© Колочкова В., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Солнце палило так яростно, будто силилось прогнать с пляжа беззаботных отдыхающих: «Эй вы, глупые, жадные до бесплатного ультрафиолета, время-то к полудню идет, нельзя, пора и честь знать! А ну разбегайтесь по пансионатам, санаториям, съемным каморам или где вы еще там устроились… Пора, пора!»

Сашка перевернулся с живота на спину, натянул на глаза козырек бейсболки, оставив маленькую щелочку для обзора. Хотя чего там обозревать – обычный пляж… На излучине Феодосийского залива таких много. Галька серая, мелкая, волна шумит. На пирсе полно пацанов – ныряют, галдят, смеются. Странно, что спасателей поблизости не видно… Надо бы разогнать этих пацанов: сегодня нырять опасно. И куда только родители смотрят?!

Удивительно – с чего вдруг волны? Вчера еще не было… Такое оно, Черное море. Капризное. Непредсказуемое. Живое.

Внезапно подумалось: быстро же он привык! Будто всю жизнь у моря жил, а ведь всего год прошел… А он никакой романтики в этом не чувствует. Да, раньше была романтика, раньше вообще мог торчать на берегу сутками. А сейчас привык. Наверное, глаз уже на эту красоту намылился. И впрямь, что уж такого особенного? Ну, море. Подумаешь! Всего лишь соленая вода. Накатила – откатила. Галька шумит. Солнце с ума сходит. Слышны вопли беспокойных мамаш и гомон отдыхающих. Вон, одна аж зашлась криком, вызывая свое чадо на берег:

– Владик, выходи! Кому я говорю, Владик! Ты уже два часа в воде сидишь! Ну что тебя, силой вытаскивать, что ли? Ты не слышишь меня, что ли, сынок? Выходи! С ума я с тобой сойду, честное слово!

Он приподнял голову, чтобы глянуть на непослушного Владика. Лицо у мальчишки досадливое, упрямое. Сидит в воде у самой кромки, делает вид, что не слышит материнского зова.

– Ну все, Владик, я иду… Придется вытаскивать тебя силой, если не слышишь! И наказывать придется! Больше сегодня на пляж не пойдем, будем в номере сидеть! Я буду вязать, а ты книжку читать! И телефон я твой спрячу, чтобы ты на него не отвлекался!

Видимо, угроза возымела действие: парень глянул на мать, напрягся. Потому как двойное наказание получается: вместо моря книжка в руках и в телефон не заглянешь. Знают нынешние мамаши, чем детей напугать… И этот бедный Владик тоже испугался, отдался набежавшей волне, и она вытолкнула его на берег, аккурат к ногам матери. Поднялся на четвереньки, пробурчал недовольно:

– Орешь на весь пляж, мам… Позоришь меня… Чего так орать-то?

– Да потому что ты не слышишь меня, бессовестный! Довел мать до белого каления, еще и ворчит!

– Ладно, мам… Пошли уже!

– Сначала обсохни, потом пойдем! Садись на солнце!

– Не хочу я сидеть…

– Поговори мне еще! Все нервы уже измотал! Неслух!

– А ты не ори… Надоела уже… То нельзя, это нельзя… Только и знаешь, что «нельзя» да «нельзя»…

Сашка сел на полотенце, вдруг ощутив желание встать и подойти к пацану, треснуть ему по уху: как, мол, с матерью разговариваешь. Разве так можно с матерью, обормот? Счастливый ты обормот… Да если бы ты понимал – это ж мать…

Конечно, не встал, не подошел. Смешно бы со стороны выглядело. Снова улегся на полотенце, прикрыл глаза. О чем он думал? Да о море. Что быстро к морю привык…

В Симферополе моря не было. Хотя летом их, детдомовцев, вывозили к морю, и это был праздник. Правда, подпорченный жесткими правилами: в воду заходили только по свистку воспитателя и обратно – по свистку… Если не выйдешь вместе со всеми, потом больше не зайдешь. Что для малышни, что для больших – одни правила. Это сейчас все смешным кажется, а тогда… Так обидно было…

Ладно, чего это он вдруг про детдом вспомнил. Пора забыть. Столько с тех пор воды утекло. Взрослый уже мужик, двадцать четыре недавно исполнилось. Можно считать, и в жизни все сложилось-определилось. И моря хватает под завязку… Время быстро идет.

Живот начало припекать – пора переворачиваться. Или лучше совсем уйти, сколько можно поджариваться, как сардинка на сковородке? Хотя вставать неохота… Разморило…

Сел, огляделся. Пляж почти опустел: все сбежали от палящего солнца. От нечего делать стал наблюдать, как пытается выйти из моря девушка, тоненькая, хрупкая, ладненькая. Купальник на ней – одно название, будто и нет его совсем, одни никчемные полоски внизу и вверху, а сзади вроде как и полосок не видно, маленькая круглая попка вся на виду. И ведет себя девушка довольно странно – то ли правда выйти не может, то ли придуривается, веселится сама над собой. Будто подается всем телом к берегу, и накатившая волна швыряет ее, как щепку, и тут же тащит назад. Некрасиво тащит, по гальке швыряет. Больно ведь ей, наверное? Хотя лицо у девушки вроде не испуганное, а совсем даже наоборот, словно ей ужасно нравится отдаваться на волю волны. Вот опять резко подалась к берегу… И оглядывается, и стоит, замерев, и ноги утопают в гальке, и будто ждет… Опа! Волна с головой накрыла, выбросила, утянула обратно. Вынырнула, смахнула с лица мокрые пряди, опять подалась к берегу…

Он будто прилип глазами к этой картинке, сидел как завороженный. И внутри вдруг заныло что-то, пробежало колкими мурашками. Странное чувство… Тревожное. Будто сейчас произойти должно что-то для него важное. Хорошее и нехорошее… Не поймешь… Даже глаза прикрыл в смятении, прислушиваясь к себе. Что это за непонятное ощущение? И как это может быть связано с купальщицей, на которую загляделся? Да на этом берегу тысячи таких, на всех и ощущений не хватит. Лучше отвести глаза, не смотреть. И впрямь, что он там не видел?

Однако тревожность не покидала, и он устыдил себя: а вдруг девушка и правда выбраться не может? Наверное, надо помочь.

Глянул, а она уже вышла на берег, переступает неуклюже по горячей гальке, прикусив губу. Хочет идти быстро, да не получается: это ведь то еще цирковое представление – ступать на жгучие камушки до полного нетерпения! Можно сказать, пытка!

В какой-то момент ему захотелось подскочить, броситься к ней, схватить на руки. Но сдержал себя: вдруг ей это не понравится. Еще обругает как-нибудь, не поймет его джентльменского порыва. Так и сидел, смотрел, как она смешно подпрыгивает, и балансирует, и сучит ногами. Оглянулся быстро – ага, вон ее полотенчико брошено чуть позади… И сумка на нем, и шлепанцы. Все-таки надо было проявить благородство, подтащить ее шлепанцы к берегу. Не догадался. Теперь уж поздно, почти дошла.

– Чего уставился? Смешно тебе, да? – неожиданно спросила девушка, проходя мимо него.

Не зло спросила. С улыбкой. Игриво даже. Вроде как приглашая к общению.

– Нет… Почему смешно? Я сочувствую… Галька сильно нагрелась… – проговорил тоже с улыбкой.

– Не то слово! Это ж настоящие танцы на углях получаются! Мне кажется, что я ступни до кости сожгла! Больно, зараза!

Девушка наконец добралась до полотенца, села, закопошилась в сумке. Достала темные очки, тут же нацепила их, откинув взмахом головы волосы. Он сидел к ней вполоборота, смотрел как завороженный. Внутри опять все заныло странной тревогой, будто предупреждало: не гляди, отвернись… Ну что она тебе? Не надо…

– Так чего пялился?

– Я не пялился. С чего ты взяла?

– Я же видела, ты не думай! Просто глазами ел!

– Да не ел я! Боялся просто: вдруг из воды не сможешь выйти? Вдруг придется спасать?

– Ой, да ладно, нашел отмазку… Спасатель… Говори честно: понравилась я тебе, да?

– Да. Ты красивая. Очень красивая.

– Я знаю… А у тебя сигаретки нет?

– Я не курю…

– Понятно. Ну тогда, может, организуешь мне сигаретку? Вон там, вдалеке, мужик сидит, видишь? Он вроде курил… Сходи и спроси у него, а? Не буду же я сама ходить по пляжу и к мужикам приставать.

Он кивнул, поднялся с места, направился к мужчине, который сидел у самой кромки воды.

– И прикури сразу, ладно? – крикнула она ему вслед.

Мужчина охотно откликнулся на его просьбу, протянул открытую пачку и зажигалку. Прикурил, поблагодарил его вежливо и вернулся. Девушка жадно схватила из его рук сигарету, втянула в себя дым, тут же закашлялась, проговорила надсадно:

– Вот же зараза, а? Курить хочу страшно, а не получается ни фига… Бронхи совсем ни к черту…

Сунула ему сигарету, повернулась всем корпусом к сумке, достала бутылку с водой, жадно сделала пару глотков. Он стоял рядом, держа сигарету в руках. Она скомандовала досадно:

– Да потуши ты ее, если сам не куришь! Не дразни меня! Лучше садись поближе… Подтяни свое полотенце да садись.

Когда он уселся рядом, она произнесла доверительно, как старому знакомому:

– Я ведь с детства болею… Курить совсем нельзя. Врач запретил.

– А зачем куришь тогда?

– Не знаю. Из вредности. Терпеть не могу, когда мне что-то запрещают. Сразу начинаю все наоборот делать. Характер такой, ничего не попишешь.

– Странный у тебя характер.

– Уж какой есть…

– Ты здесь дикарем или как?

– Не, не дикарем… Меня сюда в санаторий лечиться отправили, говорят, якобы тут воздух какой-то целебный для легочников.

– Ну да… Говорят, полезный… Только я все равно не понял… Зачем куришь, если нельзя? Ведь сама себе хуже делаешь.

– А ты сам-то… делаешь только то, что можно, да? Весь такой правильный?

– Ну, не всегда, допустим…

– А ты откуда приехал? Отдыхаешь здесь?

– Нет. Я местный.

– Иди ты… Что, правда?

Она глянула с таким интересом, будто он сказал сейчас что-то несусветное. Пожал плечами, спросил с улыбкой:

– А почему ты так удивилась? Ну, местный… И что?

– Да я думала, что на пляже только отдыхающие болтаются… Делать-то все равно больше нечего! А местным это море вообще по фигу!

– Ну, не совсем… Хотя к морю быстро привыкаешь, согласен.

– Значит, ты местный… Ну и как здесь жить? Прикольно, наверное?

– Да нормально… Как везде.

– Слушай, а ты ведь и здешние места наверняка хорошо знаешь?

– Да, знаю. Я уже год в Феодосии живу. А до этого в Симферополе жил.

– А мне что-нибудь интересное покажешь? У тебя тачка есть?

– Нет. У меня мотоцикл.

– О… Круто! А какой?

– Да обыкновенный. «Хонда». Старенький уже. А как тебя зовут? Мы даже не познакомились…

– Я Кристина. Но все зовут меня Крис, я привыкла.

– А я Александр. Все зовут меня просто Сашкой.

– А ты симпатичный… На цыгана похож. Такие волосы черные, кудрявые… Тебе их отрастить надо, чтобы до плеч были. Вообще тогда будет прикольно! Только глаза не цыганские: слишком добрые.

– Спасибо. Сочту за комплимент.

– Да пожалуйста… Скажи, а ты где-то здесь, неподалеку живешь?

– Нет. Я живу в Камышах. На работу езжу в город.

– А Камыши – это…

– Это поселок такой. Минут десять ехать от набережной на мотоцикле, если на скорости.

– Понятно… А я вон в том санатории обитаю… – махнула она рукой вправо.

– В «Восходе», что ли?

– Ну да…

– Хороший санаторий. У моей сестры там подруга работает.

– Ой, да чего там хорошего? Скукота и отстой… Нет, я понимаю, процедуры всякие полезные, но я ж не пенсионерка, мне еще и потусоваться хочется! А там вообще на этот счет дохлый номер, никакой движухи нет. Вчера сходила на их дискотеку – ухохоталась, блин… Старые тетки так лихо под музыку задами трясут! Я смотрела на них и думала: когда сама буду теткой, ни за что не стану так задом трясти… Просто полный отстой, правда! И вообще, скучный у вас город, нормальному человеку податься некуда… И кафешки эти на набережной – тоже полный отстой… Куда ни кинь глаз – одна скукота… Как так может быть, а? Чтобы в крымском городе – и посмотреть не на что было!

– Ну почему же? Есть места… И есть на что посмотреть. Природа здесь шикарная, море. Не зря же здесь Айвазовский в свое время поселился. И писатель Грин… И крепость у нас есть…

– Ой, только не рассказывай мне про эту крепость, была я там! И про Айвазовского с Грином не рассказывай! Я что, по-твоему, похожа на тетку, которая будет по музеям шляться? Днем по музеям, а вечером задницей на дискотеке трясти?

– Нет, не похожа… – проговорил он и хмыкнул, улыбнувшись. Так и сидел с улыбкой, глядя на нее весело.

Да, она его веселила ужасно. Такая забавная! И жесты тоже забавные, и выражение лица… Такое искренне капризное, как у ребенка. И губы надувает как маленькая… Смешно!

– А сколько тебе лет, Крис? – спросил вдруг, внимательно разглядывая ее.

– Да не бойся, я совершеннолетняя! Недавно восемнадцать исполнилось!

– Хм… А почему я должен бояться?

– Ну, мало ли… Меня все воспринимают пацанкой. Слишком молодо выгляжу. А я, между прочим, уже взрослая, самостоятельная женщина. По мне многие мужики с ума сходят. Как посмотрят на меня – сразу влюбляются. Даже сама удивляюсь, честное слово. Или ты что, мне не веришь?

– Почему? Верю. Ты красивая. И да, есть в тебе что-то такое… Тревожно-трогательное…

– Ну вот, и ты на меня запал, ведь так? Признавайся! Я ж видела, как ты на меня смотрел, когда я в море купалась! Признавайся, признавайся!

– Ну ладно… Будем считать, что запал. И что дальше?

– Это ты у меня спрашиваешь – что дальше? – ткнула она себя пальцем в грудь. – А сам не знаешь, что будет дальше?

– Нет. Подскажи… – подыграл он ее кокетливому тону.

– Ну, для начала своди меня куда-нибудь в приличное место… Где музыка нормальная, где можно выпить, потанцевать, оторваться. Ты же местный, ты обязан знать такие места! Должен же у вас быть хоть один приличный клуб! Сводишь меня куда-нибудь сегодня вечером?

– Хорошо. Договорились. Где и когда встретимся?

– Давай в восемь у ворот санатория? Ладно? А сейчас мне пора бежать: на процедуры опаздываю…

– Проводить тебя?

– Да зачем? Вон же санаторий, тут два шага… Давай, до встречи!

Она быстренько накинула рубашонку, подхватила сумку, помчалась неловко по гальке, перебирая стройными ножками.

Он смотрел ей вслед… Не мог оторвать взгляда. Вдруг поймал себя на мысли: неужели правда запал? Хотя на что там западать, господи! Глупая самонадеянная девчонка, только и всего. Таких в курортном городе в летний сезон – пруд пруди. Довольно обыкновенная. Хотя… Есть в ней что-то такое… Необъяснимо манкое. В хрупкой, но подвижной фигурке, в движениях, в искренней интонации голоса, в подаче себя. Заворожила она его, что ли?

Вдруг стало страшно: а если не придет вечером? Если обманула? Что тогда? Где ее искать? Может, соврала про санаторий? С нее станется…

И тут же отмахнулся от этих переживаний: да ну, ерунда какая! Ну и пусть обманула… Бывает. Значит, не судьба…

Но отмахнуться не получалось. Будто застопорилось что-то внутри, нарастало тревогой. Ну что, что с ним такое? Словно сердце болит… Неужели это любовь такая – с первого взгляда?

Да ну… Какая любовь! Еще чего не хватало! Просто на солнце перегрелся, наверное. Пора удочки сматывать, а то еще чего-нибудь придумается. Вон и на пляже уже никого нет… Надо последний раз искупнуться – и уходить.

Вода в море была теплой, волна утихла. Заплыл далеко, нырнул поглубже, до звона в ушах. Вынырнул, жадно глотнул воздуха, потряс головой. Медленно поплыл к берегу. Когда сел на полотенце, услышал, как надрывается в кармане джинсов телефон. Наверное, это Лена звонит… Больше некому. Глянул на дисплей – точно Лена…

– Саш… Ты почему не отвечаешь? Я звоню, звоню… У тебя ничего не случилось, все хорошо?

– Да что со мной может случиться? Я в море плавал, только на берег вышел…

– Ты в такую жару на пляже? Ты что? С ума сошел? Это же нельзя! Это вредно!

– Да все нормально, Лен…

– Но я же волнуюсь! Я о тебе забочусь, Саш! Тем более ты долго на звонок не отвечал… Я же переживаю!

Он поморщился, как от зубной боли. Слишком уж выпукло это прозвучало у Лены – забочусь да волнуюсь… Мол, никто о тебе никогда не заботился и не волновался, а я забочусь и волнуюсь! Ты должен это ценить, должен быть благодарен!

Или он придирается к ней? И вовсе она не хотела ничего такого сказать, он сам все придумал?

– Я тебя к обеду ждала, Саш… Я же в курсе, у тебя сегодня выходной. Ты же отгул взял, правда?

– Откуда ты знаешь?

– А я утром еще звонила тебе на работу – мне и сказали. И жду тебя целый день. Думала, к двенадцати придешь, а сейчас уже полдень… У меня ведь тоже сегодня выходной, хотела накормить тебя вкусно… Борщ сварила, пирог испекла…

Ну вот опять! Опять ему что-то такое в ее голосе послышалось! Нарочито выпуклое!

– Чего ты молчишь, Саш? Ты придешь сегодня вообще или нет?

– Нет, Лен. Не приду.

– Но почему?

– Я занят…

– Чем ты занят? Ты что, меня избегаешь, да? И вообще, Саш, нам надо очень серьезно поговорить… Давно надо…

Он услышал слезы в голосе, испугался. Не хватало, чтобы Лена из-за него плакала.

– Лен, да все хорошо, что ты… Перестань… Конечно, мы поговорим, Лен! Просто сегодня я не могу, у меня и правда дела… Извини, не могу больше говорить, тороплюсь…

Нажал на кнопку отбоя, презирая себя за трусость. Неужели и впрямь избегает? Боится серьезного разговора? Но почему? Лена – она же такая хорошая, такая правильная… Почему все так, почему? Вот встретил сегодня эту странную смешную девчонку, и сердце полетело вскачь, и будто с ума сошел. И вопросы сам себе задает про любовь с первого взгляда! А с Леной… С Леной такого нет. Хотя они уже год встречаются. Можно сказать, живут вместе. И сестра Зойка ему намекает: давай уже, делай решительные шаги, сколько можно девушку мучить? И ни туда и ни сюда…

Думать об этом было неприятно и стыдно. И вообще, лучше не думать… Лучше ехать домой: обедать пора. От голода живот подвело. Да, пора домой… И Зойка наверняка уже его потеряла.

– …Фу, напугал… Что ты подкрадываешься, как вор?

Зойка сердито встряхнула простыню, принялась развешивать ее на веревке. Лицо было недовольным и усталым.

– Где ты шляешься, Сашка? Лучше бы помог… Вон, отдыхающих полная хата – не настираешься! Я уже с ног валюсь…

– Прости, Зой. Я с утра в город уехал, у меня там дела были. Потом искупнуться решил… И задержался… Так получилось, прости.

– Да ладно, не извиняйся. Это я просто так ворчу… Обедать будешь?

– Нет, правда, прости… Я как-то не подумал… А где Димон? Его тоже дома нет, что ли?

– Не-а. Он в Симферополь уехал – отдыхающих встречать.

– Откуда летят?

– Из Новосибирска. Так обедать будешь или нет? Сегодня рассольник и гречка с котлетами.

– Позже, Зой… Давай я тебе лучше с посудой помогу. Уже все отдыхающие отобедали?

– Нет… Еще две семьи осталось. Одни в Коктебель уехали на экскурсию, другие в город подались – галерею Айвазовского осматривать. Просили им обед оставить. Как же я устала, Сашка, как же устала… Если б знала, что так трудно будет, ни за что бы под это дело не подписалась. Гостевой дом держать так хлопотно… А главное, никуда теперь и не денешься, обратного хода нет. Ипотеку все равно выплачивать надо, хотя там и немного осталось.

– А я тебе говорил, что поменьше дом покупать надо! И денег бы наших тогда хватило!

– Так поменьше и смысла нет… Чем больше отдыхающих можем разместить, тем выручка больше…

– Ну, тогда не ной! Если хочешь денег, придется терпеть!

– Да ладно, не учи меня жить. Помалкивай лучше! Я ведь и на тебя тоже надеялась, между прочим! Думала, ты с нами, со мной и с Димкой, в одной упряжке все это хозяйство будешь везти! А ты соскочил… Ну вот скажи, зачем тебе твой приборостроительный завод, что там хорошего? Нравится на дядю работать, что ли? Мы ж хотели вместе, одной бригадой… Дом вместе купить…

– Ну вот купили. Как и договаривались, по долям. А бегать за отдыхающими я не собирался. Какие ко мне претензии, Зой?

– Вредный ты, Сашка… Пользуешься тем, что люблю я тебя, дурака… И потому из меня веревки вьешь.

– Так и я тебя люблю, Зой… Как можно не любить сеструху, хоть и ворчливую?

Зоя махнула рукой, и тут же недовольное выражение сползло с ее лица, и оно вмиг стало приветливо-доброжелательным. Он проследил за ее взглядом и увидел, как во двор входят отдыхающие – семья из Питера, те, которые ездили осматривать галерею Айвазовского.

– Ну как вам, понравилось? – спросила Зоя издалека.

– Да, очень… Просто масса впечатлений! – откликнулась интеллигентного вида женщина. – Только мы очень проголодались, Зоенька… Сейчас душ примем и обедать пойдем… Надеюсь, вы нас накормите?

– Конечно, конечно! Жду вас в столовой! – поторопилась заверить она отдыхающую.

– Белье развесишь, ладно? Пойду их обедом кормить, – уже на ходу бросила ему Зоя. – Только аккуратнее развешивай, а то знаю я тебя…

Он кивнул, глядя сестре вслед. Отчего-то ужасно жалко ее стало, аж сердце зашлось. Подумал: может, день сегодня такой, особенный? Звезды сошлись? То на незнакомую девчонку странной болью среагирует, теперь вот на Зойку, сеструху…

Сестрой она ему была названой. Хотя кто знает… Может, и родной. Теперь уж точно не узнать – столько лет с тех пор прошло. С тех самых пор, как их с Зойкой подкинули к дому малютки в Симферополе. Сначала его, потом Зойку. С разницей в неделю. Это им позже директор детдома рассказала – Таисия Сергеевна. Хорошая была тетка, да… Говорила, что полиция пыталась и мать их найти, да разве найдешь? А еще говорила, что одеяльца у них были одинаковые. И нашли их в одном и том же месте. То есть на деревянном ящике из-под овощей, брошенном у забора. Отсюда и вывод: наверняка они брат с сестрой. Двойняшки. Мол, сначала мать решила одного ребенка себе оставить, а потом передумала и тоже подкинула. Осторожненько так, ночью… И подальше от крыльца положила, чтобы камера наблюдения не засекла. Рядом ларек овощной был, так она тот самый деревянный ящик от ларька стащила и на него ребеночка положила. Сначала одного, а через неделю другого. Чтоб на земле не замерзли, значит. Заботливая…

Им в доме малютки даже фамилии одинаковые дали – Ивановы. И имена придумали – Зоя и Саша. Так они и пошли по сиротской жизни вместе, как брат с сестрой. Для других – условно, конечно, а для себя – по-настоящему. Когда рассуждали меж собой на эту тему, всегда спорили. Зойка, помнится, говорила, когда на него за что-нибудь обижалась:

– Это тебя мамка сначала отнесла, а меня хотела себе оставить, вот! Не знаю, почему она передумала! Если бы не передумала, была бы я сейчас с мамкой…

– Так ведь отнесла же! Какая разница, кого сначала – тебя или меня! Тем более и не спросишь теперь почему…

Тот факт, что они, может, и не брат с сестрой, ими даже не рассматривался. И что вопрос может решиться просто – пойти да сделать генетическую экспертизу на родство, – тоже было своего рода табу. И черт его знает почему… Может, они просто боялись. Боялись оказаться чужими… Да и в детдоме никому в голову не приходило заказать экспертизу. Во-первых, дорого, во-вторых, зачем… Все равно по документам они числились как два разных подкидыша. А фамилии всем подкидышам давали одинаковые – Ивановы. Вот вам и все родство, и хватит с вас!

Так и росли вместе, цеплялись друг за друга, как за соломинку. И все ребята знали, что Зойка – его сестра. Что он ее всегда защитит, как пацан. А она ему штаны заштопает, если порвались, и рану зеленкой смажет, и подует на нее сострадательно.

Потом к ним подтянулся Димон. Он был из другой жизни, конечно. По воле судьбы оказался в детдоме: потерял в одночасье обоих родителей в автокатастрофе. Они погибли, а он чудом остался жив. Трудно ему было… Он же вроде как пришлый, не свой! До десяти лет умудрился с мамой-папой прожить! А новеньких в детдоме не любят, не сразу принимают за своих. Завидуют. Тем более к нему бабушка каждый выходной приезжала с гостинцами. Старенькая уже, плакала все время. И Димон тоже плакал. Зойка его пожалела… Сказала однажды: «Саш, давай его к себе возьмем? Вместе защищать его будем!» Он согласился – почему ж нет? Втроем-то уже веселей! Втроем – они уже сила!

Он и не догадался тогда, что Зойка в Димона влюбилась. А потом и он в нее. Да разве был у него выбор? Если жизнь так повернулась – выбора нет… Люби того, кто тебя любит. И радуйся. Иначе не выживешь.

Впрочем, Димка и радовался. И Зою ценил. Он вообще такой – покладистый и спокойный. В их паре Зойка была ведущей, а Димка с удовольствием был ведомым. Можно сказать, повезло обоим, каждый нашел себя.

Так, втроем, они и пошли в жизнь. Зойка с Димоном сразу поженились, комнату им дали в общаге. А его в армию проводили. Димону в армию было нельзя: в той автокатастрофе, в которой погибли родители, он тоже травму получил, прихрамывал слегка.

Он отслужил, вернулся к ним, как в семью. Зойка все это время, пока он в армии был, без дела не сидела, бегала по инстанциям, пороги обивала, чуть не до самых верхов добралась! А что? Им же, как детдомовским сиротам, жилплощадь от государства положена! А если положена – то отдай! Хотя это и невозможно практически – через чиновничье сопротивление пробиться!

Но Зойка пробилась. Директор детдома, Таисия Сергеевна, ей помогала бумаги писать, ходила с ней по инстанциям. Еще и поддерживала Зойку морально: «Давай, вперед! Только вперед! Будь деловой и хваткой, иначе нельзя!»

Да, Зойка такая. С ней в этом смысле не забалуешь. Молодец!

В результате получили они свою законную жилплощадь. Зойке с Димоном дали однушку в новостройке, а ему – комнату в коммуналке. Документы забрали, праздник устроили, Таисию Сергеевну на новоселье пригласили. Вот там, на новоселье, Зойка их и огорошила дальнейшими планами. У них с Димоном глаза на лоб полезли, а Таисия Сергеевна смотрела на Зойку восторженно, когда та излагала план-проект их будущей жизни:

– Значит, так… Нашу квартиру и Сашкину комнату продадим. На эти деньги купим дом в хорошем курортном месте, оформим его как гостевой. Отдыхающие сейчас едут в Крым с удовольствием, прямо потоком хлынули! Надеюсь, так и дальше будет… Согласны со мной?

Они с Димоном молча переглянулись. Потом Димон проговорил осторожно:

– Зой… Так на хороший дом у моря этих денег не хватит…

– А мы недостающую часть в ипотеку возьмем! Начнем принимать отдыхающих – быстро рассчитаемся!

– Все равно я не понял… А как мы дом оформим? А Сашка как же?

– По долям и оформим – у Сашки будет треть дома. Все честь по чести. Неужели обидим, ты что?

Зоя повернулась к нему, спросила так, будто и не спрашивала, а заранее утверждала:

– Ведь ты согласен, Саш?

– Да, я согласен, – ответил он сразу, ни секунды не поколебавшись. Привык доверять Зойке.

– Ну и молодец! Я в тебе и не сомневалась. Дом вместе выбирать будем… Да что там говорить, я уже присмотрела один! В окрестностях Феодосии. Там хорошо, и море рядом… В поселке Камыши, слышали про такой? Приличный вполне дом…

– Так ты и посмотрела его уже? Когда успела-то? И даже мне ничего не сказала… – обиженно проговорил Димон.

– Да не хотела тебя заранее грузить, чтоб не думал. Я ж знаю, какой ты нерешительный! А так… Получилось, что перед фактом поставила, и решение принять легче! Ну не обижайся, Дим… Вон, лучше посмотри на Сашку, как он быстро отреагировал! Я ж как лучше хотела…

– Да ладно! – махнул рукой Дима, улыбнувшись. – Где наша не пропадала! Пусть будет гостевой дом!

– И правильно, и молодец! Вот за что я люблю тебя, Дим, так это за то, что ты обижаться долго не умеешь. Да все будет хорошо, вот увидишь! Заживем наконец как люди! Денег заработаем… Потом машину хорошую купим… А пока можно на нашей старой колымаге ездить, ты ж ее недавно отремонтировал. Да и куда особо ездить? Только отдыхающих из аэропорта забирать.

– Ну, ты разогналась, однако… Еще ведь квартиру и комнату надо продать…

– Да я уже ходила к риелтору, он покупателей нашел… Завтра придут смотреть. Вариант же идеальный для тех, кто разводится! Там как раз такие нашлись… Свою двухкомнатную продают, однокомнатную и комнату покупают… Как раз для нас все так хорошо устроилось!

– Ну ты даешь, Зойка… – только и выдохнул Димон. – Такая, блин, предприимчивая… Мы с Сашкой еще ни сном ни духом, а она уже все решила и постановила!

– Да, Зоенька всегда такой была, да… – с улыбкой подтвердила Таисия Сергеевна. – В ней энергия ключом бьет… Я уверена, что у вас все получится, ребята! Вы молодцы!

– А если Сашка жениться надумает? А его жена не захочет с нами в одном доме жить? – выразил сомнение Димон, мельком глянув на Зойку.

– Да пусть… Мы его долю деньгами отдадим. Пусть распоряжается как захочет. Да и когда он еще женится… По всему видно – не сильно торопится. Правда, Сашка?

– Правда. Мне и с вами хорошо живется. Пока желания заводить семью нет. Вы с Димкой моя семья.

Таисия Сергеевна только вздохнула, проговорила тихо:

– Пусть, пусть у вас все получится, ребятки… Пусть все получится… Это хорошо, что вы держитесь друг за друга. Это правильно. Я рада за вас.

Оно и получилось как задумали. Вернее, как Зойка задумала. Только одного у нее не получилось: его в свой план приспособить, чтобы крутился вместе с ними, ублажая отдыхающих. Выскочил он из ее плана, устроился слесарем на приборостроительный завод в Феодосии. И к месту пришелся – им довольны были. Потихоньку освоил и другие специальности: токаря, сварщика, сборщика… Как говорил начальник смены Леонид Петрович, у него руки талантливые, из того места растут, откуда надо. И зарплата была хорошая, на жизнь хватало. Часто еще и Зойке с Димоном подкидывал, если у них концы с концами не сходились. В общем, все срослось как-то, устаканилось…

– Сашка, ты где там? Белье развесил? Чего возишься, иди помоги мне! – услышал он Зойкин голос и поспешил с ответом:

– Да, Зой, иду… Чем тебе помочь, говори!

– Надо кастрюлю с рассольником переставить… И противень с котлетами принести… Сейчас другие отдыхающие обедать придут. Еще из Коктебеля семья приехать должна… А вот и они идут, вижу…

Когда все уселись обедать, Зоя вышла в столовую, спросила с заботой в голосе:

– Ну как вам рассольник? Мне показалось, я немного пересолила…

– Ну что вы, Зоенька! – откликнулась немолодая дама, которая отдыхала с внуками. – Очень вкусно вы готовите, даже придраться не к чему! Посмотрите, как мои внуки хорошо едят! А дома их не заставишь…

– Да, Зоенька, вы просто волшебница… – подхватил мужик с мощным туловом, с удовольствием отправляя очередную ложку рассольника в рот. – А добавочки можно? Очень уж вкусно! И что вы туда кладете, а? Может, какие приправы местные?

– Да, да… Я потом непременно у вас возьму рецепт, Зоенька! – кивнула его жена. – Мы очень, очень довольны! И причем обеды у вас выходят за очень умеренную плату… За такие деньги нигде не пообедаешь, ни в одном кафе… Мы люди скромные, мы деньги считаем, уж извините. А в вашем гостевом доме нам все по карману. Теперь только у вас будем отдыхать и среди знакомых рекламу сделаем!

– Спасибо… – скромно потупила глаза Зойка. – Мне очень приятно, правда… А как вам Коктебель? Понравился?

– Да, конечно… Мы в музей Волошина там сходили… По набережной прогулялись… Но цены там, однако! Нет, нет, нам у вас в этом смысле гораздо больше нравится!

Зойка слушала, кивала. И улыбка была до ушей, и щеки румянились, и глаза горели. Ни за что не подумаешь, что недавно на усталость жаловалась!

– А на второе у нас сегодня гречка с котлетами! А на третье – холодный компот из абрикосов!

– Ах, прелесть какая! Из абрикосов… – выдохнула немолодая дама. – Не обед, а просто праздник какой-то!

Наевшись рассольника и усладившись компотом, отдыхающие угомонились и разбрелись по комнатам. Зоя вздохнула, расслабила лицо, на время отпустив с него выражение искренней доброжелательности, произнесла жалобно:

– Как же я устала, Сашка, если б ты знал… Как устала…

– Ну, Зой… Ты ж сама этого хотела, чего ты… – произнес он сочувственно. – Скоро сезон закончится, отдохнешь…

– Ты знаешь, я думала о себе по-другому как-то… Думала, я крепкая, семижильная. Да и выгляжу крепкой, правда?

Он кивнул, глянув на нее оценивающе. Да, Зойка всегда была такой… Крепенькой, как грибок боровичок. Не толстой, а именно крепенькой. Не то что он – высокий да худой. Как Зойка про него говорила – мосластый. Совсем, совсем они разные… Но ведь так и в семье бывает, что от одних и тех же родителей рождаются совершенно непохожие дети! Все равно они с Зойкой – брат и сестра, и нет в этом сомнений. Тут ведь главное – духом быть вместе, правда? А похожесть друг на друга необязательна.

– Поможешь мне с посудой, Сашк? – устало проговорила Зоя.

– Конечно, помогу… И вообще, давно пора посудомоечную машину купить…

– Купим, конечно. Потом. Вот сезон закончится… А пока некогда этим заниматься. Потом – обязательно… А сейчас я к мойке встану, а ты посуду собирай и мне приноси. Вместе быстро справимся!

– А Димка звонил? Пора бы ему приехать…

– Звонил. Сказал, что рейс задержали, потом еще пробки на выезде были… Давай неси мне тарелки.

Он быстро собрал всю посуду со столов, отстранил Зою от мойки:

– Посиди, отдохни… Я сам…

– Спасибо, Саш. Что-то я и впрямь с ног валюсь. А еще надо белье погладить и ужином пора заниматься. Только не говори мне, что белье можно в прачечную сдавать! Не можем мы сейчас себе позволить ни прачечную, ни посудомоечную машину! Все пока сами должны… Ничего, справимся как-нибудь…

– Конечно, справимся, Зой.

