Метнувшись от стеклянной двери приемной, свет скользнул по усыпанному песком двору, прямо у наших ног. Сантос поднял голову и воскликнул:

— Девушки!

Все взгляды устремились к крыльцу, где, действительно, рядом со старшим надзирателем стояли две девушки в голубом, которых сопровождала тучная дама в трауре. Сойдя со ступенек, все направились по аллее, пересекавшей двор, в глубину парка, к террасе, откуда открывался вид на долину Сены и едва различимый вдали Париж. Старший надзиратель лишь раз показывал родственникам новых учеников красоты коллежа.

Девушкам надлежало пройти по большому овальному двору, где находились ученики всех классов, и каждый из нас разглядывал их без стеснения.

Мы составляли шайку бесстыжих юных повес (от шестнадцати до девятнадцати лет), для которых делом чести было отважиться на любую затею, дерзить, никого не слушать. На французский манер нас никто не воспитывал, более того, мы — французы — были незначительным меньшинством в коллеже; нас насчитывалось так мало, что общим языком для учеников был испанский. Тон всему заведению задавало высмеивание любых сантиментов и прославление самых суровых человеческих проявлений. Короче говоря, в этом месте сто раз на дню можно было услышать надменную фразу: «Мы же американцы!»

Те, кто так говорил (Сантос и прочие), образовывали элиту, к которой ученики из стран экзотических (из Сиама, Персии и краев Востока) никакого отношения не имели, однако мы — французы — к элите принадлежали, прежде всего потому, что были у себя дома, а еще потому, что как нация исторически прославились будто бы голубой кровью и слыли людьми разумными. Сегодня мы давно о себе так не думаем: складывается впечатление, что мы — незаконнорожденные, старающиеся не упоминать о своем происхождении. И сыновья судовладельцев из Монтевидео, торговцев гуано из Кальяо или владельцев шляпных фабрик из Эквадора всем своим существом, всякое мгновение жизни ощущали себя потомками конкистадоров. Их уважение к испанской крови — даже когда она была слегка разбавлена, как у большинства из них, кровью индийской, — казалось столь велико, что дворянская надменность и фанатическая приверженность собственному сословию не шли ни в какое сравнение с уверенностью, что их предки были крестьянами из Кастилии или Астурии. Говоря по сути, жить с людьми, наделенными подобным чувством собственного достоинства, было прекрасно (и ведь речь здесь только о детях). И я убежден, что немногочисленные прежние воспитанники, еще оставшиеся во Франции, с благодарностью вспоминают наш старый коллеж, — более многонациональный, чем какая-нибудь всемирная выставка, — знаменитый коллеж Сент-Огюстен, теперь заброшенный, никому не нужный; уже минуло пятнадцать лет, как его закрыли…

Мы росли в нем, погруженные в воспоминания одной из самых прославленных наций мира; кастильские земли служили нам второй родиной, и долгие годы мы воспринимали Новый Свет и Испанию как подобие Святой земли, которую Господь Бог посредством героев населил своими одаренными чадами. Да, меж нами главенствовал дух, заставлявший действовать, пестовавший в нас героизм; мы старались походить на старших, мы ими восхищались, — например, Сантосом, его младшим братом Пабло; мы простодушно перенимали все их повадки, вплоть до манеры речи, и, подражая им, испытывали несказанное удовольствие. Вот почему мы держались вместе в тот самый момент, возле миртовой изгороди, отделявшей двор от просторов парка, и превозмогали робость, с наигранным бесстыдством восхищаясь двумя иностранками.

А девушки смело старались выдержать эти взгляды. У старшей получилось особенно хорошо: она медленно прошла перед нами, оглядев каждого, и веки ее ни разу не дрогнули. Когда они нас миновали, Пабло сказал очень громко: «Просто милашки!» Именно так мы все и думали.

Каждый высказал мнение. Сошлись на том, что младшая из сестер, у которой длинные густые волосы были завязаны сзади голубым бантом, — «малышка» — ничего особенного не представляет, или просто еще ребенок (вероятно, двенадцати-тринадцати лет), чтобы обращать на себя внимание — мы ведь были уже мужчины!

Но старшая! Мы не находили слов, чтобы выразить, как она хороша; или, скорее, мы находили слова лишь банальные, не выражавшие ничего; цитаты из мадригалов — о бархатных взорах, цветущих ветвях и т. д. Талия шестнадцатилетней девушки была упругой и гибкой; а то, что мы видели ниже, воистину походило на гирлянды триумфальных торжеств. Походка — уверенная, ритмичная — показывала всем нам: ослепительное существо прекрасно осознает, что служит украшением миру, средь которого ступает столь легким шагом… В самом деле, она навевала грезы о всех радостях жизни.

«И одета, обута, причесана по последней моде», — заключил Демуазель, доподлинная скотина, высокий негр восемнадцати лет от роду, твердивший, не желая объясняться нормально, что его мать была «па’ижанкой с Па’ижа» и королевой бонтона в самом Порт-о-Пренсе.

Мы намеревались узнать все подробности; само собой, мы не собирались, подобно прилежным ученикам, рассаживаться на задних рядах в ожидании, что же подскажет нам сердце. Прежде всего, надлежало узнать, кто она.

Ортега был среди нас единственным испанцем, родившимся в метрополии, поэтому к нему относились с особенным почитанием. И снова Сантос был нам примером. Он всячески старался продемонстрировать молодому кастильцу, что он — Сантос Итурриа — не имеет ничего общего с Монтерреем, ничего общего с грубым и пошлым американским выскочкой, «качупином». Главенствовавший над нашим мирком, наделенный особым могуществом и правом последнего слова, он в ряде случаев уступал место вялому, слабому, молчаливому Ортеге. Именно поэтому в сложившихся обстоятельствах он прежде всего спросил его мнения. Ортега следил за жизнью коллежа, за каждодневными ничего не значащими событиями, за появлением и уходом учеников и преподавателей. Он предположил, что девушки приходятся сестрами Маркесу — новичку, несколько дней назад принятому в пятый[2] класс. И он угадал.

Выкручивая запястье маленькому Маркесу, Демуазель заставил его назвать имя младшей сестры — Пилар; сдавив руку сильнее, узнал имя старшей — Фермина. Все мы присутствовали при пытке: негр вопил ребенку в лицо, ребенок смотрел на него, не произнося ни слова, слезы текли по щекам. Такое мужественное поведение ко лжи не ведет — Маркес не врал. Теперь у нас было слово — имя, которое мы могли тихо повторять, — имя, как все остальные, но говорившее нам о ней, — Фермина, Ферминита… несколько букв в определенном порядке, несколько слогов, нечто бесплотное и, тем не менее, таящее в себе образ, воспоминания, — нечто, относящееся именно к ней, — это слово можно сказать громко, и, если она где-то рядом, прекрасная девушка обернется. Имя, которое мы могли писать на тетрадях, на полях черновых переводов с греческого, чтобы отыскать его спустя годы и, увидев снова, произнести вслух, с глубоким чувством, глупые слова романса.

Сантос приказал Демуазелю: «Хватит грубостей! Отпусти его и ступай! Сказали тебе, отпусти!» Негр с неохотой повиновался. Говоря уже по собственной воле, маленький Маркес поведал нам, что тучная дама, сопровождавшая Пилар и Фермину, не была их матерью, — мать умерла, — она приходилась им тетей, сестрой отца. Отец слыл одним из известных банкиров Колумбии. Он не мог поехать с детьми в Европу, поэтому доверил их сестре, которую близкие звали матушка Долорэ. Она была креолкой лет сорока, прежде очень красивой, но несколько расплывшейся, правда, глаза по-прежнему оставались большими, влажными, а взгляды — взволнованными, пылкими. Детям следовало оставаться с тетей во Франции на протяжении четырех лет, потом они собирались провести два года в Мадриде, а после — вернуться в Боготу. Выяснилось еще кое-что, особенно нам понравившееся: племянницы вместе с тетей намеревались приходить в коллеж каждый день, ближе к вечеру, до тех пор, пока Маркес не свыкнется с тамошней жизнью и не перестанет нуждаться в постоянном присутствии близких, дабы совладать с тоской.

Таким образом, каждый день, в течение двух долгих послеполуденных перемен, мы могли наблюдать, как Фермина Маркес прогуливается по аллеям парка. Мы и прежде не боялись в нарушение правил покидать двор, чтобы покурить в парке; теперь же оснований для этого оказывалось еще больше… И вот настала пора возвращаться к занятиям, эта перемена разительно отличалась от всех остальных; жизнь полностью переменилась; каждый из нас питал в душе особенную надежду и удивлялся, насколько это может быть тяжело, тяжело и прекрасно.

Мы говорили: «Если кто с ней и сойдется, то только Сантос; правда, его может опередить этот дикарь Демуазель, способный взять ее силой в дальнем углу парка». Итурриа сам смекнул, что, ухаживая за Ферминой, лучше приглядывать и за негром. Впрочем, возле девушек нас всегда было человек десять.

Это было довольно легко: показавшись на несколько минут во дворе во время перемены, мы сбегали, перепрыгнув через решетчатую ограду и проскользнув между ветвей кустарника. Ребятишки стояли на страже, чтобы, если понадобится, подать нам знак.

В парке мы отыскивали малыша Маркеса, прогуливавшегося с тетей и сестрами. Мы здоровались, любезно приветствуя дам. Со временем мы стали сопровождать матушку Долорэ и племянниц. Но всегда были начеку и готовы по первому же сигналу нырнуть в заросли, поскольку смотрители, порой особо усердствуя, нас выслеживали.

Прогулки эти были очень приятными. Девушки почти ничего не говорили, но мы чувствовали, что они рядом, а матушка Долорэ рассказывала дивные истории о своей стране или делилась впечатлениями от Парижа, описывая множество занятных происшествий, которые случались с ней каждый день. Она сняла большую квартиру на авеню Ваграм, но приходила туда лишь к ночи, чтобы поспать, поскольку магазины (как же их много!) были для нее подлинным искушением; ужинала она с «малышками» в ресторанах, поближе к местам распродаж; к тому же, ежедневно к определенному часу им следовало быть в коллеже, так что… «так что у шести слуг на авеню Ваграм было полно свободного времени!» У нее имелись причуды, одевалась она не к месту изысканно, обливалась духами, воспитана была скверно, и казалась совершенно очаровательной; вместе с нами курила, когда же к кому-то из нас обращалась, тоном влюбленной по уши называла его queridín[3]. Сантос порой говорил: «Ах! Когда же мне скажет queridín племянница?!»

Вокруг простирался парк с широкими аллеями высоких, величественных деревьев с густыми, подстриженными купами, похожими на зеленые стены с балконами, под которыми в мрачной, волнующей тени виднелись молодые поросли и устремлялись вверх увитые мхом и плющом мощные колонны дубов. В парке Сент-Огюстена открывались порой просторы, достойные Версаля, Марли. Там и здесь попадались исполинские деревья, поврежденные снарядами минувшей войны, но выжившие, раны заполнили смесью смолы и гипса. Главное же — в парке была терраса с огромной лестницей и золотой статуей святого Августина, главенствующей над долиной. Это была долина Сены, страна королей, где леса и дороги будто служат продолжением дивных парков, где щебечут птицы. Лето в самом начале — можно вздохнуть. И в глубине сердца — вся нега Франции.

Возле оранжереи располагалась площадка для тенниса. Это была девичья игра, которую мы презирали. «Забавы для янки». Однако, желая добиться расположения Фермины, Сантос и Демуазель принялись за теннис. Мы раздобыли ракетки и специальную обувь; все было очень красивым. Фермина Маркес, играя, весьма воодушевлялась; она была невероятно сильна и проворна; и в то же время умела хранить достоинство, выказывая величественные манеры, и быстрые движения ей никак не мешали. В то время рукава были широкими, без застежек; и каждый раз, когда девушка поднимала руку, рукав соскальзывал ниже локтя. Я до сих пор удивляюсь, как она не замечала наших любопытных и жадных взглядов, льнувших к ее оголенной руке. Однажды, когда она после игры вернула ракетку Сантосу, тот ракетку поцеловал.

— Вам в самом деле так нравится ракетка?

— Еще больше мне нравится державшая ее ручка!

Сантос поймал ее запястье и прижался к нему губами. Она резко отдернула руку, и ее браслет, раскрывшись, упал. Сантос поднял его, сказав, что оставит себе.

— Вы не посмеете!

— О! Даже больше: сегодня же вечером, ближе к одиннадцати, я принесу его вам домой в Париже!

— Вы шутите!

— Именно так я и сделаю. Только предупредите консьержа, чтобы впустил, но главное — не говорите ничего месье старшему надзирателю.

— Хотите, чтобы вас исключили?

Сантос, пожав плечами, указал взглядом на матушку Долорэ, уже приближавшуюся в сопровождении Пилар, Маркеса и Ленио — ученика средних классов, завоевавшего доверие креолки, когда защитил Маркеса от нападок сверстников. Сантос вполголоса произнес:

— Хочу ли я, чтоб меня исключили? Да я уж пытался! Правда ведь, негр?

Демуазель в ответ странным образом рассмеялся:

— Ahí, ahí![4]

Сантос Итурриа и Демуазель впервые упомянули при нас о своих ночных вылазках. Хотя это и был секрет Полишинеля. Я все время задавался вопросом, почему они так упорно молчат. Это длилось уже два года. Каждую неделю в определенные дни все могли видеть, как Итурриа и Демуазель выходят на рассвете из дортуара не выспавшиеся, с помутневшим взором. Вымотанные, с гудевшими головами, они шли на занятия, только чтобы поспать, спрятавшись за стопками словарей. На переменах они не показывались ни во дворе, ни в парке; когда же мы возвращались в класс, то замечали, как они выскальзывают из «комнатушек», где были фортепьяно, и прячутся за нами, идя медленно и тяжело, будто во сне. Сантос был бледен, и это ему очень шло; Демуазель же выглядел, как паяц с размазанным гримом, с башкой, перепачканной чернилами и шоколадом. В классе они продолжали спать: Демуазель, слывший тупицей и по этой причине сидевший на последней скамье, не стесняясь, дремал, прислонясь головой к стене и вытянув ноги; Сантос же, напротив, первый ученик в классе, засыпал облокотившись на стол, держа спину прямо. Засыпая, он говорил соседу: «Если меня спросят, толкни»…

Казалось, они просыпались лишь к вечеру.

Тогда они уже обменивались заговорщическими взглядами, словно спрашивая друг друга, действительно ли им стало получше. Догадываясь о причинах подобной усталости, мы восхищались ими, не говоря ни слова. Эта их дрема, за которой мы следили в течение целого дня, таинственные сообщнические повадки, наконец, весь облик людей уже взрослых, «праздновавших всю ночь», возбуждали в нас любопытство, заставляя желать удовольствий, которых мы еще не успели изведать. Они понимали, какими чарами наделяли их перед нами подобные вылазки, и сегодня я спрашиваю себя, не испытывали ли они такое же удовольствие, демонстрируя нам черты заправских гуляк, какое сопровождало их забавы на протяжении целых ночей, проводимых в кафе и ресторанах Монмартра. А подвиги свои они вершили именно на Монмартре; у нас были тому особые доказательства: на уроках философии из рук в руки передавались счета за ужины в знаменитых ресторанах Холма, внизу которых значились суммы во франках, состоявшие порой аж из трех цифр!

Никто не знал, как они выбирались из парка и возвращались в дортуар среди ночи, всего за несколько часов до подъема. Платили ли они за молчание ночному сторожу и караульным? Сговорились ли они с кем-нибудь из деревни? Быть может. Ходили слухи, преподаватель верховой езды, живший за пределами Сент-Огюстена, давал им напрокат лошадей. Значит, они могли добраться на лошадях до ближайшего вокзала и минут через двадцать пять — тридцать очутиться в Париже. По возвращении они снова садились на лошадей, оставленных на конюшне подле гостиницы, и мчались к коллежу. Фермина Маркес была права: за такое вполне могли отчислить, а заодно и выгнать часть персонала. Впрочем, руководство коллежа узнало обо всем лишь спустя долгие годы, когда виновные и их пособники давно покинули Сент-Огюстен.

Поначалу Сантос совершал ночные вылазки в одиночестве. Он отправлялся в Латинский квартал, поскольку поезд из пригорода шел лишь до площади Данфер, а он пока не осмеливался составлять маршруты более сложные, делая пересадку на кольцевой. Однако квартал ему вскоре наскучил. В студенческих закусочных становилось не по себе: все были чересчур утонченные, он с изумлением слушал, как соседи за столиком обсуждают литературу и философию. Там он чувствовал себя обычным юнцом, школьником. Кроме того, его траты и бессознательная кичливость деньгами вызывали у большинства злобную зависть, а некоторые даже выказывали презрение, хотя именно у них он и желал вызвать симпатию, на деле чувствуя себя пристыженным. Познав со временем дорогие удовольствия на Холме, он оставил непритязательные забавы квартала.

На Монмартре Сантос Итурриа ощущал себя гораздо свободнее. Он появлялся там дважды в недели) и в некоторых заведениях его стали считать своим, и многие из нас, когда жизнь в коллеже осталась позади, встречали в кафе на бульваре Клиши и Белой площади тех, кто когда-то общался с месье Итурриа и хорошо его помнил.

