмотря на то, какое решение будет обо мне, я до конца буду защищать… (плачет). С троцкизмом я порвала идейно, фактически и организационно.

Как видим, вопросы к члену партии Сахновской в основном касались её осуждения троцкизма и отношений с осуждённым мужем-троцкистом.

В чём он обвинялся – неизвестно. Ставила вопрос перед руководством и партбюро – молчат. Но не могла же она его бросить в беде.

Она откровенно рассказала, что вся её связь с мужем заключается том, что она ему каждые 6 дней пишет письма с рассказом о детях, посылает сухари и тёплые вещи. А троцкизм она осуждает и не поддерживает. В ответ товарищи по партии настояли, чтобы она порвала с мужем. Председатель комиссии Шафранский в конце задает заключительные вопросы.

Тов. Шафранский: Рвёшь ли ты с сегодняшнего дня с мужем?

Ответ: Если мне скажут, что нужно порвать, то порву.

Тов. Шафранский: Считаешь ли ты мужа троцкистом?

Ответ: До сегодняшнего дня не считала.

Тов. Шафранский: Делаешь ли ты вывод, что тебе нужно порвать с мужем самой?

Ответ: Нужно порвать, потому что партия квалифицирует его поступок как поступок троцкиста.

Вопрос: Ясно ли тебе самой, что порвать нужно?

Ответ: Ясно (плачет и уходит с собрания).

Комиссия принимает решение считать Сахновскую М. Ф. проверенной. Она же, выполняя слово, данное товарищам по партии, в тот же месяц оформляет развод с мужем.

Не будем торопиться с выводами и спешить осудить её за отступничество: как будто «легко» отказалась от недавних политических пристрастий, согласилась на развод с осуждённым мужем. Порой не просто понять слова и поступки людей того времени. И потому не станем их оценивать и мерить мерками нынешнего дня.

Постараемся понять трагедию человека, которого чужая злая воля поставила перед жестоким выбором: или добровольное отречение от родного человека, или клеймо отступника и политического врага.

Сахновская в то время возглавляла специальный отдел, который занимался подготовкой представителей разведки и Коминтерна к ведению партизанской войны. Известный специалист по диверсионной работе и минно-взрывному делу полковник И. Г. Старинов, которому тогда довелось работать под началом Марии Филипповны, вспоминал о ней с должным уважением. Он отмечал, что это была «опытная, энергичная, мужественная женщина, награжденная в числе первых орденом Красного Знамени». В отделе Мирры Сахновской в Москве он работал в 1933 году. В то время он участвовал в подготовке специалистов по минно-взрывному делу. Об уровне обучавшихся может свидетельствовать упоминание Старинова о том, что он ознакомил с применением минной техники некоторых руководителей компартий зарубежных стран – Пальмиро Тольятти, Вильгельма Пика, Александра Завадского и других.

Однако будущая легенда диверсионной борьбы сомневался в том, что работа по подготовке будущих диверсантов и организаторов партизанской войны ведётся достаточно активно. В ответ на опасения Старинова в том, что подготовка к будущей партизанской войне не расширяется, Сахновская ему говорила, что «суть дела теперь не в подготовке партизанских кадров, что их уже достаточно, а в организационном закреплении проделанной работы». Лишь позже он узнал, что Мария Филипповна острее него переживала за порученное дело, но все её предложения о том, как улучшить диверсионную подготовку, отвергались где-то наверху.

А беды и невзгоды уже пришли в её дом. В феврале 1934 года в десятилетнем возрасте умирает старшая дочь Лена. Из дома уходит приёмная дочь Ольга. Вновь нагнетается обстановка на службе. До этого на протяжении всей её жизни и службы, видимо, кто-то из высокопоставленных друзей или покровителей не раз негласно выводил её из-под удара. Так случилось и в этот раз. В марте 1934 года Сахновская была неожиданно направлена на годичную войсковую стажировку в Московскую Пролетарскую стрелковую дивизию.

Стажировалась комдив с высшим военным образованием в должности командира стрелковой роты. Ротами в дивизии командовали старшие лейтенанты и капитаны. Ей же по армейскому статусу, академическому образованию и боевому опыту полагалась бы стажировка на должности, как минимум, начштаба дивизии или на равнозначной должности политического работника согласно последней служебной аттестации. Однако расчет оказался верным. Никто не искал опального комдива Сахновскую среди командиров рот.