– А с ужином мне поможешь? У тебя же сегодня выходной?

– Да, но… Мне в семь часов надо уйти… Меня ждут…

– Кто? Лена?

– Нет.

– А кто?

Он ничего не ответил, промолчал. Что должно было означать только одно: не лезь в мою личную жизнь, мол. Хоть и сестра, а не лезь.

Но разве Зойку чем-то остановишь? Как же… Сразу проговорила сердито:

– И долго ты Лене собираешься голову морочить, скажи?

– Я сам разберусь, Зой… Сам…

– Да как же, разберешься ты! Ну вот чем тебе Лена не угодила, чем? Такая девка хорошая! Красивая, деловая, умная и любит тебя, дурака! И дом у нее свой, хороший… Она ж совсем одна в этом доме! Родителей похоронила, одного за другим… Каково ей одной, представь? Женись на ней, Сашка, а? Ты ведь понимаешь, что она от тебя давно предложения ждет? Ну что ты кочевряжишься, объясни?

– Мне нечего объяснять, Зой. Нет у меня никаких объяснений.

– Да как это – нет? Что тебя не устраивает? Почему?

– Просто не хочу, и все. Не знаю почему…

– А одному лучше, что ли?

– Я не один. У меня вы с Димкой есть.

– Но все равно ведь надо свою семью создавать рано или поздно! Ты в паспорт свой загляни – уже двадцать четыре года исполнилось! А еще пара лет пройдет, и вовсе жениться не захочешь! Ну, чего ты молчишь? Опять я что-то не то сказала, да? Ну чем тебе Лена не угодила, скажи? Или ты на меня злишься, что я в твою жизнь лезу без спросу? Так ведь я как лучше хочу, Саш… Все мужики сначала боятся жениться, и надо, чтобы их кто-то подтолкнул к этому шагу… Не ты первый, не ты последний… Давай, выскажи свои сомнения, не молчи! Боишься, да?

Он ничего не ответил, только поморщился недовольно. Но Зою уже было не остановить…

– Если боишься, то зря! Ты ведь не бедным примаком к ней в дом придешь, Сашка! Мы с Димкой твою долю в доме деньгами тебе отдадим. Не сразу, конечно, но отдадим!

– Да брось, Зой! Не возьму я никакой доли! И чтобы я больше не слышал об этом, поняла? Вам и без того еще ипотеку платить… И налоги… И вообще, что ты ко мне пристала – женись да женись! Не думаю я об этом пока…

– Что, до пенсии с нами жить будешь?

– Да. Пусть так. Или я вам надоел, мешаю?

– Во дурак… Я о тебе же беспокоюсь! Вот упустишь Лену – пожалеешь потом… Ну чем она тебе не угодила, я не пойму! Ты ж так и не объяснил!

Он помолчал, потом проговорил тихо, осторожно, сам от себя не ожидая:

– Кажется, я влюбился, Зой…

– Ой, я сейчас упаду, держите меня семеро! Когда ж ты успел? И в кого?

– Ты ее не знаешь… Она не из местных.

– Отдыхающая, что ли? Час от часу не легче… И где она отдыхает?

– В «Восходе».

– Это где Татьяна работает?

– Ну да…

– И когда ты успел влюбиться? Вроде еще вчера напасти такой не было…

– Да я и сам ничего еще не понимаю, Зой. И все, не будем больше об этом. Пожалуйста…

– И как фамилия у твоей отдыхающей? Я у Татьяны про нее спрошу…

– Да я ж тебе говорю, и сам еще ничего не знаю! Может, и не влюбился вовсе. Так, показалось…

– И ты из-за этого «показалось» решил отказаться от Лены? Во дурак… Ты хоть думаешь, что творишь? Твоя отдыхающая потусуется тут с тобой и уедет, и что дальше? Хочешь Лену обидеть, да? А если она узнает? Это же глупо, Саш! Надо же голову включать, а не жить этим дурацким «показалось»!

С улицы послышался шум въехавшей во двор машины, и он облегченно вздохнул:

– А вот и Димон! Иди, Зой, встречай свежих отдыхающих! Как раз и рассольник еще остался, и котлеты… Проявляй чудеса гостеприимства! А мне в парикмахерскую надо успеть, совсем зарос…

– Ой, да как же ты свои буйные кудри остричь осмелишься, Казанова наш новоявленный? Вдруг своей отдыхающей не понравишься? – язвительно произнесла Зоя, направляясь к двери.

– Думаешь, не стоит? – весело парировал он. – Думаешь, так больше понравлюсь?

– Да ну тебя… – махнула рукой Зоя. – Делай что хочешь, только не плачь потом…

– Ладно, не буду плакать. Иди, они уже из машины выходят. Вон Димка и чемоданы из багажника достает…

Он быстро домыл посуду, поднялся к себе в комнату. С пристрастием глянул на себя в зеркало – может, и правда не стоит стричься? Может, оставить это смоляное кудрявое буйство на голове? Белую рубаху надеть новую… Аккурат для романтического свидания подойдет…

Подумал так – и снова свернулась внутри змейкой сладкая тревога. Даже дышать трудно стало. Да что это с ним такое, в самом деле? Неужели и впрямь влюбился – вот так, сразу?

Ладно, вечером разберемся. А сейчас надо холодный душ принять, остудить голову…

Он и не узнал ее сразу – скользнул взглядом и не узнал. Выглядела она совсем по-другому. Такая… призывная вся. Белые короткие шортики, изо всех сил стремящиеся прикрыть попу, да только безрезультатно, и белая маечка, тоже изо всех сил стремящаяся прикрыть грудь, и тоже – безрезультатно. Вся эта красота будто страстно желала продемонстрировать себя и оттого выглядела немного вульгарно. Хотя для курортного города сойдет… Здесь можно и не такое увидеть, гуляя вечером по набережной.

Зато прическа у Кристины была строгой – на контрасте с основным видом. Волосы туго забраны назад, уложены высокой фигой на затылке – сейчас так модно вроде бы… Такое ощущение было, что это не фига, а маленькая антенна на голове. Смешно даже. Хотя с модой не поспоришь, бесполезное это дело. Да и не собирался он спорить, если на то пошло…

И раскраска на лице у нее была яркой, боевой. Все было предельно выпукло и смотрелось отдельными деталями общей картинки: брови, глаза, скулы, губы. Просто красота неземная, что еще скажешь…

– Ты что, не узнал меня? – спросила она, подходя. – Так смотришь, будто в первый раз видишь!

– Да, тебя трудно узнать… – произнес он с улыбкой. – Очень трудно…

– Да ладно! Или ты думал, что я всегда такая – будто только из воды вышла? Или я тебе не нравлюсь в таком виде? По-моему, нормально выгляжу… Я ж два часа перед зеркалом сидела, макияж делала! Или что тебе не нравится? Шорты? Или майка?

– Да как сказать, даже не знаю… По-моему, ты футболку забыла надеть…

– Ты так шутишь, что ли? Какая футболка? Это же бюстье, это теперь так носят! Что, никогда не видел? Смешной какой… Или совсем отсталый?

– Да. Наверное, я отсталый. Нет, я видел такое, конечно… Здесь так ходят… Я просто не ожидал, что ты…

– Ладно, хватит меня разглядывать! Все нормально, для юга сойдет! И поехали уже, чего время терять! Где твой мотоцикл?

– Я без мотоцикла. Мы ж в клуб идем… Как я потом за руль сяду?

– Ой, да какой там руль… Слишком громко сказано. Ладно, пошли… Далеко идти? А то я на каблуках…

– Нет, не очень.

– А что за клуб?

– Ну, может, не клуб, может, просто кафе… Но здешний молодняк его любит.

– Но там танцуют?

– Да, еще как!

– Это хорошо! А как это место называется?

– Да очень просто – «Барсук»…

– Как?! Ты что, смеешься сейчас надо мной, да?

Она остановилась, глянула на него во все глаза.

– Почему? – спросил он удивленно. – Что тебя так смутило?

– Ну ни фига себе, он еще спрашивает… Что смутило, главное… Это что, так называется место, где проститутки тусуются, что ли? Туда ты меня ведешь?

– Не понял… Почему проститутки?

– Ну как… Сам же сказал! Бар… сук…

Он моргнул, глянул на нее задумчиво и тут же расхохотался от души, откинув голову. И с трудом проговорил сквозь смех:

– Надо же… А мне и в голову никогда не приходило… Барсук и барсук, зверек такой… Я даже и представить себе не мог, что… Ну, ты даешь, однако…

По ее лицу он понял: обидится сейчас. И заторопился с извинениями:

– Нет, правда, ты мне просто Америку открыла… Надо же, бар… сук… Хорошо у тебя соображалка работает, молодец! А я тупой, выходит!

– Да нет, с тобой как раз все в порядке… Это я ненормальная, наверное. Везде только один подвох чую. Да и без разницы, в общем… Пусть будет «Барсук», зверек такой.

Увидев вдалеке светящуюся вывеску кафе, он с трудом сдержал себя, чтобы не рассмеяться. Подошли ближе, и Кристина довольно произнесла:

– А музон там и впрямь ничего… Слышишь? Пойдем быстрее… Я так давно не танцевала, совсем одичавшей себя чувствую!

В кафе они уселись за свободный столик, и она сказала немного капризно:

– Пока официанта дождешься… Возьми в баре чего-нибудь, а? Танцевать хочу… А на трезвяк чего-то не катит, не расслабишься…

– Что тебе взять?

– «Маргариту». Или виски с колой. Без разницы. Я непривередливая. Если официант подойдет, тебе что-нибудь из еды заказать?

– Нет, я не голодный.

– Я тоже в санатории поужинала. Да и фиг с ней, с едой… Лучше будем пить и танцевать, ага?

– Хорошо. Только у меня с танцами не очень…

– А почему?

– Не знаю. Не люблю… Не очень умею.

– Странный ты какой! Вроде молодой пацан, а рассуждаешь как старикан. Да и чего там уметь? Двигайся в ритме музыки, и все!

– Ну хорошо… Как скажешь.

– Да ладно, не кисни! Вообще не проблема! Не хочешь – не танцуй, я и одна могу! Я, когда танцую, вообще никого вокруг не замечаю. Хотя и понимаю, что на меня смотрят… Еще как смотрят…

– А тебе это нравится? Когда смотрят?

– Конечно, нравится! А какой девчонке не нравится?

– А что тебе нравится? Провокация?

– Слушай, хватит уже мудрить! Мы что сюда, разговаривать пришли? Давай иди в бар, чего сидишь и умничаешь! Давай, давай… И возьми мне сразу три коктейля, чтобы туда-сюда не бегать!

Он принес коктейли, и она выпила их почти залпом. Не через соломинку тянула, а махнула как мужик. И элегантно промокнула губы салфеткой, чтобы не стерлась помада. Встала из-за стола, проговорила весело:

– Ты сиди, если хочешь, а я пошла…

Танцевала она красиво, конечно. Тонкая гибкая фигурка следовала за ритмом музыки, жила в нем. Лицо было отрешенным, будто она и впрямь никого не замечала, будто и не было никого… Да и не нужен ей был зритель, судя по всему. Сама от себя получала удовольствие. Такая странная девчонка… Надо же…

Танцующих было немного – тоже девчонки в основном. Но она откровенно среди них выделялась, так и притягивала глаз. Хотелось на нее смотреть и смотреть…

Он так увлекся, что не увидел, как за их столик присел еще кто-то, и очнулся от грубого насмешливого вопроса:

– Это твоя телка, да?

– Что, я не понял? – спросил растерянно.

– Твоя телка, спрашиваю? – указал на Кристину глазами смуглый черноглазый мужчина, постукивая пальцами по столешнице.

Только сейчас он уловил в его голосе кавказский акцент, довольно привычный в этих местах. И разглядел его мельком. Да, кажется, он из той компании, что отдыхает в дальнем конце зала. Брутальные мускулистые смуглые дети гор, понятно. Сидят за столом плечом к плечу, бурно обсуждают что-то.

– Ну, чего молчишь? Я спрашиваю: твоя телка? – начал терять терпение мужчина.

– Ну моя, допустим… И что? – спросил спокойно, без вызова.

– А то… У меня к тебе предложение, брат. Даю пятьсот зеленых в зубы, и ты валишь отсюда. Один. А девочка пусть танцует… Она даже и не заметит, что ты ушел. Такая хорошая девочка…

Он цокнул языком, что должно было означать, наверное, высшую оценку «девочке». И продолжил деловито:

– Ты понял меня, да? Вали потихоньку. Потом рассчитаемся, я тебя сам найду… Ты же из местных, я тебя знаю. Вали…

– Да, я только рассчитаюсь сейчас… – произнес он задумчиво, быстро соображая, что делать дальше. Поднимать скандал бесполезно: наверняка у этих кавказцев тут все схвачено. Его же потом и вырубят, и Кристину скандалом не спасешь…

Не дожидаясь ответа кавказца, быстро поднялся с места, пошел к бару, нащупывая в заднем кармане джинсов кошелек. Бармен глянул на него вопросительно, ожидая очередного заказа. Не меняя выражения лица, он проговорил тихо:

– Слушай меня внимательно, братан… Глянь в зал. Видишь, у входа компания кавказцев сидит?

– Ну… И что?

– А то, что они на мою девушку глаз положили. Хотят, чтобы я ушел и оставил ее одну. Если не уйду, будут разборки.

– Твоя девушка… Вон та, в шортах и короткой майке? Которая танцует сама по себе?

– Ну да…

– Так немудрено, что они на нее глаз положили. Она бы еще голая пришла, ага. Мог ей сказать как-то… Сам знал, куда идешь.

– Ладно, без советов обойдусь. Лучше давай придумаем, что делать.

– А что ты предлагаешь? Полицию вызывать? Нет, не хочу… Хозяин этого не одобрит.

– Так пойди сначала скажи хозяину…

– Нет его. Завтра только будет.

– Ну, смотри сам… Видишь, за тем столиком ребята сидят? Это мои знакомые. Придется их просить о помощи. А это значит, будем серьезно махаться, по-взрослому. Драка большая будет. Ну, и все нехорошие последствия после нее. Сломанные столы, стулья, аппаратура вон дорогая… Тебе оно надо, скажи? Потом хозяин тебя же и обвинит и все убытки на тебя повесит. И впрямь, тебе оно надо?

Он импровизировал на ходу, никаких знакомых ребят у него в зале не было. Оглянулся – Кристина по-прежнему самозабвенно танцевала, отдавшись ритму музыки. Кавказцы все еще глазели на нее, попивая вино.

– Слушай сюда, парень… – тихо проговорил бармен, старательно протирая мокрый стакан салфеткой. – Значит, делаем так… Видишь вон ту дверь справа?

– Ну, вижу…

– Она закрыта всегда. Но у меня есть ключ… Я сейчас тебе его дам, а сам пойду к тем парням, отвлеку их как-нибудь. А ты хватай свою красавицу и дуй быстро к двери. Откроешь – там будет небольшой темный коридор, потом выход на кухню… Понял?

– Понял.

– Тогда возьми ключ… Только не забудь дверь закрыть с той стороны. Ключ оставишь в замочной скважине. Да погоди, не уходи… Я тебе налью чего-нибудь, будто ты ко мне только за бухлом приходил… И смотри: когда я к ним подойду, прикрою тебя. И уходи…

Бармен подвинул к нему стакан с чем-то темным, принялся старательно протирать салфеткой стойку бара. Потом вышел в зал, направился к столику, где сидели кавказцы.

Пора было действовать… Когда бармен подошел к столику и отвлек внимание на себя, он рысью подскочил к Кристине, схватил ее за руку, поволок к той самой двери, на которую указал бармен. Кристина даже не сопротивлялась – настолько была ошарашена его действиями. Только спросила обиженно:

– Ты чего? Мне же больно… Куда ты меня тащишь?

– Тихо… Валим отсюда, быстро! – сердито прикрикнул он, вставляя ключ в замочную скважину.

– Но я не хочу… Почему… Я танцевать хочу… Пусти!

Он вытолкнул ее в дверь, быстро закрыл, провернул в замке ключ. И потянул Кристину по темному коридору. Потом они бегом пробирались через кухню, уронили что-то, и за спиной послышался страшный грохот вперемешку с ругательствами. Он сунулся в одну дверь и отпрянул – там было что-то вроде кладовки. Сунулся в другую – и снова отпрянул, увидев каких-то людей. Третья дверь оказалась выходом во внутренний дворик, слава богу. Можно бежать… Главное – попасть в какой-нибудь переулок, а не на ту улицу, где главный вход. В переулке спрятаться легче.

– Почему мы бежим, объясни? Мне больно, я ногу подвернула… Я же на каблуках… Куда ты меня ведешь? Я не хочу… – без конца хныкала Кристина.

– Тихо! Потом все объясню… А сейчас тихо, ради бога, тихо…

Выбрались в какую-то темную расщелину меж домами, и он прислонил Кристину спиной к стене, навалился на нее всем телом, прошептал в ухо коротко:

– Молчи… Стой и молчи…

Совсем недалеко, со стороны освещенной улицы, где был вход в кафе, происходило какое-то движение: были слышны гортанные выкрики, шум проехавшей туда-сюда машины. А потом стихло все разом. Успокоилось. Он постоял еще немного, отстранился от Кристины, проговорил тихо:

– Идем отсюда… Быстро…

– Я не могу быстро, я ногу подвернула, говорю же тебе! Мне больно! Что это было вообще? Почему мы убежали? От кого?

– От больших неприятностей мы убежали. Мне кавказцы деньги предлагали, чтобы я ушел и оставил тебя.

– Как это – оставил?

– Не «как», а «кому»… Им оставил…

– Так ты бы послал их куда подальше, вот и все! Или полицию бы вызвал!

– Ну, если бы все было так просто… Конечно, и послал бы тогда, и вызвал… Но все получилось так, как получилось. Я местный, мне лучше знать, что надо делать, а что не надо. Идем…

– Я не могу… Нога очень болит… Я еще и каблук сломала… Предлагаешь мне идти босиком?

Он молча подхватил ее на руки, она даже ойкнуть не успела. Понес осторожно, соображая, как проще пройти переулками к санаторию. Далековато вообще-то, но что делать… Придется всю дорогу так на руках и нести.

Впрочем, она была очень легкой, и даже было приятно ощущать ее в руках. Только сердце почему-то бешено колотилось. Не от усталости и напряжения, нет… От чего-то другого. От близости ее лица рядом со своим, от запаха духов, от легкого дыхания в щеку…

А потом она доверчиво положила ему голову на плечо. И спросила то ли насмешливо, то ли заботливо:

– Ты не устал? Может, присядем на скамейку, ты отдохнешь?

– Нет, я не устал. Все нормально.

Получилось грубовато как-то. Вроде того: скорей бы мне от этой ноши избавиться. Но вовсе он не хотел избавиться, не хотел…

А чего хотел? Он и сам не знал… Только чувствовал, как она притихла тревожно. Еще и прошептала на ухо едва слышно:

– Там же охранник в воротах санатория… Тебя не пропустят… А мы почти пришли… Забор кончится – и будут ворота… Ты через забор перелезть сможешь? Да отпусти меня уже…

Он послушно поставил ее на ноги, и она вновь спросила требовательно:

– Так сможешь перелезть через забор?

– Ну да… Смогу, конечно.

– Так лезь! Вон там мои окна, видишь? На третьем этаже справа. А вон пожарная лестница… Так что все просто, Ромео! Вперед! – хохотнула она коротко и продолжила: – Пока ты лезешь, я в номер успею зайти, свет включу, чтобы ты к моей соседке не залез ненароком! Она пенсионерка – вот обрадуется…

Она засмеялась хмельно, поковыляла на сломанном каблуке к воротам, показав рукой вверх: давай, мол, перелезай через забор! Ну же!

Он и полез, будто подчиняясь ее приказу. Хотя внутренний голос вопил: «Что ты делаешь, дурак такой? Разве не хватило тебе едва не случившейся драки в кафе? Ты же видишь – она ненормальная… Дурак, дурак! Если не сказать больше!»

Но внутренний голос тут же захлебнулся, когда он увидел с балкона протянутые ему навстречу тоненькие ручки. И пальчики эти, в нетерпении шевелящиеся: «Давай, давай, я здесь…» И сердце опять дрогнуло и заныло сладко, и голова закружилась, да так, что пришлось остановиться и передохнуть. Руки дрожали. И ноги тоже. Будто ждало его на том балконе что-то такое… Невероятное. Нестерпимое. До боли желанное. Какой уж тут внутренний голос может быть, пошел бы он к черту!

Перелез через балконное ограждение и распрямился во весь рост, и она тут же обвила его шею руками, прижалась, провела горячим языком по его губам. Он коротко то ли вздохнул, то ли застонал, перехватывая инициативу и ощущая под руками тонкое гибкое тельце.

Целовались они недолго. Кристина выскользнула змейкой из его рук, прошептала так, будто скомандовала:

– Пойдем!

И тут же стянула непонятную майку с красивым названием «бюстье», на ходу сняла шорты, вышагнула из них, плюхнулась на кровать, протягивая к нему нетерпеливые руки. А он уже рычал и злился на свои дрожащие пальцы, которые никак не могли расстегнуть пуговицы на рубашке. Черт, черт! Надо было футболку надеть, далась ему эта рубашка…

Потом он плохо что помнил. Да и ни к чему это было… Разве ощущение острого счастья можно запечатлеть в памяти? Ощущение того, что тебя нет, и ничего кругом нет, и твое невесомое тело несется в космос, ты им уже не управляешь и знаешь, что сейчас… Вот-вот… Сейчас придет та самая нестерпимость, за которой и есть все смыслы и все истины… И торжество…

Казалось, время остановилось. Сколько раз они успели слетать за «смыслом» и «торжеством», он бы не мог сказать. Наверное, много. Вон, уже бессилие какое напало… Ни рукой, ни ногой не пошевелить.

– А ты классный… – услышал он в темноте ее мурлыкающий довольный шепоток. – А так с виду и не подумаешь, какой ты на самом деле классный… Поверь, я в этих делах разбираюсь, да…

– Так уж и разбираешься? – спросил насмешливо, оглаживая ладонями ее горячее тело. – А тебе хоть восемнадцать-то есть?

– Ты же меня уже спрашивал! – рассмеялась она тихо. – Забыл, что ли?

– Забыл… С тобой все забудешь, мне кажется.

– Так и есть. Со мной про все забудешь. Я знаю. А чего ты вдруг спросил? Испугался? Так поздновато вроде… Раньше надо было пугаться.

– Да не испугался я…

– Ладно-ладно, не ври! Конечно, испугался! А восемнадцать мне недавно исполнилось, всего месяц назад. Старуха уже… Засиделась в девках, скоро замуж выйду…

– За кого? – спросил он, стараясь подстроиться под ее насмешливый тон.

– Да не за тебя, не бойся. Зачем тебе такое счастье, правда? Сам же видел сегодня – от меня одна беда… Я всем только беду приношу, такая уж уродилась, наверное…

– Ну, чего ты придумываешь? Зачем?

– Я не придумываю. Это правда. И матери с отцом беду приношу, и сестре… Я ведь приемная у них. Найденыш. В прямом смысле найденыш – они меня в лесу нашли. Потом взяли к себе из жалости, а я им жизнь испортила.

– Как ты им жизнь испортила?

– Да плохо себя вела – как… Из дома сбегала, плохие компании себе находила. В этих компаниях все было, понимаешь? И выпивка, и секс без разбору… В меня мужики сразу влюбляются, представляешь? Сама удивляюсь почему… Мне их жалко всех – вот и получается так… Как моя мама культурно выражается в этом смысле, «беспорядочные связи». Хотя какие они еще могут быть, правда? Порядочные, что ли? Типа, со всеми по порядку? Смешно…

– Странно… Ты так легко об это рассказываешь…

– А как надо рассказывать? Если не нравится, то и не буду!

– Нет, почему… Продолжай…

Кристина молчала, отвернув от него лицо. Ему даже показалось, она уснула… Но вдруг та тихо продолжила:

– В общем, намаялись они со мной, да. Я это понимаю, да только ничего сделать с собой не могу. Вредная я. Противная. Обижаю их все время. А они такие, знаешь… Простые, добрые… Я им хамлю, а они все терпят. А как же, ведь нельзя сиротинушку обижать! Ничего, скоро освобожу их от себя…

– Как освободишь?

– Да очень просто. Замуж выйду… Буду жить как человек… Одеваться, путешествовать, на хорошей машине ездить… Я ж за богатого замуж-то выйду, не абы как!

– Ты серьезно или прикалываешься? – спросил он, не зная, чего еще можно ожидать. – Ты сейчас все это придумала про себя, да? Но зачем?

Она ничего не ответила. Он подождал немного, снова спросил:

– Ты это серьезно сейчас?

– Нет. Пошутила, конечно. Не понял, что ли? И вообще… Забудь, что я тебе только что говорила. Я и сама не понимаю, чего это я вдруг… Первому встречному… Нет у меня такой привычки – настежь себя распахивать. Забудь… Все это ерунда, что я тебе тут наговорила…

– Да я так и понял. Только для ерунды слишком уж много всего, тебе не кажется?

Она промычала что-то, отвернулась. Задышала ровно. Уснула…

А он так и не смог уснуть. Лежал, смотрел, как рассвет вливается в открытое окно, как ветер полощет легкую штору на балконной двери. Мыслей в голове не было никаких, одно только ощущение счастья. Да, черт побери, счастья! И наплевать, что она тут всякую ерунду несла… Сочинила все, наверное. Сочинительница… Ей бы романы писать…

Кристина что-то пробормотала во сне, повернулась на другой бок, лицом к нему. Он принялся разглядывать ее. Красивая… Какая же она красивая, господи! Как ангел… Вредный немного, странный, но все равно ангел. Если бы слышала сейчас, как моя душа от счастья поет… Милая моя… Замуж, главное, скоро выйду, ага… Нет уж, милая, никуда ты от меня не денешься… Ты моя, только моя…

Так и лежал, не шевелясь, то ли в трансе, то ли в оцепенении. И повторял мысленно: «Моя, моя… Ты со мной, я с тобой… Всегда буду с тобой… Всегда…»

Когда в коридоре послышались чьи-то голоса, очнулся. Поднял с подушки голову – светло совсем, наверняка уже позднее утро! А ему ж в первую смену сегодня… Бежать пора!

Быстро принял душ, оделся, стараясь не разбудить Кристину. Поцеловал ее в голое плечо – не проснулась. Вышел через дверь, аккуратно прикрыв ее за собой. Можно было и по пожарной лестнице спуститься, но светло уже, видно все. Еще за вора, не дай бог, примут…

Охранник на воротах глянул с подозрением, и он улыбнулся ему победно: надо лучше свою службу нести, брат! Что ж ты так, пропустил постороннего на территорию? Оплошал… И тут вспомнил: они ж с Кристиной телефонами не обменялись! Как же он забыл записать ее номер? Вернуться, что ли? Но тогда охранник точно за ним побежит!

Нет, нельзя возвращаться. И Кристину будить неохота. Пусть спит… Тем более примета плохая – возвращаться… Да и куда она теперь от него денется!

Потом весь день ходил как пьяный. Даже Леонид Петрович, начальник смены, спросил удивленно:

– Что с тобой сегодня, Саш? Будто в облаках витаешь. Еще и улыбаешься как идиот. С тобой все в порядке?

– Да… В полном порядке, Леонид Петрович! Просто у меня настроение хорошее, вот и улыбаюсь! И вовсе я не витаю в облаках, я сосредоточен как никогда, я работаю…

– Так и давай, работай! У нас заказ срочный, сам знаешь! Может, придется сегодня сверхурочно поработать, не возражаешь?

– Не, сегодня никак не могу… Ну просто никак…

– А что такое?

– Да мне… У меня дело срочное… Безотлагательное… Мне надо, я обещал…

– На свидание надо бежать, что ли?

– Ага… Очень нужно, Леонид Петрович… Просто необходимо…

– Да я уж вижу, шибко тебе приспичило. Только не пойму – чего вдруг… У тебя ж вроде давно девушка есть? Может, она подождет со свиданием, а? Может, на другой день перенесешь?

– Да нет, это не она… Это другая…

– Понятно. Ну что ж, дело молодое… Ладно, черт с тобой…

Он едва дождался конца смены, быстро принял душ, переоделся, рванул в санаторий. Чудесным образом удалось проскочить мимо зазевавшегося охранника на воротах, взлетел по лестнице на третий этаж… Вот она, заветная дверь. Только бы Кристина была в номере, никуда не ушла…

Постучал осторожно. Дверь тут же открылась, явив ему недовольную полную даму, завернутую в махровое полотенце – видать, только из ванной вышла. Он стоял, смотрел на нее удивленно. Потом спросил, вежливо улыбнувшись:

– Это ведь триста пятый номер, правильно?

– Ну да… Триста пятый. Чего вам, молодой человек?

– А… где Кристина?

– Какая еще Кристина? Я только что заселилась, я здесь живу! Никакой Кристины не знаю, это одноместный номер!

– Но здесь Кристина жила… Где она?

– Да откуда я знаю, где ваша Кристина? Говорю же, я только что заселилась! Спросите на ресепшене, если вам так надо!

Дама в сердцах захлопнула дверь, а он так и остался стоять в коридоре, ничего не понимая. Наверное, надо и впрямь на ресепшене спросить…

Спустился, подошел к стойке. Администратор глянула на него подозрительно, хотя и не убрала вежливую дежурную улыбку с лица.

– Скажите… А где девушка из триста пятого номера? Ее в другой номер переселили?

– Нет, почему… Она сегодня выехала.

– Как выехала? Почему?

– Так у нее срок путевки закончился…

– Как это? А куда она выехала?

– В аэропорт – куда! – начала раздражаться от глупых вопросов администратор. – Я сама ей такси заказывала!

– А во сколько она уехала? Недавно?

– Нет, еще в двенадцать часов. Теперь уж точно улетела. Рейс у нее в четыре с чем-то был вроде. Точно не помню.

– А куда она улетела? В какой город? У вас же есть адрес, да? Вы же, когда заселяете отдыхающих, делаете ксерокопию странички паспорта с пропиской?

– Ну, делаем… И что?

– Дайте мне ее адрес, пожалуйста…

– А ключи от квартиры, где деньги лежат, вам не надо? – уже совсем грубо проговорила администратор, глядя на него исподлобья. – Вы сами должны понимать, что мы не имеем права разглашать данные отдыхающих! Если только из полиции придут – тогда… Вы же не из полиции, насколько я понимаю?

– Нет, я не из полиции… Но мне очень нужно… Пожалуйста, прошу вас…

– Нет. И отойдите от стойки, молодой человек. Вы мне мешаете. Отойдите!

В отчаянии он сунул руку в карман джинсов, вытащил несколько тысячных купюр, протянул их по стойке к администратору, накрыв ладонью:

– Вот… Пожалуйста, очень прошу… Дайте мне ее адрес… Если мало, я еще могу…

– Да что это вы себе позволяете, молодой человек? – громко возмутилась администратор. – Уберите немедленно свои деньги, слышите? Или я сейчас охранника позову! Отойдите! Смотрите-ка, наглый какой! Надо было вовремя адресом девушки интересоваться, а не потом, когда самолет улетел! А может, она и не хотела вам адреса оставлять, а вы тут стоите, выпрашиваете! Не дам я вам адрес, и не надейтесь даже! Еще чего!

Ему ничего не оставалось, как отступить. Повернулся, пошел прочь понуро. Только в голове билась упрямая мысль: «Я тебя найду, Крис… Все равно найду… Найду! Обязательно найду… Не для того я тебя встретил, чтобы вот так… взять и потерять глупо!»

– …Что с тобой, Саш? На тебе лица нет… Случилось что-нибудь, да? На работе неприятности?

Зоя сыпала вопросами, тревожно заглядывая ему в лицо. А он ничего не мог сказать, сидел как истукан замороженный, глядел прямо перед собой. Потом выдавил хрипло:

– Она уехала, Зойка… Уехала… И мне ничего не сказала… Зачем она так со мной? Почему? Ни телефона, ни адреса не оставила…

– Да кто, кто уехал-то? Объясни толком!

– Кристина. Крис… Я же рассказывал тебе…

– О господи! Ну да, помню, что-то такое говорил, да… Но ты ведь и не знаешь ее совсем! Насколько я понимаю, только вчера познакомился! С чего такая беда-то? Ну, уехала и уехала… И бог с ней. Драмы больше нет, нет больше драмы… – пропела Зоя насмешливо.

– Перестань… Перестань, пожалуйста! – вдруг взъярился он, глянув на нее сердито. – Ты же не знаешь ничего, не понимаешь! Да, для меня это беда, большая беда! Я обязательно должен ее найти, и я ее найду, найду!

– Да успокойся, Саш… Чего ты злишься? Вон, аж глаза желтым огнем горят… Ну разве можно так – влюбиться без ума в один день? Ну почему ты у меня такой, а?

– Какой? Ну какой, скажи?

– Уж больно чувствительный да романтичный. Ты ж мужик, тебе нельзя… Крепким надо быть, непробиваемым. Головой больше думать, а не другим местом.

– Какой уж есть, извини. Да, я влюбился. Влюбился…

– Да ладно! Что значит – влюбился? С первого взгляда, что ли? Как в дамском романе? Не смеши… Хочешь, я тебе на голову ведро холодной воды вылью, чтобы опомнился? В себя пришел? Ну нельзя таким быть, Саш, нельзя… С головой дружить надо… Нельзя жить эмоциями, в руках себя держать нужно! Ну, давай, улыбнись…

– Отстань, Зой. Что ты ко мне пристала? Я лучше знаю, что мне делать и как жить.

– Хорошо, хорошо… Кстати, забыла тебе сказать… Вчера вечером Лена несколько раз звонила, спрашивала, почему ты трубку не берешь. Беспокоится она о тебе… И сегодня тоже звонила… И наверняка еще скоро будет звонить! И что я ей скажу, по-твоему? Извини, мол, у Саши какая-то Кристина на горизонте высветилась? Которая позабавилась с ним один денек и улетела, и даже номера телефона не оставила. Сам-то не слышишь, как смешно звучит? И это я все должна Лене сказать, да?

– Да говори что хочешь, Зой… Мне все равно.

– Даже так? А ты не считаешь, что это подло по отношению к Лене? Вы же целый год встречались… Ты практически жил у нее… Год, Саш, целый год! А не один день, как с этой Кристиной! Ну кто она такая, ну зачем она тебе, а? Брось это наваждение, возьми себя в руки! Не поддавайся! Уехала она, и забудь… Дай себе время забыть. Да тебе и помнить-то, собственно, нечего!

– Я не могу, Зойка. Не могу. И не забуду. Я ее люблю.

– Так не бывает, Саш… Я ж тебе объясняю… Так не бывает! Тебе это показалось, просто показалось! Перетерпи пару дней, и все пройдет!

– Нет, не пройдет… Я знаю, что не пройдет. Мне ее надо найти, обязательно надо найти…

Он вдруг напрягся, выпрямил спину, глянул на Зою очень внимательно. Потом проговорил тихо:

– Я вспомнил, Зой… Вспомнил… Ты ж говорила, у тебя подруга в том санатории работает, в «Восходе»! Татьяна! Господи, почему я сразу не сообразил?! Попроси ее, Зой… Пожалуйста…

– Нет! Не буду я ее просить, Сашка, не буду! Для твоего же блага не буду! И успокойся уже, понял? Голову включи и успокойся!