Когда Сантос, если можно так выразиться, открыл для себя Монмартр, Демуазель был готов на все. Сантос позволил негру ходить вместе с ним, поскольку нуждался в спутнике, однако боялся подвергать своего брата Пабло серьезной опасности, а Демуазель оказался таким же дерзким, как и он сам. Оба товарища весьма прославились в среде гуляк, метрдотелей, цыган и красивых девушек. У негра, если говорить откровенно, были слишком длинные ноги, он отличался высоким ростом, нос его казался маленьким, вздернутым и каким-то смятым, такие бывают у парижских поденщиц, поэтому его африканское лицо притягивало особенное внимание, — возможно, это досталось ему в наследство от матери, «па'ижанки из Порт-о-Пренса», — Демуазелем, утверждаю я, природа явно пренебрегла, и успехом у девушек он не пользовался. Помимо того, он был вспыльчивым, грубым и злым, настолько, что никто ему не перечил, особенно когда он напивался. В такие моменты лишь Сантос мог его усмирить и вовремя доставить в коллеж. Остальные негры, состоявшие в Сент-Огюстене, были примерными воспитанниками, очень умными, трудолюбивыми, кроткими и молчаливыми мальчиками, в глазах которых порой проглядывала тоска. Демуазель был исключением, и исключением страшным. Порой кто-нибудь тихим голосом рассказывал о печальных его похождениях. Вроде бы, невзирая на Сантоса, он отправлялся ночами в притоны, где платил девушкам, чтобы те отвесили ему оплеуху. И эти несчастные, которые, вероятно, попросту голодали, соглашались на подобную низость! Ныне, с холодным рассудком, я считаю, это была просто выдумка, недоразумение, искаженное воображением какого-нибудь порочного ребенка. Но я прекрасно помню смятение, которое вызвала эта история, когда мы впервые ее услышали. Многие воспитанники были детьми избалованными, и случившееся выбило нас из колеи, сковало нам души; многие плакали от возмущения и жалости; в мыслях мы постоянно возвращались к этой истории помимо воли и по вечерам, перед сном, чувствовали удушающую тяжесть, от которой напрасно пытались избавиться…

Сантоса, напротив, везде принимали с радостью. Он входил в ресторан, высоко подняв голову, поправляя шляпу, и сразу же отыскивал среди веселившихся посетителей женщину, о которой потом говорил: «Смотри, какая у меня сегодня милашка!» Сантос Итурриа, в самом деле, был очень красивым. Ему исполнилось восемнадцать, но он уже раздался в плечах, был в полном расцвете и выглядел, как уверенный в себе мужчина лет двадцати пяти. Свойственная юным годам живость придавала его облику еще больше очарования. Он был высок в меру и хорошо сложен, всегда гладко выбрит, что подчеркивало исходившее от него ощущение чистоты и открытости. Лицо светлое, даже с легким румянцем. Высокий лоб венчали каштановые, чуть вьющиеся волосы. Но совершенно особенными казались его глаза — синие, глубокого, темного оттенка, порой почти черного. Эти глаза поражали. Взгляд их был смелый, мужественный, полный веселой заносчивости, а ресницы были черными, очень длинными, почти женскими.

Развлекаясь на Монмартре, Сантос учился жизни. Поначалу его манеры казались немного грубыми, и порой он держал себя не вполне корректно. Однажды вечером, когда они с Демуазелем бегом поднимались по лестнице модного ресторана за девушкой, навстречу им шли несколько мужчин. Девушку пропустили вперед, Сантос устремился за ней, толкнув пожилого месье, но тот преградил дорогу, промолвив:

— Месье, я посторонился, пропуская вперед мадемуазель; теперь следует посторониться вам, поскольку я старше. Просто в голове не укладывается…

Простак еще продолжал отповедь, а Демуазель уже смеялся, воображая резкий отпор Сантоса. Однако Сантос дослушал, не перебивая. Затем поклонился, отошел в сторону и просто сказал:

— Урок усвоен. Месье, приношу вам извинения.

Кто-то с соседней площадки крикнул:

— Браво, месье, вы умеете жить!

— А вашего мнения я не спрашивал, — ответил Сантос и пошел дальше.

Вскоре он с легкостью мог вращаться в этом сложно устроенном мире. И даже стал его движущей силой, превратившись в фаворита у дам, не особо щедрых на знаки внимания, и в предмет ненависти у жалких месье, что постоянно за кем-нибудь волочатся.

Вот перед вами элегантные молодые люди. Завязывается разговор, и вы слышите, что они «дети богатых родителей», но семья разоряется; скоро начнутся судебные разбирательства и, когда они «доедят последнее», возьмут и застрелятся. Правда, — это звучит очень странно, — они добавляют: «Расскажу вам один забавнейший случай!» или «Воздух сегодня вечером какой-то тяжелый!» Говорят они при том без акцента и успевают признаться, что учились в Жансоне. Вы приглядываетесь попристальнее и замечаете, что им неудобно в костюмах и они заносчиво обращаются с официантами. А потом, когда появляется какой-нибудь богатый мужчина, «солидный клиент», который вроде бы обращает внимание на особу, что эти люди сопровождают, вы видите, как они под неким предлогом вдруг исчезают, спокойно уступив свое место. Тогда-то (уже слишком поздно) до вас доходит, с кем вы имели дело…

Сантос Итурриа не выносил подобных людей полусвета. Он начал их сторониться, да столь неистово, что это делало ему честь. Одного он громким голосом похвалил за такт, с которым тот удалился, припомнив обстоятельства, при которых пылкий возлюбленный уступил место возлюбленному по расчету. С другим с оскорбляющей настойчивостью завел разговор о любви и о деньгах. Речь его каждый раз была изящной и пылкой; говорил он осмысленно, за словом в карман не лез и шутил, сохраняя серьезный вид, что выглядело очень забавно. Его акцент, в котором присутствовало нечто музыкальное, добавлял насмешкам пикантности. Он на дух не переносил такого рода притворщиков и вскоре перешел к открытому наступлению. И легко справился с этими безмозглыми типами, моментально вспыхивавшими от гнева и привыкшими сквернословить. Они превратились в козлов отпущения, стали всеобщим посмешищем. Он их преследовал. Доводил до бешенства, давая понять, что как только они произнесут грубость, сразу получат по носу. И они замолкали, боясь, что их могут попросту выгнать. Во время этих дерзких нападок на стороне Сантоса оказывалось много сторонников, — как мужчин, так и женщин, — которым его шутки приходились весьма по вкусу. Все могло закончиться очень скверно. И однажды ночью Сантоса очень сильно ударили на улице по затылку. Однако Демуазель так отпотчевал обидчика, что того больше никто не видел. Сантос отделался тем, что провел несколько дней в лечебнице; всем говорили, что он упал в гимнастическом зале.

Таким образом, принести браслет Фермине Маркес было для Сантоса делом нетрудным. Он играл с ним во время вечерних занятий и по пути в дортуар. А на следующий день, когда девушка протянула нам руку, украшение блестело у нее на запястье. Мы преисполнились гордости: отвага Итурриа делала всем нам честь.

Мы стали привычными провожатыми девушки. Нас было человек десять. Тех, кто считался приближенным, мог с нею играть и вести беседы. Мы составляли нечто вроде возлюбленной свиты, были ее кавалерами. Кавалерами Фермины Маркес восхищались все остальные воспитанники и даже молодые смотрители. После прекрасных прогулок по парку от нас уже не пахло табаком, который мы когда-то курили украдкой, отныне от нас веяло духами юных американок. То был аромат резеды или герани? Аромат, который не опишешь словами, аромат, навевавший мысли о голубых и сиреневых платьях, о платьях белых и розовых, о широких соломенных шляпах; и о завитках, о волнах черных волос, о черных глазах — настолько больших, что в них отражалось все небо.

Пилар казалась ребенком; пальцы ее всегда были в чернилах, а локти — постоянно в ссадинах; порой она рассеянно махала руками, как делают девочки, когда им одиннадцать или тринадцать. Фермина была уже взрослой девушкой. Именно поэтому в ее облике было для нас столько волнующего. Настоящая девушка! При виде ее хотелось хлопать в ладоши; хотелось водить вокруг нее хороводы. Чем же она так отличалась от молодой женщины? Вот я смотрю на женщину, на молодую мать, окруженную чадами; и она на меня смотрит, она меня узнает: вот я ее обнимаю и держу, пока она не подарит мне поцелуй. Она смотрит на меня и все понимает: перед ней мужчина, похожий на отца ее малышей. А для девушки я — незнакомец, неизведанная страна, тайна. Бедное незнакомое существо, неуклюжее и при виде ее запинающееся; жалкая тайна, которая, заслышав ее смех, тонет в смущении.

И все же, мы немного знаем друг друга: когда выпадает случай и я остаюсь наедине с собой, я открываю в себе чувства и чаяния женщины; и я не сомневаюсь, что создания противоположного пола, умеющие вглядываться в себя, замечают, помимо щедрого женского сердца, ясный и проницательный ум мужчины.

Впрочем, если мы никогда не сможем разобраться в себе до конца, узнаем ли мы в себе когда-либо эту составляющую противоположного пола, которая есть абсолютно у всех? В двадцать лет мы ошибочно думали, что уже знаем и женщин, и саму жизнь. Мы никогда не узнаем ни женщин, ни жизни, мы всего-навсего наблюдаем за тем, что нас изумляет, и следуем за прерывающейся вереницей чудес. Сантос полагал, что узнал женщин в кафе Монмартра; да и мы, ходившие порой — надо сказать, не так часто, — сыграть партию или выпить чаю у парижских попечителей[5], — тоже думали: «Так вот, каковы женщины!»

Из-за того, что мы постоянно отсутствовали на переменах, случился скандал. Прогулки без дозволения и теннисные партии в парке в конце концов растревожили начальство коллежа. В один прекрасный день всем шевалье Фермины Маркес запретили посещать парк под угрозой серьезного дисциплинарного наказания. Один только Ленио, ученик средних классов, получил специальное разрешение сопровождать дам во время визитов. Матушка Долорэ испросила о таком одолжении, потому что Ленио защищал маленького Маркеса и помогал ему свыкнуться с трудностями жизни в коллеже.

Жоанни Ленио, которому через полгода должно было исполниться шестнадцать, был в коллеже лучшим учеником. Лицо его особых симпатий не вызывало; он казался молчаливым и никогда не смотрел прямо на собеседника. Впрочем, он особо ни с кем не общался. Некоторые даже подозревали, он использует перемены, чтобы в уме повторять уроки, делая вид, будто спит, вытянувшись на скамейке. Человек достаточно блеклый, о котором никто не мог ничего сказать в точности. Он просто был — сидел за партой или стоял в ряду на обычном месте — вот, собственно, и все. Однако в день, когда вручали награды и дошла очередь до его класса, имя Ленио повторялось без устали, все видели на сцене только его. И, поскольку он все же делал особую честь коллежу, воспитанники аплодировали до боли в руках. Но никто его не любил.

Он поступил в Сент-Огюстен, когда ему было девять, и едва мог читать. Поначалу он чувствовал себя таким одиноким среди говоривших на незнакомом языке одноклассников, таким брошенным и позабытым, словно оказался один в заключении, тогда, дабы не чувствовать бедственного положения, он принялся исступленно трудиться. Он принялся за учебу так, как некоторые за питье: он хотел забыться. Он был из тех, кому пребывание в пансионе наносит непоправимый урон; чувствуя это, он изо всех сил старался бороться с подобным воздействием.

Его успехи всех поразили. Через год он был переведен из восьмого класса в шестой, где на первой же контрольной показал лучшие результаты. С той поры он вбил себе в голову, что всегда должен быть в первых рядах. Его освободили от участия в играх на воздухе; его неуклюжесть была гарантией проигрыша всей команды; об этом попросили сами капитаны команд. Он только обрадовался. Его ничего не интересовало, кроме как быть во всем первым, это превратилось в навязчивую идею. Усилия приходилось прилагать ежедневно, и даже самые простые задачи после их осмысления распределялись по степени важности. Сам предмет изучения его практически не интересовал, будь то естественные науки, литература, грамматика, география — они оказывались лишь поводом потворствовать желанию ученической славы. С тех пор, как эта страсть им овладела, его научили всему, чему только могли. Страсть его ослепляла; дошло до того, что он уже не чувствовал, как вокруг идет жизнь, не замечал ровного и обыденного однообразия вещей; не замечал надзирателей, зевающих над выпускными работами, ленивцев, делающих задание на скорую руку, тупиц, ловящих мух и печально глядящих в окно, где перламутровое небо окрашивалось тонами приближавшейся ночи. Его не трогала даже вечерняя тоска Сент-Огюстена, уныние, разливавшееся по пригороду, где до самого сна слышится, как вздыхают вдали поезда, на всех парах мчащиеся в Париж, словно в испуге… Все силы Жоанни Ленио были направлены на то, что он втайне от самого себя называл «успехом».

А происходило все так: воспитанники возвращались в класс; преподаватель сидел за кафедрой; перед ним лежала стопка проверенных работ. Стояла полная тишина, он молвил:

— Оценки в 18 баллов[6] удостаивается работа месье Ленио; в ней нет серьезных ошибок; сейчас я вам ее зачитаю.

Или же объявлялись результаты последнего сочинения. Это происходило во всех классах еженедельно, субботними вечерами, в присутствии классного наставника и старшего надзирателя. Все начиналось с классов риторики, философии… Четверть часа Жоанни Ленио, сидя за партой, прислушивался к тому, как идет церемония. Различались шаги, звучали голоса, проносился гул, когда воспитанники разом вставали, завидев начальство, — он все это слышал, беспокойство и неуверенность лишали его рассудка. Звуки становились все ближе. И вот эти месье оказывались в соседнем классе. Наконец доходила очередь и до класса Ленио. Появлялось начальство в рединготах, цилиндрах; преподаватель и воспитанники вставали.

— Садитесь, месье, — напустив торжественный вид, говорил старший надзиратель. И преподаватель объявлял оценки за итоговое сочинение. Какой это был миг!

— Лучшая работа — Ленио Жоанни.

Он вскакивал; месье старший надзиратель ему улыбался; он, покачнувшись, садился. Это было потрясением, в голове шумело, его бил озноб. Пока длилось занятие, внутри все дрожало, словно у него началась лихорадка. Когда все выходили, он слышал:

— У вас уже выставили оценки? Кто лучший?

— Опять Ленио, черт возьми!

Восторга он никак не показывал. Он прекрасно знал, что большинству учеников происходящее безразлично. А еще он хотел быть скромным. Но радость оказывалась столь велика, что впору было кричать, а он шел, ссутулившись, согнувшись от тяжести великой гордыни. Все было, как на картинках приключенческого романа, где морской разбойник несет на руках прекрасную белую пленницу, — ему казалось, именно так он и идет, — держа в руках свою славу, прижимая ее к самому сердцу. Только что одержана очередная победа: еще целую неделю он будет на самом почетном месте класса. Это походило на причастие — он чувствовал себя очищенным и уважал себя пуще прежнего.

Старший надзиратель и преподаватели его поздравляли — все возлагали на него большие надежды. Он был таким умным, хватал все налету. Таково было общее мнение. Ведь Жоанни Ленио из кокетства скрывал, каких усилий все это стоило. Когда во время занятий он давал себе полчаса передышки, он успевал продемонстрировать всем вокруг, какой он беспечный, раз двадцать вскакивая с места, дабы смотритель беспрестанно призывал его соблюдать порядок. Он притворялся, переписывая задания набело в самый последний момент. Случалось, он даже засыпал во время занятий. Это создавало видимость, и все восхищались быстротой его ума. На самом же деле, ощущения его были более живыми и ясными, нежели мысли; чувства туманили его разум, над которым преобладали, и в целом Ленио, славившийся одаренной головой, заслуживал внимания лишь как человек, наделенный амбициями, — они для его возраста были действительно непомерны.

Оставшиеся в Лионе родители, дабы его поддержать, писали ему хвалебные письма. Отец Ленио говорил себе, что сын понимает, на какие жертвы они пошли, и что умный мальчик успешно овладевает знаниями, о которых они так пеклись. Мать грезила: «Он столько трудится, чтобы мне сделать приятно!» Подобные мысли Жоанни угадывал за их поздравлениями. Нет, они никогда не смогли бы понять… И он с жалостливой улыбкой рвал эти письма. Никто никогда не смог бы понять, что хотел он лишь одного, лишь ради этого он столько работал, — ради телесного потрясения, спазма, возникающего в ответ на зов славы: «Лучшая работа — Ленио Жоанни!» Маленькие, несчастные успехи воспитанника на хорошем счету в юношеском воображении уподоблялись триумфу римского императора.