Спустя год, в марте 1935 года, ей повезло (или наоборот – крупно не повезло?) вернуться на службу в Разведуправление. Видно, опять же не без протекции высокопоставленных сослуживцев. Хотя многие из них к той поре сами подверглись репрессиям, утратили прежнее высокое положение и влияние. Ей всё больше приходилось полагаться только на себя.

В июне того же года она была переведена со значительным понижением на должность начальника санаторного отделения в Симферополь. Подальше от столицы и от центрального аппарата военной разведки. Но долго держать комдива на столь невысокой должности, видимо, было неудобно. Поэтому спустя несколько месяцев её перевели на должность начальника крымского военного санатория «Кичкинэ». В некоторых публикациях о Сахновской излагается версия, что на базе этого санатория располагалась разведшкола, начальником которой она и была назначена. Согласимся, что это теоретически возможно, но подтверждающих документов, как и свидетельств участников или очевидцев не выявлено. Поэтому такое предположение остается лишь версией.

Весной 1937 года репрессивные органы её все-таки нашли, хотя она, собственно, ни от кого и не скрывалась. Служила исправно, у всех на виду. Однако в начале апреля М. Ф. Сахновская была вновь уволена из армии.

В выписке из приказа наркома обороны СССР за подписью армейского комиссара Я. Б. Гамарника об увольнении М. Ф. Сахновской в запас РККА по ст. 43 п. «б» «Положения о прохождении службы командным и начальствующим составом РККА» отмечалось, что уволена она «в аттестационном порядке по служебному несоответствию». В то время такая «чёрная метка» означала лишь одно – скорый арест.

Так всё и произошло. 15 апреля 1937 года Мария Филипповна Сахновская-Флёрова была арестована органами НКВД. Жить ей оставалось всего несколько месяцев.

Кстати, в названном выше Положении указано: «Лишение военного звания комдива и выше (и им соответствующих) производится по приговору суда, утвержденному Правительством Союза ССР». Сведений о лишении Сахновской воинского звания комдива и ордена Красного Знамени обнаружить не удалось. Возможно, эти материалы хранятся в следственном деле и до сих пор не опубликованы в свободном доступе.

В следственных документах Военной коллегии Верховного суда СССР эти причины, скорее всего, указаны. Неудивительно, если там окажутся и её собственноручные признания в приверженности троцкизму, в работе на вражеские разведки или иные признаки явного предательства, характерные для расстрельных обвинений в те годы. Но как-то не верится, что столь высокопоставленная и информированная военнослужащая, пережившая исключение из партии, ссылку, арест мужа, прошедшая через горнила служебных проверок и партийных чисток, могла бы совершить какие-либо противоправные проступки. И уж тем более антисоветские или иные враждебные действия.

Не до заговоров и политических игр ей было в ту пору. Анализируя доступные документы и материалы из открытых источников, можно выделить несколько вероятных объективных причин и субъективных обстоятельств, которые сделали её арест фактически неизбежным.

Главным, на наш взгляд, было то, что на ней лежало несмываемое, пожизненное клеймо сторонницы Троцкого, хотя она давно и открыто признала свои прежние ошибки и заблуждения. Но сам факт обвинения в троцкизме отложился в её служебных и партийных документах и сохранился в сознании начальников и сослуживцев. Ситуация усугублялась еще и тем, что её муж Р. Н. Сахновский был осуждён как ярый и нераскаявшийся последователь Троцкого и отбывал очередной срок наказания на Колыме.

Безусловно, важнейшее значение в запуске в 1937 году механизма репрессий в отношении сотрудников военной разведки имели негативные оценки работы Разведупра Генштаба со стороны Сталина. В июне того года на расширенном заседании Военного совета при наркоме обороны СССР с участием членов правительства Сталин в своём выступлении не только подтвердил свою негативную оценку работы военной разведки, но и расширил перечень предъявляемых к ней претензий. Он особо подчеркнул: «Разведки нет, настоящей разведки… Наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем… Разведка – это та область, где мы впервые за 20 лет потерпели жесточайшее поражение». Тогда же в докладе наркома Ворошилова впервые было сказано о раскрытом заговоре среди высших военачальников.

Как и прежде в таких случаях, организатором и идейным вдохновителем заговорщиков был объявлен Троцкий. Начался новый виток кровавой борьбы с троцкизмом в армии, проявившийся в невиданных масштабах репрессий среди командно-политических кадров, включая военную разведку.