Зоя уже почти кричала, не обращая внимания на то, что ее голос был слышен далеко в открытые окна комнаты. И от своего крика расходилась все больше:

– Что ты, как пацан малолетний, заладил одно – люблю да люблю! Ромео хренов! Юноша бледный со взором горящим! Любит он, надо же! Только посмей мне еще…

– Да, Зоя, люблю. И не кричи. Что ты кричишь на меня? Лучше помоги… Ну что тебе стоит…

Зоя вдруг осеклась и замолчала. Долго молчала, глядя в окно. Потом вздохнула грустно и произнесла уже совсем другим голосом, тихим и спокойным, но с ноткой тоскливой безысходности:

– Любовь – это, конечно, хорошо, Саш… Это прекрасно… И я тебя понимаю где-то… Всякая душа просит романтики, это понятно. Но тут дело в другом, Саш… Понимаешь, мы просто не можем себе все это позволить, просто не можем… Я не могу, ты не можешь… Димка не может…

– Почему, Зой? Почему ты так говоришь?

– Да потому… Это слишком большая роскошь для нас. Слишком большая… Это нам мешает, понимаешь? Жизнь построить нормальную помешает… Пусть те с ума сходят от любви да романтики, у кого за спиной тылы есть. Мамы, папы, дедушки, бабушки. Семья. Те, которые всегда поддержат в трудную минуту. Кров и хлеб дадут. И кровную любовь. Жизни своей не пожалеют. А у нас ничего этого нет, Саш, нет! Мы свой кров и хлеб сами себе добывать должны! Мы свою жизнь рассчитывать должны, прямо по калькулятору! Одни только цифры, одна выгода! Чтобы на них ногами стоять можно было! И не падать! Нам необходимо ощущение тыла! Именно это в первую очередь нам нужно, а не любовь!

– Так мы друг другу и есть семья… И есть тыл… Я, ты, Димка…

– Нет, это не тыл. Это иллюзия тыла. Не может дать ощущение тыла тот, у кого у самого ничего нет. И я сейчас не материальное имею в виду, сам знаешь. Ты пойми, что Лена – это и есть твой тыл… Она все это может тебе дать. По-настоящему. Она любит тебя. Принимает. Все о тебе знает и понимает. А эта твоя Кристина – она кто? Да никто! Свистопляска курортная. Только и всего. Вот и подумай, зачем тебе это все? Ну, найдешь ты ее, допустим… А дальше что? Разве она даст тебе то, что может дать Лена?

– Но я ее люблю, Зой. Ее, а не Лену…

– Ну вот опять ты про любовь! Будто не слышишь меня, ей-богу! Да ты посмотри хоть на меня, Саш… Думаешь, я Димку так уж люблю, да? Сижу с ним рядом на розовом облаке, вся такая романтическая и счастливая, да ножками болтаю? Нет, Сашка, нет… Мы с Димкой просто держимся друг за друга, цепляемся изо всех сил, сквозь эту трудную жизнь пробираемся, как два сталкера, землю зубами грызем! Хотя будь она неладна, эта жизнь… Но у нас получается, между прочим! И мы этим счастливы! Да, я устаю как собака, к ночи совсем себя не чувствую, и Димка устает… Падаем в постель, и, поверь, нам совсем не до романтики… Но по большому счету все это и есть любовь, если хочешь знать! И я хочу, чтобы ты это понял, очень хочу! И осознал, что твое настоящее счастье – это Лена. Надежный друг и товарищ, который разделит с тобой все, что сам имеет. И с радостью. И бога благодари за такой подарок судьбы! Не можем мы себе позволить всякие глупые страсти, пойми… Не можем расслабиться. Потому что только так можно выжить, выскочить из судьбы детдомовца, обмануть ее. Сильным надо быть, Сашка, с расчетливой и холодной головой жить… Да ты слушаешь меня или нет?! В каких опять розовых облаках витаешь?

– Я слушаю, Зой, слушаю… Только ты позвони Татьяне, пожалуйста… Попроси ее адрес узнать…

– Фу ты, господи! Ну что за наказание, а? И так и сяк перед ним распинаюсь, душу на части рву, кишки на ветках развешиваю… А он… Только и знает, что свое талдычить!

Зоя встала, сердито хлопнула себя руками по бедрам. Жест получился таким бабьим, смешным, что он улыбнулся поневоле. Наверное, это еще больше разозлило Зою – подошла к нему совсем близко, сунула фигу под нос:

– А вот это видел, а?

Он не отвернулся, только поднял голову, глянул ей прямо в глаза. Наверное, Зоя что-то разглядела в них такое… Потому что отшатнулась вдруг, махнула рукой безвольно, произнесла тихо:

– Да черт с тобой, позвоню сейчас… Бесполезно тебе объяснять что-то, все равно не слышишь. Как воду в ступе толочь. Ладно… В каком хоть номере твоя Кристина жила?

– В триста пятом…

– Хорошо. А ты уйди отсюда, видеть тебя не могу!

Он быстро встал, вышел за дверь. Напрягся весь, пытаясь услышать, как Зоя говорит с подругой.

– …Да, Танюш… Я все понимаю… Но для меня… Узнай, а? Да зачем, зачем… Сашке моему приспичило, хоть плачь… Узнаешь, да? Ой, спасибо, с меня магарыч… Да, жду звонка… Или лучше сообщение с адресом скинь, ага… Жду, Танечка, жду…

Закончив разговор, Зоя позвала его громко:

– Да заходи, чего уж! Знаю ведь, что под дверью стоишь! Тебе подглядывать разрешили, а ты подслушиваешь!

Он вошел, поблагодарил ее робко:

– Спасибо тебе, Зоенька… Спасибо…

– Ишь, и Зоенькой сразу стала! Подь ты к лешему, какие нежности при нашей-то бедности!

– Да, Зоенька… Нежности… Ты же знаешь, как я тебя люблю!

– Ой, да ну тебя…

– Хочешь, я всю посуду после ужина перемою?

– Не подлизывайся! Да и неизвестно еще ничего… Может, у Татьяны и не получится узнать адрес, мало ли… Хотя это и к лучшему… Нет адреса – нет никакой Кристины!

– Не говори так! Все получится! Должно получиться!

Они и не заметили, что в дверях комнаты стоит Димка, переводит взгляд с него на Зою и обратно.

– О чем это вы так яростно спорите? Что получится – не получится?

– Да вот! – указала ладонью на него Зоя. – Этот идиот влюбиться изволил в отдыхающую, представляешь, Дим? И теперь с ума сходит! А она уехала и ни телефона, ни адреса ему не оставила! На фиг он ей нужен! Но разве ему что-то докажешь? Влюбился и хочет ее непременно найти!

– Ну почему сразу идиот? – пожал плечами Димка. – Может, наоборот, его поздравить надо? Может, это его судьба?

– Господи, и ты туда же… С ума я с вами сойду… Между прочим, у него Лена есть, ты не забыл? Как теперь с Леной быть, интересно? Она уже не судьба?

– Ну, это он сам пусть решает!

– Да что он… Он уже все решил… На эмоциях… Я ему объясняю, что так нельзя, но он меня не слышит!

– А тебе лишь бы командовать, Зой… Судьбы решать… – вяло возразил Дима. – Хотя есть такие вещи, в которые постороннему лучше не лезть со своими решениями, Зой…

– Это я ему посторонняя, что ли? Может, я и тебе посторонняя, Дим?

– Тихо, ребята, тихо… Еще не хватало, чтобы вы из-за меня поссорились! Тихо… – встал между ними Саша, широко улыбаясь.

И тут же вздрогнул, услышав, как булькнул сообщением Зоин телефон. И сглотнул нервно.

Зоя хмыкнула, глядя на его смятение. Но посмотрела-таки на дисплей, проговорила медленно, чуть издевательски:

– Да, да… Это как раз от Татьяны пришло сообщение…

– Так читай, чего ты меня дразнишь!

Зоя снова хмыкнула, протянула:

– Да, точно… Она адрес прислала… Ничего себе, далековато твоя любовь живет, Сашка! Какой-то Синегорск… Это где-то за Уралом, кажется? Или ближе к Сибири? У меня с географией как-то не очень…

Он зарычал от нетерпения, бросился к ней, пытаясь забрать телефон. Но не успел – Зоя проворно отскочила в сторону, спрятала телефон за спину.

– Чего ты на меня прыгаешь как ненормальный! Успокойся! Я сейчас адрес на твой телефон скину! Точно ненормальный… Неужели в такую даль помчишься?

– Да, помчусь… Хоть на Камчатку помчусь, хоть на Северный полюс! Причем завтра же!

– Ага, разбежался… Да тебя просто с работы не отпустят! Сам говорил, у вас там аврал, срочный заказ!

– У меня отгулы есть… Отпустят… Адрес мне скинь!

– Да сейчас…

Он услышал, как в кармане рубашки пискнул телефон, и проговорил быстро:

– Спасибо, Зой… Что бы я без тебя делал… Спасибо, моя дорогая…

– Ну, поплыл… Ты только глянь на него, а? – обернулась она к Диме. – Ты видишь, что с ним творится? Сроду таким счастливым не видела… Чему радуешься-то, дурачок? Она тебе ни телефона, ни адреса не оставила, значит, ни видеть, ни слышать тебя больше не захотела!

– Ты уже это говорила, Зой…

– Ну и что? И еще сто раз повторю! Не нужен ты ей, не нужен! А ты помчишься как ненормальный… Может, еще одумаешься, а?

Он мотнул головой и поморщился, будто предлагал оставить эту тему. Еще и Дима сказал негромко:

– Да успокойся уже, Зой… Отстань от него. Пусть делает что хочет. Лучше накорми, а? Сашка с работы пришел, а мне надо к ночному красноярскому рейсу ехать, отдыхающих встречать…

– Да, идемте на кухню, накормлю… А ты, Сашка, не забудь! Ты обещал мне всю посуду перемыть, помнишь?

– Конечно, помню, Зоенька… Все сделаю как обещал…

Он долго не мог уснуть в эту ночь. Придумывал, как бы ему так уговорить начальника смены, чтобы отпустил в отгулы. И так придумывал, и сяк… А может, больным притвориться, пойти с утра в поликлинику и больничный взять? Хотя нет, лучше отгулы… Не умеет он притворяться, не наградил господь актерским талантом.

Начальник смены Леонид Петрович уставился на него сердито, когда он заговорил об отгулах:

– Ты что, Сашка, с ума сошел? Сам ведь знаешь, у нас аврал, с заказом по срокам не успеваем! Как я тебя отпущу, ты что? А кто работать будет? Нет, нет… Мне и заменить тебя некем…

– Но мне очень нужно, Леонид Петрович… Как никогда нужно…

– А что у тебя случилось-то? Может, помощь какая нужна?

– Нет… Просто мне срочно в Синегорск нужно слетать… На неделю или на две…

– И чего ты в том Синегорске забыл?

– Девушка у меня там…

– Ну, девушка и девушка, ладно… Вот сдадим заказ, тогда и полетишь.

– А когда сдадим?

– Недельки через две или три… Обещаю, сразу все отгулы дам! Я знаю, у тебя их много накопилось, ты же у нас безотказный! Всегда выручаешь, если на сверхурочные надо остаться. Так что поедешь ты в свой Синегорск… Позже… А девушка ничего, подождет! И вообще… Запомни на всю жизнь, Сашка… Первым делом – самолеты, понял? Ну а девушки… А девушки – потом! Согласен на такой расклад? Недельки через две-три…

Домой он вернулся понурый. Лег в своей комнате на тахту, уставился в потолок. Вскоре услышал стук в дверь и осторожный голос Зои:

– К тебе можно, Саш?

– Да, заходи… Когда это такая тактичная стала – в дверь стучишь?

– Да я всегда такая! А у тебя настроение плохое, Саш? Что, не отпускают в отгулы, да?

– Ну почему, отпускают… Не сейчас только. Недели через две в лучшем случае.

– Это хорошо… Может, передумаешь еще. Две недели – большой срок. Голова остынет, на место встанет.

– Зой, не начинай, а? Я не передумаю. И все, и хватит об этом.

– Да ладно, делай как знаешь… Только Лену постарайся не обижать, она этого не заслужила. Если решил с ней расстаться – расстанься по-человечески. Сходи объяснись. А то как-то нехорошо получается, Саш! Она мне сегодня опять звонила, про тебя спрашивала, а я не знаю, что ей ответить! Ну вот что, что я скажу? Мол, твой Саша так влюбился в отдыхающую, что голову потерял и решил к ней лететь на край света? Ты уж сам как-нибудь разберись, ладно?

– Хорошо, я схожу к Лене. Сегодня же.

– Сейчас уже вечер, Саш…

– Хорошо. Я пойду прямо сейчас!

Он сердито поднялся с тахты, шагнул к двери. Зоя спросила обиженно:

– Чего ты на меня злишься? Что я опять не так сказала?

– Да все так, Зой. Извини. Ладно, пойду я… Ты права. Давно надо было с Леной поговорить.

– Как – давно? Еще два дня назад ты вроде не собирался, тебя все устраивало…

Он не стал ей ничего отвечать, просто вышел из комнаты. Только услышал, как она тихо проговорила ему вслед:

– Ну вот, опять ты на меня злишься…

Конечно, злился. Всю дорогу до дома Лены шел и злился. На себя, на Зою. Ну почему она думает, что вправе что-то решать за него? Понятно, что любит его как сестра… Но ведь его жизнь – это его жизнь, по большому счету! Ему решать, кого он будет любить! Да, сейчас он поговорит с Леной и все ей объяснит…

Он вдруг остановился как вкопанный – а что он объяснит, собственно? Что другую полюбил? Что жить без нее не может? Что готов мчаться за ней в неведомый Синегорск хоть сегодня? Да если бы только можно было – сегодня…

Наверное, Лене обидно будет. Надо как-то помягче сказать, по-другому… Хотя как – по-другому? Мол, я не достоин тебя, ты еще встретишь… Да черт его знает, что говорят в таких случаях! Какие кружева плетут, чтобы не так обидно звучало?

Ладно. Как скажет, так и скажет. Чего уж теперь. Тем более уже пришел. Вот ее дом…

Вошел во двор и увидел в освещенном кухонном окне, что Лена не одна, с ней Маша, подруга. Сидят за столом, смеются.

Хотел войти, но вдруг остановился, услышав, как Лена проговорила насмешливо:

– Да, Маш, уже который день его жду, представляешь? Сама ему звоню, сама зазываю, чуть ли плачу… Если б ты знала, как меня все это бесит! Но что делать, приходится и плакать, и зазывать…

– А зачем, Лен? – удивленно спросила Маша. – Ты его так сильно любишь, что ли?

– Да какая любовь, о чем ты! Скажешь тоже – любовь… Я замуж за него хочу, вот и все!

– Так разве одно другое исключает? Не понимаю…

– Да что тут понимать, господи! Не нужна мне никакая любовь! Мне нормальная семейная жизнь нужна! А любовь ей только вредит… И вообще… Говорят, она только три года живет, а потом умирает, и супруги начинают тихо ненавидеть друг друга. Оно мне надо, скажи? Нет, никакая мне любовь не нужна, у меня в голове только трезвый расчет…

– Расчет? – еще больше удивилась Маша. – Да какой тут расчет может быть, Лен? Твой Саша детдомовец, у него ни гроша за душой нет! Гол как сокол!

– А что, разве расчет может быть только на деньги? Нет, Машка, нет… Меня, наоборот, очень даже устраивает, что он детдомовец.

– Как это?

– Да так! Он же без семьи жил, опыта никакого… Семья для него – неизведанная планета. И я на этой планете буду хозяйкой, понимаешь? Полноправной хозяйкой. Как захочу, так и будет. Я по-другому и не умею, ты же знаешь, какой у меня характер…

– Сашу в карман себе хочешь положить, да?

– Хочу, Маш. И он еще мне за это благодарен будет. Я ему и мамкой буду, и папкой… Он мне весь нужен, полностью, понимаешь? Чтобы только мой был, чтобы я всегда спокойна была в этом смысле. И поэтому сейчас я и плакать буду, и о любви неземной лепетать, и к себе его зазывать… Надо позвонить ему, кстати! А то надоело уже с этой придурочной Зойкой общаться!

В кармане у Саши зазвонил телефон, и он тихо шагнул от двери, прошел через двор. Выйдя на улицу, ответил:

– Да, Лен. Ты извини меня, но я должен тебе сказать: мы больше не будем встречаться. И не спрашивай меня почему…

– Но все-таки почему, Саш? Что случилось? Ведь я люблю тебя…

– Спасибо тебе за все, Лена. Береги себя. Пусть у тебя все будет хорошо. Прощай.

– Но ты даже не объяснил…

Он быстро нажал на кнопку отбоя, но телефон тут же заверещал снова, высветив на дисплее имя «Лена». И верещал всю дорогу, пока он шел домой. И сообщениями тренькал. Ничего не оставалось, как совсем его отключить…

– …Как отдохнула, Криска? Выглядишь просто великолепно! Поправилась, загорела…

Виктор отвлекся от дороги, быстро глянул на Кристину, улыбаясь. Но она и не собиралась отвечать на улыбку, смотрела прямо перед собой, надув губы. Потом проговорила сердито:

– Вить, сколько раз я тебя просила: не называй меня так! Что значит – Криска? Звучит так, будто я крыска… Сам, что ли, не слышишь? Ведь просила же! Сколько раз просила!

– Ладно, не сердись… Просто мне нравится твое имя, и неважно, как оно звучит.

– А если нравится, то называй просто Крис! Трудно тебе, что ли?

– Ладно, ладно, учту… Так как отдохнула? Здоровье поправила? А то я даже испугался, когда к врачу тебя повел… Он как начал мне что-то впаривать про верхние дыхательные пути, про астению да невроз – я чуть с ума не сошел! Надеюсь, ты там не курила? Смотри мне…

– Да не курила я, не курила… На все процедуры ходила, купалась, гуляла много…

– А не врешь?

– С чего бы мне врать? Я сама хочу быть здоровой.

– Это хорошо, да. Врач говорил, там воздух очень полезный. Значит, тебе понравилось?

– Не… Не понравилось. Там скучно. Еле до конца срока дотянула. Очень скучно!

– Ну, так я тебя не развлекаться туда посылал, а лечиться! Будешь у меня теперь здоровой и крепенькой, малышка… Только, я смотрю, ты не поправилась ничуть? Такая же худенькая, в чем только душа держится!

Виктор опять глянул на нее коротко, будто пытался оценить, насколько она теперь здорова и крепка и как в ее хрупком теле душа умещается. В зеркале заднего вида разглядел свое лицо – выражение такое дурацкое… Поплыл, совсем поплыл. Надо бы взять себя в руки: негоже ему глазами блестеть да умиляться, не по возрасту. Да, позволил себе немного счастья, немного чужой молодости хлебнуть, но совсем-то уж в дурака влюбленного превращаться не надо! Смешно со стороны выглядит!

Хотя… Кому смешно – пусть смеются. А ему наплевать. Счастье – оно того стоит. Вот дождался свою девочку, сердитую и капризную, приехала, слава богу. Снова жить можно. Делами заниматься можно. А то все идет будто из рук вон…

– Так я не поняла, Вить… Почему ты меня домой из аэропорта везешь? Я думала, мы к тебе поедем… Ты мне сам говорил, помнишь? Вот я вернусь из санатория – и сразу к тебе!

– Да, я так и планировал… Но пока не получилось, малыш. В доме еще Маргарита с детьми живет. Ты же не хочешь жить в одном доме с моей бывшей?

– Нет, не хочу. На фига она мне сдалась? Еще и дети… А у тебя их трое… Нет, не хочу!

– Ну, вот видишь… А вчера еще и мама моя приехала неожиданно. Хотя я подозреваю, что это Маргарита ее позвала… Смотрите, мол, мама дорогая, каков подлец ваш сынок! А о том не подумала, что матери в ее возрасте ни к чему такие переживания… Вчера вон плакала весь день, давление поднялось, утром неотложку вызывали. А Маргарита еще и масла в огонь подливает, крутится возле нее, крутится… Мол, я такая невестка хорошая! Посмотрите! А та, молодая, вам и стакан воды не подаст!

– Значит, твоя мама против развода? Правильно я поняла?

– Еще как против! Отговаривает меня всячески. И сердится, и стыдит, и просит. Говорит, я старый… Седина в бороду, бес в ребро… А какой я старый, никакой и не старый! Да мне еще и полтинника нет, только в следующем году будет!

Кристина быстро глянула на него, хмыкнула, промолчала. А он спросил с обидой:

– Ты что, тоже думаешь, что я для тебя старый? Хотя, может, и старый, спорить не буду… Зато люблю тебя как молодой… А то, что я лысый, так это не страшно. Сейчас вон и молодые лысыми ходят – это модно, между прочим… Правда ведь, Криска?

– Ты опять?! – взвилась она сердито, разворачиваясь к нему. – Ну сколько можно просить, а? Только попробуй меня еще раз так назвать! У меня и без того настроение испортилось, а ты еще… Сам же обещал, что к тебе поедем…

– Ну ладно, не огорчайся, малышка. Все будет, все обязательно будет… Куда ж я без тебя? Теперь уж никуда… Лишь бы ты меня любила… Или ты все же считаешь, что я старый?

– Да мне пофиг… Зато у тебя денег много и ты все можешь! Ты сам говорил, что купишь мне все, что я захочу!

Виктор от души расхохотался – аж слезы выступили из глаз. А отсмеявшись, проговорил тихо:

– Вот за что я тебя люблю – так это за твою нахальную искренность… Что не играешь в хорошую девочку, не устраиваешь театральное представление. Да, ты такая, какая есть…

– А это правда, что ты раньше бандитом был? В молодости? Тогда и стал богатым, да?

– С чего ты это взяла? – обиженно и вместе с тем сердито спросил он. – Кто это тебе такую глупость сказал, интересно?

– Так мать моя сказала… Она, когда узнала, что я с тобой, что мы… Ой, как она на меня ругалась! Говорила, что ты женат, что у тебя трое детей, что я не имею права… И ты не имеешь права… И что ты раньше бандитом был…

– А ты ей не верь, не слушай ее. Какие у нас с тобой права, мы и сами знаем. И мое прошлое тоже никого не касается. Не верь!

– Да я ж тебе объясняю: мне пофиг… Тем более меня и на свете еще не было, когда ты бандитом был. Ну, или не был, без разницы… Я ведь замуж за тебя выхожу сейчас, правда? Какое мне дело, что у тебя там до меня было?

– А если б я бедным был… Вышла бы за меня?

– Ну что ты ко мне пристал со своими дурацкими вопросами? Отстань, у меня настроения нет… Мне домой не хочется, а ты меня туда везешь… И вообще, я так и не поняла, почему твоя жена до сих пор от тебя не съехала? Ты же ей дом купил!

– Да, купил… Но там еще ремонт не закончен.

– А когда закончится?

– Через пару недель. Вот сейчас отвезу тебя и поеду туда, потороплю бригаду с ремонтом. Зря я Маргарите доверился, чтобы она за ними следила. Она ж наоборот все тормозит, сроки тянет…

– Надеется, что ты передумаешь, да? Но ведь ты уже с ней развелся! Значит, она не должна жить вместе с тобой! Ну что это такое, Вить, не понимаю? Я уже настроилась, что из аэропорта сразу к тебе поедем… И такой облом…

– Ничего страшного, малыш. Поживешь две недели с родителями, к свадьбе нормально подготовишься. Ведь ты же хотела свадьбу?

– Да ничего я не хотела! Это ты хотел!

– Ну так для тебя же и хотел… Каждая девочка мечтает о свадьбе, чтобы белое платье, выкуп невесты, все дела… Букет подружкам кинуть… Да я для тебя только эту свадьбу и затеял, ты что! Порадовать тебя хотел! Сама понимаешь, в моем возрасте женихаться уже не пристало… Но тебе-то надо, я знаю!

– Да не надо мне, я же сказала!

– Надо, моя лапонька, надо… Представь себя в белом платье с фатой – чудо как хороша будешь…

– Да какая еще фата, Вить? Не смеши… Мы с тобой уже два года практически вместе живем… И все об этом знают! И жена твоя знала! И что мне теперь, невинность перед всеми надо изображать? Смешно…

– Да, два года живем… И даже больше чем два… – грустно усмехнулся Виктор. – По лезвию ножа ходим… По крайней мере, я точно по нему уже нагулялся. Это ж не жизнь была, а мучение! Два года боялся, что меня привлекут по статье… Тебе ведь и шестнадцати не было, когда мы… Твои родители могли бы, между прочим, такую подлянку мне сделать!

– Да какие они родители… Они ж меня не родили… Значит, и права не имеют…

– Какая разница, малыш! Как ведь там говорится? Не те родители, что родили, а те, что вырастили.

– А я их просила?

– Ну, зачем ты так… Нехорошо, нельзя. Понимать должна… Они ж спасли тебя, дурочка! Думаешь, в детдоме бы тебе лучше было? Знаю я этих детдомовских, повидал… Живут, будто себя не чуют. Редко у кого жизнь складывается нормально. Так что тебе очень повезло… И мать у тебя добрая женщина, и отец – нормальный мужик, и сестра хорошая, тебя очень любит…

– Ну да, хорошая. Только не от мира сего… – тихо проговорила Кристина, усмехнувшись. – Она не только меня, она всех кругом любит: и чужих детей, и соседей, и собак, и кошек… Всем рада, всех облизать готова! Последнюю рубаху снимет с себя и отдаст!

– И что в этом плохого, скажи?

– Да ничего… Раздражает просто. Скучная она. Улыбка эта вечная на лице, как у дурочки…

– Да перестань… Сама же мне рассказывала, как она возилась с тобой с маленькой, как оберегала… Будто второй матерью тебе была… Какая у вас разница в возрасте? Большая?

– Десять лет. Мне пять было, когда меня в семью взяли, а Наташке уже пятнадцать.

– Ну, вот видишь… Сколько ты любви и заботы получила! Не каждому так везет. И потому надо уметь быть благодарной, малыш.

– Да я разве против? Спасибо им, конечно…

– Тут спасибом не отделаешься. Я-то представляю, сколько ты им кровушки попила.

– Да ладно… Зато избавятся от меня скоро – вот счастье-то им будет! Наверное, уж сто раз пожалели, что удочерили меня. Сами виноваты, что ж…

– В чем это они виноваты?

– А надо было головой думать, вот в чем! Я хоть и смутно, но помню, как жила… Как голодной была все время, как мать меня била, когда напьется…

– Ты не можешь помнить, малыш. Сама говоришь, тебе еще пять лет было.

– Нет, я помню, помню! Мне даже иногда во сне снится… Как я брожу по какой-то деревне, и дождь льет, и холодно… И мать снится: страшная такая, глаза безумные… Наверное, и мне ее безумие передалось, оттого я такая неуправляемая. А что ты хочешь? Как могло быть по-другому? Пьяное зачатие, голодное холодное детство…

– Но твои приемные родители тебя ж полюбили и обогрели! Что ж ты их так не любишь, за что?

– Да не знаю я… Какая-то вредность во мне сидит, сама объяснить не могу.

– Да уж, это правда, вредности в тебе много. И мне тоже – наказание божье… Сам не пойму, почему меня так сильно тянет к тебе… Вроде серьезный мужик, бизнес имею, семья, дом, трое детей! А вот поди ж ты… Все рушу из-за тебя… Как меня так угораздило, как?

– Просто ты меня любишь, и все! И без меня уже не можешь! – кокетливо махнула ладошкой Кристина и добавила, самодовольно прищурившись: – В меня все влюбляются почему-то. Сама не пойму почему… Просто с ума сходить начинают…

– Ишь ты, все… И кто это – все? Ты там, случаем, не наставила мне рога, в санатории, а? Смотри у меня…

– А если наставила? Что тогда?

– Не шути так, не надо. У меня настроение плохое, шутки плохо воспринимаю. И без того голова кругом идет… Еще и Маргарита все мозги выела, и мать со своими стонами… Говорит, я детей на тебя променял… Уж не стану говорить, каким словом она тебя называет.

– Ну каким, скажи? Проституткой? Шалавой? Дрянью? Скажи, интересно же! И смешно!

– Перестань… Тебе смешно, а мне не до смеха. Володька, сын, уже неделю со мной не разговаривает. Я думал, хоть он поймет…

– А сколько ему?

– Пятнадцать. Вполне зрелый возраст для пацана. Это Маргарита его настроила, понятно. И дочек тоже, Ксюшу и младшую, Яночку… Ей три годика всего…

– Ни фига себе, три годика! Она ж старая уже, твоя Маргарита! Как умудрилась еще и третьего ребенка родить?

– Она не старая. Ей сорок лет всего. Это я уже… Седина в бороду…

Виктор вздохнул так тоскливо, что Кристина глянула на него испуганно. И наморщила лоб в попытках придумать что-то, отвлекающее от грустной темы.

Только ничего не придумывалось. И потому спросила первое, что пришло в голову:

– Вить, а мы сразу на Мальдивы полетим после свадьбы, да?

– Нет. Через месяц примерно. А может, и через два.

– Как – через месяц? Ты же обещал…

– Обещал – значит, все будет. Но не сразу. У меня дела, много проблем. Ну не надувай губы, малыш, не надо! Все успеем, все будет…

Кристина дернула плечиком, отвернулась к окну. Так и ехали молча до дома. У ворот Виктор остановился, проговорил деловито:

– Я к твоим заходить не буду, и без того везде опаздываю… Скажи матери и отцу, что ресторан я заказал. И платье твое завтра привезут, я в доставке твой адрес указал. Будешь самая красивая невеста, каких свет не видывал. Ну, иди…

Виктор вышел из машины, достал из багажника ее чемодан, быстро чмокнул в щеку:

– Пока, малыш! Все, я уехал…

Кристина проводила взглядом отъезжающую машину, вздохнула. Вытянула ручку чемодана, обреченно поволокла его к калитке. Не успела войти во двор, как увидела выскочившую на крыльцо Наташу, махнула ей рукой.

– Ой, Кристиночка! Сестричка! – обрадовалась Наташа. – Ты приехала, наконец! Боже, как я рада!

Она шла к ней с протянутыми для объятия руками, сияла глазами, улыбалась во все лицо. Кристина в который раз подумала: «Вот блаженная… Так радуется, будто увидела меня воскресшей из безвременно отлетевших на небеса. Подумаешь, две недели дома не было! Не год же!»

Но от протянутых рук Наташи не увернулась – пусть обнимает, если ей так надо. Только проговорила сердито:

– Ну все, Наташ… От тебя луком пахнет…

– Да, я как раз лук резала! Обед готовлю… Посмотрела в окно, машину увидела! Поняла, что ты приехала! А Виктор где?

– Уехал… Что ему у нас делать? Лук твой нюхать?

– А ты чем-то расстроена, да, Кристиночка?

– Да ничем я не расстроена!

– Но я же вижу…

Наташа озадаченно замолчала, смотря ей в лицо. Но глаза по-прежнему оставались распахнуто-радостными – впрочем, когда у нее бывают другие глаза? Вечно всему радуется, как дурочка… Стоит вся такая неуклюжая, страшненькая и радуется…

Кристина искренне считала сестру некрасивой. Причем уверена была, что Наташа сама виновата в своей некрасивости. За фигурой не следит, поэтому смотрится рыхлой. За лицом не ухаживает, волосы собирает под ободок, оставляя лоб открытым, – старушечья прическа. И выражение лица у нее всегда одинаковое – радостно-придурковатое. Потому и не удивительно, что в свои двадцать восемь еще не замужем. Кто ж на такую «красоту» польстится? Это ж только в успокоение говорят, что главное в женщине не красота, главное, чтобы душа красивой и доброй была. Но жизнь, как правило, с этим не считается. Мужикам непременно красоты подавай, да побольше. Вот взять хотя бы Наташкины глаза… Ведь они от природы красивые: большие, распахнутые, медового теплого цвета! И ресницы хоть и белесые, но длинные! По ним бы хорошо кисточкой с тушью пройтись, да подводку правильно сделать, и тени с нижних век убрать спонжиком… Совсем бы по-другому смотрелось! Но разве Наташка что-нибудь в этом понимает? Ей объясняешь, а она только рукой машет и смеется – ерунда, мол… Какая есть, такая и есть. Мне и так хорошо. Да и некогда…

Что некогда – это понятно. Вечно она чем-то занята. То матери по дому помогает, то на работу в детский сад бежит сломя голову, подменяя кого-то или оставаясь на вторую смену. Возится с детсадовскими детьми как со своими родными. Всех любит, всех облизывает. И дома потом все талдычит про этих детсадовских, рассказывает про каждого сопливого с восторгом, какой он способный, какой талантливый, как лепит и рисует прекрасно. И понятно, что все родители такую воспитательницу на руках носят. Которая сама себя полностью отдала в услужение их деткам. Причем добровольно. Всю себя отдала, без остатка. Еще и радуется этому, дурочка… Нет чтобы о самой себе подумать! Или хотя бы в порядок себя привести!

– Ты голодная, Кристиночка? Скоро обед будет готов… Давай я помогу тебе чемодан в дом занести!

– А чего ты сегодня дома, Наташ?

– Так я в первую смену работала! Вторая воспитательница всю неделю на больничном была, сегодня первый день вышла. Вот я и дома… А так бы только вечером пришла…

– Понятно. Опять пахала в две смены, значит.

– Почему пахала? Слово какое странное… Будто это плохо…

– А что, хорошо разве?

– Да нормально… Я ж не устаю, мне только в радость… Ты лучше расскажи, как отдохнула, Кристиночка?

– Да какой там отдых… Скукота. Заняться нечем.

– Ну какая же скукота, когда море…

– Да разве это море? Вот на Мальдивах – это да… Это совсем другое дело… Кстати, я там подарки всем привезла, они в чемодане. Сувениры. От нечего делать накупила всякую хрень…

– Спасибо, Кристиночка! Вот мама с папой придут с работы вечером, и подаришь. Им приятно будет. Ой, у меня же пирог в духовке, забыла… И борщ на плите выкипает… Сейчас я салатик еще сделаю…

Наташа принялась хлопотать с обедом, а Кристина присела за кухонный стол, задумчиво наблюдала за ее суетой. Потом спросила почти равнодушно:

– Наташ, а ты в чем на свадьбу пойдешь? Купила себе что-нибудь?

– Нет, ничего не купила… – растерянно обернулась от плиты Наташа. – Да я как-то и не думала… Наверное, в блузке с юбкой пойду.

– В какой блузке? В голубенькой, с жуткими рюшечками?

– Ну да, в голубенькой… Она ж такая нарядная…

– Да не позорься! Этой блузке в обед сто лет! Сейчас никто такое уже не носит. Ну почему ты за собой не смотришь, а? Ну глянь, на кого ты похожа? И кто сейчас так волосы укладывает – под ободок? Это же прошлый век, Наташ!

– Но мне так удобно… Волосы в глаза не лезут…

– Ну мало ли что удобно! Нет, я понимаю, конечно, что в твоем детском саду все тетки такие, но ведь ты еще не старая! Тебе двадцать восемь всего! А выглядишь как… как… бабка толстая деревенская… Тебе ж на диету давно сесть надо! Нет, ну я не знаю… Просто не знаю…

Кристина замолчала, не в силах подобрать подходящее слово. Наташа наклонила голову, растерянно охлопала себя по бокам, проговорила чуть виновато:

– Ну что ты, Кристиночка… И вовсе я не толстая, как ты говоришь… Обыкновенная я. Да и вообще… Как-то не думала об этом, не обращала внимания… Да и времени совсем нет… Зато видела бы ты, какой я утренник замечательный в группе организовала! Сама весь сценарий придумала, от начала и до конца! Родители просто в восторге были… А уж как дети старались, не передать! Такие они у меня все умнички… А еще знаешь, что я придумала? Мы будем газету выпускать… Мы уже и роли распределили… Все как у взрослых… Кто-то фотографом будет, кто-то корреспондентом, кто-то редактором… Я целую неделю сидела в интернете ночами, всю эту издательскую кухню изучала… У меня в группе Сережа Крапивин есть, он такой умный! Сразу заявил, что главным редактором будет! И Сонечка Лунина тоже большая умница… Уже репетирует, как будет интервью брать. Так за ними наблюдать интересно, ты не представляешь!