Взрослые о том не догадывались, — настолько жизнь притупила и ослабила все их чувства, — так что лавры на челе одного из лучших воспитанников не увядали. В Сент-Огюстене на вручении наград венков не дарили, но на обложках книг стояла золотая эмблема с начальными буквами названия заведения — «C.-О.», — означавшими также, если вспомнить о старой шутке, передававшейся из поколения в поколение со времен основания коллежа, «Скверный отель». Эмблема была довольно большой, с монету в сто франков. Долгое время Жоанни смотрел на золотой круг с настоящим благоговением. Это был словно вечный отсвет «первых лучей славы», о которых повествуют немногие достойные авторы. Хотя подобный трепет был лишь детским воспоминанием, детство в нем пробуждалось и вновь ощущались его печаль, горечь и тяжесть, стоило взглянуть на книжные призы прошлых лет. Да, всю жизнь он будет получать такие награды; всю жизнь будет чувствовать жар золотого круга, которым отмечен и сам. Все дни будет прилежен, усидчив, серьезен, будет беспрестанно стараться в молчаливом уединении, дабы в совершенстве овладевать чем угодно и оставаться в первом ряду. Все дни будут полниться бесценной горечью и пряным вкусом лавровых ветвей! И где-то там, вдали от учебных классов и сумеречных коридоров, он сможет дышать полной грудью все лето, чувствуя приятный ветерок, доносящий ароматы, от которых голова идет кругом; или это будет осень с ее первыми теплыми туманами, которые будто проникают в самое сердце; возможно, это будет в Париже, все ночи подряд, они будут полны грехов — грехов столь манящих и ужасающих, что невозможно представить; у него будут все женщины мира, до того прекрасные, что придется придумывать им новые имена, дабы выразить всю их прелесть; и на него будет смотреть и Фермина Маркес, от глаз которой исходят лучи тропического светила. Жоанни Ленио поворачивался лицом к стене, он думал о задании, которое надо сделать, и чувствовал радость неимоверно большую, чем все это.

Нет, ничто в мире не сможет его смутить. Он собирался с мыслями, запрещая себе отвлекаться, пусть даже на миг, одарив нежностью кого бы то ни было. Он ясно видел пределы собственных способностей. Он прочитал и перечитал короткое изложение «Жизни Бенджамина Франклина», оканчивавшееся такими словами: «Он использовал все свои силы». Ленио думал: «Должно быть, Франклин себя презирал так же, как я; однако он нашел средство, дабы стать великим в глазах людей… Этой дорогой и надо следовать, ни в коем случае не останавливаясь». Он берег силы. Когда в коллеже появилась Фермина Маркес, принесшая новые веяния, он поставил себе в вину, что на краткий миг отвлекся от беспрестанных занятий. Самое прекрасное лицо мира не должно было помешать на пути к вожделенной цели. Цезарь хоть раз глянул с нежностью на дев или жен галльских начальников? Когда они с высоких холмов молили его, разрывая одежды, или когда вечером после сражений их вели толпами в лагерь проконсула, шевельнулась в нем жалость, воспылал он хотя бы на миг желанием к самой хорошенькой или самой несчастной? Тем не менее, все они принадлежали ему, чувствуя, что чисто выбритый лысый низенький человек — их повелитель! Сколько раз Жоанни представлял себе сцены подобного рода…

Ему, как и Цезарю, судьбой предназначено вызывать восхищение у мужчин и любовь у женщин. А ему самому не подобает ни любить, ни восхищаться. Быть может, он и полюбит; но полюбить он способен лишь пленницу, иначе говоря, женщину униженную и молящую, валяющуюся у ног и боязливо прикладывающуюся к руке. Но найдется ли такая где-то кроме романов, действие которых разыгрывается в колониях?

Не имея сестер и редко общаясь с девушками, Ленио ощущал инстинктивный ужас перед очаровательными шутницами, подвергавшими жестокому испытанию вежливую и застенчивую юношескую гордыню. Мальчику, сравнивающему себя с такими людьми, как Франклин и Юлий Цезарь, тяжело выслушивать, как потешаются над его неловкостью, когда разливают чай, или смеются при виде нового, слишком яркого зеленого галстука. Озлобленный, он помнил все обстоятельства, при которых мог показаться нелепым, а великовозрастные простушки ехидничали — «дурехи, деревенские пигалицы». Но воспоминания о провинциальном акценте было недостаточно, чтобы поквитаться за многочисленные шпильки, ранившие его самолюбие. Вскоре ему должно было исполниться шестнадцать, и он все больше утверждался в мысли, что по-настоящему отомстит, отстоит себя в отношениях с женщинами, кого-нибудь обольстив. Он превратится из ребенка в мужчину и сможет не краснея приблизиться к ничего не ведающим «дурехам». Тогда же он испытает незнакомую доселе разновидность триумфа — узнает, что чувствует настоящий мужчина, когда девушка ради него жертвует сомнениями, целомудрием и долгими годами невинности. «Не предает ли вверяющаяся вам женщина все на свете?» Да, надо соблазнить одну. Сердце завоевателя, как сильно ты бьешься!

Так грезил Ленио в парке, покуривая сигарету после обеда. В этот самый момент на повороте аллеи появились матушка Долорэ и девушки из Колумбии. Ленио поспешил к ним присоединиться и, поздоровавшись, глянул Фермине в лицо столь сурово, словно перед ним стоял враг. Он подумал: «Не соблазнить ли тебя?!»

Безрассудная мысль его поразила; казалось, вся кровь хлынула к сердцу. Девушка была столь свежа и прекрасна, столь грациозна и полна внутреннего достоинства, что он ни за что на свете не согласился бы показать, в какое волнение она его повергала. Но, так же внезапно, воля одержала верх и кровь взыграла еще сильнее, он был весь наэлектризован. О, вот увидите, он еще как осмелится! Они пошли рядом. Он представлял дальнейшие действия. Прикинул, какое расстояние отделяет его от первого поцелуя. И снова чувствовал нерешительность. Впрочем, никто ведь не торопил. Однако он ощущал препятствие, которое был не в силах преодолеть из-за трепещущей, воспротивившейся природы. Он не боялся, что противником ему станет Сантос Итурриа. Напротив, даже если это закончится боем, в котором он — Ленио, — разумеется, будет повержен, он все равно сохранит достоинство, ибо в полном одиночестве выступит против героя всего коллежа… «ко всему прочему, из-за женщины».

И он вовсе не думал, что им могли пренебречь, посчитав за ребенка; Фермина Маркес казалась старше не больше, чем на год. Значит, препятствием была робость? Но мужества-то ему не занимать. Главное — начать; это легко; даже у классиков любовники признаются в пылких чувствах без всякого замешательства. И Сантос, и Ортега, и другие ученики старших классов частенько наведывались в бельевую целоваться с кастеляншами. Разумеется, они всего-навсего кастелянши. Но Пабло однажды утром похвалялся в столовой, что вручил записочки нескольким юным гостьям на прошлом празднике Карла Великого[7] — да, любовные записочки! — и это под носом у их родителей. Одна из них даже ответила — галантный кавалер не мог сказать большего.

Она ответила.

«Так чего мне стесняться?» — спрашивал себя Ленио.

Он ждал, когда закончатся вечерние занятия и рабочий день завершится, дабы собраться с мыслями и удостовериться в твердости намерений. Этим вечером надзирать за учениками впервые доверили молодому преподавателю. Месье Лебрэн поступил на службу в коллеж неделю назад. Трудно представить, с каким беспокойством, с какой тревогой он принялся выполнять обязанности; сложно вообразить, как все плыло перед глазами, стоило только подумать, что он в полном одиночестве стоит на возвышении за кафедрой, прислонившись к стене, напротив сорока мальчишек от пятнадцати до семнадцати лет. Месье Лебрэн был невероятно взволнован. В младших классах его кошмарным образом «освистали», так что он попросил направить его к воспитанникам постарше, как находившиеся теперь перед ним ученики средних классов и риторы. Ленио полагал, что новый надзиратель не посмеет его беспокоить, и бездельничал, облокотившись о парту и погрузившись в мысли, занимавшие его уже несколько часов.

Прежде всего следовало преодолеть робость. Но это была уже и не робость, а ужас. Ужас, который его ослеплял и мешал что-либо предпринимать или даже говорить, когда предоставлялся случай. Он жалел, что не влюблен в самом деле; быть может, победа далась бы ему с большей легкостью. Однако перед тяготами подобной затеи всякая симпатия, нежность развеивались, любая мысль о Фермине Маркес выводила его из себя, становясь невыносимой и оскорбительной. С таким же терпением, с каким лошадь подводят к пугающему предмету, он приучал волю к воображаемому портрету Фермины Маркес, казавшемуся уже попросту невыносимым.

— А вы что? Почему не работаете?

— Я, месье? — очнулся Ленио.

— Да, вы! Как ваша фамилия? — спросил месье Лебрэн, пытаясь говорить с большей уверенностью.

— Ленио.

— Так вот, месье Ленио, прошу вас вернуться к работе.

Месье Лебрэн очень старался. В младших классах он готовился к тому, что его начнут провоцировать; здесь же он стремился вызвать к себе уважение, перейдя в наступление. Он беспрестанно призывал кого-то к порядку и, не зная, обращается он к прилежному ученику или лентяю, отчитывал тех, кто тупицами вовсе не слыл. Он счел, что Ленио, витавший этим вечером в облаках, самый отсталый.

Жоанни пожал плечами и вновь погрузился в думы… Почему, стало быть, он так робок? Главная причина заключалась в некоем представлении, — внушенном матерью и прочими дамами из семейства, — состоявшем в том, что между порядочными особами и всеми прочими есть неоспоримое, основополагающее и предвечное расхождение. Если можно так выразиться, это будто два разных пола. К одному относятся с уважением, другому «платят», — вот и все, собственно. Подобных непоколебимых взглядов придерживалась мать и остальные представительницы буржуазии в ее окружении. Однако для него такая точка зрения естественным образом была спорной, и виновато было образование в коллеже. В самом деле, это расхождение, столь лелеемое буржуазией, никак не бралось в расчет великими авторами: они воспевали женщин преступных ровно так же, как целомудренных, не считаясь ни с какими различиями. Они даже с большей охотой делали героинями женщин, прославившихся страстями и даже распущенностью: Медею, Дидону, Федру. Порой Жоанни забавлялся, проводя гротескные параллели между великими возлюбленными и дамами, являвшимися на полдник к матери. Чертами порядочной женщины были уродство, глупость, злословие. Другая же, презираемая, напротив, оказывалась красивой, умной, великодушной. Несомненно, это расхождение было определено мужчиной, самцом, еще в доисторическую эпоху; соблюдая свои интересы, он внушил все это подруге. Находясь таким образом под властью мужчины, прекрасный пол уподобился покорному стаду, столь выдрессированному, что в нем появились собственные блюстительницы порядка, изгонявшие всех непокорных или паршивых овечек. Жоанни не задумывался, был ли этот закон справедливым и заинтересована ли женщина в его исполнении; он лишь констатировал, что женщина ему следует, в ослеплении обманутая вечным владыкой, скупым хозяином патриархальной эпохи, римским супругом cum manu[8]. Короче говоря, разница не так уж и велика: «Одни — покоренные девы, другие — мать и ее подруги, к примеру, — покоренные дамы, — вот и вся недолга». Жоанни был доволен формулировкой; он гордился, что в пятнадцать лет у него подобные мысли; он полагал, это что-то новое и даже дерзкое. В то же время совесть благочестивого мальчика подсказывала, что при таких рассуждениях он не выказывает должного почтения матери. Да, представление о порядочной женщине у Ленио пошатнулось. Но основа его все же заключалась в основополагающем расхождении, вопрос был только, с какой стороны посмотреть. В конце концов, все сводилось к этому. Есть женщины comme il faut и все прочие. В девушках же самым привлекательным в его глазах было то, что они составляли некую третью группу. Они могли еще выбирать между пороком и добродетелью, и чары их казались то добродетельны, то порочны. Фермина Маркес была еще девушкой, это и тревожило Жоанни: он полагал, что с молодой женщиной отважился бы на все. Что ж, еще один довод, чтобы попытаться пленить маленькую американку…

Разумеется, лучше вообще не влюбляться. Ни за что на свете нельзя нести сентиментальный вздор, повторяя почерпнутые из романов дурацкие фразы, пытаясь сочинить сонет, а чаще всего более или менее точно переписывая сонет Арвера[9], вечно мечтая, а в результате — теряя попусту время. Нет, Жоанни должен обольстить, вооружившись терпением, старанием и упорством, как один из лучших учеников. Требуется все хладнокровно обдумывать, вычислять, следить за событиями и ждать подходящего случая…

Тем временем в классе сделалось шумно. Обескураженный месье Лебрэн беспрестанно выкрикивал замечания. Жоанни услышал, как сосед по парте бормочет: «Этот дурак всем мешает, как тут спокойно работать?!»

— Месье Ленио, вы по-прежнему не хотите ничего делать? — обратился к нему с вызовом месье Лебрэн.

— Месье, я в раздумьях, — ответил Жоанни. В классе захохотали. Услышав, как лучший ученик потешается над этим верзилой, все осмелели. Начался галдеж.

— Месье Зюнига, перестаньте болтать с соседом! — кричал надзиратель.

— Что ж, посмотрим, месье Монтемейор!

— Yo?[10] Йа ничаво, мсье!

— Так, вы! Да, вы! Ваша фамилия?

— Хуан Бернардо де Кларавал Марти де ла Круз и дель Милагро де ла Конча.

Все гоготали.

От этого гомона Жоанни воспрял. Ему захотелось бороться, он осмелел, и робость перед Ферминой Маркес показалась смешной. Он придумал простейший план обольщения. Поначалу он хотел написать изящным слогом письмо, в котором выразил бы почтение и нежные чувства, чем-то подобным начинается «Новая Элоиза». Потом подумал, что лучше все же короткая записка. А в конце концов решил не писать ничего, а просто сделаться другом, другом семейства. Было очень важно прежде всего добиться расположения матушки Долорэ. А для этого требовалось стать другом и заступником маленького племянника.

Маркес был как раз мальчиком избалованным, дружба ему не давалась. Он считал Сент-Огюстен чем-то наподобие отеля, правда, не столь роскошного, как английские и французские, в которых он жил после отъезда из Боготы. А матушка Долорэ давала на карманные расходы приличные суммы. Вместо того, чтобы раздавать драчунам оплеухи, он одаривал их лакомствами, надеясь, что от него отстанут. К несчастью, эффект был обратный. Забияки лезли к нему еще пуще. Тогда он решил, что они нищие оборванцы и принялся хвастаться богатствами отца: «Мы добрались до Саутгемптона на собственном корабле!» — кричал он надменно. В конце концов его приволокли во дворе к колонке и устроили душ. Матушка Долорэ пожаловалась старшему надзирателю. Поливальщиков отправили на карантин. Лезть к нему после этого не перестали. И ночи он проводил, уткнувшись в подушку и задыхаясь от всхлипов. Он исхудал. Ленио мог за несколько дней навести тут порядок. Так он и сделает. Вот верное средство проникнуть в семью. А там посмотрим… До летних каникул еще два с половиной месяца.

Повеселев, Жоанни поднялся. Его переполняло такое радостное нетерпение, какое прежде он испытывал лишь раз, перед пасхальными каникулами, накануне поездки в Италию. Он не мог успокоиться, ему хотелось петь от восторга.

Не спросив дозволения месье Лебрэна, он направился к книжному шкафу, взял атлас Шрадера[11] и принялся искать карту Колумбии.

— Месье Ленио, я не разрешал вам вставать! Ноль за поведение!

Жоанни пренебрежительно улыбнулся. Он внимательно изучал географические очертания Республики Колумбия, словно собирался отправиться в путешествие. Главный порт на берегу Антильского моря[12] именуется Картахеной, оттуда Фермина и должна была отправиться в плавание.

Класс на мгновенье замолк, пораженный, что лучшему ученику впервые ставят самую плохую оценку. Все с любопытством смотрели на Ленио. А месье Лебрэн не останавливался, направо и налево одаривая всех «нолем за поведение». Все принялись галдеть еще громче. Пабло Итурриа на галерке поднял крышку парты и с грохотом ее отпустил, завопив надзирателю:

— Calla, hombre, calla![13]

По-прежнему улыбаясь, Жоанни вернулся на место. Он был в себе уверен. Что бы там ни творилось, он считал, ему ничего не грозит. Он думал: «Даже если что-то случится, отец никогда не посмеет меня обвинить, что я соблазнил дочку миллионера!» Он чувствовал, как перед ним простирается вся его жизнь, похожая на безграничное море успеха и счастья.

— Учтите, месье Ленио, что вдобавок к худшей оценке за поведение будет составлен рапорт старшему надзирателю.

Бурное веселье, владевшее до сей минуты Жоанни, пропало: оценка и рапорт значили, что он исчезнет с доски почета, — от этого он потеряет, а позже еще и лишится первого приза за успехи в учебе, в итоге карьера пойдет псу под хвост! Это попросту невозможно! Он сел за парту, пора было действовать.

Он принадлежал великому поколению, которое должно было оставить учащимся сейчас в младших классах воспоминания о непревзойденной отваге и мужественности. То, что он собирался предпринять, поставит его имя в один ряд с именами двух Итурриа, Ортеги и самых ярких представителей этого прославленного племени. Если же не получится, все будут смотреть на него, как на изменника, отправленного на карантин. Нет, его просто исключат. Он ни секунды не думал о том, что это, быть может, разрушит карьеру месье Лебрэна и того попросту выгонят. Он отдал приказ:

— Продолжайте шуметь, я приведу старшего надзирателя!

И вышел, даже не слушая саркастических насмешек, брошенных ему надзирателем, потерявшим терпение:

— Вы не ждете, когда вас выставят? Сами идете за дверь, вы к такому уже привыкли!