Вполне возможно, свою зловещую роль сыграла служебная записка бывшего заместителя начальника Разведупра Артузова, которую в конце января 1937 года он подал на имя главы НКВД Ежова. В ней он сообщал о возможном заговоре последователей Троцкого в РККА. В приложенном списке были перечислены пофамильно 34 бывших сотрудника военной разведки, в той или иной степени прежде принимавшие участие в троцкистской оппозиции. К сожалению, разыскать этот документ автору пока не удалось, чтобы подтвердить или опровергнуть факт присутствия в списке фамилии Сахновской. Но об обвинениях её в троцкизме, партийном и уголовном преследовании по таким серьезным в те годы мотивам заместитель начальника Разведупра, безусловно, знал.

Информацию о «списке 34-х» ввёл в публичное поле в начале 2000-х годов доктор юридических наук, профессор А. Г. Шаваев. Заслуги А. Х. Артузова (Фраучи) перед военной разведкой и контрразведкой общеизвестны. Он внёс немалый вклад в становление и развитие советских спецслужб. За его плечами было немало успешных операций, проведённых чекистами по пресечению враждебных действий и диверсий иностранных разведок и белоэмигрантских организаций. И вдруг появляется публикация известного юриста о его докладной записке и списке из 34 бывших троцкистов среди его коллег по службе в разведке. На факт существования такого документа с упоминанием его названия – «Список бывших сотрудников Разведупра, принимавших активное участие в троцкизме» – А. Г. Шаваев указал в предисловии к 1-му тому переизданной книги известного военного разведчика Звонарева К. К. (Звайгзне). Позже о «списке 34-х» он написал в октябре 2003 года в «Независимом военном обозрении». А. Г. Шаваев связывал с этим списком арест и расстрел самого Звонарёва, к книге которого он написал предисловие. Про Сахновскую он не упоминал. Однако про сам список он написал вновь, связывая с ним уже не только гибель Звонарёва К. К., но и ряда других руководителей военной разведки.

Если все приведённые факты достоверны, то не вполне понятны сами мотивы этого поступка Артузова. Можно лишь предположить несколько более или менее правдоподобных версий. Во-первых, по роду своей деятельности он действительно мог располагать информацией о возможном заговоре в армии. Но тогда возникает законный вопрос, почему он не сообщил об этом по команде раньше, а лишь спустя две недели после того, как его освободили от руководящей должности в военной разведке и перевели в звании корпусного комиссара в научные сотрудники архивного отдела НКВД. Во-вторых, это могла быть реакция на служебную несправедливость и личная обида. Но тогда при чем здесь судьбы тридцати четырёх его бывших сослуживцев по разведке, которых он сознательно обрек на серьёзные испытания? В-третьих, он мог почувствовать угрозу своей жизни и пытался подтвердить Ежову личную значимость и информированность. Не получилось. По злой иронии судьбы сам Артузов в мае 1937 года также был арестован по обвинению в «сочувствии к троцкизму, организации антисоветского заговора в НКВД и РККА, а также в подготовке терактов». В августе того же года он был расстрелян.

В связи с начавшейся с осени 1936 года кампании большого террора репрессивный аппарат не успевал документально оформлять индивидуальные обвинения и персональные приговоры. Для устранения этой «недоработки» в недрах НКВД возникла инициатива оформлять обвинения не персонально, а целыми списками. Списки обычно исполнялись в машинописном виде в одном экземпляре за подписью сотрудника НКВД и представлялись для утверждения Сталину и членам Политбюро.

С февраля 1937 и по октябрь 1938 года такие списки стали оформляться решениями Политбюро. С пометками Сталина и других членов Политбюро они передавались в Военную коллегию Верховного суда СССР. С лета 1937 года в списках было только две категории наказаний – расстрел и 10 лет заключения. Чаще всего это были расстрельные списки, включавшие лишь фамилию, имя и отчество человека.

25 июля 1937 года на стол Сталина лег очередной список из 43 человек. В списке под номером 32 была указана Сахновская-Флёрова Мария Филипповна. Сталин и Молотов своими подписями всех их обрекли на смерть. Спустя несколько дней состоялось заседание Военной коллегии Верховного суда СССР. По судебной практике тех лет состав суда включал обычно трёх членов Военной коллегии. Формально в течение примерно 5–10 минут «устанавливалась вина каждого» и тут же выносился приговор. Приговор, как правило, осужденному не оглашался. Он зачитывался непосредственно перед расстрелом и приводился в исполнение в день суда. Сахновская была расстреляна 31 июля 1937 года и похоронена на Донском кладбище в могиле № 1.