Кристина слушала ее снисходительно – ну все, запела Наташка свою песню… Как глухарь на токовище. Глаза горят, лицо счастьем сияет. Блаженная…

– Не понимаю… И охота тебе, Наташ? – спросила лениво. – Никто ж тебя не заставляет, а ты сама лезешь с инициативой… Конкурсы всякие придумываешь, праздники на пустом месте… Зачем? Кому это нужно вообще?

– Но как же, Кристина… Это же дети… Им интересно, они развиваются… И мне тоже интересно. Может, даже больше, чем им… Я этим живу, Кристина…

– Да лучше бы ты своих родила! Какой интерес в чужих детей вкладываться? Хотя… Как ты их родишь-то? У тебя даже мужика нет! Кто на тебя посмотрит, если самой все равно, как выглядишь?

Глаза Наташи вмиг потухли, улыбка ушла с лица. Отвернулась к плите, замолчала.

Кристина вздохнула – и правда, чего с ней разговаривать? Не больно-то и хотелось. Но все же проговорила миролюбиво:

– Хочешь, вечером вместе в торговый центр прогуляемся, купим тебе что-нибудь приличное? У меня деньги еще остались… Витя мне много дал, когда я лечиться поехала. Хочешь?

– Ну что ж, давай прогуляемся… Только у меня и свои деньги есть, я у тебя брать не буду.

– Да как хочешь, мне без разницы… Он мне еще даст…

В прихожей хлопнула дверь, и на кухню прилетел радостный голос мамы:

– Кристиночка уже дома? Вижу, чемодан стоит…

– Да, мам, дома! – ответила Наташа. – Мы с Кристиной на кухне! А ты чего так рано сегодня?

– Да я отпросилась… Говорю, дочка прилетает сегодня…

Любовь Сергеевна появилась в дверях, подошла к сидящей за столом Кристине, ласково провела по плечам, коснулась губами затылка. Проговорила тихо:

– Похорошела, загорела… Даже поправилась немного… Понравилось тебе в Крыму, доченька?

– Да ну… Тоска зеленая. Вот мы с Витей после свадьбы на Мальдивы полетим – это да! Мальдивы – это тебе не Крым, сама понимаешь!

Любовь Сергеевна сникла, отошла от Кристины, села напротив нее за стол. Помолчала, потом сказала осторожно:

– Не нравится мне все это, Кристиночка, ой не нравится… Свадьба эта… Ведь у него жена, трое детей… Сын – почти ровесник тебе…

– Да какой ровесник, мам? Не сочиняй! И вообще, не начинай лучше, а? Уже сто раз все переговорено, все решено! Мне твоих стонов хватило – во! – резанула себя Кристина по горлу. – Да и вообще… Чего уж теперь-то? Когда жена его уже не жена, а бывшая! И свадьба через две недели! Еще заведи песню, что он мне в отцы годится!

– Но ведь и в самом деле годится…

– И что?

– Мам, Кристин… Ну не надо, не ссорьтесь, пожалуйста! – взмолилась Наташа, оборачиваясь от плиты. – Давайте лучше обедать будем! Такой пирог замечательный получился! И борщ… Я стол сейчас накрою, я быстренько…

– Обедайте без меня, я не хочу, – сердито проговорила Кристина, поднимаясь из-за стола. – Пойду чемодан разберу…

Когда она вышла из кухни, Наташа тихо выговорила матери:

– Ну зачем ты, не надо было… И впрямь, чего уж теперь-то… Не расстраивайся, мам, не надо! Виктор очень любит ее… Пусть… Пусть все идет как идет…

– Вот вечно ты ее защищаешь! – махнула рукой Любовь Сергеевна. – Причем так яростно защищаешь, что я не перестаю диву даваться! Иногда, грешным делом, думаю, что ты ей больше мать, чем я…

Сказала и сама испугалась своих слов. Даже рот прикрыла ладонью испуганно. Хотя Наташа и не заметила ее испуга: была занята пирогом, перекладывала его с противня на большое блюдо.

А у Любови Сергеевны будто вся история, связанная с Кристиной, вмиг пронеслась перед глазами. Да так ярко пронеслась…

Было это аккурат десять лет назад. Подрядились они с Наташей пойти за грибами, да заблудились в лесу. Ну не так чтобы заблудились, просто не на ту дорогу вышли. И оказались рядом с Калиновкой, небольшой деревенькой километрах в семи от Синегорска. Когда поняли, куда забрели, хотели было обратно повернуть, но Наташа вдруг остановилась, прижав палец к губам, прошептала встревоженно:

– Слышишь, мам? Будто плачет кто… Тоненько так скулит…

– Да ну тебя, не выдумывай… Пойдем быстрее домой, скоро уже темнеть начнет!

– Ну правда, мам… Ты послушай…

Любовь Сергеевна прислушалась – и впрямь кто-то плачет. Может, зверушка какая в капкан попала? А Наташа потянула ее вдруг:

– Пойдем посмотрим, мам!

И пошла, меж сосен крадучись. Любови Сергеевне ничего не оставалось, как пойти вслед за ней.

Шли недолго – остановились перед неглубоким оврагом. И увидели на дне его девчонку-заморыша. Сидела на корточках, обхватив себя худыми ручонками, плакала тихо. Да так жалобно, безутешно, что слушать невозможно было. И как она в лесу оказалась совсем одна?

– Подержи, мам… – протянула ей лукошко Наташа. – Подержи, я к ней спущусь… А ты мне потом руку подай, помоги из оврага выбраться!

– Давай я лучше спущусь! Куда ты мчишься, погоди! – только и успела она сказать, глядя, как быстро спускается в овраг Наташа, как подхватывает на руки кроху и с трудом пытается выбраться.

Но выбралась-таки. Тяжело дыша, проговорила быстро:

– Дай ей воды попить, мам… Она дрожит вся… И голодная, наверное… У нас бутерброды остались?

– Да, с колбасой… – быстро достала она из корзинки пакет с едой.

Девчонка так жадно схватила бутерброд, так яростно вцепилась в него мелкими кривыми зубками, что у нее сердце зашлось жалостью. Тем более выглядела девчонка очень уж неухоженно: личико замурзанное, волосы сбились в колтун, платьишко на ней и не платьишко вовсе, а рвань сплошная.

– Интересно, откуда она такая? – произнесла растерянно. – Кто ж ее довел до такого состояния? И сколько она в этом овраге просидела? А главное – что нам теперь с ней делать, Наташ? Наверное, надо в милицию позвонить… Хотя здесь и связи-то нет… Придется в Калиновку идти: может, там что-то про девочку знают. Может, ушла из дома и заблудилась… Как тебя зовут, малышка?

– Кистя… – ответила с набитым ртом девчонка и прижалась еще крепче к Наташе.

– Хм… Имя какое-то странное… А где ты живешь? Мама и папа у тебя есть?

– Мама… – тихо вздохнула девочка. – Мама спит…

– Понятно, – задумчиво кивнула Любовь Сергеевна. – Значит, она просто из дому ушла и заблудилась, пока мать спала. Значит, она из Калиновки… Здесь больше никаких деревень в округе нет. Что ж, придется идти в Калиновку и маму ее искать… Да она, поди, и сама уже обнаружила, что дочки дома нет, наверняка всю деревню на уши подняла! Думаю, быстро найдем… Идем, Наташ!

Однако в деревне была полная сонная тишина, никакой суеты и паники. Даже на улице, на которую они вышли, никого не было. Любовь Сергеевна постучалась в первую же калитку, крикнула зычно:

– Эй, хозяева! Есть кто дома?

На ее зов вышла пожилая заспанная женщина, спросила довольно грубо, глядя поверх калитки:

– Чего вам? Кто вы такие?

– Да мы грибники… Вот, заблудились немного, к вашей деревне вышли… А еще мы ребенка в лесу нашли… Гляньте, может, знаете, чей это ребенок?

Женщина распахнула калитку, мельком посмотрела на девочку, махнула рукой:

– А, так это Криска, дочка Любки Протасовой… Любка опять запила, наверное. У нее что ни день, то пьянка. Она сама самогон гонит да в город ездит, продает. А как из города приедет, так все… Еще и дурь привозит с собой, и тогда совсем кошмар наступает.

– Какую дурь? – переспросила Любовь Сергеевна, и женщина глянула на нее насмешливо – мол, и правда не понимаешь или прикидываешься?

– Да она всякое привозит… Мы ей говорим, мол, отдай лучше дочку в приют, зачем она тебе? Все равно растет как чертополох в огороде! А Любка – ни в какую… Она ж за нее детское пособие получает! Все и пропивает потом…

– Ужас какой! – громко возмутилась Любовь Сергеевна. – Что ж вы все на это смотрите и даже в опеку не сообщите? Вам что, ребенка не жалко?

– Да отчего же? Очень жалко. Мы Криску всем миром подкармливаем. Кто пирога сунет, кто кусок хлеба, кто стакан молока нальет. Да она и сама приходит, просит… Народ у нас в деревне добрый, хоть и бедный, и самим порой голодно бывает. Работы никакой, в город далеко ездить… Раньше хоть автобус в город ходил, а теперь и его не стало. Так и живем, да… А в опеку мы звонили, конечно. И не один раз. Приезжали две крали раскрашенные, смотрели, как Любка живет. Да только Любка, она ж такая хитрая, сатана… Прослышала от кого-то, что опеку вызвали, да в доме прибралась, продуктов купила, два дня не пила. Жалко ведь ей пособие на ребенка терять, это ж понятно! Вот если б она не знала про опеку, тогда бы… Но разве на деревне что-то скроешь? Все равно сболтнет кто-нибудь…

– А где ваша Любка живет, не подскажете? – спросила Любовь Сергеевна и не удержалась, проговорила с досадой: – Еще и тезка моя, надо же…

– А давайте я вас провожу! Щас, только тапки другие надену… Щас… – заторопилась женщина, быстро идя к дому. – Это недалеко, только на другую улицу перейти…

Девочка на руках у Наташи вдруг тихо заплакала, вжала голову ей в плечо. И будто судорога по ней пробежала, сотрясая маленькое тельце.

– Давай я ее возьму, Наташ… – предложила Любовь Сергеевна, протягивая руки. – Ты устала, наверное!

– Нет, мам, нет… – с трудом проговорила Наташа, еще крепче прижимая к себе найденыша. – Она уже привыкла ко мне, не надо…

Дом пропащей Любки Протасовой и впрямь оказался недалеко. Хотя и домом это строение трудно было назвать. Так, халупа древняя. Кажется, пни посильнее ногой – она и развалится. И заборчик давно упал, и огород зарос бурьяном. Жалко смотреть.

– Любка, ты дома? – крикнула провожающая их селянка, взойдя на хлипкое крыльцо.

И первой толкнула дверь, вошла в дом. За ней вошли и Наташа с матерью. Любовь Сергеевна поморщилась: запах в доме был ужасающий. Но к запаху бытового запустения примешивался еще один, такой… Горестно узнаваемый. Учуяла его и женщина, проговорила испуганно:

– Вон она лежит, Любка-то, на топчане, под одеялом… Только сдается мне, что она померла… Господи, ужас какой!

Подошла осторожно к топчану, приподняла край одеяла, перекрестилась быстро:

– Точно ведь померла… И давно… Видать, потому Криска и убежала… Идемте, идемте на воздух, больно уж тошно тут стоять… Надо ведь милицию вызывать, наверное? Идемте… Телефон у вас есть? Если выйти на горку, то можно и дозвониться…

– Может, кто-то другой милицию вызовет? Нам еще домой возвращаться! – спросила Любовь Сергеевна строго. – Не одна же вы в деревне живете?

– Да найду, что уж… И правда, идите, теперь уж мы сами… И Криску мне давайте, я милиционерам ее передам. Они уж сами знают, что с ней да куда…

Женщина протянула руки, чтобы забрать ребенка у Наташи, но та в испуге от нее отступила, произнесла твердо:

– Я не отдам! Не отдам… Она не хочет… Видите, она к вам не хочет?

– Ну, мало ли чего она хочет или не хочет… Теперь уж до ее хотелок никому дела не будет. Теперь она, считай, уже детдомовская. У Любки точно никаких родственников нет. И отца у Криски отродясь не водилось. Такие вот дела, девонька…

– Я все равно не отдам… Скажи ей, мам! – почти прокричала Наташа, прижимая к себе девочку. – Не отдам, не отдам!

Потом вздохнула и прошептала жалобно:

– Пока эта милиция еще приедет… Ну как я от себя ее отрывать стану, как? Пусть она пока у нас побудет… Я сама ее донесу до дома. Ну пожалуйста, мам…

Любовь Сергеевна хотела возразить, но не смогла. Уж больно дочь смотрела на нее жалобно. Сдалась, проговорила со вздохом:

– Ладно, что ж… И в кого ты у меня уродилась такая жалостливая?.. Пусть побудет, пока решат, куда ее потом определять станут.

И, обернувшись к женщине, сказала быстро:

– Девочку мы с собой заберем. Я оставлю вам свой телефон и адрес, отдадите его милиционерам, когда приедут.

– Да мне и записать нечем и некуда… Хотя все равно мимо моего дома пойдем – там и запишем… Сейчас я только Любкиным соседям скажу, чтобы милицию вызвали. И пойдем…

Так они и вернулись домой со своей добычей. Дома найденыша накормили, отмыли в бане, причесали, постригли. Она оказалась прехорошенькой, только худой была до невозможности: ребрышки сквозь кожу просвечивали. Любовь Сергеевна только причитала, осторожно прикасаясь к ней в бане мочалкой:

– Да как же ребенка можно довести до такого состояния?.. Сердца у матери нет, прости ей, господи, грехи ее… Как же так можно, а, Наташ? Не понимаю…

– Мам, не надо… Видишь, она пугается? Наоборот, надо веселым голосом говорить, улыбаться. Теперь-то ведь все хорошо у нее будет! Она привыкнет, что все хорошо!

– Да где уж там – хорошо… Разве в детдоме хорошо? Что ты… Хотя если из двух зол выбирать…

– Так мы и не отдадим ее в детдом! Мы ее у себя оставим.

– Как это – оставим? Наверняка уж завтра за ней приедут! Все равно заберут!

– А мы не отдадим…

– Да как это, Наташ?

– А вот так! Скажем, что мы ее удочерять будем. Все равно ведь у нее никого из родных нет.

– Наташ, что ты… Такие решения вот так не принимаются, с кондачка… Да и отец будет против…

– Мам, ну пожалуйста… Я тебе обещаю, что вам с папой ничего делать не придется, я сама ею заниматься буду. Я ведь уже большая, мне пятнадцать лет! Я все смогу! А с папой я сама поговорю, он согласится… Вы, главное, только удочерение оформите, а дальше я сама…

– Ну что ты говоришь, сама подумай? Ты лет через пять замуж выскочишь, у тебя свои дети будут! Да и неизвестно еще, какой девочка вырастет… Если мать такая… Яблоко от яблони, знаешь…

– Мам, не говори так! Пожалуйста! Все равно я не смогу ее отдать, в детдоме ей плохо будет! Неужели тебе ее не жалко, мам?

– Жалко… Жалко, конечно… Но…

Девчонка вдруг тихо заплакала, сидя в тазу с теплой водой. Так тихо и безысходно, что у Любови Сергеевны кровь прилила к сердцу горячей волной. Глянула на дочь – а она тоже плачет… И смотрит так жалобно, так умоляюще… Ну разве материнское сердце такой взгляд выдержит?

Промолчала, но рукой махнула так, будто сдалась. По крайней мере, по Наташе видно было, что обрадовалась.

– Я с папой прямо сейчас поговорю, ага? – быстро проговорила Наташа, вытаскивая из воды девочку и укутывая ее большим полотенцем. – Я уверена, что он не будет против… Он же такой добрый…

– Да ты хоть представляешь себе, что это такое – ребенка удочерить? Это ж сколько комиссий пройти надо, сколько документов всяких оформить! Да еще могут и не разрешить, придраться к чему-нибудь! Мы ведь с отцом уже не молодые для родителей…

– Мам, тебе сорок всего! А папе сорок пять! И я уже почти взрослая! Ну побегаем мы с бумагами, подумаешь… Я сама буду ее растить, мам, сама…

– Ох, Наташка, Наташка! И в кого ты у нас такая уродилась? Откуда в тебе столько жертвенности? Ведь вся сладкая юность еще впереди, а ты обузу себе на шею норовишь повесить…

– Да какая это обуза, мам? Это радость большая… И какое у нее имя красивое – Кристиночка… Просто как музыка звучит! Ну посмотри, какая она хорошенькая! Я ей очень нужна, мам… Очень… Мы все ей нужны…

Так «радость» Кристиночка осталась в семье. И Наташа свое слово сдержала: носилась с ней как с писаной торбой. В садик водила, читать учила, играла, развлекала… Все свободное время ей, как младшей сестре, отдавала. Родители ее на улицу погулять гнали, а она не идет, потому что с Кристиночкой заниматься надо! Она в развитии отстает! И к логопеду отвести надо, и к врачу…

Любовь Сергеевна сопротивлялась, конечно. Возмущалась первое время: «Чего ты все сама да сама, я ж ей теперь мать, не чужая!» Но разве Наташу переспоришь? Так привязалась к найденышу – никакими силами не оторвать.

И все, в общем, было хорошо первые годы. А потом началось…

В десять лет Кристина стала убегать из дома. Просто так, никто ее и не думал обижать. После школы не возвращалась, пропадала где-то. Ходили, искали, удивлялись, пугались – все в полном комплекте родительской нервотрепки. Потом Кристина начала пропускать уроки в школе и снова пропадала где-то целыми днями. Связалась с компанией ушлых пацанов, которые воровством не гнушались и выпивкой, и еще чем похуже. Как она все это безобразие называла – «наша тусовка». Они всей семьей ходили, искали ее, приводили домой. А она опять убегала. И ничегошеньки с этим поделать было нельзя! Пришлось и с инспектором по делам несовершеннолетних познакомиться, и в милиции побывать. Любовь Сергеевна с мужем за головы хватались, а Наташа не роптала, еще и защищала Кристину перед родителями. Говорила: вы понять, мол, должны… У нее же ужасное детство было… Она исправится, обязательно исправится! Главное, ее любить больше надо…

Да куда? Куда уж больше любить? Кажется, все для Кристины делали, что могли… Просто руки опускались от такой жизни. А главное – за что им всем такое наказание, чем они его заслужили?

Наташе вон даже пришлось учебой на очном отделении пожертвовать, окончила педучилище заочно. Боялась оставить надолго Кристину… Потом устроилась в детский сад воспитательницей, всю душу в свою работу вкладывала. И все ее любили, и дети, и их родители. Да что там говорить! Нельзя ведь было со двора выйти – сразу к ней детвора бежала с криками: «Наталья Григорьевна, послушайте, посмотрите, поговорите!»

Да, вот так и вышло все у нее неказисто… Своих детей не было, только другие. Да ей, бедной, и невеститься было некогда из-за Кристины! И в зеркало на себя взглянуть некогда! Вот уж двадцать восемь лет минуло, а своей судьбы нет… А Кристина еще и обидеть ее норовит: мол, несовременная ты, Наташка. Одеваешься плохо. Никто на тебя не смотрит.

Обидно же… Наташа ведь красивая, между прочим. По крайней мере не хуже других…

И зачем, зачем они с отцом тогда пошли у Наташи на поводу? Да если б заранее знать… Ведь подсказывало сердце, подсказывало! Да что уж теперь говорить… Много они с Кристиной греха приняли, это да. Если вспомнить… Хотя лучше не вспоминать, только душу лишний раз бередить. Она и без того неспокойна, душа-то. Вина в ней сидит червоточиной, никак от нее не избавишься. Трудно уж очень самой себе правду сказать… А правда в том, что так и не смогла она по-настоящему полюбить приемыша. Не смогла. И сколько раз думала об этом: была бы возможность откатить годы назад, в тот злосчастный день… Ни за что бы Наташку не послушала тогда, ни за что!

Хотя если уж совсем честной быть… Ведь нет за ней никакой вины? Старалась ведь, от души старалась матерью приемышу стать! Ведь никогда ни словом, ни делом ее не обидела, не попрекнула… Несла на себе этот крест молча и терпеливо. Понимала, что природу не обманешь, что и впрямь яблоко от яблони далеко не падает.

Да, старалась… Но старания тут мало, наверное. Тут материнская любовь нужна, природная, честная. Выходит, не смогла настоящей матерью стать. Да и Гриша, муж, тоже отцом не стал, по большому счету…

А Наташа смогла, выходит. Смогла… Так смогла, что про себя забыла. Да и хватит с нее теперь! Может, хоть сейчас найдет свое счастье, когда Кристина уйдет из дома? Хоть и нехорошо получилось, что с этим Виктором женатым связалась, но с другой стороны – пусть забирает ее поскорее. Пусть теперь он этот крест несет, если сам такое решение принял. Пусть…

Так раздумалась, что не услышала, как Наташа ее окликнула:

– Мам, ты чего? Будто не слышишь…

– А? Что, доченька, что? – встрепенулась Любовь Сергеевна испуганно. – Прости, я чего-то задумалась…

– У тебя борщ в тарелке остыл, мам… Хочешь, подогрею? И пирог ты даже не попробовала…

– Что-то не хочется мне ничего, Наташенька. Я потом… Вот дождусь Гришу, тогда…

– Так он скоро придет, наверное. Покормишь его сама? Я помогу Кристине чемодан разобрать. Потом мы еще хотели в торговый центр пойти, что-нибудь купить мне для свадьбы… Как оказалось, мне и надеть нечего. Свадьба же в ресторане будет… А может, и ты с нами, мам? И тебе что-нибудь купим…

– Да не надо мне ничего. Есть у меня выходное платье, в нем и пойду. А отец костюм синий наденет, он у него еще как новый смотрится.

– Ну ладно, как хочешь… Мы вернемся и все вместе тогда посидим…

Вечером они и впрямь оказались за одним столом. Кристина раздала подарки, была улыбчива и мила на удивление. И настроение у всех было хорошее – так редко собирались все вместе… Со стороны посмотреть – настоящая идиллия! Дружная семья…

А потом у Кристины зазвонил телефон. Вышла с ним из комнаты, но вскоре вернулась. Села за стол, проговорила деловито:

– Витя спрашивает: сколько народу с нашей стороны будет?

Мать с отцом переглянулись, потом отец сказал осторожно:

– Да сколько уж там народу… Мы с матерью да Наташа… Никто больше и не пойдет на такую свадьбу…

– Какую – такую? – с вызовом спросила Кристина.

– Да такую! – тоже не удержался отец. – Такую, что людям стыдно в глаза глядеть! Ты девчонка, ребенок еще, считай… А он взрослый мужик, женатый, трое детей! Ты хоть знаешь, что к нам жена его приходила, когда ты на свои юга улетала?

– Гриш, Гриш… Не надо, прошу тебя… – заторопилась его успокоить Любовь Сергеевна. – Нельзя тебе, опять давление поднимется… Пусть все идет как идет, Гриш…

– Можно подумать, от вас что-то зависит, ага! Будто я вашего разрешения буду спрашивать, что мне делать или не делать! – запальчиво проговорила Кристина. И, помолчав, добавила сердито: – Ничего, скоро избавитесь от меня, вздохнете спокойно! А то я вам как кость в горле… Всю жизнь мешаю…

– Да ты… Да как тебе не стыдно-то… Да как ты можешь так говорить… – схватившись за сердце, тихо проговорил отец.

– Что, плохо тебе, Гриш? – засуетилась Любовь Сергеевна. – Сейчас, сейчас, я тебе валерьянки накапаю… А лучше пойдем, тебе прилечь надо… Пойдем…

Когда родители ушли, Наташа спросила тихо:

– Ну зачем ты так с ними, Кристина? Зачем?

– А я, что ли, первая начала? Они же сами… А это правда, что к ним Витина бывшая жена приходила?

– Правда.

– И чего хотела от них?

– Да ничего… Просто плакала… Говорила, что не знает теперь, как дальше жить. Мама с папой успокаивали ее, извинялись.

– За что извинялись? За меня? Что я дрянь такая, да? Небось объясняли им, что и сами меня на помойке подобрали?

– Ну перестань, что ты такое говоришь…

– Я знаю, что говорю! Еще и возмущаются, главное… Им, что ли, решать, за кого мне замуж выходить?

– Так они же о тебе беспокоятся, Кристина…

– Да ладно! Я же понимаю, что я им по фигу! С глаз долой, из сердца вон! Что, разве не так?

– Нет, не так! Они любят тебя, Кристина!

– А если любят, то пусть отстанут! Ну что, что им еще от меня надо? Виктор за все заплатил, ресторан заказал, машины, платье… А они еще кочевряжатся! Ни одной копейкой не ударили, а туда же, гордые, блин! Да пусть вообще не приходят, мне-то что! Зато моих друзей много придет! Это моя свадьба, а не ваша! Да ну вас всех…

Кристина быстро поднялась из-за стола, ушла в свою комнату. Наташа посидела еще немного, потом тоже встала, направилась в родительскую спальню.

Отец лежал на кровати, мать сидела рядом, держала его за руку. Увидев Наташу, проговорила тихо:

– Доченька, и не начинай даже, пожалуйста… Не ругай нас… Не хотел отец, само так получилось. Он же тоже переживает… Ведь сколько мы горюшка приняли, сколько… А она… Отплатила нам злом за добро… Пойдем мы на эту свадьбу, конечно. Куда ж мы денемся! Пойдем…

Саша шел по улице, вглядываясь в номера домов. Городок был небольшой и вполне соответствовал своему названию – Синегорск… На фоне синего неба сплошные холмы, по которым сбегают вниз улочки частных домов и сходятся в чашу, в которой, собственно, и располагается центр городка. Чуть поодаль дымит трубами цементный завод – судя по всему, огромный. Да и вообще, здесь много разных заводов, как он успел узнать. Хоть и небольшой город, но вполне себе индустриальный.

Он сразу нашел нужную ему улицу – одну из тех, что уносилась постройками на пологий холм. Шагал медленно, пытаясь унять волнение. И ругал сам себя: чего так волнуется-то? Понятно, что Кристина его не ждет, но ведь должна обрадоваться! Или удивиться хотя бы…

Вот номер дома сто пятнадцать… Значит, это уже рядом, только переулок пройти. Ему нужен дом сто девятнадцать… Ага, вон тот, наверное… Но почему около дома такая толпа? И машины стоят, украшенные лентами и шарами… Свадьба, что ли?

Сердце зашлось нехорошим предчувствием, но он отогнал его от себя. Может, это в другом доме свадьба. Хотя нет… Эта толпа стоит у дома сто девятнадцать, все выкрикивают что-то, смеются дружно. Подошел, все еще не принимая сознанием очевидного – это выкуп невесты по обычаю происходит.

На него никто не обратил внимания, все были увлечены действом. Группка нарядных девушек стояла у ворот, на нее напирала группа мужчин, пытаясь прорваться в дом. Один из них, что оказался рядом с ним, резво размахивал руками, кричал громко:

– Вить, больше денег им не давай, хватит! И без того уже много дал! Конфетами рассчитывайся, конфетами! А то ишь, заблестели глазами!

– Сами ешьте свои конфеты, мы нашу Кристину за конфеты не отдадим! – звонко выкрикнула одна из девушек, поднимая кулачок. – Наша Кристина дорого стоит, правда, Виктор? Ведь тебе ничего для Кристины не жалко?

– Нет, не жалко… Вот, еще берите… Да пропустите уже, нахалки, а то в загс опоздаем! И откуда вас так много набежало, не понимаю!

– От верблюда, откуда! – хрипловато засмеялась одна из девушек.

Другая девушка, стоящая рядом с ней, плотоядно прищурилась и выкрикнула:

– Мы Кристинку за жмота не отдадим! Если любишь – плати, не разговаривай! Иначе уведем, только ты ее и видел!

Лысый коренастый мужчина в дорогом костюме засмеялся, глядя, как жадно хватают девушки из его рук тысячные купюры, потом посерьезнел, проговорил уже почти сердито:

– И правда, девчонки, пропустите меня в дом… Там Кристина уже нервничает, наверное… Пропустите, ласточки…

– Да сам ты ласточка! Денег лучше давай, жених!

Саша попытался разглядеть его получше: может, ему показалось, что он… ничуть на жениха не похож. Вроде немолодой… И вообще, быть такого не может… Чтобы Кристина вдруг за этого лысого замуж выходила? Она ж еще девчонка совсем…

А этот лысый тем временем уже прорвался к воротам, распахнул их настежь, и толпа повалила за ним. Кто-то толкнул его в спину, и возбужденный мужской голос проговорил нетерпеливо:

– Чего стоишь? Идем… Невесту забирать будем… А то через этих наглых девиц не протолкнешься… Те еще подружки-зверушки!

Он и сам не понял, как вместе с другими участниками действа оказался в доме. А тот, который жених, уже пробежал вглубь и вывел за руку в маленькую гостиную невесту. Невесту… То есть его Кристину…

Она была чудо как хороша! Белое платье щедро открывало шею и плечи, падало нежнейшим невесомым кружевом, подчеркивая тонкую талию и длинные ноги. Волосы были уложены вверх, украшены тонкой изящной тиарой. Такой же изящной, как сама Кристина. И ожерелье на груди было под стать – Кристина быстро прикоснулась к нему пальцами, улыбнулась довольно. Он услышал, как одна из девушек за спиной прошептала подруге завистливо:

– Смотри, какие брюлики… Это ей Виктор подарил… Повезло Криске, правда?

– Да уж, повезло… Если б еще он старым козлом не был, вообще бы прекрасно было…

– Да не… Не такой уж и старый. Да и какая разница, если такие брюлики дарит! Я бы, например, не отказалась…

Он не отрываясь смотрел на Кристину. Будто заставлял ее взглядом увидеть себя.

И она вдруг увидела… И узнала. Хотя и не подала виду, что узнала. Только в глазах пробежала искорка страха, но тут же эта искорка сменилась коротким удивлением: как ты сюда попал, мол? А потом пробежало по ее лицу что-то похожее на самодовольное торжество: ага, ты приехал! Ты приехал, так вот и смотри! Смотри, какая я… В каком платье, в каких бриллиантах… Ты искал меня, ты примчался, а я замуж выхожу! Да, такая вот я… В меня все сразу влюбляются, не ты первый, не ты последний!

– Ребята, опаздываем! – озабоченно проговорил жених, глянув на дорогие часы. – Давайте, погнали в загс! Все по машинам, быстро!

Вся толпа вывалила на улицу, расселись по машинам. Он стоял как неприкаянный, пытаясь осознать, что все увиденное ему не приснилось. Смотрел, как Кристина садится в машину, подобрав руками подол платья. Лицо у нее было рассерженное и злое. Наконец уселась, и машина поехала. За ней поехала машина жениха, то бишь этого лысого с дорогими часами. Он снова подумал отстраненно: «Разве он может быть женихом? Он же немолодой мужик… Даже не симпатичный… Зачем Кристина выходит за него замуж? Неужели и впрямь ради этих самых бриллиантов? Но если так, то… Это же глупо… И не просто глупо, а…»

Он не успел додумать мысль. Сзади посигналила машина, и отступил испуганно в сторону.

– Эй, парень… – услышал позади себя женский голос, обернулся быстро.

Даже не понял, кто его зовет. Потом увидел: машут ему из машины. И голос такой веселый, приветливый:

– Ну что же ты? Садись быстрее! В нашей машине как раз одно место осталось! Садись! Заходи с другой стороны!

Он послушно обошел машину, сел на свободное место на заднем сиденье. Сам себя спросил удивленно: «Зачем? Зачем я еду? Для чего мне надо смотреть, как Кристина пойдет об руку с этим лысым под звуки марша Мендельсона? Не надо было садиться в машину, и никуда ехать не надо было…»

И вообще, нелепая какая-то ситуация. Хотя так часто бывает на свадьбах… Почти всегда случаются на них нахальные приблудные гости. Одни думают – это гость со стороны невесты, другие – что гость жениха. Так и он тоже – ничей. Пришлый. Чужой. Надо немедленно остановить машину и выйти!

Но не остановил. Не вышел. Не мог почему-то. Будто сковало его изнутри. И в помпезное здание загса зашел вместе со всеми, и всю церемонию послушно простоял с гостями. Только с поздравлениями к невесте и жениху потом не подошел, испугался почему-то.

– Ну, чего ты такой грустный? – услышал он рядом голос той девушки, которая зазвала его в машину. – Свадьба же, веселиться надо! Как тебя зовут, кстати?

– Александр… То есть Саша, конечно…

– А я Наташа, сестра Кристины. Будем знакомы. Очень приятно, Саша.

– И мне…

– Ну, пойдем, уже в ресторан ехать пора… Хочешь, за столом садись рядом со мной, а то чего ты один…

– Да нет… Я, наверное, в ресторан не поеду…

– Почему?

– Да так… – неопределенно пожал он плечами. – Неудобно как-то…

– Да брось! Что значит – неудобно? Наоборот же! Больше народу – веселее свадьба! Поехали, Саша! Ну, я тебя прошу!

Голос ее звучал так приветливо, так тепло и по-свойски, что он поневоле улыбнулся и кивнул: согласен, мол. И подумал при этом, хотя и без всякой надежды: может, в ресторане удастся хоть одним словом с Кристиной перекинуться… Надо же узнать, как так вышло? Неужели она любит этого… жениха? Хотя теперь уже мужа…

В ресторане он сел рядом с Наташей. Сидел как в обмороке, слушал тосты, пил водку. Она что-то говорила ему, он отвечал односложно. Потом вдруг спросил сердито, не отдавая себе отчета:

– Откуда он вообще взялся, этот жених? Он же… Он же старый для нее… Почему, Наташа? Как так, а?

Она глянула на него удивленно, помолчала. Потом вздохнула тихо, махнула рукой:

– Да это долгая история, конечно… Просто Кристина, она… Она очень хотела за богатого замуж выйти. А мы люди простые, обычная семья… Вон мои родители сидят, видишь? Скромные такие… Они вообще не хотели на эту свадьбу идти, да я их уговорила – ради Кристины… Испугалась, что она обидится. Она ведь приемная у нас… А ты не знаешь разве?

– Да, знаю… Кристина мне говорила, да… Сейчас только вспомнил…

– А родственники Виктора вообще свадьбу решили проигнорировать. Никто не пришел. Они все на сторону его бывшей жены встали. У них ведь трое детей, представляешь? А Виктор так в Кристину влюбился, что решил с женой развестись. Считает, что ему в этой жизни все можно. Да что я тебе все это рассказываю, ты и сам наверняка все про Виктора знаешь! Он у нас в городе известная личность, бизнесмен! Глава города – его лучший друг… Виктор ничего для Кристины не жалеет, а ей это ужасно нравится. Вот, свадьбу эту организовал…

– Выходит, он ее купил, да?

– Ну зачем ты так, Саш… Не надо… Говорю же, влюбился… Ну разве можно в Кристину не влюбиться, скажи?

– Да, это уж точно…

Он усмехнулся, перевел взгляд на Кристину. Лицо ее было вполне довольным, щеки раскраснелись от выпитого шампанского. Вот она подняла ладонь, потрогала пальцами ожерелье на шее, улыбнулась сама себе.

А ему вдруг захотелось уйти. Сбежать. И чем быстрее, тем лучше. И впрямь, зачем над собой издеваться? Ну, влюбился без ума, полетел, а теперь упал на землю и разбился… Больно, конечно. Очень больно. А от боли надо бежать…

– Что с тобой? – услышал он испуганный голос Наташи. – Как-то побледнел очень… Тебе плохо, да?