Ленио пересек двор и парк, позвонил в дверь шале, где жил старший надзиратель с семьей. Представ перед высшим начальством коллежа, он рассказал, что творилось в классе нового надзирателя. Все работали, как обычно; никто не жаловался. Месье Лебрэн был единственным виновником беспорядков.

Старший надзиратель внимательно выслушал речь Жоанни. Поступок был просто невероятный. И отважился на него один из лучших воспитанников коллежа. Старший надзиратель не мог вынести окончательное решение. Он хотел увидеть все сам и пошел вслед за Ленио. И Ленио, как обещал, привел старшего надзирателя в класс. Это был почти успех. Когда они вошли, класс поднялся, освистывая наставника.

Внезапно все стихли. В присутствии товарищей и месье Лебрэна Ленио повторил изобличающую речь против наставника. Говорил он спокойным, но твердым голосом, и старший надзиратель его не перебивал. Время от времени месье Лебрэн возражал, но получалось неловко:

— Месье Итурриа-младший оскорблял меня на испанском!

— Вы лжете! — парировал Пабло.

— Вы только что назвали нас «проходимцами»! — крикнул кто-то.

Ленио подытожил:

— Месье Лебрэн, делая беспрестанные замечания и ставя всем плохие отметки, самолично устроил такой беспорядок. Полагаемся всецело на вас, месье старший надзиратель, в надежде, что вы сможете это до него донести.

Старший надзиратель был в большем замешательстве, нежели хотел показать. Он видел, что все на него смотрят.

— Месье, — сказал он, — я пришел, чтобы…

Его прервали аплодисментами. Аплодисменты были сдержанными, краткими, выказывающими почтение, признательность и доверие.

Старший надзиратель ни за что на свете не хотел вступать в конфликт с американскими пансионерами, которых он — в самом узком кругу — называл «мои тореро». Уже с первых слов было понятно, что он будет снисходителен и постарается всех примирить.

— Ученикам второго класса и риторам впору бы устыдиться, что они ведут себя, как сорванцы класса седьмого… А месье Итурриа должен бы знать, что крайне невежливо обращаться к человеку на языке, которого тот не знает… Месье Лебрэн прав в том, что вел себя строго… Впрочем, месье Ленио поступил верно, воспользовавшись авторитетом примерного воспитанника и известив о том, что творится в классе. Дисциплину здесь ставят превыше всего. Месье Лебрэн — подлинный труженик, человек благовоспитанный и умнейший. И я, — старший надзиратель, — очень надеюсь, что между этим преподавателем и учениками со временем возникнет симпатия. Конечно, не сразу… Кроме того, риторам остается два месяца до экзаменов. Им следует работать прилежно, как никогда… Отметки и замечания месье Лебрэна остаются в силе, однако месье Лебрэн волен стереть их в конце недели, если сочтет поведение учеников удовлетворительным… Инцидент исчерпан.

Старший надзиратель пожал руку месье Лебрэну, сказал ему несколько слов в коридоре и удалился.

Месье Лебрэн весьма удивился, увидев, что воспитанники притихли. Правильно подобранные слова старшего надзирателя возымели действие. При этом он не выиграл в сражении с классом. Согласно правилам коллежа, всех воспитанников следовало оставить после уроков, виновников наказать, а Ленио отправить на дисциплинарный совет. Ясное дело, наказания и плохие оценки будут отменены. Зачинщики, вероятно, жалеют, что все так скоро закончилось. Но большинство учеников явно рады вмешательству Ленио.

Воздух в классе еще накален, еще пахнет порохом после битвы, глаза покалывает. Жоанни, стоя у парты, кратко резюмирует все случившееся, повторяет примирительные слова старшего надзирателя, потом протягивает руку месье Лебрэну, а тот чуть ли не извиняется. Оценки сегодня вечером будут прекрасные! Пабло в свою очередь направляется к кафедре, несколько минут тихо беседует с месье Лебрэном, между ними больше нет разногласий.

По глазам одноклассников Жоанни Ленио понимает, что произвел фурор. Старший надзиратель вроде бы хотел преподнести его речь как своего рода навет, однако никто так не думал. Это был настоящий успех: американцы высоко оценили случившееся. Но самое главное, что у Жоанни не будет скверной оценки, из-за которой он мог исчезнуть с доски почета. Подобно игроку, что рискнул последним и сорвал куш, он все еще опьянен, он ликует, но продемонстрировать это пока не может.

После такого все кажется проще простого! Если бы она при этом присутствовала, он бы давно ей признался. Но еще раз: никто его не торопит. Обольщение требует особенного подхода, терпения и строгих подсчетов. «Обольщение и первый приз за учебу — какое завершение учебного года!»

Гонг призвал учеников в столовую; после скорого ужина — еще четверть часа занятий в классе, молитвы уже прочитаны, снова гонг — пора спать. В коридорах, на лестницах опять шумно, воспитанники направляются в дортуар. Жоанни ждал, когда пойдут ученики пятого класса. Младшие шли перед старшими, а те в ожидании стояли вдоль стен и поднимались последними. Шаркая башмаками, болтая, они быстро направлялись вперед тесными рядами, выныривая из тени и озираясь по сторонам, лучистые глаза их поблескивали. Звучали шутки, они обменивались улыбками, желая старшим спокойной ночи. Те редкие мгновения, когда все были добры и спокойны. Когда мимо проходил пятый, Ленио скользнул меж рядами и пошел за маленьким Маркесом, оказавшимся в самом начале. На лестнице все толпились, кто-то, обгоняя, сильно толкнул Маркеса, мальчик упал. Ленио подошел, помог подняться и подобрал свалившийся с головы берет. Маркес взял берет, пролепетал слова благодарности и продолжил идти.

— Y el pañuelo también[14], — сказал Ленио, протягивая поднятый со ступенек платок.

Маленький Маркес впервые взглянул на Ленио. Он был очень удивлен. Он попытался улыбнуться, хотя был опечален. Ленио больше не колебался, он взял его за руку, нагнулся и обнял мальчика. Маркес принялся отбиваться, желая высвободиться, гордость его взбунтовалась. Но с тех пор, как он поступил в коллеж, все были с ним настолько суровы и даже жестоки, что подобное проявление нежности — к тому же, от старшего, — сокрушило упорство и неистовую покорность страданию. Он поддался, уткнулся головой в грудь новому другу и из-за всех своих бед расплакался.

Обнявшись, они поднимались в толпе воспитанников. Ленио пытался найти подходящие слова, но ничего не приходило на ум. Им овладело торжественное ликование. Он наслаждался спокойствием и безупречностью, с которой играл роль утешителя. Он спрашивал себя, что случится, если он сейчас, прижимая ребенка к сердцу, вдруг расхохочется. Вероятно, это и значит «ловко скрыв свой грех, глядеть с невинностью бестрепетной на всех[15]». Да, хорошо сыграно. Слова бы все только испортили. Он чувствовал себя выше всего вокруг и пренебрежительно думал об отчаянии, которое еще недавно пытался утишить. Он мечтал: «Если бы нас сейчас видела его сестра…» Он представлял себе, какая она худенькая.

Возле дверей дортуара пятого класса Ленио вновь обнял Маркеса, пожал его маленькую пылающую руку и прошептал: «До завтра, Пакито!» Никто их не видел.

У него была привычка каждый вечер перед сном вспоминать сказанное и сделанное прошедшим днем, оценивая собственные слова и поступки. Он хладнокровно их разбирал, не ища оправданий. И что же, сегодня вечером он заметил, что на самом деле поводов для радости не так много. Его участие в творившейся в классе неразберихе не было чем-то геройским. Во всем чувствовалось притворство, хотя он и не мог сказать, в чем именно оно проявлялось. Несомненно, что Итурриа с их точными представлениями о чести ученика действовали бы иначе. Одним словом, он подверг товарищей опасности серьезного наказания, действуя лишь в собственных интересах, чтобы заслуженную им плохую отметку не засчитали. К счастью, все закончилось хорошо. Но он, конечно же, продемонстрировал старшему надзирателю гнусные черты своего характера. Краткая речь старшего надзирателя при ближайшем рассмотрении была более проницательной, нежели казалось вначале. Разумеется, старший надзиратель сразу заметил низменную заносчивость, скрывавшуюся в сердце «примерного воспитанника». «Черт возьми! Теперь он все обо мне знает!»

Но почему Жоанни должен был так переживать, не заслужил ли он презрение этого человека, если это презрение никак не скажется на школьных успехах? Он лишь жалел, что не довел все до того градуса, когда лицемерие уже незаметно. Он чувствовал, что если бы ему нужно было совершить подлость, дабы сохранить права на первое место, он бы пошел на это без сожалений. Огорченный, что характер у него отнюдь не прямолинейный, он бросился в другую крайность и не без удовольствия представил себя злодеем из мелодрамы.

Однако образ Фермины Маркес изменил ход рассуждений о собственной добросовестности. Воспоминание о Фермините — самое прекрасное из всех, которые только могут существовать. И еще это желание оказаться ею любимым. Дабы привнести поэзию во всякое бытие, достаточно лишь на нее смотреть, а лучше быть с ней знакомым, узнать Ферминиту поближе. Пакетботы бороздят Атлантический океан. Чуть позже, когда я стану мужчиной, мы поплывем в Южную Америку. Мы увидим женщин, что обращали взоры на Фермину Маркес. Говорят, жительницы Лимы — самые ласковые на свете; а еще есть знаменитые песни Аргентинской Республики, — например, Vidalita, — в которых повествуется о безнадежной любви!.. В эти минуты, когда Жоанни хладнокровно обдумывает путь к победе, довольно лишь мысли, что вы существуете, дорогая Фермина, дабы утешить всех мальчиков, уснувших с бедою в сердце, потому что впервые в жизни их наказали или потому что старший товарищ их истязает… А еще достоверно, что все слова аргентинских романсов и хабанер написаны исключительно ради вас.

На следующий день, когда на первой же перемене к нему подошел маленький Маркес, Ленио испытал то, что может испытать юноша, когда ребенок, с которым он дружит, любит его всем сердцем. Однако он играл роль и решил особо не умиляться. В этой связи он влепил несколько затрещин, и обидчики Маркеса отстали. Спустя две недели после событий, описанных выше, матушка Долорэ доверяла ему и испытывала такие нежные чувства, которые только могла позволить себе по отношению к иностранцу; он стал единственным спутником семейства во время прогулок в парке Сент-Огюстен; и почти сразу же — наперсником Фермины Маркес.

Вскоре матушка Долорэ уже оставляла молодых людей наедине; они ее утомляли. Она медленно прогуливалась с Пилар и племянником, курила и почти все время молчала. Фермине и Жоанни она сказала:

— Вы ведь общаетесь по-французски? Нужно, чтобы lа chica[16] научилась без ошибок говорить по-французски!

Жоанни охотно согласился. Преимущество оказывалось двойное: одни и те же вещи можно было повторять разными словами до бесконечности; если собеседница ошибалась, следовало ее поправлять. Ее словарный запас был поменьше, так что она выражала мысли несколько простодушно.

Первый день наедине с нею был подобен прекрасному приключению, — лихорадочному, радостному, блаженному, — вечером сердце Жоанни переполняла смутная, тягостная печаль, какой обычно заканчиваются дни празднеств или загородные поездки, когда весь вечер так много шутили, так много смеялись.

На несколько великолепных часов он словно покинул собственные пределы, а теперь возвращался к своей душе, как возвращается человек ночью из театра, входит в темный и пустой дом. Там, откуда он вернулся, все так сияло, что привычную жизнь уже нельзя было распознать. Некоторое время он колебался, не в силах отыскать хоть что-либо, столь прочно связывавшее его с жизнью совсем недавно; интересовавшее его прежде больше не имело значения.

Он хотел опять взяться за перевод с греческого; перед ним была поэма Тиртея — настолько прекрасная, что вдохновляла французских александрийцев. У греческих стихов, равно как и у любых заданий, особенные черты; дело даже не в текстах, а в том, как их преподносят, в самой манере перевода. Жоанни смотрел на выполненный перевод и не узнавал его. Как мог он воодушевляться такой пачкотней? Все исправления были сделаны столь любовно. А теперь это был просто листок бумаги, не представляющий никакой ценности, обычный набросок. Жоанни вдруг осознал бесполезность подобных заданий: черновики, работы, переписанные им набело! Все они исчезают в небытии. На них ушло столько часов, столько заботы на них потрачено!

Возможно ли, чтобы от этого ничего не осталось? Жоанни впервые осознавал тщетность трудов. Он постигал высшую мудрость лентяев. Жажда успехов представлялась ему этим вечером такой допотопной! Он снова взялся за перевод Тиртея, но без всякого воодушевления. Это оказался просто урок, дабы вновь свыкнуться с жизнью. Явных причин для тоски не было; он словно исчерпал всю радость, которую отыскал на дне скорби.

Нет, причин для тоски не было, даже напротив. Разве что некое разочарование. Фермина Маркес оказалась совсем не такой, какой он ее представлял; и все девушки в общем не были такими, какими он их представлял. Он пошел навстречу Фермине Маркес, как идут навстречу врагу, испытывая страх, но сохраняя присутствие духа. А враг приблизился, протянув руку; вместо закованного в латы воителя он отыскал хорошего друга; даже лучше — подругу. Он был ей признателен, что удалось избежать битвы, к которой он так упорно готовился. Однако подобная перемена поначалу сбила его с пути. Прежние планы рассыпались: значит, следовало довольствоваться дружбой? Все было опять под вопросом.

Но девушка заговорила, и следовало отвечать. И Жоанни, остыв, успокоившись, предвкушал наслаждение от детских серьезных бесед, от простодушных и важных признаний, какие случаются между мальчиком и девочкой, когда им пятнадцать, и никогда потом.

Примечательно, что она над ним не шутила. Она сказала нечто, его удивившее:

— Вы — французы — совсем иные. Вас просто так не поймешь. Вот вы веселитесь, а через минуту уже грустите. Никогда не угадаешь, что именно вами движет. Вы самые странные из всех иностранцев.

Жоанни возгордился тем, что вызывает у нее любопытство. «Она будет меня изучать», — думал он. Ему захотелось быть решительным, действовать как-то особенно, но он боялся показаться смешным.

Болтая, они прогуливались по террасе. Их мысли перетекали одна в другую, они рассказывали, какие их посещают фантазии, и были подобны двум птичкам, летающим рядом вдоль аллей парка и прячущимся в гуще листвы. И Жоанни узнавал бестелесные радости, о которых даже не помышлял. Фермина Маркес оказалась чем-то бо́льшим, нежели просто девушкой, которую следовало прельстить: она существовала, и надо было это учитывать.

Она сказала и другие невероятные вещи:

— Разве ваши занятия способствуют послушанию?

Таким наивным мог бы быть юноша. И еще: она сочла, что здание коллежа похоже на пакетбот.

— Такой большой, как те, что курсируют между Америкой и Европой. Об этом задумываешься, видя, как вы там живете: на стол подают по расписанию, молитвы читают все вместе.

— Нет, — ответил Жоанни, — сходство в том, что мы не можем покинуть коллеж, как пассажиры не могут сойти с плывущего по водам пакетбота. Мне тоже приходила эта идея в первые дни, когда я оказался здесь запертым. В учебных классах и дортуарах — повсюду, откуда нельзя увидеть ни парка, ни улицы перед главным входом, — можно легко представить, что находишься на большом корабле среди океана.

— А еще шум электрической станции. Похоже на двигатели корабля, правда?

— Этот огромный корабль скользит не среди океана, он мчится по волнам времени.

— Да, да, так и есть! Куда же он направляется? Он плывет навстречу летней каникуле?

— Правильно говорить «каникулы», мадемуазель. Простите, что поправляю, об этом просила матушка Долорэ.

— Да, вы правы. А каникулы пасхальные, рождественские, на Троицу и День всех святых — это остановки большого корабля в портах. Плывешь себе и плывешь, занимаешься делами изо дня в день, времена года сменяют друг друга, пакетбот движется почти бесшумно, видите, какие облака над нами?

Жоанни был рад, что познакомился с девушкой. Мысли у нее были своеобразные и выдавали особенную чувствительность. Прощаясь, они крепко сжали друг другу руки. Им нравилось проводить время вместе, и вскоре меж ними могла родиться привязанность.

Мысль об этом и воспоминание о прощании придали Жоанни смелости вернуться к обычной жизни. Склонившись над тетрадью, он начал аккуратно писать. Временами по телу пробегала приятная дрожь. Он чувствовал себя таким невинным и кротким, как если бы она была рядом, за той же партой.

Теперь у Жоанни каждый день будет три чудесных часа. Таких удивительных, что время начнет искриться и переливаться доселе неведомым светом. С часа до двух и с четырех до шести.

Никогда еще пробуждение не было таким радостным. Приближалось лето, и светало за час до того, как раздастся гонг, будящий воспитанников. Проснувшись раньше других, Жоанни смотрел, как становится все светлее; еще немного скованный, со спутанными мыслями, он чувствовал счастье, оно было где-то внутри, где именно он не знал; потом он спрашивал себя, отчего жизнь столь прекрасна, и разум, очнувшись уже окончательно, говорил ему: «Фермина Маркес».