Сломать волю и заставить Сахновскую подписать любые «признания» следователям НКВД было несложно, поскольку она, как мать, оценив безвыходность своей ситуации, скорее всего, пожертвовала собой ради спасения сына. Через три месяца 11-летний сын стал круглым сиротой. В магаданских лагерях Дальстроя 29 октября 1937 года был расстрелян его отец – Р. Н. Сахновский.

Павлу посчастливилось выжить даже с ярлыком сына «врагов народа». После ареста матери Павла взяла на воспитание близкая знакомая семьи Сахновских – П. Е. Левитина. Она спасла его от отправки в детдом детей «врагов народа». Как и многие другие, в 1941 году он добровольно ушёл на фронт. Воевал под Москвой и Сталинградом. В 1946 году демобилизовался и поселился в Донбассе, где работал шофером. Как и мать, сын выбрал себе русское отчество и стал Павлом Романовичем вместо Рафаиловича по отцу.

Автору очерка в начале 1980-х годов удалось найти сына Сахновской. В своём письме он рассказал, что долгие годы жила в нём тяжкая тайна о матери, погибшей как «враг народа». Её единственную фотографию он не уберёг, когда попал с ранением в госпиталь. Других фото или каких-то документов матери у него не было. Отправил ему три фотографии Марии Филипповны, которые были мной найдены. В ответ сын написал: «Не знаю, как Вас благодарить за фотографии, которые Вы мне прислали – 40 с лишним лет я не видел дорогого мне лица…»

После ХХ съезда партии в числе других было пересмотрено и дело М. Ф. Сахновской. В августе 1959 года Павел Романович получил свидетельство о её смерти, а в ноябре того же года – справку Военной коллегии Верховного суда СССР о посмертной реабилитации и компенсацию за потерю матери в размере трёх её должностных окладов. Приказом министра обороны СССР от 29 декабря 1959 года её увольнение в запас было отменено. М. Ф. Сахновская-Флёрова была исключена из списков состава Советской армии и Военно-Морского флота «ввиду смерти». Выписка из этого приказа за подписью Маршала Советского Союза И. С. Конева стала последней страницей в личном деле кавалера ордена Красного Знамени, комдива и одной из первых женщин в нашей стране, получивших высшее военное образование.

В ноябре 2018 года при содействии фонда «Последний адрес» в Москве на доме № 12 в Большом Овчинниковском переулке, где перед расстрелом проживала М. Ф. Сахновская, была установлена памятная табличка. В 1937–1939 годах жильцы 17 из 48 квартир этого дома были, по данным «Мемориала», расстреляны. Поскольку в России близких родственников у Марии Филипповны не осталось, то заявку подала дочь её хорошего знакомого полковника В. П. Гольцева. Он познакомился с ней в полевом тренировочном лагере в Алабино в период её службы в разведке. Судя по всему, комдив Сахновская в то время была на стажировке в Московской Пролетарской стрелковой дивизии. Там она и встретилась с будущим заведующим военным отделом газеты «Известия». Так завязалась их дружба. Журналист не раз, со слов его дочери, приезжал к ней в Крым.

После её ареста волна репрессий накрыла и его. За дружбу с «врагом народа» Валентина Петровича уволили со службы и исключили из партии. Лишь в 1939 году его восстановили в рядах партии и позволили вновь заниматься журналистикой. Позже он разыскал сына опального комдива – Павла Романовича. Старый знакомый всячески помогал ему в сборе всех необходимых документов и подготовке материалов по пересмотру её обвинений во враждебной троцкистской деятельности. В нашей переписке сын комдива Сахновской ссылался на журналиста Гольцева как своего очень хорошего знакомого и друга матери. Рекомендовал написать ему, чтобы уточнить какие-то детали судьбы репрессированной разведчицы. Однако на моё письмо в 1980-х годах Валентин Петрович не ответил. Может, моё письмо затерялось на долгом почтовом пути…

Сегодня персональная памятная табличка на фасаде дома, где с 1930-х годов проживала с детьми Мария Филипповна Сахновская-Флёрова, напоминает потомкам о нелёгкой жизни и роковой судьбе единственной женщины-генерала в советской военной разведке.