– Нет, все хорошо. Просто ехать уже пора.

– Куда?

– В аэропорт. Или на вокзал… Где-нибудь перекантуюсь, если сразу билет не куплю.

– Так ты не местный, что ли?

– Нет…

– А откуда?

– Из Феодосии прилетел.

– А, теперь я поняла… Значит, ты с Кристиной в Феодосии познакомился? И она тебя на свадьбу пригласила? Она у нас очень общительная… Вон сколько у нее подруг! Я и не удивлюсь, если она и в Феодосии компанию себе нашла! Она очень общительная, танцевать любит! Ты видел, как она красиво танцует?

– О да… Видел, конечно. Да…

Он пожал плечами, улыбнулся неловко. Все равно ведь не скажешь всей правды, как оно было… И повторил решительно:

– Ну все, я пойду!

– Да погоди… Куда ты торопишься? Оставайся!

Он даже растерялся немного. Странная эта Наташа, даже не заподозрила. С чего бы вдруг он потащился на эту свадьбу в такую даль.

Повернул голову, глянул ей прямо в глаза. Какие они чистые, будто омытые. Светлые и радостные. Взгляд открытый. Вот она я, такая, какая есть. Добрая душа нараспашку. Про таких людей говорят – «простота святая»…

– Нет, в самом деле… Поживи у нас, если хочешь. Комната Кристины освободилась же! А я тебе город покажу… У нас места очень красивые есть!

– Нет… Неудобно, что ты, Наташа…

– Да бог с тобой, какое еще неудобство! В такую даль прилетел… Оставайся!

– Нет, не могу…

– Да перестань… Мы люди простые, мы гостям всегда рады! И папе с мамой я все объясню… Да они даже и спрашивать не будут ничего, что ты!

Он в который уже раз подумал: «Все-таки она странная. Очень странная. Первому встречному и душу, и двери настежь открыла. А может, ничего странного в ней и нет… Просто очень добрый человек, и все. Как-то сумела сохранить в себе открытость и доброту в наше смутное время. Бывает же…»

– Ой, я смотрю, мама и папа уже домой ушли… А я и не заметила! – удивленно проговорила Наташа. – И мы тоже – посидим еще немного и пойдем… И не говори мне больше, что тебе неудобно! Как это так? В такую даль прилететь – и сразу обратно? Тем более на ночь глядя. Нет, и не отказывайся даже, и слышать больше ничего не хочу!

После ресторана пошли пешком – воздух был чудесный из-за недавно прошумевшего дождя. Наташа что-то рассказывала ему про город, он слушал вполуха. Представлял, что Кристина сейчас тоже едет со свадьбы домой… То есть в дом этого своего… бизнесмена. Богатый, наверное, дом… Спальня большая, кровать огромная… И чтобы стряхнуть наваждение, спросил быстро:

– Значит, мать и отец Кристины были против, чтобы она… С этим Виктором?..

– Да, конечно… Ты знаешь, к нам ведь жена его приходила, когда Кристина в санаторий уезжала… Стыдила маму и папу… Ругалась, потом плакала… Да только что они могли сделать? Ничего и не могли… Кристина, она ведь такая… С ней не сладишь… С детства особенная была. Куда-то ее все тянуло в не очень хорошие стороны… Ну да чего теперь об этом говорить! Пусть будет счастлива, что ж… Хоть так… Я за нее рада. По крайней мере, Виктора она слушается. А ты как с ней в Феодосии познакомился, Саш? – застала она его вопросом врасплох.

– Не помню уже… Кто-то ее привел в компанию – вот и познакомились. Она всех приглашала на свадьбу, но я один полетел… Все равно мне отгулы было девать некуда.

– А почему ты к ней даже ни разу не подошел? По-моему, она тебя и не увидела даже!

– Да я хотел подойти, но все как-то не получалось… Может, я все-таки в аэропорт поеду, Наташ? Вон, такси свободное вроде стоит…

– Странный ты какой-то… Неужели на один день хотел прилететь? Такие деньги за билет отдал… Нет-нет, никуда ты не поедешь, что ты! Тем более мы уже почти пришли, вон мой дом! И свет на кухне горит… Значит, мама с папой еще не спят… Идем, идем, Саш!

Войдя в дом, Наташа с порога заявила родителям:

– Мам, пап… Это Саша, гость со свадьбы. Ему ночевать негде. Он издалека приехал. Я сейчас постелю ему в Кристининой комнате, а вы чаем его напоите, ладно?

– Конечно, конечно… – приветливо улыбнулась мама Наташи и проговорила по-свойски: – Пойдем на кухню, Саш! Мы с отцом как раз чаевничаем! Меня можешь Любовью Сергеевной звать или тетей Любой, как тебе удобнее… А мужа моего Григорием Ивановичем кличут… Или просто – дядя Гриша…

– Спасибо… Простите, что я вас побеспокоил… – замялся Саша, проходя на кухню.

– Ой, да какое там беспокойство, что ты! – засмеялась Любовь Сергеевна, идя вслед за ним. – Сейчас моему Григорию хоть компанию составишь, выпьешь с ним рюмочку-другую, а то он с этой свадьбы голодный, трезвый да злой пришел… И совсем не хотел идти, да Наташка его устыдила…

Саша опять удивился той простоте, которая шла от этих людей, – вот так с первым встречным говорят, будто с давним знакомым… Нет, не происходила эта простота из той обидной, которую заклеймили ярлыком «хуже воровства», нет… Она была совсем другого рода! Теплой была, дружелюбной. Хотелось расслабиться в ней и не думать ни о чем: ни как перед ними выглядишь, ни что они о тебе подумают. И не кукожиться неудобством. Будто в родной дом приехал…

Хотя какой родной дом, к лешему? Не было у него отродясь родного дома. Такого, где бы радовались ему просто так, по факту присутствия. Конечно, был общий дом с Димоном и Зойкой… Но он давно про себя решил: пусть это будет их дом, и на свою долю в нем он никогда претендовать не будет.

Григорий Иванович обрадовался ему как родному. Быстро поставил на стол бутылку водки, скомандовал жене:

– Любаня, закуску нам организуй. Огурчиков, помидорчиков, капустки… Она ведь знатная у меня огородница, Любаня-то… Ты таких засолов сроду не пробовал, точно! Попробуешь – за уши не оторвешь! И имя у тебя хорошее – Александр… Сашка, стало быть… Ну, давай выпьем по первой, что ли?

Отказываться было неудобно, и опрокинул в себя холодную водку, захрустел твердым соленым огурчиком. А Наташина мама тем временем поставила перед ним тарелку с пахучим варевом, проговорила заботливо:

– Вот, поешь-ка… Картошечка с мясом… Я разогрела… Одними соленьями сыт не будешь…

– Да погоди, мать! Надо сразу по второй выпить, потом закусим! Как это по-умному говорится… Стресс надо снять! Давай, Сашок… А потом и по третьей…

После третьей его разморило. Немного отступили напряжение, обида, горестное удивление – ехал к любимой, да на ее свадьбу попал! Да, ехал к любимой… Если бы можно было взять и выключить в себе это наваждение, это желание быть рядом… Всегда рядом… Кристина, да как же так? Ведь я весь твой… Я такие картинки себе рисовал все эти дни… Как я найду тебя, как ты обрадуешься и кинешься мне на шею! И мы больше никогда не расстанемся, никогда… Ты будешь рядом со мной, я всегда буду с тобой…

– Чего призадумался, Сашок? Устал, поди, да? Вон, вижу, глаза слипаются… – заботливо проговорил Наташин отец, подливая ему в рюмку водки. – Ничего, завтра выходной, выспишься. А вечером баньку истопим… Ты гости у нас сколько хочешь. Видно, хороший ты парень. У меня, брат, на хороших людей глаз-алмаз… Я ведь как увидал первый раз этого Виктора, который теперь зять, черт бы его побрал… Как увидал, сразу понял – прохиндей первостатейный. Неправильный мужик, порченый. Ну как так можно, скажи, а? Живет с женой, троих детей она ему родила… А как стареть начала, так на молодую поменять можно, совсем девчонку… Задурил ей голову обещаниями красивой жизни… И плевать ему на бывшую жену, которая детей родила! Только о своем удобстве думает, поганец! Нет, ты представь только, ведь Кристине еще и шестнадцати не было, когда она с ним закрутила… Мы и не знали даже, скрывала от нас… Ни в грош родителей не ставит…

– Да ладно, отец, остынь! – повернула голову от плиты Наташина мама. – Чего уж теперь говорить, как сложилось, так и сложилось. Может, он Кристину на путь наставит… В строгости будет держать… Может, оно и к лучшему, а?

– Ее удержишь, ага! И ты, Сашок, поди, знаешь, какая она у нас… Ты как с ней знаком-то, каким образом?

Хорошо, что в этот момент на кухню вошла Наташа, проговорила с улыбкой:

– Ну да, конечно… Я вижу, чайком тут не обошлось… Сразу и напоить надо человека, как же!

– Так гость в доме, святое дело… – развел руки в стороны Григорий Иванович. – И ты с нами садись, Наташка!

– Нет, пап. Ты же знаешь, я этого не люблю.

– Ну, так просто посиди, для компании…

– Нет, устала… И Саша тоже устал. Видишь, у него глаза уже слипаются?

Спать и правда хотелось ужасно, и он кивнул. Проговорил тихо:

– Да, что-то меня… Разморило… Извините, Григорий Иванович…

– Ладно, что ж… Иди спать, Сашок. И я тоже пойду… С утра у меня дел невпроворот…

Он не помнил, как дошел до комнаты, как разделся, как завалился в кровать. Уснул сразу, даже не успев предаться грустному стечению обстоятельств – это ведь кровать Кристины, еще недавно она в ней спала… Еще тепло ее сохранилось… Такой вот получился самообман: он в ее кровати сейчас засыпает – и без нее. Без нее…

Утром проснулся и не сразу понял, где находится. В приоткрытое окно врывалось яркое солнце, слышался какой-то странный повторяющийся звук: вжик… вжик… А еще плыл по комнате аппетитный запах. Вот кто-то прошел под окном… И тихий Наташин голос:

– Пап, ты не шуми, тише давай…

– Так я и не шумлю вроде… Тихо стараюсь… Вот сейчас еще одну доску остругаю только, и все…

Вспомнил! Он же у Кристины в доме… В ее кровати спит. А вчера с отцом водку пил, хрустким огурцом закусывал. А пахнет так вкусно – пирогами, наверное. Домашними…

На миг показалось, что это с ним уже было когда-то. Да, именно так он просыпался, и пирогами пахло, и солнце ласкало щеки. Возможно, в другой жизни было… В настоящей, где есть родной дом, где отец с утра стругает доски в сарае, а мама что-то печет… Ведь говорят же, что подсознание иногда подсовывает картинки из ранее прожитой жизни. Когда ты был совсем другим человеком. А потом родился снова – и ничего больше нет… Вообще ничего. Ни дома, ни семьи, ни запаха пирогов по утрам. Только изредка мелькнет память о когда-то пережитом счастье и тут же исчезнет. Будто дразнит. Мол, нет у тебя ничего этого, парень. Может, в следующей жизни и будет, а в этой – нет…

Вздохнул, поднялся и быстро оделся. Вышел в коридорчик, из него сразу на крыльцо. Спустился босыми ногами по теплым ступеням, пошел по тропинке к сараю.

– Доброе утро, Григорий Иваныч! Давайте я вам помогу?

– О, Сашок… Рано проснулся… А я как раз последнюю доску строгаю… Заборчик решил поправить, там несколько досок сгнили, едва держатся. Сейчас мы вдвоем быстро управимся, аккурат к завтраку поспеем!

День потянулся хоть и хлопотно, но прекрасно неторопливо. Как-то само собой получилось, что он влился в эту суету: и забор с Григорием Ивановичем поправил, и пирогов наелся от пуза, и ведро смородины набрал вместе с Наташей, и помог Любови Сергеевне варенье варить. Неспешные домашние дела делались с тихой радостью, он будто купался в этой счастливой обыденности, грелся у чужого очага, который неким обманным образом стал для него своим. Хоть на один день, но своим. Как подарок…

А вечером они с Григорием Ивановичем парились в бане. Потом опять сидели на кухне, пили вишневую наливку. Говорили о том о сем… Наташа заглянула, спросила с улыбкой:

– Ну, совсем они тебя закружили, Саш? А я ведь хотела тебе интересные места показать! Теперь уж завтра только… В воскресенье…

Однако назавтра с прогулкой по красивым местам тоже не вышло. За завтраком Наташа проговорила осторожно, глядя в окно:

– Мам, пап… Мне Кристина сейчас позвонила, они с Виктором хотят к обеду приехать…

– Зачем? – удивленно спросил Григорий Иванович, не поднимая глаз. – Вроде наш зять визитами раньше не баловал… Чего вдруг сейчас-то?

– Не знаю, пап… Наверное, Кристина так захотела. Может, хочет отношения наладить… А то мы чего-то все ссоримся в последнее время… Мы же ее семья, семьей и останемся. Она ж это понимает…

– Да ладно, отец, чего ты надулся, в самом деле! – сердито проговорила Любовь Сергеевна. – Что нам, трудно обед приготовить да посидеть всем вместе? Сам ведь понимаешь, что худой мир лучше хорошей ссоры!

– Да ладно… Делайте что хотите… – махнул рукой Григорий Иванович. – Обед так обед…

А он вдруг испугался – может, ему стоит прямо сейчас уехать? Хотя… Вдруг Кристина из-за него решила напроситься на этот обед? Вдруг она ему сказать что-то хочет? Ведь Наташа наверняка ей сказала, что в доме у них гость со свадьбы, по имени Саша… Да и увидеть ее очень хочется… Просто увидеть…

В полдень у ворот остановилась машина, и Наташа сказала быстро, глянув в окно:

– Приехали… Пойдем, мама, встретим…

Кристина первой вошла в дом, за ней шел Виктор, неся в руках пакеты. Протянул их Любови Сергеевне, проговорил с улыбкой:

– Это вам к столу… Нам теперь надо поближе познакомиться, мы же теперь семья.

– Да, спасибо… Спасибо… Прошу за стол, все накрыто уже… Проходите, Виктор, будьте как дома…

Он сидел в комнате Кристины и знал почему-то, что она сейчас придет. Обязательно придет.

И пришла… Тихо шагнула в комнату, плотно закрыла за собой дверь. Проговорила свистящим шепотом:

– Ты что, ненормальный? Совсем с ума сошел, да? Зачем ты приехал?

– К тебе… Я же люблю тебя. Я говорил… Я очень люблю тебя…

– Нет, ты точно ненормальный… Ты же видел, я замуж вышла!

– И что? Я поэтому должен был перестать любить? Да если бы только так можно было… Боюсь, у меня не получится, Кристина… Никогда не получится. Я всегда буду любить тебя, слышишь?

– Во дурак… – восхищенно прошептала она, распахивая глаза. – Да как же ты меня будешь любить, ты что… Витя же тебя убьет, если узнает! Я как увидела тебя вчера, обалдела просто! Примчался, надо же… На крыльях любви прилетел…

Голос ее звучал тихой самодовольной ноткой, глаза победно блестели. Видно было, что от его признаний она получает удовольствие, и вот уже потянула к нему руки, приглашая к объятию.

Он ухватил ее крепко, с силой прижал к себе, вдохнул запах… И заговорил тихо и хрипло ей в ухо:

– Кристина, милая… Люблю… Я всегда буду любить тебя! Всегда буду с тобой, ты знай…

– Да как, как ты будешь со мной? Ты что? Это же невозможно!

– Еще не знаю… Но я буду с тобой… Буду… Я придумаю что-нибудь…

Она вдруг выскользнула из рук, отпрянула, глянула хитро, проговорила со смехом:

– А знаешь что? А ты женись на моей сестре, на Наташке! И всегда будешь со мной рядом! Практически одной семьей станем жить! Классно же, да? Правда, она постарше тебя будет и некрасивая. Я вообще подозреваю, что она это… Ни разу ни с кем… Как про таких говорят? Старая дева? Смешно, да… Если ты так меня любишь… Женись!

Она довольно громко расхохоталась, запрокинув голову. И вздрогнула тут же, услышав за дверью голос Виктора:

– Кристина, ты где? Я тебя потерял!

– Ой… – прошептала испуганно. – Ой…

И порскнула вон из комнаты, не забыв закрыть за собой дверь, и уже слышался вдали ее веселый, беззаботный голосок:

– Я здесь, Вить! Где тут потеряться можно, ты что? Это ж не твой большой дом, где и в самом деле заблудиться можно!

Вскоре за ним пришла Наташа, пригласила с улыбкой:

– Пойдем за стол… Что ты сидишь тут один?

– Может, я все-таки здесь останусь, Наташ?

– Да не выдумывай… Ты же наш гость, почему ты прятаться должен? Идем… Тем более это ненадолго: Виктор очень торопится куда-то. Не понимаю, зачем тогда ехал к нам, если торопится… Наверное, его Кристина уговорила. Ее ведь не поймешь – то бежит от нас, то ее снова к нам тянет…

Застолье длилось и впрямь недолго, Виктор все время демонстративно глядел на часы, сосредоточенно думал о чем-то своем. Потом проговорил решительно:

– Ну, спасибо за хлеб за соль, дорогие родственники… Нам пора ехать, извините. Кристина, идем!

Она послушно встала из-за стола, пошла быстро за ним. Даже не попрощалась. Любовь Сергеевна только вздохнула тихо, глядя ей вслед. Наташа спросила испуганно, тронув его ладонью за плечо:

– Что с тобой, Саш? Ты бледный такой… И не поел ничего… Плохо тебе, да? Болит что-то? Ты бы на воздух вышел… А я пока со стола уберу…

Ему и впрямь очень хотелось вдохнуть свежего воздуха. И неловко было перед Наташей – разнервничался, словно кисейная барышня. Улыбнулся через силу, поднялся, вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Отсюда было слышно, как на кухне о чем-то говорят Наташа с матерью, как чертыхается вполголоса Григорий Иванович. Не по душе ему этот скоропалительный визит зятя, ой не по душе…

Долго сидел, не чуя времени, подперев рукой голову и опершись локтем о колено. Со стороны казалось, наверное, думает о чем-то… Хотя мыслей никаких не было, одна досада. И даже не услышал, как Наташа вышла на крыльцо, и опомнился, когда она села рядом. Проговорила, вздохнув:

– Мама заболела, давление поднялось… Оказывается, Кристина ей нагрубить успела. Только когда, не пойму… И как я не устерегла? Жаль…

– А ты всегда ее стережешь, да?

– Ну, так получается… Неуправляемая она, все время ее в крайности кидает. Вот странно почему… Мы же ее любим… Очень любим… А она нас будто всей душой презирает. И, знаешь, я признаюсь тебе сейчас… Никому не говорила, а тебе скажу. Меня ведь ужасное чувство вины мучает, Саш! Я родителям жизнь испортила! Я настояла на том, чтобы они Кристину удочерили! Мы ее в лесу нашли, она совсем крохой была… Взяла ее на руки и больше отпускать не захотела. Ну и уговорила родителей… Я ж тогда не понимала еще ничего… Не понимала, что в такой ситуации давить на человека нельзя. Он сам должен принимать это решение, а я… Я так настаивала… Да что там говорить – я просто заставила родителей сделать этот шаг! Потому я и старалась все время с Кристиной быть, все время рядом, опекала ее каждую минуту… Она убегала из дома, а я ходила, искала… Господи, где только я ее не находила, если б ты знал… Ну да ладно, чего уж теперь об этом. Все равно я ее люблю, она моя сестра.

– А почему она убегала?

– Не знаю. Хотя мы водили ее к психологу, и он все объяснил… Что это природа у нее такая, органика особенная. Даже предлагал от нее отказаться, если нам уже невмоготу. Но мы даже об этом и не думали, что ты! Я и родителям говорила – мол, надо принять ее такой… Нашу любовь отвергающей… Ведь у нее все будто вопреки, понимаешь?

– Нет, не понимаю, Наташ. Если б меня кто-то в свое время усыновил да любил, я бы только счастлив был. Не понимаю… Ведь ты старалась, ты любила, ты все делала для нее… Выходит, ты даже свою жизнь ей посвятила, правильно?

– Выходит, что так… Должен же кто-то… В детдоме бы ей с таким трудным характером ой как тяжко пришлось.

– Это да… Это правда… А ты, значит, ее пожалела тогда, в лесу?

– А как не пожалеть? Она такая маленькая была… Испуганный грязный котенок. Я из рук ее выпустить не могла! Мне тогда пятнадцать лет было… Да и вообще, я всех детей люблю. У меня их целая детсадовская группа! Одни уходят, другие приходят…

– Ты очень добрая, Наташа. Очень добрая. В наше время это такая редкость…

Она подняла на него глаза, смотрела грустно и внимательно. Потом ответила очень тихо:

– И ты добрый, Саш… Я это чувствую. Очень добрый…

Замолчали, будто провалились в неловкость. Будто следовало еще что-то сказать, но не получалось. Он не нашел ничего лучшего, как проговорить:

– Мне ехать пора, Наташ. На работе всего на неделю отпустили. Завтра утром пойду билет на самолет куплю.

– Ну что ты, еще же есть время! – торопливо возразила она. – Поживи у нас, отдохни… Вон, мама с папой уже и привыкли к тебе, очень ты им понравился! Как папа говорит – «ко двору пришелся». Я даже однажды слышала, как он маме сказал: всегда, мол, такого сына хотел…

Он прикрыл глаза, вдохнул трудно. Почувствовал, будто кто-то нечаянно тронул струну внутри, и она отозвалась то ли тоской, то ли болью. А потом… Он и сам от себя не ожидал, что вдруг сделает это! Взял в обе руки Наташину ладонь и прижал тыльной стороной к губам, словно утонул в ней на секунду. И дышать боялся. И – стыд-то какой! – заплакать боялся…

Зачем он это сделал? И сам не знал. Шла от Наташи ему навстречу какая-то властная добрая сила. Наверное, такая сила идет к ребенку от любящей матери. Но ведь он не ребенок, он взрослый мужик…

Наташа высвободила руку, сказала неловко:

– Ну что ты, Саш… Смутил меня прям…

И снова с ним что-то случилось, будто перестал владеть собой, будто эти слова сами из него каким-то образом выскочили:

– А ты бы вышла за меня замуж, Наташ?

Сказал – и стыдно стало. И пауза опять повисла неловкая. А главное – ничего теперь не сделаешь, обратно сказанного не вернешь. Хорошо, если бы она все за шутку приняла…

Но Наташа молчала. Сидела, обхватив руками колени, рассматривала узор на юбке. А ему совсем плохо стало – будто ребенка малого обидел… И ругал себя последними словами – ну куда, куда его понесло? Во дурак…

– Саш… А если я сейчас возьму и соглашусь, а? Не страшно тебе будет? – произнесла она с насмешливой грустью. – Что тогда станешь делать, Саш?

Надо было что-то ответить ей, а он не мог… И даже дышать не мог. Не знал, как ответить… Чтобы правильно было. Да и как – правильно? Насмешливо? Мол, я пошутил?

Выручила его из неловкого положения Любовь Сергеевна. Вышла на крыльцо, спросила удивленно:

– Вы чего тут сидите, не слышите ничего? У тебя там телефон уж давно трезвонит, Саш! Мне даже встать пришлось, пойти искать тебя… Вдруг что-то срочное, а?

Он подскочил на ноги, бросился в дом, будто радовался спасению. Нашел телефон, глянул на дисплей… Ого, десять вызовов! И все от начальника цеха, Леонида Петровича… Может, что-то случилось?

Кликнул его номер, и начальник ответил сразу, запричитал жалостной скороговоркой:

– Саш, выручай, а? Сменщик твой заболел, аврал у нас тут страшный, все сроки летят к чертовой матери! Может, потом догуляешь, а? Выручай, Саш! Прям на коленях перед с тобой стою, только представь!

– Да, Леонид Петрович. Я постараюсь. Завтра выйду на смену. Прямо сейчас в аэропорт рвану.

– Спасибо, Саш… Жду… За мной не заржавеет, ты же в курсе! Я всегда знал, что ты нормальный мужик! Спасибо… Жду…

Телефон тренькнул отбоем, и он обернулся на тревожный Наташин голос:

– Что-то случилось, да?

– Да, Наташ… Мне срочно уехать надо. Пойду собираться – и в аэропорт…

Прощание получилось скомканным, неловким. Лица у Любови Сергеевны и Григория Ивановича были расстроенными, Наташа улыбалась грустно. Смотрела так, будто спрашивала: «Ну что же ты… Бежишь, значит… Бежишь! Ну, беги…»

Он и сбежал. Опомнился уже в аэропорту, стоя в очереди на регистрацию. И билеты на самолет были в свободной продаже, надо же… Все для тебя, парень! Беги… Беги оттуда, куда можешь вернуться. Может, так оно и бывает всегда? Для того, чтобы вернуться, надо сбежать?

Зоя встретила его радостной и в то же время чуть насмешливой улыбкой:

– О, привет! Явился, блудный брат. Как слетал? Расскажи! Нашел свою неземную любовь?

– Нашел. Только она замуж вышла. Аккурат на свадьбу попал.

– О как… Ну, хоть на свадьбе погулял… Надеюсь, ее жених тебе по шее не накостылял?

– Нет…

– А чего такой грустный? Прям смотреть на тебя сил нет. Кстати, мне опять Лена звонила… Говорит, ты ей позвонил и сказал что-то такое… Вроде как попрощаться решил… Это правда, Саш?

– Правда.

– Так она не хочет с тобой прощаться. Говорит, не поняла ничего – за что, почему… И обижается очень. Зачем ты так с ней, ведь жалко ее! Она со мной говорила и плакала…

– Слушай, не лезь, а? – сердито повернулся он к Зое. – Чего ты все время пытаешься мной руководить? Давай я уже сам разберусь, что мне делать, а что не делать!

– Да сам, конечно же, сам… – миролюбиво сказала Зоя. – Только все равно нехорошо так с девушкой поступать, Саш. Она же любит тебя. Иди мирись. Она с радостью тебя простит.

– Меня не за что прощать.

– Ну как же? Ты ведь ей обещал! Ты повод давал… Обнадеживал…

– Ничего я не обещал. Лена это прекрасно знает. И вообще, Зой… Я не понимаю, чего ты ко мне прицепилась? Ну не люблю я Лену, не люблю!

– Так возьми и скажи ей об этом прямо!

– Так я и сказал… Но, видимо, она меня не услышала, если опять звонит тебе и вопросы задает. Или не захотела услышать… И по-прежнему думает, что может потребовать от меня любви. И не только любви, а всего меня… Чтобы я у нее в кармане сидел…

– Как это – в кармане? С чего ты взял?

– Да какая разница…

Зоя помолчала немного, потом спросила тихо:

– Чтобы в кармане был, говоришь? Интересно… Да, в этом что-то есть, согласна… Выходит, и я на эту удочку попалась, что ли? Она же действительно мне звонит и тоже будто чего-то требует… И у меня поневоле возникает чувство вины, что я не могу на тебя повлиять. Ты бы все-таки поговорил с ней еще раз, а? Расстался по-хорошему?

– Хорошо, я поговорю. Потом…

– И все-таки мне жалко, что ты с ней расстаешься, Саш. Я как-то уже привыкла к мысли, что Лена будет тебе хорошей женой. Что ты будешь пристроен… Дети у тебя будут… Чего ты все один да один? Вон и с этой твоей девчонкой ничего не вышло, зря только время потратил. Куда полетел, зачем… В такую даль…

– Ладно, не ворчи. Тем более я не жалею, что полетел. Я в Синегорске с такой замечательной семьей познакомился, Зой! Это родители Кристины, я у них в доме жил два дня. А еще у Кристины старшая сестра есть… Наташа…

– И что?

– Понимаешь… Как бы тебе объяснить… Боюсь, ты не поймешь…

– Ну да уж объясни как-нибудь! Вроде я не совсем глупая!

– Понимаешь, Наташа… Она такая… Очень добрая. И доверчивая. Очень… Мне так хорошо рядом с ней… Вместе нам хорошо, мы нужны друг другу…

– Влюбился, что ли? А Кристину быстренько разлюбил, да? Ну ты даешь!

Зоя саркастически усмехнулась, глянув на него снисходительно. Хотела еще что-то сказать, но он упредил ее торопливо:

– Нет, я не разлюбил Кристину… Наоборот… Я думаю, это во мне навсегда, понимаешь? Да если б можно было как-то от этой любви избавиться, был бы способ! Это как наказание, как мука…

– Погоди, погоди! – замотала головой Зоя. – Что-то я уже совсем ничего не понимаю! Чего ты задумал, Сашка? Говори как есть!

– Хорошо, я скажу… Я решил, что женюсь на Наташе. Да, я решил… Я понял…

– Господи, Сашка… – с тихим ужасом отшатнулась от него Зоя. – Не пугай меня… Ты что, совсем с ума сошел, что ли? Только для того, чтобы Кристина была в твоем поле зрения, ты женишься на ее сестре? Я правильно понимаю?

– Нет, все не так… То есть все не так просто, как ты говоришь!

– Да куда уж проще… Я и не предполагала, что ты можешь быть такой сволочью… Это же эгоизм чистой воды! Это же… Я даже не знаю, как это назвать! Не ожидала от тебя… Бедная эта Наташа…

– Она не бедная, Зоя. Она вовсе не бедная. Она… Она очень хорошая! Да ты сама увидишь и все поймешь, когда я вас познакомлю!

– Ну да, ну да… Когда женщину не любят, утешаются тем, что у нее душа добрая… Да ведь ты ей жизнь испортишь, Сашка! Ты это хоть понимаешь?

– Нет. Не испорчу. Я буду ей хорошим мужем. Я буду все для нее делать. Я очень хочу, чтобы она была счастлива. Я буду стараться, очень стараться.

– Ага, ага… Очень-очень… И при этом Кристину любить, да? Ты сам-то себя слышишь сейчас? Может, у тебя раздвоение личности началось? Биполярочка накрыла? Так сходи тогда на прием к психиатру! Сходи-сходи, пока тебя в эту дыру не затянуло! Ужас какой…

– Ты не понимаешь, Зой… Не понимаешь… Да и я толком не могу тебе объяснить, что со мной произошло. Я будто в другом измерении побывал… Всего два дня там был, но мне хватило. Мне хорошо было, очень хорошо. Я словно в этой семье всегда жил… Ну, то есть в прошлой жизни… А в этой жизни взял и вернулся. Странно, правда?

– А вот в этом как раз ничего странного нет, Саш. Это всего лишь комплекс детдомовца. Кто приласкал, обогрел, тот и мамка с папкой. А дочка мамки с папкой еще и жена. Нехорошо всю семью в своих целях использовать, нельзя, Саш. Надо уметь отделять мух от котлет, не валить все в одну кучу.

– Да я не собираюсь использовать… Я просто жить хочу… И вообще, давай больше не будем об этом. Я сам решу, что мне делать, ладно?

– Конечно, сам… – вздохнула Зоя, безнадежно махнув рукой. И добавила тихо: – Все-таки малахольные вы все, мужики… Все у вас шиворот-навыворот происходит…

Три дня потом он ходил как чумной. Чтобы не думать, оставался на вторую смену на заводе, вкалывал как ненормальный. Но над Зоиными словами все же размышлял – а вдруг она права и не может быть здесь никаких компромиссов? Или каждый волен сам выбирать, как ему жить… Любить одну, а к другой испытывать притягательную человеческую симпатию? А может, он просто себе внушил, что любит Кристину…

До того дошел, что сам себя стал бояться. Может, Зоя права и с ним действительно что-то не то происходит?

Но все решил Наташин звонок. Увидел ее имя на дисплее и подумал радостно: как хорошо, что они номерами обменялись. Надо было первому ей позвонить…

– Здравствуй, Саша… Как ты? Все хорошо? Вот решила тебе позвонить…

Голос Наташи звучал нерешительно и будто виновато, и он заговорил быстро, проглатывая концы слов:

– Спасибо, Наташ… Спасибо, что позвонила… А я все время о тебе думаю… Помнишь, как мы сидели на крыльце? Я тебе еще сказал… Ты помнишь?

– Да, Саш. Я помню каждое слово. Я тоже о тебе думаю все время. И очень хочу, чтобы ты… Чтобы мы… Наверное, я глупости сейчас говорю, да? Я так долго не решалась тебе позвонить… Наверное, я все себе придумала и зря намечтала, но… Мне показалось…

– Нет, не говори так! Я скоро приеду, Наташ. Да, приеду… Как хорошо, что ты позвонила!

– Я буду очень ждать, Саша. Очень.

– Да, я скоро… Мне только уволиться надо. До встречи, Наташ. До встречи!

Нажал на кнопку отбоя, вздохнул глубоко… И легче стало. Будто груз тяжкий с плеч сбросил. Все! Все решено, он едет…

Синегорск встретил его проливным дождем. Не стал его пережидать, пошел по знакомой улице. Сердце колотилось от волнения, будто после долгой разлуки домой возвращался. Наверное, надо было торопиться, да ноги подкашивались. И даже не замечал, что промок до нитки. А вот и знакомый палисадник с астрами и георгинами, и калитка, и дорожка к крыльцу… И дверь в сенцы открыта, и пахнет чем-то вкусным, сытно-мясным…

Вошел не постучав. Из кухни выглянула Любовь Сергеевна, всплеснула руками радостно:

– Ой, Саша! Ты приехал! Да какой же ты молодец, господи ты боже мой!

И кликнула зычно в глубь дома:

– Наташа! Гриша! Идите быстрее сюда, смотрите, кто пришел!

Первой в прихожую выскочила Наташа, ойкнула испуганно, прижав ладони ко рту. За ней вышел Григорий Иванович, расплылся в улыбке:

– Ай да молодца, Сашок! Значит, глянулось тебе у нас, коли вернулся… Ты просто в гости или как?

– Или как, Григорий Иванович. Нам надо с вами поговорить… И с Любовью Сергеевной тоже…

– Конечно, конечно, поговорим… А как же… Сядем за стол да будем разговаривать хоть до утра… А сейчас давай-ка переоденься! Мокрый весь, еще и, поди, замерз как цуцик!

И тут же скомандовал напористо:

– Любаня, налей-ка ему сто грамм для сугреву! Чтобы не простыл! Да не наливки, а самогонки! Там, в погребе, за бочкой с огурцами бутылка припрятана… В ней еще есть немного… Я и сам бы сползал, да радикулит прихватил…

– А откуда она там взялась, интересно? И почему ты ее прячешь? – со смешливым возмущением спросила Любовь Сергеевна.

– Да не прячу я, Любань… Просто убрал, чтобы лишний раз тебя не нервировать… Чтобы давление у тебя не поднялось…

– Ишь ты, как он обо мне беспокоится! Ладно, достану сейчас…

Он стоял, слушал их легкую перебранку, наслаждался. А Наташа смотрела на него неотрывно, и он улыбнулся ей легко. Потом подошел и обнял, будто это так и надо было, будто они давно были близки и только ждали этой встречи. Потом сообразил: он же мокрый насквозь… Наверное, ей холодно… Вон она как дрожит… Или это он дрожит, аж зуб на зуб не попадает?

Отнял руки, обернулся… Наташины отец и мать стояли не двигаясь. Как будто и не дышали даже. На лицах их застыло счастливое недоумение, словно увидели сейчас невесть что… И боялись это «невесть что» сглазить неловким словом.

Первым опомнился Григорий Иванович, проговорил осторожно:

– Ладно, мать, я сам за самогонкой спущусь… А ты пока на стол накрывай к ужину. Что у тебя там нынче?

– Так борщ… И шаньги со сметаной сейчас подойдут… Сальца еще нарежу, а ты, отец, огурчиков захвати из бочки… Да не забудь!