Жизнь казалась волшебной, потому что они снова могли увидеться. Лежа в кровати, он воспринимал все вокруг, словно выздоравливая после болезни. Волшебными были окна — широкие, без занавесок, с узкими железными переплетами, меж которых виднелась заря. Ее словно бы обрамлял оседавший пар, а там, дальше, виднелись серебристо-синие, нежно-голубые глубины, выглядевшие прекраснее лазури с картинок первого причастия, о которых он в те мгновения вспоминал.

Чаще всего он вспоминал одну, которую видел в молитвеннике маленькой девочки в деревне. С обратной стороны была молитва Пресвятой Деве, написанная Анри Перрейвом[17]: «Сжалься над теми, что любили друг друга и были разлучены… Сжалься над одиноким сердцем». Одинокое сердце? Теперь Жоанни понимал, что это могло означать; его эгоистический характер смягчался и ему хотелось поведать Фермине все тайны, все упования.

Вскоре он уже не мог оставаться в постели; он бесшумно поднимался, шел в умывальную, возвращался и одевался; готовый задолго до того, как прозвучит гонг, он сидел в изножье кровати, напротив чудесных окон. Возможно, и не таких чудесных, как его будущее.

Потом все рядами, класс за классом, шли на прогулку; за четверть часа пересекали аллеи парка, — парка, из которого только что вышла ночь, парка, который в тиши ждал наступления дня и, свежий, величественный, раскрывал безграничные проспекты лучам яркого солнца. Мы пили воздух, словно прохладный сладкий напиток, а когда возвращались, в коридорах витал принесенный нами запах мокрой листвы.

На утренних занятиях Жоанни был просто неутомим. И, как только звучал гонг, призывавший в столовую, сердце от счастья и нетерпения выпрыгивало из груди. Покончив с завтраком и напустив безразличный вид, как будто не торопясь, он направлялся в парк, где на террасе снова видел Фермину Маркес.

На террасе они прогуливались из стороны в сторону или садились на деревянную скамью, прислонясь к изгороди из бирючины. Тут их никто не мог видеть. И Жоанни старался не особо распространяться перед товарищами касательно привилегированного положения, которое для него испросила матушка Долорэ. Это было слишком очевидной поблажкой. Однако ему удалось сгладить неприятное впечатление, возникшее у тех, кого он теперь называл «соперниками»; он бросил в компании, где среди прочих были Сантос, Демуазель и Ортега:

— Фермина Маркес передает вам привет и надеется, что теннисные матчи скоро возобновятся.

Перед этим он спросил, не передать ли что-нибудь от нее друзьям. Он хотел играть в открытую. Он сказал себе, что в тот день, когда она будет явно к нему нежна, они вместе пройдут по двору перед всеми приятелями, но никак не раньше. Однако сейчас мысли об обольщении казались такими далекими! Как и рассуждения о добропорядочных дамах и женщинах легкого поведения. Господи, какое ребячество! Теперь ему было за это стыдно. К чему философствовать и что-то выдумывать, чтобы понравиться, когда каждый день преподносит плоды, делающие его счастливым? Когда каждый день он слышит низкий и страстный голос, различая лишь еле заметный акцент, и легко, с радостью ему вторит; и это так же естественно, как дышать.

В два часа он возвращался к учебе, а в три начинались занятия в классе. В это время матушка Долорэ с племянницами совершали прогулку в автомобиле. «Виктория», на которой они приехали из Парижа, ждала у входа в коллеж. И они отправлялись в Со или Кламар, или Робенсон, где часто полдничали среди вековых деревьев. А ровно к четырем возвращались в Сент-Огюстен.

У креолки была с собою корзинка, полная лакомств для маленького племянника, который портил зубы, поедая приторные пирожные и конфеты. Когда рядом был только Жоанни, она каждый день доставала нечто наподобие дорожной кухни. Это был металлический сундучок, снаружи обитый кожей, а внутри отделанный серебром; в нем находились небольшая горелка, серебряный чайник, кувшин для шоколада, серебряные чашки с ложками, блюдца, фарфоровая посуда с сэндвичами и маслом, коробочки с сахаром, шоколадом и чаем, вышитые салфетки, большая плоская бутыль с молоком. Изнутри извлекалось столько разных предметов, словно это был ящик престидижитатора. Все расставляли на скамье, и матушка Долорэ с Пилар и маленьким Маркесом при помощи выездного лакея готовились к полднику, пока Жоанни и la chica прогуливались по террасе. Они приходили, только когда их звали, быстро съедали, что для них приготовили, и возвращались к уединению, где поверяли друг другу все тайны.

На следующий день он спросил:

— Вы и правда столь набожны?

Она помолчала, потом ответила:

— Если не возражаете, не будем об этом.

Но позже сама об этом заговорила. У дорог в парке были названия: аллея «Перуджа», аллея Сибура[19], аллея Биксио[20]; они виднелись на металлических табличках, прибитых к деревьям.

— Это имена прежних воспитанников Сент-Огюстена?

— Да, — и он рассказал то, что знал. Архиепископ Сибур вызывал у нее восхищение.

— Он умер за правду, — пылко сказала она.

— Нет, это была обычная месть. Верже, который его убил, был отстранен от должности и наполовину безумен.

— Вы говорите с таким спокойствием. Вы что же, не веруете?

Конечно, он веровал, но не так, как она. И она решила, что должна пробудить усердие в столь безразличном христианине. Впав в экзальтацию, она принялась говорить. Со временем она научилась думать лишь о Спасителе, даже рассуждая о вещах пустых, ничего не значащих. Она и во сне ощущала Его присутствие.

— Все мысли мои о Нем; мне кажется, я живу в Его грозной длани, и должна стать такой маленькой и невинной благодаря причастию, дабы он меня не отринул, отвернувшись от греховного смрада!

Она с радостью принимала болезни и тяготы, которые, как она верила, ее очищали. Ее любовь и уважение к бедным были столь велики, что ей хотелось пасть на колени пред ними прямо на улице. Она бы хотела хоть чем-то на них походить. Элегантные платья, светская суета были ей в тягость; она обращала их в средства для умерщвления плоти, ибо носила такую одежду, лишь подчиняясь тете, имевшей над нею власть, подобную материнской. Иногда ей казалось, она так схожа с нищими, что идет будто в лохмотьях. Но разве подобная мысль не говорит о гордыне? Однажды, когда они отправились куда-то пешком, в магазине сказали: «Вероятно, это для вас слишком дорого». Матушка Долорэ устроила сцену и ушла в бешенстве. А она — как же она была счастлива!

— Представьте, нас приняли за бедных!

Он спросил, часто ли она подает милостыню.

— Вы ведь знаете, такие вещи не обсуждают; когда подаешь нищим, встречаешься с их Отцом и Царем небесным.

Жоанни с удивлением глядел на эту ревностную христианку, он был смущен: в ее религиозной болтовне — в словах, сказанных вот так, на открытом воздухе, в условиях, совершенно к тому не располагающих, — будто скрывалось нечто неподобающее. Религия, о которой нам говорили в Сент-Огюстене, казалось, не предполагала подобных пылких порывов. У нас не распространялись о мистицизме и богословии. Наш капеллан, прежде служивший при армии, скорее походил на дворянина в летах, на старого воина, нежели на священника. В воскресных службах тоже было что-то военное: мы присутствовали на них в полной парадной форме, а слуги, сидевшие вместе с нами, надевали лучшие ливреи. Религия для большинства из нас была связана с благопристойностью и порядком. Служила непреложным руководством в затруднительных обстоятельствах, когда мы полностью полагались на Провидение, вверяя себя лучезарной надежде. И, чем меньше мы говорили, тем больше ее почитали.

— Вы меня поражаете, — пробормотал Жоанни.

— Быть может, вы думаете, меня влечет к Богу из-за награды? Видя Его на кресте, испытываешь любовь. Любишь ради Него Самого. Надеешься на воскресение и спасение в мире ином. Любить значит уповать, ждать Его в любую минуту!

Жоанни слушал ее, и ему казалось, он видит изнанку жизни. Светские радости, богатство, сама слава оказывались презренными и невыносимыми. Она натолкнула его на такие мысли, что он даже не стал досадовать из-за ее невысокого мнения о вещах, которые столь ценил. Вдобавок ко всему, он услышал панегирик святой Розе Лимской, на которую ей хотелось во всем походить; и еще она сказала, ей хотелось испытать все крестные муки. Однажды они с сестрой и тетей отправились в кафе на бульваре, ей очень хотелось пить. Они заказали прохладительные напитки. Взяв бокал, она вдруг подумала, какую жажду испытывал Он в конце, мысль была столь ужасной, что собственная жажда показалась ей наслаждением, и, даже не пригубив, она протянула бокал Пилар.

Она рассказывала это глухим, прерывистым голосом. Жоанни слушал ее, не перебивая. Она раскрывала ему тайну собственной жизни. Разве сможет она забыть о нем после таких откровений? Матушка Долорэ не была посвящена в такие переживания. Складывалось впечатление, она воспринимала ее как властную, своенравную мать, которую дал ей Господь, дабы испытать, насколько она терпелива. И, конечно же, Пилар не стала ее наперсницей. Что же получается? Получается, он теперь ее друг?

Расставаясь вечером, они жали друг другу руки крепче и дольше обычного. Это было безмолвное обещание хранить тайны. Она сказала, что принесет ему на следующий день Житие Розы Лимской.

Ленио впервые вернулся к учебе с небольшим опозданием. Все воспитанники сидели уже за работой. Проходя мимо класса философов, он увидел в приоткрытую дверь Сантоса, писавшего на черной доске уравнения. «Он даже не подозревает, что играл в теннис с настоящей святой!» Эта мысль заставила Ленио улыбнуться. Получалось, он был единственным, кто знал, что за веселостью и даже некоторым кокетством скрывается столь горячая вера, столь сильное презрение к миру и всему его блеску.

Спустя время они вновь долго беседовали о христианской любви. Он прочитал Житие Розы Лимской. Девушка, выбравшая подобный пример для подражания, никогда не полюбит мужчину. Какое разочарование! Однако, положив среди прочих книг житие, которое она, вероятно, часто листала, он радовался, что у него есть хоть это.

«Бедная малышка, — сказал он себе, — бедная малышка, если бы они тебя слышали, то подняли бы на смех!» Они — это девицы из захолустья, заставившие его столько страдать из-за шуточек. Ведь глупость тем и ужасна, что порой похожа на настоящую мудрость. Когда эта малышка скрытничает, напуская на себя подобающий вид, она просто смеется. Но стоит ей заговорить, сразу себя выдает. Те же девицы были «прекрасно воспитанными и благочестивыми» ученицами прославленных пансионатов; все необычное, нисколько их не пугая, сразу же вызывало смех. Они шушукались, обменивались красноречивыми взглядами, жеманничали и смеялись, — смеялись невыносимо, — легко, словно преисполнившись величественных идей, какие бывают у романтических учениц коллежа. Эта благовоспитанная набожность порядочных барышень, уже похваляющихся приданым, не шла ни в какое сравнение с пылкой верой, от которой светилось лицо юной американки! Ах, как же он презирал их, как же любил он Фермину Маркес, представляя, что ее благородная душа могла быть предметом насмешек провинциальных девиц на выданье. Он считал, что влюблен, — разумеется, безнадежно, — естественно, навсегда.

Он признавал поражение: он полагал, что заставит себя полюбить, а влюбился сам. Случилось то, чего он страшился больше всего на свете. Особенно его удивляло, что работа от этого не страдает. И правда, к учебе он не остыл, ни на что не отвлекался и трудился прилежней обычного. Он привык представлять, что она где-то рядом. Поначалу это казалось игрой воображения, ему было бы стыдно сознаться в подобном ребячестве. Но со временем это превратилось почти в галлюцинацию. Он так привык к ее голосу, что слышал его, даже когда ее рядом не было. И разве не шелестело сейчас ее платье? Не она ли присела там на скамейке? Об этом дорогом теле… он старался не помышлять. Это было бы осквернением. Он жил, ощущая ее присутствие, как ощущаем мы присутствие ангела-хранителя.

Когда он встречал ее в парке, ему чудилось, они расстались мгновенье назад. Ему так хотелось сказать: «Я тружусь ради вас! Ради вас и с постоянной мыслью о вас! И, коли стремлюсь получить все ученические награды, то лишь для того, чтоб воздать вам почести! Ибо тот, кого вы избрали в наперсники, должен быть первым из всех!»

— Несомненно, я верю. Но не так, как вы. Разве я вам не говорил?

Жоанни думал, что тоже должен поведать ей свои тайны. Ему уже давно хотелось излить перед кем-нибудь душу. Он с малых лет понял, что не стоит раскрывать сердце родителям. Родители не созданы для того, чтобы мы говорили с ними о наболевшем. Мы для них только будущие наследники. Они требуют двух вещей: прежде всего, чтобы мы благоразумно использовали те жертвы, на которые они пошли ради детей, и чтобы мы позволили им делать из нас тех, кого они решили, иначе говоря, мы очень скоро должны повзрослеть, дабы продолжать ими начатое; должны поумнеть, дабы не бросаться благами, нажитыми с трудом. «Ах, дорогие родители! Быть может, мы повзрослеем, но никогда не будем благоразумными!» — Так все восклицают до двадцати, поскольку думают, что родились ради великих свершений.

Родители Жоанни не оправдали доверия. Все, что он им поначалу рассказывал, приезжая из коллежа, — например, о заброшенном классе, куда ходили тайком курить, о бутылке шампанского, которую слуга принес ученикам философского класса, — все таинственным образом оказывалось известным старшему надзирателю. Когда его осенило, что отец был «доносчиком», Жоанни покраснел: нежная связь, соединявшая его доселе со стариками, оборвалась. Больше он с ними не откровенничал. Они перемены не замечали, — у сына были прекрасные отметки за учебу и поведение, — чего же еще желать?

Того, о чем хотел поведать Жоанни, первому встречному не расскажешь. Это были великолепные, возвышенные соображения о возрождении мира. А привыкшие зарабатывать серьезные буржуа политических абстракций не любят, утопии и благородные идеи им не по душе. Они всегда хотят извлечь материальную выгоду. Жоанни чувствовал, между воззрениями родителей и его собственными мечтами — невыносимый, почти нелепый контраст. А еще у Жоанни Ленио была великая идея научить почтенных людей улыбаться. Он был сторонником возврата к римской имперской гегемонии, какой она была при Константине и Феодосии.

Мы читаем Виктора Дюрюи[21] без воодушевления, и тем хуже для нас. Если в самой «Римской истории» особого воодушевления нет, оно должно быть хотя бы в нас. В том возрасте, когда мы за школьными партами зачитывались Эмилем Золя и Полем Бурже, Жоанни Ленио упивался римской историей. Былые эпохи, королевства и начало Республики его не особенно волновали. По-настоящему интересно становилось начиная с Третьей Пунической войны. Еще более впечатляющую картину являл цивилизованный мир, основывающийся на римских устоях. А венчало это творение учреждение императорской монархии.

Ох! Почему Империя не смогла управиться с варварами? К чему все эти маленькие королевства? Хлодвиг, конечно, облачился в консульский пурпур, но ведь это не значило, что он перестал быть королем франков? Церковь, действительно, оставалась могущественной и влиятельной, она словно соединилась с Империей, которая божественна по природе своей: Церковь стала Империей духа. Да и поныне Церковь представляет собою то, что осталось от прежней Империи.

— Да, я почитаю этот остаток Империи, я беспредельно с ним связан, — объяснял Жоанни подруге. — Почему Карл Великий допустил, чтобы Империя разделилась? Почему Карл V не пошел вновь завоевывать Галлию? Почему Наполеон не провозгласил себя императором Запада? С какой стати меня наградили кличкой «француз», словно я из племени варваров. Я не француз. Катехизис мне говорит, что я римский католик. И я это трактую так: я римлянин, повелитель мира! Мой властелин, мой единственный повелитель — высокий худой старик, верховный и самостийный Лев, Император Запада! Я его видел, я так просил об этом родителей, что на прошлые Пасхальные каникулы они повезли меня в Рим. Мы добились аудиенции, он со мной говорил. Мне следовало отвечать: «Да, святой отец!», «Нет, святой отец!» Но мое сердце, мое непокорное сердце кричало: «Кесарь!»

— Тогда как сам он смиренно желал, чтобы его называли лишь рабом рабов божьих!

— Да, вы считаете меня нечестивцем, я понимаю. Вам кажется, я преклоняюсь пред Богом не потому, что Он — Тот, кто Он есть, а потому что Он — Бог Рима. Но разве Бог Рима, которому уступил место Капитолийский Юпитер, не истинный Бог? Если б вы знали, как близок Рим к небу, если смотреть на него с Пинчо!.. Вы даже не представляете, что я испытываю во время мессы!

Жоанни, запыхавшись, замолк. Это были уже не признания, а страстный вызов. Воодушевленный, он был уверен, что юная слушательница немного изменит свои воззрения.