Любовь Сергеевна говорила осторожно, переводя взгляд с его лица на лицо Наташи. Будто спрашивала: что это было такое, а? Ведь не показалось, нет?

А потом все засуетились разом. Наташа отправила его переодеваться, сама начала помогать матери накрывать на стол. Он слышал, как она сказала, идя из кухни в горницу:

– Мам, да не спрашивай меня… Перестань…

Самогонка оказалась такой убойной, что после первой же рюмки он поплыл. Григорий Иванович, глядя на него, проговорил довольно:

– Ничего-ничего… Зато не заболеешь, Сашок. Молодец, что приехал. Завтра выходной, баньку истопим, попарю тебя. А ты как? Насовсем, значит?

Он видел, как Любовь Сергеевна слегка ткнула его в бок локотком – не говори лишнего, мол. Не твое дело. Григорий Иванович крякнул, схватился за бутылку, разлил самогон по рюмкам:

– Ну, давай по второй, что ли?

– Да мне хватит, наверное… – замотал Саша испуганно головой. – Меня и так уже повело…

– Отстань от парня, Гриш! – вступилась за него Любовь Сергеевна. – У тебя рюмки по объему как стаканы! И самогонка – пятьдесят градусов! Видно же, что он не привыкши… Что непьющий совсем…

Сказала как похвалила. И придвинула к нему тарелку с борщом поближе:

– Ешь, Сашенька, ешь… Тебе сметанки еще подложить?

А он опять чуть не разревелся от всей этой доброй застольной интонации. Будто скучал по дорогой простоте очень долго, и вот добрался наконец, и впитывает ее в себя, как голодный странник, и не может никак насытиться. И чувство прежней вины растворилось, ушло куда-то. Может, потом вернется, а сейчас… Сейчас не надо, пожалуйста…

– Может, утром на рыбалку пойдем, а, Сашок? – предложил Григорий Иванович. – После дождя наверняка хороший клев будет… Встанем часиков в шесть…

– Да дай ему выспаться-то, не торопи! – снова вступилась за него Любовь Сергеевна. – Успеете еще с рыбалкой, со всем успеете! Да и дождь назавтра еще не кончится, уже вторые сутки поливает и поливает… Боюсь, мои георгины побьет… Может, пойти срезать их, а, Наташ?

– Что? – будто очнулась Наташа от вопроса матери, глянула на нее рассеянно. – Я не знаю, мам… Как хочешь…

И почему-то всем стало неловко. Словно этой рассеянностью Наташа выдала себя. И родители замолчали, боялись сказать что-то лишнее. Потом заговорили о посторонних делах, так, будто Наташи с Сашей и за столом не было. О том, что соседский мальчишка подрался с кем-то, что на заводе у Григория Ивановича новый начальник и что урожай на яблоки нынче богатый выдался – девать их некуда…

А Саша с Наташей молчали. Делали вид, что внимательно слушают, о чем говорят Григорий Иванович и Любовь Сергеевна, а на самом деле разговаривали меж собой молча. Или готовились к разговору…

Ночью он пришел к ней в комнату. Она выпростала из-под одеяла руки, протянула: иди ко мне…

Губы ее были мягкими и нежными, и тело подалось ему навстречу, словно давно ждало только его. Только его одного. Прошептала в ухо неловко:

– Я ничего этого не умею, Саш… У меня ведь никого не было… Никогда… Смешно, наверное… Мне ведь двадцать восемь уже… Ты не смейся надо мной, ладно?

Она замерла, будто устыдилась своих признаний. И тут же зашептала снова, быстро и горячо:

– Я глупости говорю, наверное… Но я так хочу тебя всего, Саш… Просто ужас какой-то! И стыд… Что со мной такое… Не понимаю…

Потом она говорить перестала, только старалась изо всех сил сдерживать дыхание, будто и впрямь хотела его остановить. А потом отпустила себя… Вернее, он постарался, чтоб отпустила.

А дождь все колотил в оконные стекла, и ночь была темна, и весь мир замер в этой благословенной темноте и тишине, чтобы не мешать им.

– Ты знаешь, а я ведь сразу в тебя влюбилась, как увидела… – призналась она тихо, когда лежали потом на узкой кровати, обнявшись. – И это ведь ничего, что я старше тебя, правда?

– Да ерунда… Подумаешь, всего на четыре года. И разницей считать нельзя.

– Но я ведь некрасивая… Кристинка все время говорит, что я ужасно некрасивая… Что не слежу за собой…

– А ты не слушай ее! Это неправда! Ты очень красивая, Наташ! Ты добрая. И душа у тебя красивая, открытая, теплая.

– Хм… Это ведь именно так и говорят о некрасивых женщинах – зато, мол, душа у нее добрая?

– Перестань… К тебе это совсем не относится, поверь. Мне так хорошо с тобой, правда… У меня сердце дышит. И так легко… И еще… Не знаю даже, как объяснить… Вот моя сестра Зойка называет это синдромом детдомовца. Мол, они сразу чувствуют добрую, открытую душу, тянутся к ней. В общем, без разницы, как это все объясняется… Я другое хочу сказать… Выходи за меня замуж, Наташ? Обещаю, что буду тебе хорошим мужем. Никогда и ничем не обижу. Детей родим… Много… Будем их любить…

Он был совершенно искренним в эту минуту. Он очень хотел быть искренним. Будто этот чистый порыв обещал избавить его от наваждения по имени Кристина… Поглотить его, уничтожить. А почему нет? Пусть бы добро победило… И нет в этом никакого эгоизма и сволочизма по отношению к Наташе, как говорила Зойка. Вон как счастливо она вздохнула сейчас, прошептав: «Да, я согласна… Конечно же, согласна…»

Потом он сделал и официальное предложение руки и сердца, когда все собрались за обедом. Все как положено. Как в кино видел. Встал из-за стола, проговорил торжественно:

– Григорий Иванович, Любовь Сергеевна! Я прошу руки вашей дочери! Обещаю ее любить и не обижать… Прошу вашего согласия…

Любовь Сергеевна махнула рукой, всхлипнула громко. А Григорий Иванович тоже заволновался, но сказал деловито, будто гвоздь вбил:

– Что ж, хорошее дело! Молодец, Сашок! Зятем нам будешь! Мы уж и без того тебя полюбили как сына родного! Молодец…

И дальше разговор пошел только о том, стоит ли проводить свадьбу да где ее проводить. Дома или в кафе. На свадьбе настаивали родители, а они с Наташей дружно отказывались: «Не надо нам, не хотим… Просто распишемся в загсе, и все!»

– Но родственников-то все равно позвать нужно! – сердилась Любовь Сергеевна. – Ведь не простят…

– Мам, ну что ты суетишься? Все равно нас распишут месяца через два. Будет еще время решить, что делать со свадьбой! – успокаивала ее Наташа.

– Если дома, так надо уже продукты покупать… – продолжала рассуждать Любовь Сергеевна. – Да, все заранее надо предусмотреть! И родственников не обидеть, не дай бог! Опять же, Кристину с Виктором надо позвать…

– Так они вроде бы через месяц улетают куда-то… И надолго… – задумчиво проговорила Наташа. – Я позвоню вечером Кристине, спрошу…

На другой день Кристина заявилась сама. Наташа и Григорий Иванович были на работе, встретила ее Любовь Сергеевна. Он слышал, как Кристина спросила насмешливо:

– Что, это правда? Наташка замуж выходит? Ну надо же… А где жених?

– Да там, в горнице… Телевизор починяет… Чего-то совсем перестал показывать, старенький уже. А он говорит: «Сумею поправить…»

Кристина вошла к нему, встала за спиной. Надо было развернуться к ней от нутра телевизора, а он не мог… Боялся порушить в себе ту чудесную правильность, которая только набирала спасительную силу. А вдруг она исчезнет, пропадет? Вдруг опять его возьмет в плен то самое наваждение, от которого так хотел избавиться?

Распрямил спину, обернулся. Вот она, Кристина. Недоумение на лице обиженное. Сарказм насмешливый.

– Ты что, и правда на Наташке решил жениться? Из-за меня, да? Я ж пошутила, дурачок… А ты и впрямь… Что, так сильно меня любишь?

Он смотрел на нее, молчал. Отчего-то было очень стыдно. Сама ситуация была стыдной, и не столько в отношении него, сколько в отношении Наташи. Потом только и смог выговорить хрипло:

– Нет… Все не так, нет…

– Да ладно! Я ж все понимаю, что ты! Женись… Я вовсе не против…

И ухмыльнулась самодовольно. И проговорила с нарочитым сожалением в голосе:

– Жаль, меня на свадьбе не будет! Мы же с Витей на Мальдивы через месяц полетим. Только не знаю, как долгий полет перенесу… Я ведь беременна, представляешь? Вчера тест сделала, там две полоски. Только никому не говори, вообще никому! Ни матери, ни отцу, ни тем более Наташке! Если до Вити эта новость дойдет, мы ж можем никуда не улететь! Кто знает, что ему в голову взбредет… Скажет, долгий перелет, нельзя, все такое… Я знаю, он хочет ребенка. А он, между прочим, твой, ребенок-то. Да. Ты знай. И можешь за него заранее радоваться: не в этом дерьме будет жить… – повела рукой вальяжно Кристина. – Нормально он будет жить…

– Но почему ты решила?.. Почему мой? – спросил он растерянно.

– Да потому… Поверь мне, женщина всегда знает, от кого залетела. Твой, твой, не сомневайся. Вите в этом смысле до тебя далеко… А ты классный! Повезло Наташке, что еще скажешь. Да если бы ты был таким богатым, как Витя… Но ничего, мы с тобой еще возьмем свое, правда? Встретимся, когда я прилечу? Я придумаю, когда и где… Ведь ты же для того вернулся, чтобы со мной рядом быть? Сам так говорил: «Буду всегда с тобой…» Ведь говорил?

– Да, говорил. Но теперь все не так, Кристина. И я прошу тебя: забудь… Я Наташу люблю. Она моя жена. Я очень ее люблю. Правда.

– Да ладно! Сам-то себе не ври! Любит он, как же! Да тебя просто в семье приголубили, приласкали… Как бедную сиротинушку… Вот ты и решил, что любишь – в качестве ответной благодарности. И сам себе это внушил. А любишь ты меня на самом деле. Только меня. Сам-то себе в этом признайся!

– Перестань, Кристина. Глупости говоришь. И вообще… С чего ты решила, что больше про меня знаешь, чем я сам про себя знаю?

– Да, вот так я решила… И я знаю, что говорю. Потому что и со мной то же самое происходит, понимаешь? Меня тоже Витя приласкал, приголубил… Жизнь красивую обещал… И я тоже сама себе внушаю, что его очень люблю. Потому что это удобно так, это вроде как правильно. А на самом деле… Мы в этом вранье очень похожи, Сашка. И мы прекрасно понимаем друг друга, разве не так? Мы получили от жизни все, что хотели… Все, кроме любви. Да, мы похожи… Разница только в том, что я правду говорю, а ты комедию передо мной разыгрываешь. А на самом деле продолжаешь меня любить…

Он собрался возразить, но она перебила его торопливо:

– Ладно, ладно, молчи… Я ж все понимаю, что ты. Молчи…

В горенку вошла Любовь Сергеевна, и он так и не успел ничего сказать. Слов не нашел нужных, правильных. Хотя какие они – правильные? Они только одни могут быть: все, мол, в прошлом осталось. Я Наташу люблю. А про ребенка… Все это неправда! Ведь ты это придумала, Кристина, только и всего! Придумала…

Большую свадьбу решили не делать. Сходили в загс, расписались, посидели дома за праздничным столом. Пришли родственники, Наташины коллеги из детского сада. Все рассматривали Сашу с любопытством: откуда вдруг такой жених взялся. Одна из родственниц, пожилая тетушка, выпив наливки, высказала всеобщее мнение:

– Ишь, какого красавца наша Наташенька отхватила! Высокий, кудрявый, улыбчивый! Добрый, добрый хлопец! Ей уж давно замуж пора, засиделась в девках!

– Так нынче девки и замуж-то не торопятся… – подхватила другая родственница, вздохнув. – Это раньше так было: стукнуло девке двадцать пять, и, считай, все, крест на ней поставлен. Перестарок. Так и мыкается потом одна всю жизнь. А нынче все по-другому… Нынче их и замуж поганой метлой не загонишь, и деток рожать не хотят… А если и стремятся замуж, так только за богатого! Пусть косой, да кривой, да старый, лишь бы при деньгах был… Прямой расчет…

За столом все замолчали, осторожно взглядывая то на Любовь Сергеевну, то на Григория Ивановича. Боялись, что они на свой счет эти слова примут… Мол, Кристинка их так все и рассчитала, за богатого вышла. И даже одна из родственниц спросила хитренько:

– А где ж Кристинка-то с мужем, отчего их нет? Брезгуют гостеванием, что ли?

– Да почему… – улыбнулась Любовь Сергеевна, пожав плечами. – Они в отпуск улетели, к морю… Как это место называется, я подзабыла… Мальдивы, что ль… Они долго там пробудут, чего их ждать. Решили без них…

– Дорого, поди, эти Мальдивы зятю вашему обойдутся! Я слышала, туда только шибко богатые ездят, – не унималась родственница, по-прежнему хитро прищуривая глаза.

– Да мы и не спрашивали… – с достоинством ответила Любовь Сергеевна. – Не наше это дело – чужими тратами интересоваться. Пусть живут как хотят. А Наташу с Сашей они потом поздравят, как приедут.

– И кто ты по специальности, милок? – спросил у Саши здоровенный дядька с усами. Кем он кому приходился – Саша так и не запомнил. Как сказала Любовь Сергеевна – «со временем разберешься».

– Да я все могу… – улыбнулся он приветливо дядьке. – И токарем, и сварщиком, и слесарем… Я на приборостроительном заводе работал, там как раз такие многостаночники и нужны. Потому что заказы разные бывают…

– О, так это ж хорошо! – одобрил дядька с усами. – Может, к нам на цементный пойдешь? Я похлопотать могу…

– Не, Михалыч… Я уже на своем предприятии договорился… Ко мне он пойдет в бригаду. Ты не сбивай парня с толку, слышь? – ревниво подхватился Григорий Иванович, коротко глянув на Сашу.

Он улыбнулся, кивнул молча. Наташа шепнула ему на ухо тихо:

– Не обижайся на папу, что он командует… Что тебя не спросил…

– Да что ты! Я и не думал… Наоборот, мне приятно. Что ты…

Потом слово взяла одна из воспитательниц и говорила долго, со всех сторон расхваливая Наташу. Мол, и добрая она, и отзывчивая, и талантливая в своем деле. Так наговорилась, что чуть не расплакалась в конце.

– Ты уж не обижай нашу Наташеньку, Саша… Она ж такая порой наивная да открытая… Это как ребенка обидеть…

Гости разбрелись поздно. Пока убирали со стола, уж ночь наступила. А утром началась его новая жизнь. Семейная. Та самая жизнь, которой у него никогда не было.

И это было счастье… Просыпаться утром и видеть радостное лицо Наташи. Идти на работу вместе с Григорием Ивановичем, возвращаться вечером… Вести тихие беседы с Любовью Сергеевной, помогать ей по хозяйству. Однажды он чистил картошку, а она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и вдруг на него нашло… Вдруг понял, что он ужасно, просто до неприличия счастлив!

А она, как назло, вдруг завела разговор о Кристине. Проговорила со вздохом:

– Как она там, на морях… Позвонила бы хоть, рассказала! Мы ж с отцом беспокоимся, мы ж ее любим! А она… И раньше нас в грош не ставила, и сейчас… Я вот все думаю – почему, а? Ведь мы все для нее… Старались как могли, как умели… Правильно говорят, видать, что кровь не вода. Другой она крови, не нашей. Хотя нашей-то с отцом кровушки попила столько – не приведи господь… Почему так, а? Вот видит бог, мы старались…

– Может, вы больше старались, чем надо? – осторожно спросил Саша, поднимая глаза на Любовь Сергеевну. – Может, она по-своему понимала это старание? Мол, не любят ее, а просто очень боятся обидеть?

– А что… Может, ты и прав, Сашенька… Ведь с родным-то ребенком не шибко стараешься быть хорошим да добрым, можешь иногда и подзатыльник влепить от души… А с приемышем, знаешь, всего боишься. Как бы он чего себе не удумал да не обиделся. Ходишь перед ним на задних лапках… Да, ты прав, наверное… Избаловали мы Кристину, да. Теперь вот расхлебываем…

– А Наташа? Она тоже перед ней… на задних лапках?

– Нет, она нет… Она с ней носилась как с родным ребенком. И поругивала, и любила – все в меру. Да, да… У нас и руки уже опускались, а Наташа молодец, она сильнее нас оказалась. Да только все равно – какой от этого толк? Что из Кристины выросло, то и выросло. Не считает она нас за родителей, и все тут. И Наташу за сестру не считает. Конечно, нам все это обидно, да что ж поделаешь? И потом этот Виктор… Откуда он взялся, где ее углядел – непонятно. Что это за семья, когда он почти втрое ее старше? Одно слово – связался черт с младенцем! Но разве она нас послушает? Я ж говорю, мы для нее не авторитет. Не пара он ей, конечно, ну пусть хоть так… Слушается она его, и ладно. И Наташке теперь легче… А то ведь никакой жизни девке не было! Пусть вас обоих теперь счастье найдет… Любишь ее, скажи?

– Да, Любовь Сергеевна. Очень люблю.

– Смотри уж, не обидь… Нельзя ее обижать. Она тебя тоже любит. Да что там, и я тебя полюбила… Ты ж мне теперь сынок! Почитай, родная душа!

– А можно… Можно, я вас буду мамой называть, Любовь Сергеевна?

Не хотел, само как-то вырвалось. И втянул голову в плечи, будто боялся, что Любовь Сергеевна страшно сейчас рассердится. Мол, какая я тебе мама, еще чего придумал! И услышал, как она сказала со слезой в голосе:

– Да, конечно, Сашенька… Конечно… Я только рада буду, что ты… Зови меня мамой… Так я и есть тебе мама теперь, кто ж еще-то?

– Да. Спасибо… Мама.

Его вдруг затрясло мелкой дрожью – оказывается, не так-то просто впервые в жизни это слово сказать! И слезы навернулись на глаза. И ножом, которым чистил картошку, от души по большому пальцу проехался, да так, что кровища пошла, закапала тяжелыми каплями в кастрюлю. Хорошо, что Любовь Сергеевна… То есть мама… Что она не увидела его смятения: спиной к нему стояла. Схватил салфетку со стола, замотал кое-как палец, зажал его в кулаке. Но дрожь унять никак не получалось. Такой вдруг впечатлительный стал…

– А Гришу можешь отцом называть, Сашенька. Ему приятно будет. А лучше всего – батей… Он ведь всегда сына хотел… Вот и сынок ему, стало быть, тут как тут…

Она тоже зашмыгала носом – расчувствовалась. В дверях кухни показался Григорий Иванович, спросил удивленно:

– Чего это вы тут? Одна ревет, другой весь в кровище сидит… Подрались, что ли?

– Да ну тебя… – махнула рукой Любовь Сергеевна, оборачиваясь. И захлопотала испуганно: – Ой, Сашенька, сынок, да ты ж порезался! Да сейчас, я быстренько… Надо же йодом обработать… И забинтовать… Ну что ты стоишь, Гриша! Помогай!

Они засуетились над ним так встревоженно, будто и впрямь он ранен был сильно. Хотя и кровь уже течь перестала, и ничего страшного не было. Как ни сопротивлялся, но все же пришлось сдаться – палец ему крепко-накрепко перебинтовали.

– Ну вот… Раненый теперь, значит… – вздохнул Григорий Иванович. – А я хотел тебя на помощь звать – крыльцо подправить. У меня радикулит еще не прошел, а там одна доска совсем сгнила, – не дай бог, кто с крыльца навернется. Теперь уж сам как-нибудь…

– Да все нормально, Григорий Иваныч! То есть… Все нормально, бать… Я смогу… Подумаешь, царапина! Пойдем, бать, покажешь, что надо делать!

Григорий Иванович крякнул одобрительно, кивнул. И проговорил тихо:

– Ну вот, давно бы так… Молодец… Конечно, я теперь батя. А ты мой сын… Пойдем, поработаем…

– …Мать, ты чего сегодня такая хмурая? Случилось что?

Григорий Иванович сел за стол, придвинул к себе тарелку с борщом. Любовь Сергеевна ничего не ответила, только вздохнула тихо.

– Мам… Ну правда, что случилось? – спросила вслед за отцом Наташа, кладя в Сашину тарелку большую ложку сметаны и глядя на него с улыбкой. Знала, что он любит, когда сметаны в борще много.

Они все дружно посмотрели на Любовь Сергеевну, ожидая ответа. Той ничего не оставалось, как озвучить причину беспокойства:

– Да я еще неделю назад в магазин ходила, так видела, как машина Виктора мимо меня проехала. Там они оба были: и Виктор, и Кристина. По-моему, она меня увидела, но сделала вид, что вроде как и не видит… Я тогда еще подумала: ну и ладно, и пусть так… Приехали, и слава богу. Значит, все в порядке у них, скоро Кристина и к нам забежит. Или позвонит хотя бы. С тех пор уже неделя прошла – и ни самой Кристины, ни звонка… Будто нас для нее и нет совсем… Уж третий месяц не видимся…

– Так сама бы ей позвонила! Чего ждать-то? – сердито проговорил Григорий Иванович. – Если уж тебе так надо, и позвонила бы, чего!

– Да звонила я! Она не отвечает. Обидно, почему она так… Ведь знает, что я ее видела…

– Ну, не отвечает, и ладно. И не звони больше! – недовольно рубанул воздух ладонью Григорий Иванович. – Пусть живет как хочет, отныне она мужняя жена – вот пусть муж о ней и беспокоится! А мы и навязываться не будем, раз так!

– Пап, ну зачем ты, не надо… – тихо проговорила Наташа, глянув на отца исподлобья. – Ты же знаешь, какой у нее характер, не обижайся… И какие перепады настроения бывают, тоже знаешь… Она еще позвонит, вот увидишь. Или сама приедет. Не надо ее тропить.

– Ну, запустила свою пластинку, защитница… – махнул рукой Григорий Иванович. – Так с Кристиночкой нельзя да этак нельзя… А с нами, видать, все можно! Мы таковские были, мы все примем!

– Сейчас я ей сама позвоню! – решительно сказала Наташа, вставая из-за стола. – Где же мой телефон-то? Вроде в комнате на столе оставила…

– Да поешь, поешь сначала! Успеется! – с досадой крикнула ей вслед Любовь Сергеевна. – Уж и сказать ничего нельзя, господи! Помчалась тут же! И борщ вон остынет…

Наташа вернулась довольно быстро, села за стол, обвела все лица глазами, загадочно улыбнулась. Любовь Сергеевна не выдержала, спросила нетерпеливо:

– Ну что, ответила она тебе? Все хорошо у нее, да? Ничего плохого не случилось?

– Ответила… Да, мам, все хорошо. Сказала, что в это воскресенье к нам собирается. Одна, без Виктора. А еще она мне сказала… Ой, вы не представляете даже… Такое сказала…

Наташа схватилась за щеки, покачала головой, продолжая загадочно улыбаться. Будто берегла в себе ту новость, которую должна была сообщить, будто не желала с ней расставаться так быстро.

– Господи… Да что такое, Наташ? – нетерпеливо спросила Любовь Сергеевна, снова не выдержав тягучей паузы. – Говори давай, не тяни!

– Да, конечно… Кристина мне объяснила, почему сразу к нам не пришла после отпуска… Оказывается, она в больнице три дня лежала. Только вы не беспокойтесь, все уже хорошо… Просто ей в самолете плохо стало – вот Виктор и перепугался, сразу в больницу отвез. А потом домой… И не разрешал никуда выходить… Она ведь ребеночка ждет, вот в чем дело! Беременная она у нас, радость-то какая, правда? Внук у вас будет, мам, пап! Или внучка…

– Так тем более позвонила бы… – всплеснула руками Любовь Сергеевна. – Я бы к ней в больницу сразу примчалась. А то ведь нельзя так – ни слова не сказать… А с ребеночком все хорошо, Наташ? Отчего ей плохо-то стало?

– Да, с ребенком все хорошо… Это Кристине было плохо. Говорит, токсикоз мучает. А у них такой перелет долгий был, она очень устала… На Вите все время срывается, капризничает. Не до нас ей было, поймите… Не сердитесь на нее, ладно? Тут не сердиться, тут радоваться надо!

– Да уж, радость большая, конечно… – раздумчиво проговорил Григорий Иванович, отодвигая пустую тарелку. – Только убейте меня, а не представляю я нашу Кристину в роли матери, совсем не представляю… Она и сама еще ребенок, да непростой… Ради ребенка ведь жертвовать чем-то надо, от себя отказываться, а разве она это умеет?

– Да ладно, отец! – махнула в сторону мужа ладонью Любовь Сергеевна. – Может, это и к лучшему, что ты! Не каркай давай! Может, она и впрямь образумится, когда ребеночек у нее появится! Остепенится, повзрослеет… Опять же, ответственность, любовь к ребеночку свое дело сделают… Все к лучшему, я думаю! Все к лучшему!

– Ну да! Где наша Кристина и где ответственность? Не знаю, не знаю…

– Да чего загадывать, Гриш? Дай бог, все будет хорошо. Поживем – увидим…

На этом «поживем – увидим» разговор и закончили, и все разбрелись по своим делам. Да и день был будний, и поздно уже было. И спать пора. Завтра всем на работу…

Саша долго не мог уснуть в эту ночь. Удивлялся только: как же быстро пролетели эта два месяца, пока он не видел Кристину… А самое интересное – он ведь совсем не думал о ней. То есть не мучился этими думами, как раньше. Жил себе и жил… Счастливо жил. Можно сказать, наслаждался. Ведь у него был дом… Дом, в котором он был членом семьи. У него были мать и отец. У него была жена, с которой ему хорошо, тепло и уютно. Какое же это счастье, господи… Простая жизнь, простые радости, которые не ценишь, когда все это у тебя есть с рождения. А когда ничего этого нет… И вдруг получается! И оно еще такое свеженькое, это ощущение семьи… И каждое утро просыпаешься с мыслью: «А вдруг приснилось?» Вдруг ничего этого нет? Несколько страшных секунд между явью и сном… И вот они проходят, и можно открыть глаза, и ощутить прилив полноценного и чистого счастья на одном долгом вдохе – я есть! Я счастлив! Как хорошо…

Наташа пошевелилась, подняла голову от подушки, спросила сонно:

– Ты почему не спишь? Я проснулась из-за того, что ты не спишь… Я всегда тебя чувствую… О чем ты думаешь, Саш?

– Да так, ни о чем… Просто мне хорошо… Спи, Наташ. Спи…

Наташа снова уснула – он слышал ее размеренное дыхание рядом. И опять ему подумалось: «Как странно…» Странно, что больше не мучается мыслями о Кристине. Будто она не на Мальдивах с мужем отдыхала, а на другую планету улетела. И вот вернулась… И у нее будет ребенок…

Он замер, будто споткнулся об эту мысль. И понял вдруг, почему не спит. И память тут же услужливо преподнесла ему насмешливый Кристинин голосок: «…Между прочим, он твой, ребенок-то… Да. Ты знай. И можешь за него заранее радоваться – не в этом дерьме будет жить…»

Да, она говорила тогда очень уверенно. Разделяла слова и будто бросала их с размаху в него – не увернуться. «…Поверь мне, женщина всегда знает, от кого залетела. Он твой, не сомневайся. Вите в этом смысле до тебя далеко…»

Его бросило в дрожь – а вдруг это правда?

Нет, нет… Не может этого быть. И что значит – Вите в этом смысле до него далеко? У Вити, между прочим, трое детей… Значит, и четвертый будет, неудивительно.

Да, все так. Пусть Кристина ничего не выдумывает. Не плетет глупых интриг – зачем? Кому они нужны? Да, она еще тогда что-то такое сказала… Надо вспомнить…

И снова память подбросила те самые слова Кристины. Ужасные. Да, сейчас они показались ему просто ужасными, стыдными, неприемлемыми. «…А ты классный! Повезло Наташке, что еще скажешь. Да если бы ты был таким богатым, как Витя… Но ничего, мы с тобой еще возьмем свое, правда? Встретимся, когда я прилечу? Я придумаю, когда и где… Ведь ты же для того вернулся, чтобы со мной рядом быть? Сам так говорил – буду всегда с тобой…»

Да, он так говорил. Он так думал. Совершенно искренне думал. Но сейчас… Сейчас уже все по-другому! И будет все по-другому… И хватит об этом вспоминать, а то опять Наташа проснется. Почувствует его смятение и тревогу. Хватит… Надо спать… Спать… И не думать больше об этом – никогда не думать!

С утра в воскресенье он ушел на рыбалку – хорошо, сосед позвал, Алексей Николаевич, большой приятель Григория Ивановича. Сам же Григорий Иванович пойти не смог: опять радикулит с вечера прихватил. Конечно, и не стоило бы из дому уходить в воскресенье – получалось, вроде как испугался встречи с Кристиной… Ну да ладно. Как получилось, так получилось. Да, может, она еще и передумает и не придет… Да и не его это дело вообще…

Кристина пришла утром в воскресенье. Наташа восхищенно всплеснула руками, увидев ее:

– Ой, какая же ты красивая! Какая загорелая! Выглядишь просто чудесно! И платье новое, модное… И прическа… Да тебя просто не узнать!

– А очки? Ты глянь на мои очки от солнца… – хвастливо улыбнулась Кристина. – Они, между прочим, пятьсот долларов стоят!

– Чего-чего? – переспросила подошедшая к ним Любовь Сергеевна. – Вот эта пластмассовая финтифлюшка – пятьсот долларов? Да ну… Быть такого не может!

– А вот и может! Это же последняя модель! Ты просто не понимаешь в этом ничего, мам! Тем более на островах без таких очков и не обойтись: солнце очень яркое. Витя мне их купил… И это еще не дорого…

– Так пятьсот долларов… Это ж если на рубли перевести… Это ж отцова зарплата за месяц, получается? Правильно я посчитала? – никак не могла перестать удивляться Любовь Сергеевна.

– Мам, ну не говори о том, чего не понимаешь… – отмахнулась от нее Кристина. – Для вас деньги – это одно, а для меня теперь – совсем другое.

И, повернувшись к Наташе, спросила небрежно:

– Правда, загар у меня классный?

– Да, очень красиво… Ты как шоколадка теперь… – с улыбкой согласилась Наташа.

Любовь Сергеевна, однако, не разделила Наташиных восторгов, спросила осторожно:

– А разве можно беременным долго на солнце быть? Вредно ведь, наверное? Куда Витя смотрел? Ведь нельзя!

– Мам, не тупи… – снова сердито отмахнулась Кристина. – Закудахтала – вредно, нельзя… Я сама знаю, что мне можно, а что нельзя, разберусь как-нибудь, ага?

– Ты как опять с матерью разговариваешь? – с досадой спросил Григорий Иванович. – Что значит – раскудахталась? Неужели нормально ответить не можешь?

Кристина промолчала, села на диван, поджав под себя ноги, огляделась вокруг. На лице ее было написано полное пренебрежение ко всем прозвучавшим вопросам. Наконец сказала тихо:

– Господи, и как я тут жила… Прямо избушка на курьих ножках, честное слово…

Любовь Сергеевна с опаской глянула на мужа – видела, как ему все это не нравится. И проговорила с улыбкой:

– Ну, зачем же так-то уж, Кристиночка… Хороший у нас дом, что ты. Не хоромы, да… Но для всех свое место всегда находилось. Лучше расскажи, как отдыхала? Интересно было?

– Хм… Не то слово – интересно… Это совсем другая жизнь, вам и не снилась такая. Виктор яхту снимал, мы в открытое море выходили… Да что я буду рассказывать, вы все равно не поймете.

– А фотографии есть? – тихо спросила Наташа, стараясь не замечать презрительного тона.

– Есть, есть… Потом тебе скину, Наташ. Посмотришь на досуге с молодым мужем… Поздравляю вас, кстати! С меня подарок, я помню! Уже заказала Вите, он купит что-нибудь. Или просто денежку в конверте подарит.

– А где Виктор, почему ты одна? Или он позже приедет?

– Нет, не придет. Он сегодня с детьми встречается. То есть они к нему приедут… Я потому и ушла сегодня из дома, чтобы им не мешать.

– А разве тебе самой не хочется подружиться с детьми?

– Да на фига? – вполне искренне удивилась Кристина. – Нет, я вовсе этого не хочу… Мне его дети вообще по фэншую… У них мать есть, между прочим. Кстати, она сама и просила меня не лезть к детям. Так со мной разговаривала, будто я и впрямь на них претендую! Такая смешная тетка, боже ты мой… Все никак успокоиться не может… Подумаешь, троих родила, прям подвиг великий совершила! Лучше бы за собой больше следила, тогда, может, Витя ее и не разлюбил бы…

– А тебя, стало быть, вечно будет любить, да? – с осторожной насмешливостью спросил Григорий Иванович.

– Конечно… Куда ж он денется? – вполне серьезно ответила Кристина, даже с некоторым удивлением: что за глупый вопрос, мол? И, помолчав, пояснила быстро:

– Да он вообще с меня пылинки сдувает, на руках носит, нарадоваться не может! Покупает мне все, что захочу… Обещал машину купить, кстати…

– Да какая машина, тебе же рожать скоро! – удивленно подняла брови Любовь Сергеевна.

– Еще не скоро… Хотя мне Витя так же говорит… – досадливо поморщилась Кристина, но тут же произнесла бодро: – Но как только рожу – сразу сяду за руль! Я так и сказала Вите: ни днем раньше, ни днем позже!

Любовь Сергеевна вздохнула, глядя на Кристину жалостливо – совсем еще дитя, мол… И Наташа, посмотрев на мать, проговорила осторожно, будто обращаясь к ребенку:

– Ну что ты говоришь, Кристиночка, сама подумай… Какой руль, если ребенок еще маленький будет… Нельзя так, не надо… Ты ж ему нужна будешь, вся, без остатка… Тебе совсем будет не до машины!

– А завидовать надо молча, между прочим! – рассмеялась Кристина, будто Наташа и впрямь сказала что-то очень смешное. – Хотя я понимаю, конечно… Тебе-то такая жизнь не светит от слова совсем… А где твой молодой муж, кстати? Что-то я не вижу его…

– Он на рыбалку ушел.

– Что, один?

– Нет. С соседом, с Алексеем Николаевичем.

– О, уже и с соседями подружился… Шустрый, однако… И что, как вы живете? Пришелся зять к дому, да? Вон, скоро рыбки вам принесет!

Наташа улыбнулась, стараясь не замечать ее насмешливого тона, проговорила довольно:

– Да, и рыбки принесет! Мы с мамой еще с вечера тесто поставили, пироги будем стряпать! Саша ужас как любит пироги с рыбой!

– Фу, пироги… – скривила губы в презрительной гримаске Кристина. – Как я уже отвыкла от всего этого… А что, муж-то любит тебя, Наташ?

– Любит. Очень любит. Я его очень люблю.

– Ну-ну… Я за тебя рада… Молодец, быстренько ты подсуетилась, даже не ожидала от тебя такой прыти, надо же!

Кристина еще хотела что-то сказать, но Наташа ее упредила, глянув в окно:

– О, а вот и Саша вернулся! Довольный такой… Видать, много рыбы наловил…

Кристина кивнула, улыбнулась мыслям. Сказала тихо:

– Ну, иди, стряпай свои пироги… А я пока к себе пойду. Что-то мне прилечь захотелось… Надеюсь, моя комната еще свободна? Ты с молодым мужем где обитаешь?

– Так в моей комнате… А что, тебе плохо?

– Нет, нет, все нормально. Говорю же – просто прилечь хочу…

Лежа на кровати в своей комнате, Кристина прислушивалась к суете в доме, к возгласам Наташи, к довольному бурчанию отца. Усмехнулась: надо же, какое семейное событие – зять рыбки в дом принес… Просто идиллия, ни больше ни меньше! Да если б они только узнали, кого у себя в доме пригрели… Наверняка не до рыбки им было бы! Пойти все рассказать им, что ли? Хотя нет, не надо… Вдруг Витя узнает? С них станется, они Вите все выложат… Они ж такие простые! Нет, пусть они так и не узнают никогда… Пусть это будет их с Сашей тайной. А что, весело же? Когда можно развлекаться их неведением… Пусть, пусть живут в нем, пока время не пришло. Кто ж его знает, как оно все будет дальше…

Она чуть не уснула, отдавшись мыслям. Потом услышала, как Саша прошел в Наташину комнату. Да, это его шаги… Быстро встала с постели, вошла к нему, даже не постучав.

Он обернулся, увидел ее. Улыбнулся, произнес тихо:

– Привет… Как дела? Хорошо отдохнула?

– Хм… И это все, что ты мне можешь сказать? Ты мне не рад, что ли?

– Почему, я рад… Молодец, что пришла. Родители за тебя беспокоились. Ты ведь им не позвонила даже.

– А тебе что за забота? Это ж мои родители, не твои!

– Теперь и мои тоже, выходит.

– А, вон в чем дело… Уже и в родственники записался, да? Понятно теперь, отчего у тебя такой счастливый вид… Неужели так семейная жизнь понравилась!

– Да. Понравилась. А что?

– Да ничего… И про меня, значит, больше не думаешь? Или ты врешь все? Ведь думаешь, правда? Ну же, признайся?

– В чем я должен тебе признаться, не понимаю?

– Да хватит! – вдруг рассердилась Кристина, топнув ногой. – Хватит уже передо мной счастливого молодожена разыгрывать! Да и какой смысл? Я же знаю, что ты женился на Наташке только для того, чтобы со мной рядом быть! Не мог же ты ее полюбить в самом деле! Она же… Она вообще никакая!

– Твоя сестра прекрасна, Кристина. Я ее очень люблю. И прошу тебя, пожалуйста, не говори со мной больше об этом… То есть о том, что было меж нами… Давай забудем, хорошо? По-моему, мы оба теперь счастливы… Зачем ворошить то, что было раньше?

– Ах, вот даже как… А это ничего, что я от тебя беременна? С этим что теперь делать? Тоже забыть? Ну уж нет… От ребенка ты никуда не денешься, мой милый… Захочу – и будешь ему законным отцом. Вот возьму и сегодня же все Вите расскажу! И Наташке тоже! Хочешь? Ведь я могу!

– Ну расскажи…

– А ты не боишься?

– Не боюсь. И хватит меня шантажировать. Тем более это неправда.

– Это правда, Саша. Я знаю, что от тебя забеременела. Именно в ту ночь в Феодосии… И ты зря не боишься. Ты бойся, милый, бойся… Каждое утро просыпайся рядом с Наташкой и бойся… И новоявленных родителей потерять бойся… Представляешь, как они к этой новости отнесутся?

– Да перестань, Кристина. Перестань. Ну почему… Почему ты такая?

– Какая? Ну какая, скажи?

– Почему ты не любишь никого? Доброту не ценишь? Ведь они все любят тебя… Очень любят…

– Ой, только вот этого не надо – любят, как же! Вот в это уж ты не лезь!

– Но почему? Я не понимаю… Они же тебя от детдома спасли! Я знаю, что говорю… Я был там…

– А я их просила такое благодеяние совершать? Или теперь до конца жизни им за это обязана?

– Глупая ты… Господи, какая же ты глупая…

– А ты молчи лучше! Не надо мне проповеди читать! Ты лучше думай, во что вляпался, понял? Не забывай, что я в себе твоего ребенка ношу! Вот ты считаешь, что я сволочь, что родителей и Наташку не люблю… А на самом деле любить обязана… А ты сам разве не такая же сволочь, Саш? Ты подумай только: каково им всем будет узнать, зачем ты вообще тут появился? И что я от тебя беременна. Чем ты лучше меня, скажи? Ведь ты их обманул, выходит. И чем ты лучше меня после этого?

Она не стала дожидаться ответа, повернулась, вышла из комнаты. Он сел на кровать, опустил голову, сильно потер лицо ладонями, будто пощечину получил. И улыбнулся горько – сам виноват, что ж… И поделом ему, наверное. Надо было все сразу Наташе и родителям рассказать… А теперь как расскажешь? Теперь уж поздно…

К обеду Любовь Сергеевна торжественно вынесла из кухни пирог с рыбой. Саша было схватился за нож, чтобы помочь разрезать, но она остановила его испуганно:

– Ты что, сынок, нельзя так! Пирог с рыбой ножом не режут, сынок!

– Сынок? – громко переспросила Кристина, рассмеявшись, и все посмотрели на нее удивленно. – Значит, зять уже и сынком стал, надо же! Выходит, он мне теперь братик? А почему вы моего Витю сынком не называете, интересно? Тоже бы усыновили до кучи…

Григорий Иванович только крякнул, и Любовь Сергеевна махнула быстро рукой в его сторону: молчи… И продолжила тихо поучать Сашу:

– С пирога сначала снимают всю верхнюю корочку, смотри… Ее отдельно едят, а рыбку целиком себе на тарелку кладут… Вот так… Замечательные какие подлещики…

– А под рыбку и водочки не грех выпить, а, мать? – спросил Григорий Иванович. – Нет, не грех… Саш, сынок, принеси там из холодильника…

– Фу, рыбой воняет… Противно… Как вы это едите, не понимаю? Я лучше уйду, пока меня не стошнило… – поднялась из-за стола Кристина. – Лишняя я на вашем празднике жизни, похоже… Пойду Вите позвоню, пусть за мной приедет или такси вызовет! Хотя нет, не буду звонить… Мне пока домой нельзя, там его дети. Лучше в своей комнате перекантуюсь…

Никто ее удерживать не стал. Когда вечером Виктор вез ее домой, она пожаловалась ему сердито:

– Больше вообще к ним не пойду… Бесят страшно! Деревня…

– Эка ты про родителей-то… Нехорошо… – тихо возразил Виктор, покачав головой.

– И ты тоже!.. Ты уж встречайся со своими детьми не дома, а где-нибудь в другом месте, окей? Хотя бы в доме у Маргариты!

– А ты что, совсем меня не ревнуешь, да?

– Еще чего! К бывшей ревновать! Делать мне больше нечего! Тем более она мне не соперница! Ишь, размечтался… Ревновать я его буду, ага…

– Хорошо… Как скажешь… Только не нервничай, тебе нельзя. И со своими тоже… Сама разбирайся. Не хочешь – не езди к ним. Твое дело.

– Да, в этом ты прав. Это мое дело. Мое! И не лезь ко мне больше с советами!

– Хорошо, хорошо… Не буду. Успокойся. Не психуй, нельзя тебе…

– …Наташа, что с тобой? Что случилось, скажи?

Саша стоял в дверях комнаты, испуганно смотрел на жену. Та сидела на кровати, закрыв ладонями лицо, тихо всхлипывала.

Надо бы подойти, но его будто страхом сковало, не мог сделать ни шага. Хотя и впрямь это был страх – неподдельный, жгучий, стыдный. Неужели Кристина что-то сказала Наташе? Но ведь эта давняя история и яйца выеденного не стоит, все уже в прошлом, забыто все! Ну в самом деле, с чего она взяла, что от него забеременела? Хотя… Это надо Кристину знать. Она может все по-своему преподнести, расписать в ярких красках. А Наташа такая доверчивая, такая впечатлительная… Да почему же, почему он ей сам все не рассказал раньше?

Подошел к ней на ватных ногах, сел рядом, обнял за плечи, спросил на ухо:

– Ну что ты, Наташ? Не плачь… Давай лучше поговорим… Я все тебе объясню, Наташ…

Она вдруг отняла руки от лица, спросила удивленно:

– Что ты мне объяснишь, Саш? Не поняла… Это я тебе должна объяснить… Вернее, сказать должна… Только я боюсь говорить, понимаешь? Отчего-то боюсь… Потому что сама не могу поверить… Надо какие-то слова говорить, а я не могу…

Она всхлипнула и снова заплакала, и он услышал вдруг, что в ее плаче нет ничего плохого, и совсем даже наоборот… Будто счастьем в него плеснуло или предощущением счастья. Он ведь давно научился слышать жену, понимать, он чувствовал каждое ее движение, каждую нотку в голосе. И даже плач ее теперь чувствовал…

– Я… Я сегодня у врача была, Саш… Оказывается, я беременна… Представляешь?

Он молча прижал ее к себе, не в силах ничего ответить. Да и что можно было ответить? Сказать, как он счастлив? Но ведь словами этого не передать… Тем более и самому вдруг захотелось заплакать, но ему ведь нельзя плакать, он же мужик… Или все-таки сейчас можно? А что… Будут сидеть, обнявшись, и оба плакать от счастья…

– Почему ты молчишь, Саш? Ты не рад?

– Ну что ты… Что ты говоришь, Наташ… Совсем, что ли, с ума сошла? Я просто слов не могу найти… А еще я тоже боюсь расплакаться… Ты не представляешь даже, что я сейчас чувствую!

– Нет, это ты не представляешь! Как я всегда хотела ребенка – не представляешь! И я правда поверить не могу…

– Ну, все, все, хватит плакать! А вдруг ему это вредно? Перестань, слышишь? Перестань…

В дверь осторожно постучали, и вот уже голос Любови Сергеевны встревоженно зазвучал над их головами:

– Чего это вы, а? Ревете, что ли? Случилось что, говорите? Ну? Да не молчите, иначе у меня сердце сейчас разорвется!

– Скажи ты, Саш… – прошептала ему Наташа на ухо. – Я не могу…

Он поднял взгляд, с улыбкой посмотрел на Любовь Сергеевну, проговорил тихо и торжественно:

– У вас будет внук… А может, внучка… Неважно кто, правда?

Любовь Сергеевна охнула, приложила ладонь к груди, отступила на шаг назад. Но тут же собралась с духом, прокричала громко:

– Отец! Ты где там? Отец! Иди скорее сюда!

Григорий Иванович с разбегу ворвался в комнату, чуть не сшибив стоящую на дороге жену. Спросил испуганно:

– Что? Что случилось? Чего ты блажишь, Любаня?

– А то и случилось, Гриш… Наташка-то наша беременная! Счастье к нам в дом пришло, Гриш! Господи, наконец-то! Уж кому, как не Наташке… Она и с чужими-то детьми как со своими родными возится… Господи, благослови, счастье-то какое, доченька… Радость какая…

– Ну, запричитала! – махнул рукой Григорий Иванович, улыбаясь. – Надо бежать стол накрывать, а она стоит, причитает! Давай, давай, мать, поворачивайся! А я пока в подпол слазаю, магарыч достану. Сашке-то магарыч с нас причитается, понимать должна!

Родители ушли, а они еще долго сидели, обнявшись. Потом Наташа произнесла тихо:

– Пойдем, Саш… Не будем родителей обижать. Они уж давно стол накрыли, наверное. Нас ждут…

Сели за стол, и Григорий Иванович радостно сказал, поднимая рюмку с наливкой:

– Ну, давайте выпьем за счастливую весть! Наташ, и ты себе в рюмку компот налей, что ли, чего так сидишь? И за Сашку давайте выпьем – это он в наш дом счастье принес. За тебя, сынок… За дочку тебе спасибо, счастлива она с тобой… Вот ведь как все получилось, а? И сын у нас теперь есть, и внуки будут!

Любовь Сергеевна вздохнула и вторила ему с улыбкой:

– Да, Гриш, все для нас хорошо повернулось! Удивительно просто! Сразу двое внучат родятся, с разницей в каких-то три месяца. Вместе им веселее будет расти!

– Ну, это как сказать… – пожал плечами Григорий Иванович. – Один-то внук точно при нас будет, а другой… Может, у того, у другого, свои няньки будут. Это уж как Виктор решит… Это ж сейчас модно, чтоб не матери, а няньки ребенка растили. Боюсь, и не увидим мы внука…

– Да не говори так, Гриш! Чего заранее загадывать-то? – рассердилась Любовь Сергеевна.

– Да я не загадываю, я ж по факту рассуждаю! Ясно же, что Кристина не хочет у нас бывать. Вон уже месяц глаз не кажет. Даже не знаем, что у нее да как…

– Все у нее хорошо, пап! – бодро проговорила Наташа. – Если не считать того, что токсикоз замучил. Я недавно говорила с ней по телефону – все хорошо…

– Ну и слава богу, что ж! Слава богу… Теперь будем внуков ждать! Дожили до счастливых дней…

Виктор сидел за столом, нахмурив брови и уперев подбородок в ладонь. На Кристину не смотрел, но лицо его выражало тихую смиренную усталость. Лишь изредка подрагивали желваки на скулах, что означало одно – это смирение не безгранично. А голос Кристины будто всходил вверх по спирали – чем выше, тем истеричнее.

– Я больше не могу, не могу! Ты понимаешь это или нет? Не могу! Давай поедем в роддом, пусть мне делают кесарево! Мне неудобно так, мне плохо! Я спать не могу, я сидеть не могу, я стоять не могу… Да если б я знала, что все это так будет… Ну что ты все время молчишь, Вить?! Ты не слышишь, что я тебе говорю? Мне надоело! Я больше не хочу! Пусть его из меня срочно достанут!

– Я слышу, солнышко, слышу… Успокойся, маленькая моя… Надо еще немного потерпеть, надо… Это ведь у всех так, понимаешь? Всем бывает неудобно и плохо! Все терпят, и ты потерпи!

– Да откуда ты знаешь? Ты сам рожал, что ли?

– Я знаю, солнышко. Не забывай, что у меня трое детей от первого брака.

– И что? Надо обязательно мне об этом напомнить, вот прямо сейчас? Когда мне и без того плохо? Отвези меня в роддом, пусть все уже кончится! Он ведь большой уже! Я не могу больше, не могу!

– Нельзя, солнышко… Все само собой должно получиться. Как у всех. Врач говорит, беременность протекает нормально. Сама родишь. Потерпи, уже недолго осталось. Пусть наш сынок родится здоровеньким.

– Ага, сама… Ты только о ребенке беспокоишься, а на меня тебе наплевать, да? Не жалко, что я мучаюсь? И вообще, я боюсь… А вдруг схватки начнутся, и тебя дома не будет?

– Так Света, домработница, всегда с тобой… Она и скорую вызовет, и мне позвонит. Но если тебе страшно, давай я с врачом поговорю? Тебя в отдельную палату положат на сохранение…

– Нет, я так не хочу. А вдруг еще не скоро? И что я в этой отдельной палате делать буду? С ума сходить?

– Ну, ты и дома так же с ума сходишь… Хоть психиатра тебе вызывай…

– Что? Что ты сказал?

– Извини, я пошутил. Успокойся, пожалуйста, не надо нервничать. Лучше съешь что-нибудь. Яблочко хочешь? Давай я тебе его от шкурки почищу? Или Света морковки натрет?

– Да иди ты со своим яблочком знаешь куда? А с морковкой – еще подальше! И вообще… Я просила тебя няньку начать искать для ребенка… Или как ее там? Гувернантку… Уже нашел кого-нибудь?

– Но ведь рано еще, что ты… Тебе еще родить надо… Потом кормить…

– А вот это уж нет! И не мечтай даже! Я грудью кормить не буду, она мне еще пригодится, между прочим! Я знаю, какая потом будет грудь, если кормить!

– А как же тогда? – сердито спросил Виктор. – Что ты такое говоришь? Как это – не буду?

– Как, как… Не знаю я как! Придумай что-нибудь. Эту найди эту, как ее… кормилицу!

– О господи, Кристина… Я скоро с ума с тобой сойду… Мое терпение тоже не беспредельно, между прочим! Хватит мне детский сад устраивать – не хочу да не буду! Это ведь и мой сын, между прочим! И я хочу, чтобы он родился здоровым, чтобы у него нормальная материнская титька была, чтобы все у него было самое лучшее! Понимаешь ты это или нет? И хватит уже издеваться надо мной и над моим сыном, в конце-то концов! Хватит!

Наверное, Кристина услышала в его голосе что-то опасное для себя. Замолчала. Сидела в кресле, накуксившись. И даже всхлипнула тихо, но так, чтобы Виктор услышал.

Но он уже и сам испугался внезапного гнева и проговорил виновато:

– Ладно, прости меня, малыш… Я же все понимаю, что ты… Молодая ты еще, не доросла до настоящего материнства. Может, потом в тебе все проснется, когда родишь… Когда ребенка возьмешь на руки… Ведь проснется же, правда?

– Да откуда я знаю? Я сейчас вообще ни о чем думать не могу. Мне плохо, мне неудобно, меня раздражает все!

– А ты посмотри на сестру, на Наташу… Она ведь тоже ребенка ждет. И ей тоже неудобно и трудно, но посмотри, какая она счастливая! Как она светится вся от счастья! Будто не ходит по земле, а летает!

– Ну, во-первых, у нее срок еще небольшой. Во-вторых, она же дурочка, потому и летает! И счастлива, потому что блаженная! А я не такая! Я нормальная! И отстань от меня, пожалуйста! Я лучше спать пойду… Так устала с тобой разговаривать! Я тебе одно говорю, а ты все свое талдычишь – ребенок, ребенок… Все для ребенка… А я что, и не человек теперь, да? Я только контейнер для твоего ребенка? И не говори мне больше ничего, отстань…

Схватки у Кристины начались ночью. Виктор отвез ее в роддом, но домой не уехал. Сидел в приемном покое на стульчике, ждал, волновался. И ругал себя последними словами: надо было помягче быть, она ж сама еще ребенок… Ей страшно, это понятно. Еще и на мысли крамольной себя поймал: никогда он так не волновался за Маргариту, ни разу! Хотя отвозил бывшую жену в роддом три раза. Выходит, и впрямь не очень ее любил? А Кристина для него – это уже другое. Хоть она и веревки из него вьет. И может, не любит… А он… Он просто с ума от любви сходит, как мальчишка! И от того, что сын у него скоро родится, сердце так и трепещет! Хотя если, опять же, вспомнить… Такого трепета точно не было, когда первый сын родился. Даже стыдно это осознавать, но что делать, если все именно так.

Наверное, со стороны он очень смешно выглядит. Как приговоренный к этому трепету. Или как недавно его мать сказала: «Ну и вляпался же ты, сынок… По самые уши вляпался. Сам себя наказал. И не раз еще пожалеешь об этом…»

Да, все так. Может, и пожалеет. Но сейчас… Сейчас-то все что угодно может отдать, чтобы с его девочкой ничего страшного не случилось! Она так боялась, бедняжка! А вдруг что-то… Не дай бог!

И в сотый раз подходил к столику дежурной и спрашивал, есть ли новости, пока она не погнала его сердито:

– Шли бы вы уже домой, мужчина, смотреть на вас больно! Вы чего так волнуетесь? Просто лица на вас нет! Она вам кто? Дочка, что ли? Так лучше бы за ней смотрели тогда, чтобы в подоле не принесла!

– Да вы… Да как вы смеете… Да я сейчас все ваше заведение разнесу к чертовой матери!

– Ага, давайте… Вместе с дочкой и разнесите… И с приплодом заодно… Чего так рассердились-то, а? Или я обидела вас чем?

– Да! Обидели!

– А… Я поняла, кажется. Это не дочка рожает, да? Жена, что ли? Ладно, остыньте… Сейчас сама в родовую поднимусь, узнаю…

Вернулась дежурная быстро, сообщила ему деловито:

– Как раз только-только и разрешилась… Сын у вас, поздравляю. Крепенький такой, здоровенький. Вес – три пятьсот, рост пятьдесят пять. Можете идти праздновать, вон утро уже. Идите, идите, примелькались уже тут… Вас много таких, а я одна в ночную смену…

Виктор кивнул, зачем-то схватил у женщины руку, встряхнул сильно. Похлопал себя по карманам, нашел пару тысячных бумажек, протянул ей. Та оглянулась воровато и взяла, и они тут же исчезли, будто и не было.

Потом шел к машине, как пьяный. Сел за руль и понял: не может ехать, сил нет. Надо посидеть немного, пусть радостное потрясение уляжется, сердце успокоится, душа встанет на место. Все хорошо, все хорошо… Сын у него родился! От любимой! Вот счастье!

Счастья было так много, что понял: надо его разделить с кем-то. Матери звонить бесполезно – не поймет… Еще скажет что-нибудь обидное – мол, мне внуков от твоего первого брака вполне хватает. А вот родителям Кристины надо обязательно позвонить, они точно его радость разделят! И лучше матери позвонить… Отец как-то не очень к нему расположен, странный такой мужик.

Нашел в телефоне нужный номер, кликнул. Тут же услышал тревожный голос Любови Сергеевны:

– Что случилось, Виктор? Что-то с Кристиной? Да говори уже, не молчи…

– А я не молчу, Любовь Сергеевна! Я вас поздравляю! Я вас очень даже сильно поздравляю, потому что у вас внук родился! Крепкий, здоровый! Вес – три пятьсот! Так что скоро праздновать это событие будем! Вот заберу Кристиночку из роддома – и пожалуйте все к нам домой… Тем более вы у нас так ни разу и не были! Теперь уж не отвертитесь, закатим пир горой!

– Ой, Витя, спасибо тебе за такие новости… Спасибо… Пойду своих обрадую, пока на работу не ушли! Спасибо… А прийти-то к ней можно? Или не пустят?

– Не, не пустят. Там карантин. Только если в окно ее можно будет увидеть. И внука в окно покажет – я отдельную палату оплатил, чтобы Кристина вместе с сыном сразу была… Палата хорошая, комфортная. И нянечка отдельная при ней все время будет. Вы на этот счет не беспокойтесь. Я все оплатил…

– Хорошо, хорошо, Вить… Спасибо… Я сегодня же приду… А у какого окошка Кристиночку кликать?

– Второй этаж, третье окно слева. Но лучше завтра приходите, сегодня она вряд ли встать сможет…

– Да, я поняла… Мы и сегодня, и завтра придем… И я, и Гриша… И Наташа с Сашей…

Любовь Сергеевна уже видела, что родные окружили ее, ждут конца разговора. И, отключившись, проговорила торжественно:

– Да, да! Кристиночка родила только что! Хороший мальчик, вес – три пятьсот! Наверное, ее в палату уже перевели… Я сегодня схожу и узнаю… Кликну ее в окошко. Может, подойдет?

– Ой, и я бы пошла, но сегодня никак… – огорченно проговорила Наташа. – Сегодня я весь день работаю, с утра до вечера, сменщицу подменяю. Завтра только смогу…

– Да как это – сменщицу подменяешь? Не стыдно ей, сменщице-то? Тяжело ведь тебе при детях весь день!

– Мне не тяжело, мам. Мне в радость. Ты же знаешь.

– Да уж знаю, что с тобой сделаешь… – вздохнула Любовь Сергеевна. – Ты в этом смысле шибко уж добросовестная, таких сейчас и днем с огнем не сыскать. Ладно, завтра вместе с Сашей пойдете… Тем более завтра уже суббота, выходной, стало быть.

Утром в субботу Наташа с Сашей стояли под окном роддома. Саша нашел маленький камушек, бросил в стекло. Кристина тут же появилась в окне, улыбнулась, помахала им рукой. Открыла створку, выглянула наружу.

– Как ты, Кристиночка? – живо спросила Наташа. – Все хорошо? Вижу, улыбаешься…

– Да, все нормально! Хотите, ребенка покажу? Он такой смешной… Спит все время… Может, увидите, на кого похож? Витя говорит – на него… А мне кажется, что нет… Совсем нет…

Сказала – и скрылась тут же. А Саша застыл в напряжении. Понял, что хотела сказать Кристина. Именно ему сказать. Мол, не думай, что я забыла… Не думай…

Но тут же тряхнул головой, будто дурной сон отогнал. Кристина тем временем поднесла к окну ребенка, и Наташа всплеснула руками, ахнула восторженно. И проговорила тут же испуганно:

– Держи его крепче, Кристин… И головку на локоть положи, повыше, вот так… Ему же неудобно…

Кристина только рассмеялась звонко:

– Ну, ты даешь, Наташка! Так меня жизни учишь, будто сама пятерых родила! Нормально я его держу, не волнуйся! Лучше скажи – на кого похож?

– Да разве отсюда увидишь, ты что? К тому же он такой маленький еще, ничего пока не понятно… Да и вообще… Какая разница, на кого он будет похож? Разве это так важно? Да хоть на кого…

Кристина снова рассмеялась, унесла от окна ребенка. Потом вернулась, проговорила быстро:

– Ну все, идите, не стойте тут… Меня на процедуры зовут… Идите!

Они послушно пошли по аллейке к выходу. Наташа спросила вдруг тихо:

– Что с тобой, Саш? Почему так напряжен был? Это же наш племянник, братик нашего малыша… И такой хорошенький, прелесть просто! Ты чего так испугался, Саш?

– Да нет, что ты… Тебе показалось.

– Да? Ну ладно… А пойдем в детский магазин, купим что-нибудь для малыша? Я как раз вчера зарплату получила! Хотя с обновками на Кристину не угодишь… Но мы все равно что-нибудь купим! Приятно же! И хочется! Пойдем…

Через неделю Кристину встречали из роддома. Витя все организовал очень красиво, получился маленький праздник – с цветами, с надутыми шарами, с музыкой, с шампанским. По лицу Кристины было видно, что все это ей очень нравится, она даже пританцовывала под музыку слегка. Витя принял из ее рук ребенка, расплылся в счастливой улыбке, проговорил громко:

– Мой сын, мой! Никита Викторович Коростелев! Прошу любить и жаловать, дорогие родственники! А теперь все садимся по машинам – и к нам домой! Будем событие отмечать! Места в машинах на всех должно хватить, надеюсь!

– Может, мы не поедем, Наташ? – тихо спросил Саша. – И без нас народу уже много…

– Да почему? Давай поедем… Мне так хочется племянника на руках подержать! Вон как раз и места свободные есть… Садись, поедем!

Ему ничего не оставалось, как согласиться. Было видно, что Григорий Иванович тоже не горит желанием ехать, но и ему никуда не деться, тоже сел в машину. И молчал потом всю дорогу, насупившись, пока Любовь Сергеевна не ткнула его локтем в бок:

– Давай не куксись, отец, чего ты! Нехорошо! Виктор со всем почтением к нам… А ты…

Но и она несколько потерялась, когда вошли в дом. Робко оглядывала огромную гостиную с красивыми белыми диванами, с камином. Домработница к их приезду расстаралась – в столовой их ждал щедро накрытый стол. Кристина принялась пояснять горделиво:

– А на втором этаже у нас еще три спальни, детская и бильярдная комната! И моя гардеробная! И Витин кабинет! А в цоколе сауна и бассейн, и тренажерный зал для меня и Вити! А во дворе – вы видели, да? Витя уже детскую площадку оборудовал! Хотя когда она еще пригодится…

– Да уж, дорого-богато… – чуть насмешливо проговорил Григорий Иванович, осторожно ступая по гладким плиткам пола. – Только интересно, зачем вам три спальни? По очереди в них спите, что ли?

– Да, вот так я живу! – гордо ответила Кристина, усмехнувшись. – Мне и три спальни не лишние! И гардеробная тоже не лишняя, и вы даже представить себе не можете, сколько у меня новых шмоток! Правда, я носить ничего не могла… Но это уже мелочи! Сейчас все буду носить!

Григорий Иванович не ответил, только отвел глаза в сторону и вздохнул. Кристина же расценила этот его вздох по-своему:

– А вы что думали, я по-другому живу? Да, представьте себе, некоторые вот так живут! Лучше бы порадовались за меня, чем глупые вопросы задавать!

– Да мы радуемся, Кристиночка, радуемся… – быстро проговорила Любовь Сергеевна, с упреком глянув на Григория Ивановича. – Пусть у тебя все будет хорошо, что ты…

Наташа их разговоров не слышала. Приняв из рук Вити племянника, расхаживала по гостиной с улыбкой, бормотала что-то. Домработница Света предложила ей тихо:

– Давайте я ребенка в детскую унесу? Он же все равно спит…

– Нет, нет… А вдруг он проснется и заплачет? А мы не услышим! – испуганно возразила Наташа. – Нет, пусть лучше с нами будет…

– Ну, тогда в гостиной в коляске пусть спит, – покладисто предложила Света. – Мы из столовой услышим, если проснется. Давайте его мне…

– Нет-нет, я сама! Я сама его уложу…

И пока сидели за столом, Наташа чутко прислушивалась и оглядывалась на коляску. И будто не обращала внимания, о чем говорят за столом, только автоматически поднимала бокал, когда звучал очередной тост. Поднимала, улыбалась и ставила его обратно. И снова прислушивалась…

Когда все поздравления уже прозвучали, Кристина деловито спросила Виктора:

– Ты уже нашел для ребенка няньку? Когда она придет? Сегодня? Завтра?

– Нет, еще не нашел, – благодушно ответил Виктор. – Да успеется еще с нянькой, что ты…

– То есть как это – успеется? Я не поняла… Ты же мне обещал, что будет нянька! – на высокой ноте проговорила Кристина.

– Обещал, значит, будет! Он же еще такой маленький, ему мамка нужна, а не нянька!

– Но ты обещал! – уже истерично сказала Кристина. – Я что, должна теперь только при нем быть? Мне же себя еще в порядок привести надо! Спортом заняться, в конце концов! Я не собираюсь превращаться в рыхлую клушу с отвисшим животом! И мне надоело все время дома сидеть, я уже выйти хочу куда-нибудь! Новое платье надеть, в конце концов! Ты сам обещал, а теперь на меня же и злишься!

– Кристина, давай потом… Не сейчас… – мгновенно позеленев, тихо проговорил Виктор. – Давай не при гостях…

– Нет, сейчас! Какая мне разница, гости, не гости! Да и какие они гости!

– А я сказал, перестань! – хлопнул по столу ладонью Виктор.

От шума проснулся малыш, и Наташа тут же подскочила с места, неуклюже потопала к нему. Взяла на руки, покачала, пока он не успокоился, и положила в коляску. Вернувшись к столу, глянула на Виктора, проговорила виновато:

– Да вы не сердитесь, пожалуйста… Это у нее послеродовая депрессия, это пройдет… Все будет хорошо, вот увидите… У всех так бывает, говорят! Сначала нервничают, а потом все проходит.

Виктор кивнул ей благодарно, но промолчал. И за столом воцарилась неловкая тишина, все сидели, опустив головы. Только Кристина смотрела прямо перед собой, сузив глаза. Потом подскочила, умчалась наверх, и было слышно, как она сердито стучит каблуками домашних туфель по лестнице. Когда шаги стихли, Любовь Сергеевна проговорила тихо:

– Да, Наташа правильно говорит, Вить… Это пройдет у нее со временем. Она ж теперь мать… И ты учти, что она еще не до конца повзрослела, еще сама ребенок почти. Ничего, все будет хорошо, Вить! Не расстраивайся!

– Ладно, разберемся! – резко ответил Виктор, хватая в ладонь бутылку с виски. И, наливая всем в рюмки, проговорил довольно спокойно: – Давайте лучше за моего сына еще раз выпьем! Чтобы здоровым и крепким рос! И умным! И слава богу, что у него отец есть! Я его в обиду не дам…

– Да… Давайте за нашего Никитку! – поддержала его Любовь Сергеевна. – Хорошее имя, ласковое. И Никита Викторович – звучит! Пусть растет нам на радость! Скоро и братец у него народится, дай бог… И спасибо тебе за хлеб-соль, Витя, да только нам домой ехать пора…

А через три месяца Любовь Сергеевна снова говорила с Виктором, уже отчаявшись от его почти каждодневных звонков:

– Ну как, как я могу на нее повлиять, Вить? Я и раньше-то не шибко могла влиять, а уж теперь-то и подавно… Сам же знаешь, какой у нее характер!

Она беспомощно взглянула на Наташу, держа телефон возле уха. Моргнула растерянно и заговорила снова:

– Сам же знаешь, она молодая еще, Вить… Какая из нее мать? Да, да, я все понимаю… Очень понимаю тебя… Хорошо, я с ней поговорю. Я постараюсь, Витя…

Наконец нажала на кнопку отбоя, вздохнула, замолчала тяжело. Григорий Иванович и Наташа смотрели на нее в ожидании, не решаясь ни о чем спрашивать. Да и без того было ясно: Кристина опять чудит…

– Ну зачем он мне-то звонит, что я могу сделать? – в отчаянии спросила Любовь Сергеевна и снова вздохнула.

– Что она опять натворила, расскажи хоть? – спросил Григорий Иванович осторожно.

– Да не то чтобы натворила, просто Витя меня спрашивает – отчего, мол, в ней никак материнский инстинкт не проснется. Еще, знаешь, с упреком спрашивает… Будто это вещь какая – материнский инстинкт. Будто мы должны были купить его в магазине да в Кристинино нутро вложить вовремя. Или в приданое его приспособить. А если не купили да не вложили – то и виноваты, стало быть. Не будешь же ему всю подноготную рассказывать, правда? Какая родная мать у Кристины была, что яблоко от яблони недалеко падает… Мы и сами с Кристиной столько всего приняли – не рассказать…

– Да, мам. Не надо ему ничего рассказывать, – тихо проговорила Наташа. – Тем более он и сам все знает, наверное. Лучше я завтра пойду к Кристине, поговорю…

– Да куда ты пойдешь, сиди уж! Тебе рожать вот-вот приспичит, дома сиди! А вдруг срочно прихватит?

– А я вместе с Сашей пойду… Ему завтра опять во вторую смену – вот утром и пойдем.

– Да не надо. Лучше Сашу в наши дела не впутывать. Живете с ним душа в душу – и слава богу.

– А что конкретно она учудила, я так и не понял? – спросил Григорий Иванович, отодвигая пустую тарелку и кладя локти на стол.

– Да много чего… Ребенка грудью кормить отказалась, на няньку наорала так, что та сбежала и не приходит больше, домработница тоже грозится уволиться.

– Так что же, они малыша смесью кормят? Такого маленького? – в ужасе спросила Наташа.

– Да нет… Витя подсуетился, где-то нашел женщину, у которой молока много. Витин водитель привозит ее в дом, потом обратно увозит. Молодец, чего уж… Старается мужик, из штанов выпрыгивает… Но все равно ведь нервы-то у него не купленные, правда? Еще и непонятно ему – как же так, почему… Говорит, его первая жена тоже совсем молоденькой первого ребеночка родила, еще и девятнадцати не исполнилось, но матерью была сумасшедшей, с рук первенца не спускала! Вот ему и странно, почему с Кристиной все не так…

– Ну так и жил бы со своей первой и радовался потихоньку! – развел в стороны ладони Григорий Иванович. – А то ишь… Обратно молоденькую захотел! Видать, он тот еще ходок по молоденьким! Да только ошибся малость – новая молодуха с норовом оказалась. И поделом ему! Видели очи, шо куповалы! Пусть терпит, сам того захотел!

– Да что попусту рассуждать, Гриш? Лучше скажи – что мне делать? Как мне с Кристиной говорить, а? Я ж Виктору обещала…

– Если обещала, так и поговори… И не надо туда ходить, лучше позвони.

– Так я звоню, она сразу сбрасывает…

– Да, и мои звонки тоже сбрасывает… – задумчиво подтвердила Наташа. – Придется мне все же пойти к ней…

– А может, Саша один сходит? – вдруг предложил Григорий Иванович. – А что? Может, нас ни в грош не ставит, так хоть его послушает, а?