— Стоя перед алтарем, я вижу не зажженные свечи, покрывала и золотые цветы, я вижу римское величие. Священник, правоверные, все собравшиеся в храме — это римские католики, другими словами — римляне. Ведь так? Город в руках неверных, все божественное, что было в Империи, ежедневно подвергается надругательству, тем не менее, находящиеся в этом доме гордятся тем, что они римляне. О, маны[22] Катона, вот последние горожане!.. Там, в доме Господнем, еще слышен язык моей настоящей родины — латынь. Кастильский, французский и итальянский — лишь диалекты, берущие начало в разговорной латыни, — продолжал Жоанни, вопреки воле повторяя учебник грамматики, — это вульгарные языки, наречия, на которых говорили крестьяне. Заявляю вам, придет время, и латынь будут снова преподавать во всех школах Империи, — латынь классическую, — а вульгарные языки позабудут. Быть может, это время не так уж и далеко, как все думают… Вы не против, мадемуазель, если я скажу еще одну вещь? Обещайте, что никому об этом ни слова. Так вот, я сам научился говорить на латыни почти так же, как говорили на ней древние римляне. Это заняло много времени. Поскольку вначале я не мог произносить слова в полный голос, во французских коллежах на латыни говорят согласно определенным правилам, если от них отходишь, остальные ученики поднимают на смех, да и преподавателям это не нравится. Американцы, когда только сюда приезжают, говорят на латыни с испанским акцентом, но их быстро учат говорить, как французы. Дело не только в буквах, дело еще в количестве гласных. Когда я об этом узнал, мне стали даваться стихи на латыни. Порой, когда я один, чаще всего на каникулах, прогуливаясь в сельской местности, я читаю наизусть длинные отрывки из сочинений Лукреция, Вергилия и Овидия, произнося слова на римский манер. Вы и не предполагаете, какая это для меня радость. Мне кажется, я обращаюсь к великим людям античности на их языке и они меня понимают! К сожалению, я должен быть осторожен, читая наизусть тексты или делая переводы, поскольку не хочу, чтобы кто-то заметил, что я ставлю ударения на свой лад… Я вам не наскучил?

Она ответила: «Нет, не наскучили». И со вздохом добавила: «Месье Ленио, почему вы не используете дары, которыми наградил вас Господь, с большей пользой?»

«Смотри-ка, — польщенный, подумал Жоанни, — она заметила, что я одарен!»

Он продолжил.

— Все беды начались из-за распада Империи. Согласен, жителей там было много. Но достаточно было двух Империй, одной на востоке, другой на западе, получился бы своего рода двуликий Янус, представлявший варварскому миру две стороны мира цивилизованного. Почему узурпаторам позволили именоваться королями Англии, герцогами Бургундии, королями Франции? Ведь везде, где звучит романская речь, простираются земли Империи: смотрите, вокруг нас в разгаре предвечного лета — галлы; смотрите, вон там — Лютеция. Конечно, Лютеция с паризиями разрослась с тех пор, как туда на зимние месяцы приезжал император Юлиан, — хотя нет, это было еще до того, как он стал императором. Население в Империи увеличилось, требовалось больше государственных служащих, ничего более. Были еще Северная и Южная Америка, Австралия, европейские колонии в Африке. Однако власти, управлявшие половиной Империи, могли управлять и половиной мира. Я не кажусь вам смешным?

Она внимательно слушала.

— Я спросил, — продолжил Жоанни, — потому что, когда раз или два об этом упоминал, надо мною смеялись. Однажды в воскресенье мой парижский попечитель молча все выслушал, а потом посоветовал прочитать «Бувара и Пекюше», дабы я ознакомился с «идеями подобного рода». По тону я понял, что он хотел пошутить, но я не придаю большого значения современным книгам, написанным авторами, которые, скорее всего, неспособны перевести свои сочинения на латынь!.. В другой раз я хотел изложить эти соображения старому другу семьи, казавшемуся умнее в сравнении с прочей компанией. Он сразу же начал смеяться, сказав, что видел за свою жизнь разных реакционеров, однако не встречал человека, который был бы таким реакционером, как я, и что сыну старого республиканца попросту неприлично высказываться о подобных вещах. Ведь в глубинке — или, как мы говорим, в провинции, — дети должны придерживаться тех же политических взглядов, что и родители, если они этого не делают, с ними никто не считается. О, мадемуазель, вы и представить себе не можете, насколько эта глубинка еще невежественна! Так вот, тот человек откровенно смеялся. Дабы его раззадорить, я сказал, что считаю себя не французом, а гражданином Рима. Я рассчитал верно: он тут же разгневался. Я растревожил тщедушных лярв[23], и они впились в его убогую голову. Он раскраснелся. Он показался мне таким ограниченным, мелким; он словно помещался у меня на ладони и копошился там, как насекомое, которому не дают покоя. Это был не человек, а что-то искусственное, устройство, которое говорит и думает только то, что нужно. Ах, если я когда-либо и чувствовал себя выше кого-то, так это было в случае упомянутого мной дурака.

— О, месье Ленио, так нехорошо говорить!

В голосе девушки чувствовалось явное порицание, Жоанни в растерянности замолк. До сих пор он разглагольствовал с большим пафосом, уверенный, что слушательница с ним согласна. А оказалось, было наоборот, и вот она, теряя терпение, уже возражает. Так что же, он ей разонравился; и это худшее, что с ним могло приключиться. Он продолжал говорить, но душу в слова больше не вкладывал. Все, что прежде хотелось сказать, подбирая блистательные формулировки, внезапно стало нелепым, напрасным и скучным. Он пустился в обход, приступив к главе о добродетели. Больше всего он превозносил бедность:

— Рим, — произнес он, — старший сын бедности, в этом тайна его могущества. Это понимали даже поэты времен Августа. Послушайте, что говорит Гораций:

— Эти слова обращены к Фабрицию:

— Saeva paupertas — «суровая бедность»…

Раскрыв рот, Жоанни вдруг замер, прочитав в глазах девушки такое, от чего даже оторопел. Казалось, взгляд говорил: «Это какая-то дерзость? Он надо мной насмехается?» Он вспомнил о даме, перед которой однажды декламировал отрывок из Тацита, она в гневе сказала: «Можете меня оскорблять, если вам так угодно! Я ни слова не понимаю!»

И вот прозвучал вечерний сигнал, призывавший к учебе, они сразу расстались. В этот раз она не подала ему руку…

Через несколько дней он вернул ей Житие Розы Лимской. В книге он отыскал множество пылких фраз, которые она повторяла в беседах, например, «Узкое, жесткое ложе распятия». Он мог бы сказать ей об этом, но побоялся причинить боль. Бессознательно напустив на себя деловой вид, он ограничился следующим:

— Это старый испанский перевод из Деяний святых. Чувствуется кастильский конца Золотого века.

— Вы знакомы и с испанской литературой? Месье Ленио, вы настоящий ученый.

— О, мадемуазель…

Она над ним не смеялась. Она даже попыталась задать вопрос так, чтобы он почувствовал, какое вызывает у нее уважение.

Жоанни высоко поднял голову.

— Да-да! Месье Сантос Итурриа мне как-то сказал, что вы лучший ученик в коллеже.

И он принялся объяснять, какие бывают у них задания, какие пишут они сочинения и что такое доска почета. Он говорил с таким рвением, что сразу было понятно, он придает подобным вещам слишком много значения. За пределами коллежа все это казалось едва вразумительным, да и вообще не важным. Сбитый с толку, он замолчал; он уже не осмеливался сказать «сочинение», это слово внезапно показалось каким-то детским, не зря оно вызывало улыбку у взрослых. Он почувствовал, что им не хватает зрелости, это было видно во всем, что они говорили; в том, как она выражала религиозные чувства, равно и в том, как он превозносил историю Рима.

— Вы много трудитесь? — спросила она.

— Да, много. Люди думают, мне все легко дается, но это неправда. У меня медлительный ум, я не сразу многое понимаю. Видите, я признаюсь вам даже в своих недостатках.

Она спросила, он так старается, потому что чувствует тягу к учебе или потому что исполняет волю родителей.

— Нет, потому что хочу кому-то понравиться; хочу быть кого-то достойным… Месяц назад я не знал, кому именно я хочу понравиться, но знал, что этот человек однажды придет. Дабы почтить его появление, я украсил свою жизнь славой, превратил ее в прекрасный дворец, в котором этот человек мог поселиться. И этот человек здесь… Это вы.

Все было сказано. Она не покраснела, она оставалась спокойной. Она была очень красивой, ему казалось, он чувствует исходящее от нее тепло. Вскоре она спросила, в каком классе Сантос Итурриа. А далее говорила лишь о вещах незначительных. Они расстались раньше обычного.

Неожиданно, почти незаметно великий момент настал и отошел в прошлое в полном безмолвии. На этот раз был абсолютный провал. Жоанни разгневался, что солгал понапрасну. Ведь в конечном итоге он трудился не ради прекрасных очей Фермины, хотя они, несомненно, и были прекрасны. Как и следовало ожидать, теперь он эту богомолку возненавидел!

Следующий день и дни последующие, пока не настала Троица, они оставались возле матушки Долорэ и обменивались лишь учтивыми фразами.

Камий Мутье числился в пятом классе. Это был мальчик тринадцати лет, бледный, невысокого роста, с печальными глазами и каштановыми, всегда коротко стриженными волосами. Казалось, легко догадаться, что смотрел он порой живо, хитро, но когда-то давно, до начала учебы в коллеже. Он не был создан для такой жизни. Коллеж превратился для него в пытку, возобновлявшуюся каждое утро. Глядя на него, можно было понять: он так свыкся с болью, что она оказалась ему лучшей подругой.

Он хотел одного: стать крошечным, сгинуть. Он прекрасно знал, какие страдания могут причинять взрослые, в том числе ничего не видящие начальники, делающие внушения, объявляющие взыскания. Он также знал, какие страдания могут причинять остальные, жестокие товарищи, особенно те, что умеют истязать души чудовищными насмешками или оскорблениями, от которых хочется умереть. Он даже несколько раз задумывался, как свести счеты с жизнью, но ему мешали религиозные опасения. И он покорился. Он даже старался казаться веселым, дабы унылым видом не навлекать на себя еще больших бед. Порой, уже не в силах сдержать слез, — на построении, например, или в столовой, — он начинал корчить рожи, над которыми все потешались, и ему удавалось тогда не расплакаться.

Камий Мутье быстро стал отстающим. В самом деле, скверные оценки и наказания терпеть было легче, нежели многочисленные издевки товарищей. Первое время он вступал в потасовки, и порой ему еще удавалось отвесить кому-нибудь тумаков, когда его вдруг охватывал былой гнев. Однако он был так вымотан, что вместо гнева его все чаще наполняло отчаяние. Задиры лезли к нему постоянно. Вдобавок, гордость его была столь уязвима, что шуточки, которые остальные легко пропускали мимо ушей и которые можно было бы прекратить, раз и навсегда дав отпор, на него действовали подобно несправедливейшим оскорблениям, и воспоминания о них казались мучительными. Боже мой, мы не в силах быть добрыми.

Он ждал ночи, чтобы отвести душу и выплакаться. Если кровать вашу никто не трогал, если под одеяло не совали тарелку с пюре, можете рыдать сколько угодно. Камий Мутье ждал, пока все уснут, тогда слезы приливали к глазам и текли, текли в полном молчании. Я часто пытался прислушаться к детским бедам: никаких стонов не слышно, не слышно вообще ничего, разве что — очень редко — сдавленный присвист. Если б смотритель проснулся, он бы решил, что присвистывает какой-то скверный шутник.

А счастье, которое приносили каникулы, было столь велико, что маленький Мутье едва мог с ним справиться. Каникулы! Он наслаждался каждой минутой. Это были встречи с самим собой; он снова оказывался свободным, веселым мальчиком, каким жил до поступления в коллеж. На несколько недель или дней переставал быть нюней и плаксой. Родители, видя, как он радуется и предается играм, словно ребенок, умилялись беззаботности и чистым восторгам детства; детства, воспетого мадам Амабль Тастю[25] и Виктором Гюго, как лучшая пора жизни.

Однако появление в коллеже Фермины Маркес лишило благословенные времена маленького Камия Мутье былых прелестей. Он обнаружил в своем аду нечто, что можно любить. С первой минуты он был уверен, что никогда не сможет к ней подойти, навсегда останется для нее никем, пустым местом. Еще до того, как она первый раз на него посмотрела, он каждый вечер о ней молился. Он ревновал к Сантосу, он ревновал к Ленио. В помыслах он отдавался ей целиком, навсегда, не видя ничего в целом мире, потеряв слух, пребывая в восторге.

Он вновь начал жить.

Несколько драк, в которых он одержал верх, ненадолго избавили его от задир. Он осмелился свести знакомство с маленьким Маркесом, который тоже был в пятом. Ему нравилось, что все видят их вместе. Разве не был он в эти минуты к ней ближе? Разве не связывались их имена, когда все видели, что он идет бок о бок с малышом Маркесом? Воспитанники писали на стенах фамилии тех, что неразлучно ходили вместе; особо тесная дружба становилась посмешищем, этим друзьям так докучали, что порой удавалось их разлучить. И что же, в день, когда Камий Мутье прочитал на стенах манежа надпись «Мутье и Маркес», он так обрадовался, как никогда прежде с поры, когда поступил в Сент-Огюстен: «Если б она это видела!»

Все его речи сводились к ней: говорить о ее брате значило говорить о ней; говорить о Париже, где она жила, значило говорить о ней; говорить о Колумбии, об Америке, об истории Испании, о битве при Рокруа[26] значило говорить о ней. Он делал невероятные успехи в кастильском, но разве не был кастильский родным языком Фермины Маркес? И в иностранном имени «Фермина» виделось ему нечто чудесное; оно обозначало красоту всего мира. Это было прекраснейшее из слов, когда-либо звучавших в устах человека. Ему бы никогда не хватило мужества произнести громко: «Ферминита». Это уменьшительное слово было слишком знакомым, слишком родным.

Тем не менее, если бы она на него посмотрела… Только бы посмотрела!.. На Троицу ему повезло провести целый день в Париже; полноценный день жизни в Париже, а не одно из хмурых и мрачных воскресений, когда все магазины заперты, дабы не пускать воспитанников коллежа и школы Сен-сира. Воспитанники Сен-сира, кажется, загадочно улыбаются, проходя мимо закрытых витрин: они все уже рассмотрели в прошлый четверг. А ученики из коллежа никаких витрин и не видят, иначе бы они позабыли о своих переводах. Даже у книготорговцев ящики[27] заперты: обитатели коллежа должны довольствоваться классическими изданиями; современные же книги написаны не для них. Касательно остального не стоит и думать: месье надзиратели, собравшие целые библиотеки из конфискованных романов, легко дадут вам понять, что маломальский талант появляется у писателя лишь спустя семьдесят пять лет после кончины.

Камий Мутье провел всю субботу в Париже у попечителя, вдруг вспомнившего о существовании юного воспитанника и отправившего за ним в Сент-Огюстен слугу. Для слуги то была мука мученическая: пришлось притворяться, будто он слушает все, что несет маленький мальчик, рассказывавший об Америке и красотах кастильского. Лишь только Камий Мутье вошел в темную квартиру на улице Святых отцов, его поручили племяннику упомянутого попечителя — молодому человеку лет двадцати, который изучал право.

Камий уже видел этого высокого студента, учившегося на юридическом факультете; однако он не мог бы сказать, когда и где это было. И семья, и квартира всегда являлись ему, будто во сне, в видении, которое порой повторяется, но слишком быстро заканчивается, дабы местоположение и черты людей со всей ясностью отпечатались в памяти спящего. Даже представление о их родственных узах было расплывчатым. Например, пожилая дама: она была воскресной гостьей, тетушкой из провинции или матушкой попечителя? Он всех путал и в точности узнавал лишь попечителя — тот всегда носил редингот с подкладкой из шелка и шапочку из черного бархата.

Он мог не обращать на них никакого внимания, они с ним тоже не церемонились, продолжая привычное существование и разговаривая о вещах и людях, которые оставались ему неведомы. Это был сон, — ни дурной, ни хороший, — скорее утомительный, поскольку, хотя он и старался не участвовать в действиях персонажей, надо было следить за собой и отвечать, когда к нему обращались. Например, за столом: никогда точно не скажешь, вам ли задан вопрос.

В тот летний день, под свежевыкрашенным в голубой цвет уличным сводом Камий Мутье видел сон, в котором прогуливался с Гюставом — призраком, учащимся на юридическом факультете. Гюставу казалось стыдным показываться на людях вместе со школьником. Ведь ему не о чем говорить с этим парнишкой: меж ними нет ничего общего. День был потерян. Ну и ладно! Лето еще не кончается, настанут другие дни, что вознаградят его за сегодняшний, он проведет их в компании поинтереснее. Он на все отвечал односложно, а Камий Мутье тем временем подробно рассказывал об открытии Дарьена[28], об экспедиции Бальбоа[29] и о том, как Новая Гранада стала Колумбией. Мальчик хорошо знал географию. Спустя какое-то время голос мальчика задрожал и Гюстав, уже о нем позабывший, прислушался: ребенок упомянул товарища, которого звали Франсиско Маркес, и его сестру, то есть Фермину. Гюстав фыркнул:

— Фермина! Ничего себе имечко! Фермина!

Они остановились под аркадами возле дивного магазина игрушек, что на пересечении улиц Лувра и Риволи. Мальчик, как и полагается детям, неотрывно смотрел на витрину. Пришлось зайти в магазин. Гюстав удивился: ребенок решил купить маленький флаг — кусок набивного шелка, приклеенный к железному стержню. «К какому маскараду готовится этот малыш?» Вот уж воистину, взрослые ни в чем не смыслят.

На следующий день после возвращения, когда началась перемена и в парке показалась матушка Долорэ с племянницами, Камий Мутье вышел со двора, сердце его бешено колотилось. Оказавшись вне поля зрения надзирателей, он рванул с места и, словно прекрасный рыцарь, одетый в цвета своей дамы, промчался перед Ферминой, держа в руке маленький колумбийский флаг, развевающийся на ветру!

— Смотрите, — воскликнула девушка, — флаг моей родины!

Камий Мутье вернулся и пролепетал:

— Я хотел отнести этот флаг Пакито. Мадемуазель, где же он? — он не дождался ответа. Это было уже слишком для храброго сердца. Он бежал прочь.

Таково было великое приключение, пережитое им в этом году.

Сантос Итурриа вернулся после Троицы весь сияющий. Обычно он не уезжал на каникулы, и в день отъезда все ждали, когда же он начнет вопить в окошко приемной. Казалось, ему вообще не нужны выходные, вполне достаточно ночных вылазок в компании негра. Но в этом году перед каникулами на Троицу он прилагал все усилия, дабы получить разрешение на отъезд. И ему-таки удалось раздобыть приглашение от молодого секретаря мексиканской миссии, с которым они познакомились на Монмартре.

Жоанни Ленио был относительно себя прозорлив; он же сказал, что не сразу все понимает, ум у него медлительный. Поэтому, когда на следующий день после возвращения он повстречал в проходе Сантоса и тот сказал ему: «Малыш Ленио, вы мешаете нам обоим», — он не сообразил. Ему надо было увидеть.

И он увидел.

— La chica будет через минуту, — сказала матушка Долорэ, встретив Жоанни. Тот спокойно ответил:

— Да. Она в грабовой аллее со старшим Итурриа.

— Ах, в самом деле? — безразлично сказала матушка Долорэ.

Пилар метнула на него сосредоточенный взгляд, в котором мерцал черный огонь. Маленькая девочка обо всем знала? Может, она его пожалела. Этого еще недоставало!

— Когда вернется, передайте, что я жду ее на террасе.

И он стал подниматься. Через несколько минут Фермина Маркес была подле него. Он с ней не поздоровался. Вместо этого театральным жестом указал на Париж, иначе говоря, на сероватую дымку, что виднелась на горизонте.

— Благодаря мне подобным данный город достоин именоваться Городом Света. Вы это осознаете?

Она ничего не ответила.

— Вы это осознаете?

Поняв, что она решила молчать, он повернулся к ней и открыл высочайшую истину:

— Я гениален.

Она ничего не сказала. Она ожидала иной сцены. Она даже почувствовала облегчение, понимая, что события принимают такой оборот. А он — он глядел на нее хладнокровно, как никогда прежде. Он даже мог без всяких восторгов смотреть ей в глаза. Ему казалось, он наделен такой красотой, рядом с которой красота девушки попросту исчезала.

— Когда я говорил, что тружусь, потому что хочу нравиться вам или еще какой-нибудь женщине, это была неправда. Я солгал! Я работаю для себя. У меня такие амбиции, что удовлетворить их может лишь уверенность в вечной славе. Правда, меня удивляет, как вы раньше не поняли, что общаетесь с гением.

Он ухмыльнулся, затем продолжил уже спокойнее:

— Тут, действительно, легко обмануться. Особенно в моем случае, поскольку я наделен одной только гениальностью и лишен всего остального, всего наносного, как говорится; лишен всякого блеска, не умею построить беседы, не умею вращаться в обществе, в конце концов, я лишен рассудка! Да, я один на один с ношей гениальности, сравнимой с огромной горой — горой обрывистой, черной и слишком суровой на вид, чтобы вы, мадемуазель, могли на нее глядеть. О, дослушайте, я не скажу ничего, что могло бы вас ранить. Давайте присядем.

Он взял ее за руку и повлек к скамейке. Она поддалась, даже не думая уходить. Она знала, что он только что видел ее в грабовой аллее наедине с Сантосом. Меж тем ему казалось, речь давно не об этом, а о вещах гораздо более важных, которые она не вполне понимала. Он говорил:

— Нет такой женщины, которая могла бы наполнить любовью все мое сердце. Чего я в самом деле хочу, так это славы. Славы истинной, о которой не просят. Я вижу вокруг себя воспитанников, которым недостаточно быть аккуратными и выполнять задания без ошибок; они стремятся укрепить занятые позиции, прибегая к различным мелким уловкам: они стараются быть полезными надзирателям, всегда смеются, когда преподаватели на уроках пытаются пошутить. Я не могу так: лицо у меня слишком строгое, и душа такая же. Я работаю, не кичась рвением, но если б вы знали, как отчаянно я стараюсь! Я принимаю похвалы с деланым безразличием. Словом, мне нравится, что я неприятен преподавателям и, несмотря на это, они вынуждены ставить мне самые высокие отметки.

Мой парижский попечитель — Жюльен Моро, он пишет романы. Говорят, он знаменит. Я с таким пиететом отношусь к славе, что почитаю лавры даже подобного рода, хотя сам ни за что на свете не хотел бы быть похожим на романиста. Его слава схожа с известностью торгового дома: она держится за счет постоянной рекламы. Названному писателю платят за услуги, что он оказывает влиятельным людям, платят за ужины и приемы, платят даже за то, что он тратит деньги, и вся его слава зиждется на рекламе. И сам он прекрасно знает, чего стоит слава! Однажды он мне сказал: «Обзаводись знакомствами, это единственная возможность чего-то добиться!» Понимаете, это значит, он презирает такую славу; она для него — торговое предприятие, которое он использует, чтобы ежегодно получать определенную сумму. Ему бы хотелось располагать временем, чтобы писать ради удовольствия, ему бы хотелось дать волю таланту. Однако он лишь часть механизма: издатели и редакторы журналов постоянно что-то заказывают. Его не оставляют в покое. И он знает, что известность — это приманка; что через десять лет после кончины его имя будет совершенно забыто; и что известность, которой он пользовался при жизни, даже навредит тем, кто будет жить после: презрение к его поздним произведениям распространится и на две-три ранние книги, которые он писал, по его словам, с воодушевлением, веря в то, что он делает, будучи еще совсем наивным и простодушным, и эти две-три ранние книги, конечно же, лучшие из всего, что он сочинил. Он все понимает. Я порой размышлял: «Почему бы не предпочесть искусственным лаврам и принижению собственного таланта средний доход, прижизненную безвестность и великую посмертную славу?» И он ответил на мои размышления, сказав нечто ужасное. Я как раз рассуждал о модной теперь эстетической теории. «Искусство ради искусства — это прекрасно, — сказал он, — но, видишь ли, надо еще как-то жить!» И указал взглядом на жену и детей. Он потерял даже право быть бедным.

Пример Жюльена Моро показывает мне в самом начале жизни обратную сторону моих собственных устремлений. В политической карьере я буду руководствоваться принципами, в точности противоположными тем, что главенствуют в его артистической жизни. Ни к чему и ни к кому не буду привязываться. Буду жить в полном уединении, я уже так живу. Погружусь в молчание и безвестность; уйду от мира. Моя юность будет схожа с юностью лейтенанта по имени Бонапарт. Если потребуется, я буду терпеливо сносить презрение мира, зубоскальство шутов, спокойно встречу неверие близких, но в тот день, когда поднимется мое солнце, в утреннем блеске его лучей все они падут на колени!

Я буду ждать. Я терпеливый. Я давно уже жду. С тех пор, как начал мыслить и чувствовать, я понимал, что во мне обитает гений. Поэтому я привык, что меня недооценивают. Мать ходила со мной к портнихе и к бакалейщику, и я удивлялся: ни портниха, ни бакалейщик не видели, что перед ними гениальный ребенок. Напрасно я удивлялся. Они и теперь не видят, что я гениален; они не могут это увидеть. Они даже не знают, что я делаю такие успехи; быть может, мать им сказала, но они сразу забыли. Они здороваются со мной заискивающе, но только потому, что им доложили, дескать, мой отец зарабатывает на торговле шелком около двухсот тысяч франков за год. Они чествуют в моем лице деньги, которые я презираю. Они воздадут должное моему гению лишь в тот день, когда я, спокойный и хмурый, проскачу на коне во главе целой армии!

Помню, когда мне было лет девять, лет семь даже, к нам приходили разные старики. Жизнь их давно сложилась, и они бесславно приближались к могиле. «Бесславно» — какое ужасное слово! Но разве они желали славы? Были хотя бы в душе у них величественные руины грандиозных надежд? Нет, у них не было никаких амбиций. Они учились в Париже, а потом водворялись нотариусами или поверенными в провинции. Они кичились тем, что никогда не желали ничего несбыточного, иначе говоря, ничего грандиозного — за целую жизнь. И я — маленький молчаливый мальчик, пустое место, на которое не обращают внимания, — я презирал их всем сердцем. Они прожили жизнь в тишине, похожие на зверьков, которых природа прибила к земле и сделала рабами ничтожных потребностей…

Он на секунду заколебался.

— Это из Саллюстия, — уточнил он и продолжил. — Однако я едва тогда понимал, что значит слава, что значат амбиции и наполнявшие меня страсти… Порой мы были вынуждены общаться дома с торговцами, финансистами, — в общем, с людьми заурядными. Поскольку я никогда к ним не обращался, ибо от их жизни меня мутило, они считали меня за отсталого и постоянно спрашивали: «Знаешь, как меня зовут?» Как-то раз я ответил одному, растягивая: «И-ди-от!» Отец влепил мне пощечину. Однако, уверяю вас, это произвело впечатление.

О, мадемуазель, моя скромность, покорность не знают границ! Пока человек не станет безоговорочно отрицать, что у него есть гений, я верю в его гениальность. Однако почти все с безусловно примечательной искренностью спешат опровергнуть любое притязание на гениальность. Находятся даже такие, что говорят: «Сколько бы человек не был умен, как только он начинает мыслить критически, сразу же понимает, что особых талантов у него не имеется!» Так сознаются они в убогости, предписывают себе эту жуткую deminutio capitis[30]. Сколько видел я подобных отступников! А теперь, мадемуазель, вы можете услышать мой символ веры: я презираю критическое мышление, я ненавижу науки и отношусь с уважением только к людским страстям, только они имеют значение среди окружающей нас сегодня бессмыслицы.

Сантос Итурриа оставался хозяином отвоеванного им положения. Имея все шансы на поступление, через месяц он должен был сдать экзамены второй части бакалавриата в Париже. Пока его товарищи из класса философов пичкали себя на переменах формулировками из учебников, Сантос наедине с Ферминой Маркес прогуливался по парку. Матушка Долорэ им это не возбраняла. Она относилась с симпатией к братьям Итурриа. Особенно же она стала привечать Сантоса после воскресной службы на Троицу, когда возле испанской церкви на авеню Фридланд к ней подошел улыбающийся элегантный месье в поблескивающем цилиндре — красивый, высокий, крепкий и полный сил молодой человек, — в котором она вдруг признала Сантоса. Вот это настоящий мужчина, «человек из высших слоев», говорила креолка.

Хотя она уже дважды встречала его в Париже: это происходило ночью, когда она была сонной и невнимательной и едва успевала его разглядеть. «Смотрите-ка, вас отпустили?» Однажды вечером, очень поздно, он явился на авеню Ваграм, чтобы вернуть браслет, который la chica — вот дуреха-то — обронила, пока играла в теннис в парке Сент-Огюстен. В другой раз она с племянницами встретилась с ним случайно на выходе из Опера-Комик: ему не вполне удалось сохранить все в тайне, из-под пальто виднелась ученическая форма Сент-Огюстена. Матушка Долорэ ничего в этом не смыслила, да к тому же la chica умоляла ее (упорно не желая объясняться) ничего не говорить о месье Итурриа старшему надзирателю.

Однако, увидев Сантоса средь белого дня на парижской улице, — в рединготе, светлых перчатках, дорогих башмаках, — она принялась трезвонить о нем повсеместно. Она потеряла голову. Она написала брату в Колумбию, чтобы разрекламировать его во всех красках. Она посетила мексиканскую миссию, дабы осведомиться о его семье. Сведения были весьма обнадеживающие. Матушка Долорэ думала о племяннице. Y сóмо no?[34] Естественно, времени было хоть отбавляй: оба еще столь молоды! А что же думала об этом la chica? Вот в чем главный вопрос.

Впрочем, это несложно было понять. После Троицы la chica то веселилась, то напряженно о чем-то раздумывала. La chica на час дольше одевалась в те дни, когда ездили в Сент-Огюстен. La chica была любима и, возможно, любила сама.

Поначалу она очень печалилась: полагала, что довела до отчаяния бедного месье Ленио. Но так ли уж она в том повинна? К тому же, он просто ребенок. После ей стало стыдно: «Что же он обо мне подумал?» Не стоило с ним откровенничать, не стоило делиться чистыми помыслами в те времена, когда она была еще невинна и набожна. «Притворщица! Должно быть, он считает, что я притворщица!» — говорила она себе, и с сердцем, отравленным сожалениями, полагала, что такова божья кара за ее отступничество. Она едва осмеливалась молиться.

Тем не менее, мир должен был понимать, а не отвергать наши чувства. Во времена, когда она выбирала Жоанни Ленио, дабы вести благоговейные доверительные беседы, она сражалась с влечением, что толкало ее в людские объятия. Она даже искала этих благочестивых бесед и произносила вслух все, что прежде ревностно сберегала, дабы укрепиться в борьбе против греха. И ее ожидания были обмануты. По мере того, как она старалась объяснить свои религиозные устремления, эти устремления ее оставляли. Сам того не ведая, этот ребенок присутствовал при агонии ее благочестия; то, что он слышал, было криком умирающей набожности.

Однажды вечером, вернувшись в спальню, она повалилась на ковер и зарыдала. Она желала смириться, желала изничтожить грех, что гнездился внутри и вскоре мог ее одолеть. Она решила лежать, смотря в потолок, вытянув ноги и сложив руки крест-накрест, еще целый час. Но вскоре это стало невыносимо; тело ломило, голова раскалывалась, она задыхалась, и уже не было сил лежать без движения. Она встала и глянула на будильник: она упорствовала минут десять. Тогда она со всей горячностью погрузилась в то, что звала грехом. Она не искала оправданий: она была влюблена в мужчину, и это означало, что душа ее погибла. Она любила. И наступившая ночь была так прекрасна, что она не сомкнула глаз, наслаждаясь каждой черной минутой, и забылась только под утро.

Это было для нее прологом незабвенных ночей. Не в силах уснуть, она решила, что будет читать и погрузится в светские книги, которыми прежде гнушалась. Она одолела одну за другой «Безделицы» падре Луиса Коломы, «Марию» Хорхе Исаакса и несколько аргентинских романов Карлоса Марии Окантоса. Однако ее больше заботило, внимательно ли она относится к авторам: она постоянно отвлекалась, кладя вместо закладки нож для бумаги и смотря, сколько прочитала и сколько еще осталось. И все же порой забывалась, вникая в смысл нескольких предложений. Тогда она принималась следить за героями. Романы были для нее чем-то новым, и она не различала за перипетиями сюжета давно известных литературных приемов, избитых старых уловок, которые в конце концов вызывают у нас отвращение к тому, что уже миновало, и ко всем романам на свете. Она была, как те зрители, которые никогда не оказывались за кулисами и без задней мысли восхищались аляповатыми декорациями.

Войдя в спальню, она принималась читать. Она ложилась на постель, не снимая вечернего платья, в котором казалась себе красивее и которое с безразличием мяла. Приключения героев ее не особенно интересовали; ее собственные приключения были, конечно, более захватывающими. Если бы злодей подружился с Сантосом, он бы, разумеется, исправился и беды в конце не случилось. Она жалела Курриту в «Безделицах»; жалела остальных героинь, которые были дурными или несчастными. Их не могла утешить и избавить от горестей любовь Сантоса. Она закрывала книгу и думала о своем счастье. Она одаривала ласковыми взорами окружающие предметы. Огоньки электрической люстры и светильников над камином и по бокам круглого зеркала — все сияло, являя покой и уют в богато обставленном доме. Любуясь, она оглядывала обтянутые бледно-розовым муаровым шелком стены, массивную роскошную мебель, плотные ковры на полу, золотые рамы, инкрустированные медью столы и столики, внушительный шкаф с тремя застекленными створками. Несколько недель назад она это ненавидела, поскольку все предметы неустанно напоминали, что богатым вход в небесное царство заказан; они страшили ее и заставляли думать о всех несчастных, о тех, кто остался на ночь в приюте, о бедных существах, которые пали на самое дно и у которых нет ничего, кроме нищей души. Теперь же, напротив, она все это любила, роскошь достойна повелителя ее сердца. Ей самой все это казалось не важным, но разве не был бы счастлив он, приняв приглашение провести у них несколько дней, когда окончит коллеж, где жизнь проста и груба, — да, — разве не будет он счастлив? Ему отведут комнату оттенков сухой листвы, что еще роскошнее, нежели эта, а за покупками он сможет отправиться на «Виктории». О, лишь бы это сбылось!

Она смотрела на свое декольте, оглядывала себя лежащей в великолепном платье, любовалась изящными ножками. Не правда ли, она тоже достойна повелителя ее сердца? Ночные часы полны разных мечтаний. Десять часов вечера прозаичны, почти вульгарны; а два часа ночи пропитаны приключениями, ведущими в неизвестность. А неизвестность — это три утра — ночной полюс, таинственный материк времени. Вы вроде бы все обошли, однако, если полагаете, что вам удалось его пересечь, то глубоко заблуждаетесь, ибо вскоре уже бьет четыре, а вы так и не настигли ночных секретов. И рассвет чертит полосы меж синими рейками ставен.

Проходило всего часа два с момента, как она встала, и Фермина Маркес появлялась у крыльца Сент-Огюстена, прикрывая прекрасные глаза от слепящего солнца. При этом манеры ее были благородны и торжественны, как никогда. Она приезжала еще до того, как воспитанники выходили из столовой, и делала это нарочно, чтобы подразнить Сантоса, который, побыстрее покончив с обедом, был вынужден сидеть на скамье, стуча ногами от нетерпения, готовый выскочить наружу, как только позволят.

Каким он казался счастливым! Мы знали, что под манжетом на правом запястье он носит подаренный ею локон. И мы жали ему руку или дотрагивались до плеча, испытывая особое уважение: прядь волос делала Сантоса священной персоной.

Они прогуливались по террасе. Она позволяла ему курить в ее обществе: дым от его сигарет был таким ободряющим, ароматным! Она вдыхала его с наслаждением. Она смотрела на него сосредоточенно, восхищенно. Ей нравилось, что она чуть ниже ростом. Все, что он говорил, было для нее важно, делало ее счастливой, ласкало.

Раз или два они приглашали Демуазеля пополдничать с ними в парке. А еще мы видели их в большой аллее, позади шли: матушка Долорэ, Пилар и Пакито Маркес; впереди были: Сантос слева, Демуазель справа, посередине — Фермина. Негр выступал, приосанившись, высоко подняв голову. Казалось, он очень гордится и одновременно очень смущается. Издалека на сияющем черном лице виднелись белки его глаз. Одежда на нем была безупречна. Он ведь тоже родился в Америке.

Дней за десять до вручения наград, когда Жоанни Ленио на перемене был во дворе, он услышал, что его зовет Сантос Итурриа.

— Матушка Долорэ хочет тебе что-то сказать, пойдем!

Он пошел вслед за Сантосом. Вся семья была на террасе. Он пожал руки. Матушка Долорэ осведомилась, как он себя чувствует, и была весьма обходительна. Жоанни хотелось побыстрее уйти. Больше всего он опасался, что его оставят наедине с Ферминой. Он уже не так был уверен, что не выглядел смешным во время последней их встречи, когда разглагольствовал о гениальности. Он поглядывал на нее украдкой. Его не удивляло, что она могла отказаться от идей послушания и благочестия; это казалось естественным: наши чувства сменяются, как сменяются времена года. В ее прекрасном теле чувствовалась всемогущая сила, а все остальное — мысли, желания — были лишь временны. Она была красива, как никогда. Казалось, она стала чуть выше. В ее присутствии он чувствовал себя всего лишь ребенком. Он был создан не для того, чтобы она его полюбила; ему не следовало в нее влюбляться.

Ему хотелось откланяться. Но надо было выслушать благодарственную речь матушки Долорэ. «Месье Ленио, вы были так добры к моему племяннику, что мне хотелось засвидетельствовать признательность, добавив к словам что-то более ценное. Примите эту вещицу; возможно, она будет напоминать вам о нас». Она протянула ему небольшой футляр, завернутый в шелковую бумагу. Жоанни покраснел. Гордость подсказывала, что следует отказаться. Он собирался об этом сказать, когда Фермина Маркес прошла совсем рядом, шепнув: «Возьмите!» Он послушался, в нескольких словах поблагодарил и удалился.

И только в конце вечерних занятий он решился открыть футляр. Там лежали золотые часы с цепочкой; цепочка была массивной, тяжелой. Циферблат был тоже из золота. На крышке выгравированы инициалы «Ж. Л.» На мгновение он обрадовался от неожиданности. Часы месье Ленио-старшего совсем не такие красивые. На футляре стояло название ювелирного магазина на улице Мира. Вероятно, матушка Долорэ заплатила пять, шесть сотен франков. Получается, креолка настолько к нему расположена? Почему же она не сказала тогда «До свидания»? Он припомнил ее слова: «Вы были так добры к моему племяннику…» Стало быть, так. «Постойте-ка, — вдруг всполошился Жоанни, — постойте-ка, получается, они попросту мне заплатили!» Да, так и получается. Подарок не был знаком привязанности, который преподносят другу семьи. Это была плата за оказанную услугу — ее отдают в конце, когда все отношения завершились.

«Они мне заплатили!» Жоанни изнемогал от обиды. «Они мне заплатили!» Щеки его раскраснелись, румянец не проходил, мучительный, словно ожог, словно след от пощечины. «Они мне заплатили!» Да, они не хотели ни в чем быть обязанными; они рассчитали его, заплатив щедрое жалованье. О, презренные! И еще улыбались, уничтожая мое достоинство! Таковы богачи: они используют деньги, чтобы ранить тех, кого презирают. Жоанни обвел товарищей сухим обжигающим взглядом. И понял, что ненавидел их, потому что они были богаты. До сих пор он не отдавал себе в этом отчета. Двести тысяч франков, ежегодно зарабатываемые отцом на торговле шелком, вызывали почет, уважение людей в квартале и делали своим среди князьков в деревне департамента Луары. Даже в Лионе месье Ленио-старший был почетным лицом, и благодаря этому Жоанни — единственный сын — тоже отчасти прославился. Но что это в сравнении с богатством сыновей набобов, в сравнении с миллионами американцев, которых отцы отправляли в Европу на собственных кораблях?

«Они мне заплатили!» Схватившись за парту, Жоанни оглядывал класс, будучи вне себя от гнева. Какие они все спокойные, сидят, склонившись над тетрадями, сыны королей! «Они мне заплатили!» Это было высшее оскорбление. Бедняки хотя бы, нанося вам удар, делают усилие, гримасничают. Богатые спокойно сидят на месте, ведут приятную беседу и так же спокойно вас убивают. Все родители его товарищей действовали бы схожим образом. «Я для этих людей оборванец, и они меня презирают. Они осмеливаются меня презирать — меня, который умственно превосходит их всех!»

«Они мне заплатили!..» Жоанни припомнил историю из детства. Родители как-то сказали одному из рабочих: «Приводите сюда по вечерам сына; составит компанию месье Жоанни!» Через неделю парнишку вернули отцу, поскольку он быстренько научил месье Жоанни похабным словам. А рабочему вручили подарок «за аренду мелкого проходимца», как сказал месье Ленио-старший. Жоанни попросил разрешения выйти из класса. В ладони он сжимал часы с цепочкой.

В конце одного из коридоров, рядом с кутузками, находился заброшенный класс. Дверь стояла заколоченной, окно помещения, располагавшегося между основным зданием и стеной манежа, заделали снизу досками, а сверху просмоленной бумагой. Ученики порой развлекались, кидая в нее мелкие камни. Им нравилось слушать, как снаряды, прорывая бумагу, падают на пол — или на скамьи? — которых они никогда не видели. А еще так избавлялись от множества ненужных вещей: сломанных перьевых ручек, линеек, испорченных туалетных принадлежностей. Некоторые мечтатели, — как, например, маленький Камий Мутье, — дрожали от одной мысли о мертвой комнате. А соседство с кутузками, куда сажали лишь в самых отчаянных случаях, довершало дело, превращая забытый класс в священное место, где царили жуткие и опасные боги.

Прислонившись к стене манежа, Ленио неспешно прицелился и швырнул часы с цепочкой сквозь порванную бумагу. Он слышал, как часы ударились о стену в глубине комнаты и упали на пол. Затем он вернулся в класс, ему стало полегче.

С тех пор, как я покинул Сент-Огюстен, забрав последнюю награду, я наведывался в старый добрый коллеж всего два раза. Первый — весной 1902 года, спустя много лет после его закрытия, а второй — недавно, когда написал уже большую часть этой истории. Не знаю, по какой причине, Сент-Огюстен секвестировали и войти без специального разрешения властей было нельзя.

— Можете даже не пытаться, — сказал сторож, показавшись в узком окошке ворот, — они никого не пускают.

Я должен был довольствоваться видом ограды и парковых крон, на которые глядел уже из трамвая по пути в Банье. Через несколько минут я оказался на Площади Французского театра — почти пустой, потому что было воскресное утро. Визит занял не больше часа. Детство и юность казались далекими, хотя на самом деле прошли вблизи Площади Французского театра, где я прохожу почти каждый день.

Подробнее хочу рассказать о первом визите, который предпринял в 1902 году.

Поначалу казалось, никаких изменений нет. При входе — все тот же пустой вестибюль с большим черным крестом посреди желтоватой стены. Справа — каморка консьержа с окошком и высоким решетчатым заграждением. А в каморке — тот же самый консьерж, что служил в наши годы, он постарел, голова его поседела; знаки отличия, красовавшиеся на лацкане богато расшитой синей ливреи с серебряными пуговицами, теснились теперь на ленте, продетой в петлицу заурядного пиджака. Конечно же, он жалел о строгой изящной форме Сент-Огюстена.

Он почти сразу меня узнал и весело поприветствовал, выругавшись по-испански.

— Простите, месье, но я так радуюсь, когда вижу кого-нибудь из прежних учеников. Вы ведь все отчасти мои — я вас вырастил. Вы были такими маленькими, когда вас сюда посылали. Вы — французы — еще куда ни шло, но я не понимаю американцев, посылавших сюда детей в таком юном возрасте, почти на другой конец света. Бедные, оставленные дети. Я воевал, месье; я человек суровый; так вот, я порой плакал, — да, плакал, — видя, что они не могут у нас прижиться. Некоторые ведь гибли! Вы знаете, негры. Здесь столько их умерло в лазарете, — гораздо больше, чем вам говорили. «Их забрали родители», — так они это объясняли. Забрали, в ящиках… Один малыш, он столько работал, был добрым, — Делаваш его звали, приехал сюда из Гаити, — умер там, наверху, у меня на руках; вот и вся правда. Ах! Как подумаешь…

Попадались и такие, которые мало на что годились; сорванцы творили всякое, чего делать не полагается. Но люди тропических стран, они как туземцы в колониях, развиваются очень быстро, кровь у них горячая. Так и чего! Большинство были абсолютно нормальные, славные, настоящие месье, ничего не боявшиеся и почитавшие Господа Бога. Прекрасное было племя, ничего другого сказать не могу.

Давайте-ка сядем на крыльце возле приемной. Я поставил там лавочку, там и курю трубку после обеда. У вас ведь есть еще время?

Когда коллеж продали, нужен был сторож, чтобы смотреть за зданием и за парком, меня и назначили, содержание совсем крохотное. Я мог бы подыскать место получше. Но я больше ведь никого не знаю. А здесь привычно. Люблю быть на воздухе; я бы не смог в этих парижских квартирах, там тесно. Представьте, целый парк у меня для прогулок…

Значит, вот так, стало быть, вы и решили: «Пойду-ка проведаю Сент-Огюстен»; очень мило с вашей стороны. Я знал, что вы как-нибудь заглянете. Прежние ученики порою сюда наведываются. Для тех, кто живет в Париже, это легко. А через них до меня доходят вести об остальных. Многие умерли, месье, многие умерли. Понимаете, были средь них невероятно богатые; это их и сгубило. Только вырвались на свободу, и сразу кутить. Непристойные женщины способны на все. Попросту говоря, надо смотреть, из какого те общества; ладно, чего уж, яблоко от яблоньки недалеко падает. Одни, промотав состояние в играх или на бирже, свели счеты с жизнью; другие, попросту говоря, погибли от пьянок. Что ж вы хотите? Право слово, тем хуже для них: что посеешь, то и пожнешь. Жалко вот, что помер тот бедный юноша, таким был смышленым этот Ленио, как же его… Жоанни Ленио. Вы не знали? Мне рассказал его бедный отец, на этом вот самом месте, он все рыдал. Вот так: помер в казарме, когда была эпидемия, через четыре месяца после того, как его зачислили. В восточных гарнизонах новичкам приходится тяжко, особенно в казематах. Короче говоря, помер. У этого парнишки так хорошо все начиналось. Говорят, в двадцать лет у него было уже два высших диплома, да к тому же премия юридического факультета в Париже.

Из Америки тоже иногда приезжают. Остаются на год у нас или в Европе. К примеру, месье Марти-младший сейчас в Париже. Заходил меня проведать недели две или три назад. Около года назад видел еще месье Монтемейора из Вальпараисо. Он взял с собой одного из братьев, которого я прежде не знал, он воспитывался не здесь… Забавные эти американцы: из двух братьев — я частенько такое видел, — так вот, из двух братьев старший всегда — как бы сказать? — всегда больше походит на европейца: лицо белое и румяное, волосы каштановые, и даже глаза порой — голубые, в общем, вы бы поклялись, что француз. Меньшой же — наоборот: лицо смуглое, а волосы — просто чернющие! В общем, настоящий индиец. Смотрите-ка, в точности, как братья Итурриа; вы ведь их помните?

А, кстати, месье Итурриа-старший тоже приходил. Сантос — вы так его называли. Он приходил, подождите-ка… года два назад, в 1900-ом; тогда была еще Выставка, черт ее подери! Он даже провел здесь со мной целых два вечера. В первый день он пришел с женой. Красивая женщина, они с месье Итурриа — Сантосом — поженились, светловолосая такая, немка, мне кажется. Покинув Сент-Огюстен, оба брата отправились ведь учиться в Германию… Красивая женщина, ничего не скажешь! Хорошая пара… Он сказал, отец стал военным министром у них на родине, в Мехико. Нисколько не удивлен: люди порядочные, эти Итурриа, образованные! Такие нам нужны сегодня во Франции. Не то чтобы их недоставало. Просто на заслуги никто больше не обращает внимания; теперь деньги всем заправляют. Так что будете вы порядочным или не будете, если у вас есть экю… Чему учили в Сент-Огюстене, это как раз не придавать значения деньгам. Для нас деньги были лишь средством воспитать хорошего человека. Поэтому вас воспитывали сурово. И были порой даже слишком строги; они ведь могли позволить вам свободно носиться туда-сюда по всему парку. Правда, вы не очень-то стеснялись, без дозволения бегая подымить, вы сами да ваша чертова банда сорвиголов!.. Видите ли, в конечном итоге, лишь дисциплина воспитывает мужчин — мужчин настоящих, как те, что были в мои времена. А эти нынешние буржуа подобны рабочим, что выиграли большой куш в лотерею и думают только о том, как бы попировать…

Я рассеянно слушал этого добродушного человека. Смотрел на простиравшийся перед нами двор. Теперь это было лишь поле высокой травы, где колыхались на ветру легкие колоски. Тоненькие стебли проросли среди гравия, прекрасного гравия долин Сены, гладких камушков с прожилками дивных оттенков. А поверх них глядел я на парк; конечно, природа нарушила прежние его очертания; но как далеко зашло запустение? Мне хотелось увидеть это прямо сейчас.

— Пойдемте, месье! Вижу, я уже порядком наскучил вам своей болтовней. Оставляю вас, чтобы вы могли пройтись тут один; так будет лучше, не стану мешать. Все открыто, можете оставаться, сколько душе угодно. Когда соберетесь обратно, я буду у себя.

Мне нравился сентиментальный тон былого вояки. Он понимал, что означает посещение коллежа для одного из прежних воспитанников; грустная и мечтательная речь была осознанной. А больше всего меня восхищала последняя фраза: «Не стану мешать».

И, в самом деле, я не знал, откуда начать. Я осматривал все, как попало, беспрестанно возвращаясь туда, где только что проходил. Плиты центральной лестницы у террасы распались. Ветви больших деревьев, которые годами никто больше не обрезал, разрослись в разные стороны. Аллеи заполонил мятлик. Возле приемной из больших кадок с апельсиновыми деревьями, куда его, вероятно, когда-то сажали, выбрался портулак, стелется и цветет теперь меж каменных плит.

Я сел на прежнее место в классе. Время — вещь фантастическая! Ничего здесь не поменялось; разве что больше пыли на партах; и все. И вот я здесь, став мужчиной. А что, если, прислушавшись к тишине, я различу по ту сторону лет минувших далекий гул, голоса и шаги… Что, если воспитанники времен моей юности вдруг войдут в класс и я, очнувшись от шума, увижу перед собой учебники и тетради… «Многие умерли, месье, многие умерли».

Я возвращаюсь на солнышко, в парк. Деревенские мальчишки, швыряя камни, разбили несколько витражей в церкви. Флигель, в котором жил старший надзиратель, совсем обветшал. Со статуи святого Августина на террасе слетела вся позолота. Я долго искал то место, где играли в теннис в эпоху Фермины Маркес, пришлось продираться сквозь заросли, которых, конечно же, тогда не было. Я вдруг заметил, что громко говорю в никуда: «А где же Фермина Маркес?» Да, что же с ней стало? Полагаю, она теперь замужем! И мне нравится думать, что она счастлива.