– Да ну тебя, Гриш! – недовольно махнула рукой Любовь Сергеевна. – Я ж сказала уже, нечего сюда Сашу впутывать! У него своей заботы хватает – вон Наташа вот-вот родит!

За разговором они не услышали, как в дом вошел Саша, заглянул в кухонный проем:

– Добрый вечер… О чем это вы, не понял? Куда мне надо сходить?

Все развернулись к нему, не зная, что ответить. И в этот момент Наташа прошептала испуганно, схватившись за живот:

– Ой, мамочки… Больно… Кажется, началось…

– Как – началось? – резво подскочила со стула Любовь Сергеевна и сильно тряхнула за плечо Григория Ивановича: – Что ты сидишь, не слышишь, что ли? Началось!

Саша тоже испугался: стоял столбом, смотрел на жену. Уж сколько готовился, сколько ждал – а все равно испугался.

А потом все забегали разом, засуетились бестолково.

– Надо скорую вызывать, быстрее! – командовала Любовь Сергеевна, хватаясь за телефон.

– Да ну, когда она еще приедет, твоя скорая! Не дождешься ее! – сердился Григорий Иванович. – Сашка, беги к соседу, к Валере, пусть машину заводит, он мне обещал Наташку в роддом везти, если что! Эх, моя ласточка старенькая не на ходу, вчера поломалась, зараза… Ладно, не беги, я ему сейчас позвоню – так быстрее будет!

Сосед Валера отозвался сразу, и вскоре его добротный джип остановился у ворот, принял в свое нутро Сашу с Наташей. Машина отъехала и скрылась за поворотом, а Любовь Сергеевна и Григорий Иванович долго еще стояли посреди дороги, не в силах сдвинуться с места.

– Надо было мне с ними поехать, чего сплоховала-то… – тихо произнесла Любовь Сергеевна и вздохнула. – Вдруг Саша один не управится…

– Чего он не управится-то? Не ему же рожать… Не нагнетай, Любаша, все хорошо будет. Не нагнетай! Пойдем домой…

Дома обнаружили, что Саша впопыхах сборов забыл телефон. Расстроились оба.

– И как мы теперь узнаем чего? А вдруг не доедут? Или машина по дороге сломается? – причитала Любовь Сергеевна.

– Да чего она вдруг сломается? Это же джип! Вот если бы на моей ласточке в роддом рванули… Всякое бы могло быть… Да я чуть позже Валере позвоню, узнаю, как он их довез, не переживай!

Спустя время Валера сам позвонил – отчитался по всем статьям. Наташу приняли, все хорошо. Саша обратно с ним не поехал – остался в приемном покое ждать. Как Валера его ни уговаривал домой ехать – все равно не уговорил. Еще и посмеялся – повезло вам, мол, с зятем, шибко уж за Наташку переживательный! Аж трясется весь от нервного напряжения! Повезло, добрый мужик… Теперь новостей от него ждите.

Дежурная в роддоме тоже уговаривала Сашу идти домой. Теми самыми фразами уговаривала, которые произносила бог весть сколько раз нервным мужьям рожениц. Даже сама над собой иногда подсмеивалась: насобачилась уже, даже интонация голоса не меняется. Но в этот раз мужик оказался особенно нервным. Вопросов не задавал, не суетился, сидел на стуле, уставившись в одну точку. Испугалась даже – как бы в обморок не грохнулся. Вон бледный какой! Видать, шибко боится… И потому обратилась к нему предельно ласково:

– Да уж не переживайте вы так… Все будет хорошо, поверьте. Я это сразу увидела, как глянула на вашу роженицу. У меня глаз-алмаз, не первый год тут сижу. Родит так, будто из пушки ядрышко вылетит! А вы бы лучше домой шли, а? Уж ночь на дворе… А утром проснетесь и позвоните…

– Нет, я не уйду. Я здесь останусь. Не гоните меня, пожалуйста.

– Да я не гоню… Только зачем зря сидеть-то? Она ж от этого быстрее не родит, правда? А вы тут нервничаете, здоровье себе портите. Оно ведь еще вам пригодится, здоровье-то! Отцом скоро будете! Вы первый раз рожаете, что ль?

– Да. Первый.

– Ну, понятно… Когда отцы за вторым приходят, уже поспокойнее себя ведут. Идите, идите домой… Вдруг в обморок еще грохнетесь – придется вам скорую вызывать…

– Я не грохнусь. Обещаю.

– Ну, если бы все могли своими нервами руководить, никто бы тогда ничем не болел. И вам болеть не надо. Вам надо быть сильным, здоровым. Ребенка растить, жену любить…

Ее монотонный голос действовал на него успокаивающе, и Саша даже почувствовал, как начало клонить в сон. А голос все звучал и звучал…

– Все равно раньше утра ничего не узнаете, так чего зря сидеть? Давайте я вам такси вызову? Автобусы уже точно не ходят. Дома, среди своих, и переживать легче будет. Кто у вас дома-то?

– Мама… Отец…

– Ну, вот и хорошо! Я уже такси вызываю! Езжайте к матери да отцу, езжайте! Вон и сообщение уже пришло, такси скоро будет…

– Да, спасибо… Спасибо вам…

– Да за что?

– За участие. Вы очень добрая женщина, спасибо.

– И вам спасибо на добром слове…

Когда «нервный муж» ушел, дежурная вздохнула тихо: какой парень хороший… И жену любит, видать. Повезло ей…

Остаток ночи Саша не спал, колобродил по дому. Звонил в роддом каждые полчаса – никто не брал трубку. Из спальни выглянул сонный Григорий Иванович, проговорил строго:

– Да успокойся ты, Сашка! Родит она, никуда не денется! Иди лучше вздремни!

– Я не могу, бать… Ну скажи, почему они на звонки не отвечают? Что им, трудно?

– Так ночь еще… Ночью-то, видать, народу там немного, и к телефону подойти некому. Утром позвонишь да все узнаешь. Или, думаешь, мы с матерью не нервничаем, что ли? Еще как нервничаем… Мать валерьянки напилась, а я терпеть не могу эту валерьянку, мне бы чего покрепче. Выпил бы, да, боюсь, мать унюхает. А может, ты выпьешь, а?

– Чего? Валерьянки?

– Да не… Покрепче чего-нибудь. Принести?

– Нет, не буду. Спасибо.

– Тогда иди спать, не блыкай по дому зазря! Иди спать, говорю!

– Ладно, бать… Сейчас пойду… Еще раз позвоню только…

Он так и уснул с телефоном, сидя за кухонным столом и сложив голову на руки. Проснулся, когда Григорий Иванович слегка потряс его за плечо:

– Вставай, Сашка! Ты все на свете проспал! Поздравляю тебя, отец! Сын у тебя родился!

– Откуда вы знаете? – переспросил совсем по-дурацки, тараща глаза спросонья.

– Да оттуда и знаем… Любаня уж сама дозвонилась, сказали ей… Все хорошо прошло, Наташка жива и здорова, и сынок у тебя тоже крепенький, аж на три девятьсот потянул! Богатырь! Давай с радости выпьем, что ли? Где-то у меня от Любани чуток припрятано…

– Я тебе дам припрятано! – вошла на кухню Любовь Сергеевна, грозя пальцем. – Еще не хватало, чтобы ты по дому выпивку от меня прятал, как алкоголик!

– Ну ладно, Люб… Не сердись… И вовсе я не прятал, вот она, в холодильнике… Да и какая это выпивка, Любань? Так, наливочка безобидная. Тем более повод у нас! Внук родился, как не отметить-то? И Сашке вон нервный стресс снять…

– Ладно, тогда уж и мне налейте… Радость-то какая, господи! Внук родился… Как назовете-то, Саш? Решили уже?

– Да, мам… Мы с Наташей сразу договорились: если девочка будет, то Зоей назовем, а если мальчик, то пусть будет Павел…

– Ну, Зоя, это понятно… Ты говорил, так сестру твою зовут. А Павел почему?

– Да так одного хорошего дядьку звали, который к нам в детдом приходил. Павел Петрович… Он просто так приходил каждый день. Никто его не просил, не заставлял… Добрый такой дядька, мы его в шутку папаней называли. Уважали… Любили даже… А потом он заболел и умер. Вот горе-то у нас было, представляете? Мы долго его вспоминали потом…

– А что, мне нравится! Хорошее имя! – одобрила Любовь Сергеевна. – Павлик, Паша, Павлуша… Павел Александрович… Звучит, верно?

– И мне нравится! Сразу столько мужиков в семью прибыло! – тихо засмеялся Григорий Иванович. – А то я все один да один с бабами… А теперь у нас и Сашка есть, и Павлик, и Никитка… Живем, мужики! Живем…

Все втроем дружно улыбнулись и замолчали, словно не хотели больше словами, пусть и самыми добрыми, разрушать эту благословенную минуту. И в тишине услышали, как хлопнула входная дверь и недовольный женский голос произнес громко:

– Есть кто дома?

– Ой… Кто это? – испуганно спросила Любовь Сергеевна. – Вроде не ждем никого…

А гостья уже появилась в кухонном проеме, смотрела на них так, будто приценивалась. И, видимо, уже заранее определила для себя эту оценку – довольно низкую. Да и лицо ее выражало полнейшее к ним презрение, такое выпуклое, что казалось, его можно было потрогать руками. Незнакомка обвела взглядом кухоньку, хмыкнула надменно, элегантным жестом поправила шляпку, произнесла тихо:

– Да уж, не Версаль… Но я и ожидала что-то в этом роде, да…

Любовь Сергеевна опомнилась первой, проговорила осторожно:

– Здравствуйте… А вы кто? Почему вы…

– Меня зовут Алла Владимировна Коростелева, – не дала ей договорить женщина. – Я мать Виктора, вашего, так сказать… зятя. Хотя у меня язык не поворачивается своего сына так назвать! Вы извините, что я так рано… Просто боялась вас дома не застать. И если бы не назревшая необходимость, я бы к вам сюда не пришла, так что уж не взыщите!

– А… какая необходимость? – снова встрепенулась вопросом Любовь Сергеевна. – С Виктором случилось что-то? Или с Кристиной?

– Нет, с моим сыном все в порядке. В относительном, конечно, порядке… Я, собственно, о вашей дочери с вами поговорить пришла. Надеюсь, вы разрешите мне пройти?

– Да, да… Проходите, конечно… Садитесь…

Любовь Сергеевна гостеприимно указала на свободный стул, спросила услужливо:

– Может, чаю хотите?

– Нет, не надо ничего. Я ненадолго. Я просто поговорить хочу… Да и посмотреть хотелось, как живут мои, так сказать, родственники. Хотя какие ж мы родственники! Мы даже не знакомы! Я и на свадьбе у сына не была, потому что сразу была против этого глупого брака! И до сих пор не понимаю, как ваша никчемная, ужасная и развратная дочь могла так задурить ему голову!

– Ну вы это… Уж не надо так про Кристину… – обиженно проговорил Григорий Иванович, растерянно моргнув. – Виктор сам так решил, никто его на поводу не тянул. Да мы и сами не шибко хотели, не пара он ей!

Гостья хмыкнула, ничего не ответила. Потом дотянулась кончиками пальцев до стоящей на столе бутылки с наливкой, проговорила насмешливо:

– Да уж… Видно, что вы пьющая семья. С утра уже алкоголем не брезгуете. Поэтому и неудивительно, что ваша дочь такая… Такая грубая и невоспитанная. А я все думала, как же родителям удалось воспитать такое чудовище? Но теперь мне все ясно, что ж…

– Да мы вовсе не пьющие, что вы! – возмутилась Любовь Сергеевна, с досадой глянув на мужа. – Просто у нас ночь была тяжелая, нервная, мы дочку с вечера в роддом отвезли… А полчаса назад узнали, что у нас внук родился! Вот мужики и решили выпить по рюмке с большой радости!

– Да ладно, мне это все равно, в общем… – махнула ладонью гостья. – Делайте что хотите! Я не за этим пришла… Я ведь попросить вас хотела… Может, вы как-то воздействуете на свою наглую дочь? Ведь мой сын не живет сейчас, а мучается! И я страдаю, видя все это… Вчера говорила с Кристиной, старалась ее вразумить… А в ответ получила такое хамство, что мне потом плохо стало, давление поднялось, всю ночь не спала! Вот утром встала и решила пойти к вам… Может, не стоило этого делать, но я не знаю, что еще можно предпринять, чтобы сына спасти! Ведь он так долго не продержится, у него сердце больное! Ну как, как вы Кристину так воспитали, не понимаю? Неужели вы никогда ей не объясняли, как надо общаться с людьми? Хотя… Кому я все это говорю, господи…

– Да нормально мы старались ее воспитывать… Ну что мы можем сделать, если характер такой… – развела руки в стороны Любовь Сергеевна. – Мы и сыну вашему говорили, какая она… Предупреждали…

– Да бесполезно его было предупреждать, если влюбился, голову потерял… Но я надеюсь все же, что это безобразие долго не продлится и он в итоге разведется. И если так будет… Ведь вы готовы принять Кристину к себе? С ребенком?

– Конечно. Она же наша дочь. Конечно…

– Ну, хоть в этом мы нашли с вами общий язык. И я думаю, что это скоро уже случится, потому что Виктор на грани… Я, собственно, для этого к вам и пришла… Да ведь и сразу было понятно, что она не пара ему! Виктор вырос в интеллигентной среде, он воспитанный, тонкий, умный… А у вас тут… У вас интеллигентностью и не пахнет… Одна только простота и хамство… Хамство и простота…

– Послушайте, ну нельзя же так! Нельзя! – вдруг громко проговорил Саша, и все посмотрели на него с удивлением. – Почему вы решили, что можете оскорблять хороших людей? Кто вам дал такое право? И что вы вообще считаете интеллигентностью? Войти в дом, даже не постучав, нахамить с порога, облить презрением – это, по-вашему, интеллигентность?

Гостья ничего не ответила, смотрела на Сашу в упор. Потом усмехнулась, сказала надменно:

– Ну, допустим, не вам, молодой человек, делать мне замечания. Я веду себя так, как считаю нужным в зависимости от ситуации. Вам это понятно? И да, я считаю себя интеллигентным человеком, и не вам судить…

– Интеллигентный человек никогда не ворвется со своим уставом в чужой дом и не будет оскорблять походя хороших и добрых людей! И уверяю вас, что простота человеческих отношений вовсе не исключает душевный такт, присущий интеллигентности! А вот надменное хамство как раз ей и не присуще!

– Я не поняла… Вы что, меня оскорбить хотите сейчас? На дверь указать?

– Нет. Просто пытаюсь объяснить, что вы не правы.

– Ну хорошо, я поняла, что ж… Поняла, что меня в этом доме не услышали. В таком случае нам больше не о чем разговаривать!

Гостья поднялась со стула, медленно направилась к выходу. В дверях оглянулась, сказала злобно:

– И все-таки вам придется обратно принять вашу дочь! Рано или поздно, а придется! Вместе с ее ребенком! Будьте к этому готовы! Надеюсь, что это случится скоро!

Хлопнула входная дверь, и Любовь Сергеевна вздрогнула, прижав ладони ко рту. Потом спросила тихо:

– Что это было, а? Я даже растерялась как-то…

– Наезд это был, мать! – усмехнулся Григорий Иванович. – Интеллигенция нас учить приходила, как жить правильно надо! А то ж мы люди простые, тонкости обращения да этикета не понимаем! Но Сашка… Сашка-то наш каков, а? Как он ее… Какими словами поддел… Откуда слова-то такие знаешь, а, Сашка? Даже не знал, что ты так умеешь! Прям гордость за тебя взяла, ей-богу!

– Да я ж вам рассказывал только что про Павла Петровича, который к нам в детдом приходил… Мы часто с ним говорили на всякие темы, он старался нам объяснять, что к чему. Да я многому у него научился, и книжки он приносил хорошие, старался к чтению пристрастить… Хотя, если честно, я и сам не понял, из-за чего завелся. Просто так обидно за вас стало! Вы же мне родные теперь…

– Так и ты нам родной, Саш… И не просто родной, а еще и защитник, как выяснилось. Слово-то какое доброе да хорошее – защитник! Спасибо тебе, дорогой! А то мы с матерью и впрямь растерялись…

– А я так и не поняла, чего эта дамочка от нас хотела? – задумчиво спросила Любовь Сергеевна. – Чего она приходила-то? Боялась, что мы от дочери откажемся? Так Витя ее вроде не прогоняет… Да и не откажемся мы – с чего бы вдруг? Кто ж от своего ребенка отказывается? Странная какая-то, ей-богу… Нет чтобы познакомиться по-родственному, мы ведь вроде теперь сваты…

– Да ладно, Любаш, забудь. Ну, приходила и приходила. Давайте лучше еще за нашего внучка выпьем, за Павлика! Надо ж соответствовать тому, как нас только что окрестили! Ни больше ни меньше – семья алкоголиков, мать твою!

– Да ну тебя… – махнула рукой Любовь Сергеевна, смеясь. – Вечно тебе хиханьки да хаханьки, а я знаешь как испугалась?

– Не бойся, Любань. Не бойся. Теперь у нас с тобой защитник есть. Саша…

Наташу из роддома встретили скромно, без цветов, шаров и бравурной музыки. Сели в отремонтированный жигуленок Григория Ивановича, приехали домой. Любовь Сергеевна быстренько спроворила праздничное угощение с пирогами, сели за стол.

– Надо было Виктора с Кристинкой позвать… – тихо проговорила Любовь Сергеевна. – Как-то не догадались в суете, нехорошо получилось…

– Да они придут сегодня, мам! – улыбнулась Наташа. – Я вчера вечером звонила Кристине, сказала, что меня наутро выписывают! Они придут… Может, к вечеру…

– Ну и хорошо! Молодец, Наташа! Прямо душа радуется смотреть на тебя, доченька! Вся светишься от счастья! Мы так с отцом рады, ты даже представить себе не можешь! За тебя, за Сашу, за Павлика! Дай вам бог, чтобы…

Она не успела полностью проговорить все добрые пожелания – обернулась на шум, идущий из прихожей. Григорий Иванович усмехнулся:

– А вот и они, Кристина с Виктором… Легки на помине… Давайте встречать, что ли! Мать, тарелки еще неси…

Виктор первым вошел в горницу, неся на руках маленького Никиту. Проговорил весело:

– А ну, показывайте нам братца двоюродного! Двоюродные – они ж всегда как родные! У меня, знаете, брат есть двоюродный, Юрка, он в Питере живет… Созваниваемся часто – ну просто родная душа… Роднее некуда! Мы с ним и росли вместе…

Наташа вынесла из комнаты Павлика, прижала палец к губам:

– Только тише говорите, пожалуйста… Боюсь, напугаете… Он только-только уснул…

– Хоро-о-ош… – тихо протянул Виктор, улыбаясь. И, повернувшись к стоящей рядом Кристине, сказал с улыбкой: – На нашего Никитку похож, правда? Хотя, пока они маленькие, все друг на друга похожи…

Кристина ничего не ответила, лишь дрогнула уголками губ. То ли удивилась, то ли усмехнулась про себя – непонятно. А Виктор вдруг опомнился:

– Наташа, у меня же там подарков полна машина! Пошли мужиков, чтобы забрали! Я же полмагазина скупил…

– Ну что вы, Виктор, зачем… – неловко пожала плечами Наташа. – Мы сами… У нас уже и так все есть…

– Ничего, лишним не будет! Мы же родня все-таки! Кстати, я хотел у вас спросить… Недавно моя мать к вашим родителям приходила… Как она, не сильно тут наскандалила? Мне так за нее неудобно…

– А я не знаю, родители мне ничего не говорили… – снова пожала плечами Наташа. – Я потом спрошу у них…

– Да не надо, не спрашивайте. Если ничего не говорили, значит, не сильно обиделись. Они у вас крепкие, их не пробьешь. А с матерью я поговорил, она меня услышала, надеюсь! Не знаю, чего вдруг она решила сюда пойти! И ладно бы с добром…

– Как же, услышит она… – сердито фыркнула Кристина. – Ей что в лоб, что по лбу! Лишь бы учить да командовать! Со мной такие номера не проходят, так она сюда приперлась, надо же! Все ей не так…

– Ладно, уймись! – строго оборвал ее Виктор. – Разошлась не в меру, нашла место!

– Так сам же первый начал!

– Уймись, я сказал! Лучше возьми у меня ребенка, я пойду мужикам помогу. А то не все подарки заберут из машины, там из багажника еще кое-чего достать надо.

Когда все подарки внесли в дом, Виктор скомандовал с улыбкой:

– Наташ, принимай! Тут вот одежка всякая, тут креслице такое – само по себе качается, тут еще велосипед…

– Велосипед? – тихо рассмеялась Наташа. – Вы что, Виктор, какой велосипед, он же еще маленький!

– Ну так на вырост… Давай принимай…

Наташа осторожно передала ребенка Саше, негромко сказала:

– Иди уложи его в кроватку, а то и впрямь разбудим…

Саша ушел. Кристина, постояв немного, ушла вслед за ним. Войдя в комнату, спросила:

– Можно я Никитку тоже здесь положу, на вашу кровать? Он спит еще…

Саша кивнул и хотел выйти, но она остановила его вопросом:

– Ты чего это? Не посмотрел на меня даже… Погоди, не уходи, мне кое-что сказать тебе надо!

Он повернулся, глянул ей в глаза, сказал сердито:

– Если ты опять о том же, то лучше не начинай! Не надо, хватит уже!

– Да ладно, ладно, не нервничай… Чего завелся-то? Уж и поговорить с тобой нельзя, да? Мы же вроде как родственники с тобой, разве не так? Мы дружить должны, мирно общаться!

– Хорошо… О чем ты хотела поговорить? Слушаю.

– Ух ты, как строго… Боюсь-боюсь! Да не смотри на меня так, я ведь ничего… Я просто тебя похвалить хотела. Ты же у нас молодец, такой производительный оказался! Всех кругом детьми осчастливил! И Наташку, и Витю… Чего опять так смотришь? Не нравится, что я говорю, да?

– Нет. Не нравится. И я прошу тебя не говорить больше со мной в таком тоне. Когда ты успокоишься наконец?

– Но ведь это правда… А на правду сердиться нельзя. Сердись не сердись, а она все равно наружу когда-нибудь вылезет. Или ты опять будешь твердить, что разлюбил меня?

– Я тебя действительно разлюбил, Кристина. Ты мне теперь просто родственница, ты сестра моей жены. Сколько еще можно повторять?

– Да хоть сто раз повтори… Я же помню, каким ты был, когда говорил: «Я всегда с тобой буду…» Тогда ты не врал, а сейчас врешь. Тем более так и получилось, что ты навсегда со мной… Все как ты хотел… Дружненько, единой семьей… И ты видел, как Никитка на тебя похож, а? Те же глаза, те же губы… Витя рыжий и весь в конопушках, совсем Никитка не в его породу! Никитка темненький будет и смуглый, весь в тебя. И волосы тоже будут кудрявые, уже сейчас вьются немного. А потом вообще заметно станет… Имей в виду… Наташка тебе этого не простит, когда сама все увидит…

– Ну хватит, Кристина! – решительно остановил он ее, направляясь к дверям. – Пойдем к гостям, что мы тут… Ерундой занимаемся.

– Это не ерунда! Это вовсе не ерунда! – обиженно проговорила она ему вслед.

Потом вздохнула, вышла из комнаты. Все уже садились за стол, и Виктор спросил нетерпеливо:

– Где ты ходишь, Кристина? Иди сюда, рядом садись… Как там Никитка?

– Спит… Отсюда услышим, если проснется. Я ж хорошая мать, я услышу! А тебе бы только наехать на меня ни за что ни про что!

Застолье получилось небогатым, но очень душевным. Виктор нахваливал пироги, с удовольствием пробовал домашнее вино. Улыбался расслабленно. И вдруг напрягся, прислушался, спросил с тревогой:

– Ты слышишь, Крис? Кажется, там Никитка проснулся… Иди посмотри!

– Да тебе показалось! – легкомысленно отмахнулась Кристина. – Рано еще ему просыпаться, я же знаю!

– А вдруг он проголодался? Ты бутылочку с молоком взяла?

– Нет… Я думала, ты взял… – испуганно распахнула глаза Кристина.

– Да черт тебя подери, кто из нас мать, в конце-то концов? Ты можешь хоть что-нибудь для ребенка сделать? Почему я надеяться на тебя не могу? – уже очень сердито выговаривал жене Виктор. – Почему я один забочусь о сыне, объясни?

– Да потому что это твой сын! Твой! – так же резко ответила Кристина. И повторила уже спокойнее: – Твой, Вить… Ты ж отец…

– А ты мать! Но на самом деле я ему больше мать, чем ты! Не захотела кормить сама – ну ладно, я это принял! Я нашел для сына кормилицу, я сам езжу к ней за грудным молоком, я заискиваю перед ней, танцую на задних лапках, деньги хорошие ей плачу! А ты! Думаешь, легко мне все это далось? Легко было уговорить женщину сцеживать для Никитки молоко? У нее свой ребенок есть, между прочим!

– Фу… Сцеживать… – непроизвольно скривила губы Кристина. – Гадость какая, фу… Можешь хотя бы не за столом так выражаться, Вить?

Она даже передернулась слегка, но тут же застыла, глянув на Виктора.

На него и впрямь было страшно глядеть: весь позеленел от нахлынувшей злости. Да и все за столом испытывали испуганную неловкость, сидели, опустив головы. Наконец Кристина произнесла пристыженно:

– Да не сердись, Вить… Ну чего ты скандал устроил на пустом месте? Мы же не дома… Да и вообще, никакой проблемы я не вижу… Можно было и смесью нормально кормить… Зачем уж такие хлопоты?

– Затем… Затем, что это мой сын. И знаю, что моему сыну нужно грудное молоко, чтобы он рос здоровым. Это не хлопоты, это необходимость, если ты этого не понимаешь. Не понимаешь, черт возьми, не понимаешь!

– Но я ж не виновата, что у меня молока нет…

– Не ври! Ты все сделала, чтобы его не было! Ты думаешь, я не знаю?

Из комнаты уже явно слышался детский плач, и Наташа побежала к малышу.

– А ты чего сидишь? Иди! – тихо скомандовал жене Виктор. – Это же твой сын плачет, не слышишь? Одевай его, домой поедем… Кормить…

– Да нет же, это Наташкин ребенок… – нахмурила лоб Кристина, прислушиваясь. – Это не наш…

– А я говорю, бери сына, домой поедем!

Но Наташа уже внесла в горницу плачущего Никитку, сказала торопливо:

– Да не уезжайте, Виктор… Только недавно за стол сели… Можно я сама Никиту покормлю? У меня много молока… Думаю, Павлик возражать не будет.

Улыбнулась и ушла, не дождавшись ответа. А Виктор откинулся на спинку стула, закрыл глаза, и видно было, как нервно дернулся кадык на шее. Посидел так немного, открыл глаза и проговорил с чувством:

– Она святая… Такая женщина, надо же… Она точно святая, хоть икону с нее пиши! Повезло тебе, Саш…

Кристина едва заметно усмехнулась, тоже глянула на Сашу многозначительно. И сказала тихо:

– Еще как повезло, да… И словами не выразить… Так и женился бы тогда на Наташке, Вить! Почему на мне-то женился? Я ведь не святая, правда?

Саша слышал, как трудно выдохнул сидящий рядом Григорий Иванович, видел, как страдальчески свела к переносью брови Любовь Сергеевна. А Виктор снова повторил с чувством:

– Да, она святая… Святая… Ты береги ее, Саш…

– Конечно, Виктор. Обязательно буду беречь, – серьезно сказал Саша. – Очень буду беречь!

Григорий Иванович наклонился к Сашиному уху, проговорил быстрым шепотком, указывая глазами на бездумно улыбающуюся Кристину:

– Слышь, Саш… Иногда мне так хочется ей со всей силы хорошего подзатыльника дать! Чтобы прочувствовала! Жалко, что нельзя… Но прям руки чешутся, правда!

А Виктора уже несло в порыве благодарного откровения:

– Да и все вы – такие хорошие люди… Добрые, простые, сердечные. Сейчас таких и не встретишь уже, каждый за свой кусок хлеба другому глотку перегрызет. А вы… Я у вас душой отдыхаю, честное слово! И очень хочется сделать что-нибудь хорошее для вас. Только вот что…

Он задумался ненадолго, потом поднял глаза, предложил с радостью:

– А давайте я вас всех на денежную работу устрою! Пойдете в мои магазины работать? Там ведь ничего сложного нет… Товар принял – товар продал, кассу сдал… Давайте? Все легче, чем на заводе вкалывать! Я вам очень хорошо платить буду, давайте?

– Да не… – скромно улыбнулся Григорий Иванович, махнув рукой. – Какие из нас продавцы да кассиры, что ты, Вить…

– Но ведь получать больше будете в два раза! И даже в три!

– Так нам и нашей зарплаты хватает… Мы привыкли. Как говорят, не жили богато – нечего и начинать. Нам и так хорошо. Правда, Сашка?

– Да, бать. Правда. Нам и так хорошо.

Кристина откинула голову, закатила глаза, будто всем видом хотела сказать: вот блаженные… И за все время не проронила больше ни слова. Впрочем, уже никто не обращал на нее внимания. Застолье покатилось своим чередом, будто обтекало ее, как чужую, случайную гостью. И даже Витя старался не смотреть на Кристину. Обиделся…

А через неделю Сашу ждал большой сюрприз! Пришел вечером с работы домой, а там Зоя! Сидит на кухне с Наташей и Любовью Сергеевной, смеется чему-то. Увидела его, подскочила, бросилась навстречу с объятием:

– Сашка! Боже мой, Сашка! Как же я соскучилась по тебе!

Он даже не мог найти подходящих слов, потому и спросил по-дурацки:

– Зойка? Да как ты здесь, Зойка? Откуда?

– Вот, прилетела пару часов назад… Подумала: раз на свадьбу не смогла прилететь, так на кашу должна обязательно! Мы ведь уже год не виделись… Ровно год с тех пор, как ты уехал…

– Так позвонила бы, я бы встретил! А то как снег на голову свалилась!

– Да ладно уж, зачем тебе время терять… Ты ж нынче молодой папаша, тебе некогда! Тем более меня твои родственники так душевно приняли, так обрадовались… Да и я… Как увидела Наташу, сразу поняла, что мы подружимся. Теперь я понимаю, Сашка, почему ты от нас уехал… Тебя здесь очень любят… Ой, как же я рада тебя видеть, даже передать не могу!

– И я… И я очень рад, Зойка. Молодец, что приехала. А сына моего видела уже?

– Видела. Только пока в руках не держала. Он такой спокойный, все время спит…

– Скоро проснется уже, Зой… – с улыбкой сказала Наташа. – Проголодается и проснется. О, а вот уже закряхтел, я слышу… Сейчас буду кормить…

Наташу будто ветром унесло из кухни, а Любовь Сергеевна засуетилась, вставая с места:

– Я до магазина побегу, Саш… Ты тут сам себе разогрей, ладно? А я чего-нибудь вкусненького куплю… Такая гостья в доме!

Зоя пыталась удержать ее, но куда там… Ушла все-таки.

– Так неудобно, столько хлопот из-за меня… – махнула рукой Зоя, снова садясь за стол. И тут же сказала весело: – А ты хорошо живешь, Сашка! Ты здесь родной! Теща твоя прям дифирамбы поет! И жена у тебя замечательная, мне очень понравилась… И ребеночка тебе родила… А мы с Димкой все вдвоем да вдвоем… Не получается у нас ребеночка. И по врачам вроде ходили… Говорят, все нормально. А не получается…

– Да все у вас будет, Зой! Как там Димка, кстати? Почему вместе не приехали?

– Да как вместе? На кого мы дом оставим? Тем более сейчас сезон… Правда, отдыхающих мало совсем, сам понимаешь… В этом году все в Сочи рванули, к нам не едут. Димка один справится, без меня.

На кухню вошла Наташа с Павликом на руках, протянула его Зое:

– А вот твоя тетушка, Павлик, иди знакомься…

– Ой, я боюсь… – испуганно прошептала Зоя. – Он такой маленький… Как хоть его взять правильно? А вдруг уроню? У меня даже руки задрожали, Наташ! Боюсь!

– Да ничего, не бойся… Локоть согни… Головку придерживай… Ну, вот видишь, молодец! Все у тебя получилось! – похвалила Зою Наташа.

Зоя напряглась поначалу, а потом вдруг расслабилась, всхлипнула. И сквозь слезы проговорила тихо:

– Я тоже такого хочу… Аж сердце зашлось, простите… Можно я его долго буду держать, Наташ? Говорят, если маленького ребенка долго держать на руках – обязательно забеременеешь. Вроде там что-то особое в организме происходит в этот момент, перестройка какая-то. Боже, какой он милый, я не могу… Саш, Наташ… Вы занимайтесь своими делами, не обращайте на нас с Павликом внимания. Я долго его держать буду.

Так и не спускала малыша с рук, пока не подошел очередной срок для кормления. Потом еще и у кроватки сидела, смотрела, как Павлик спит. Григорий Иванович, подойдя к Саше, даже произнес жалостливо:

– Ишь, как сеструху твою колбасит… Сразу видно, что добрая женщина. Материнский инстинкт – это тебе не абы как… Пусть у нее все получится, ты уж поговори с ее мужиком… Что ж он так плохо старается?

– Хорошо, бать… – засмеялся Саша. – Как скажешь…

Когда поздно вечером все угомонились, Зоя шепнула ему:

– Есть разговор, Саш… Пойдем на кухню, посидим?

Она долго не решалась начать, да и Саша ее не торопил, ждал терпеливо. Наконец вздохнула, сказала тихо, взглянув на него осторожно:

– Тут такое дело, Саш… У меня недавно мать объявилась. Нашла меня как-то…

– Наша мать? Но как? Откуда? Как она тебя нашла?

– Не наша, Саш… Моя. Она говорит, не было у нее никакой двойни. Была только девочка. То есть я.

– А откуда она взялась? Может, это и не твоя мать вовсе?

– Да моя, Саш… Моя… Поначалу я тоже засомневалась, а потом она мне фотку свою показала, какой была в молодости. Представляешь, я своим глазам не поверила! На фотке – моя копия! Ну вылитая я, какая сейчас есть! Один в один! Мне даже дурно в какой-то момент стало… Просто мистика какая-то… Это она, Саш. Точно она.

– Понятно… А почему она тебя бросила? Что говорит?

– Так ей деваться было некуда… Там длинная история, долго рассказывать. Потом она срок мотала… А когда хотела меня забрать, уж и концов не смогла найти, где искать.

– Но, выходит, нашла все-таки?

– Да. Но долго искала… С приключениями… В общем, там такое – не рассказать… Она даже нянечку из дома малютки разыскала, которая меня нашла. Утром шла на работу и услышала, как у забора ребенок пищит. Эта нянечка ей все и описала: какие на мне одежки были, какое одеяльце, какой чепчик. А еще рассказала, что меня Зоей назвали и фамилию дали – Иванова. Так она меня и нашла. И я ей поверила, Саш. Не знаю почему, но сразу поверила. Может, потому что жалко ее стало. Вот хоть убей, но не похожа она на сволочную кукушку! Да она и не хочет от меня ничего, только просит, чтобы простила… И я простила, Саш. От души простила. И сразу так легко стало – не поверишь!

– Да почему? Я верю тебе, Зой. Только выходит, что мы с тобой не брат и сестра?

– Ну, это ты брось! – сердито проговорила Зоя, глядя на него исподлобья. – Чтобы я от тебя этого не слышала больше, понятно?

– Да не сердись… Я же просто так спросил, что ты…

– И просто так – тоже не надо! Мы все равно брат и сестра! Знаешь, если перефразировать то самое известное выражение… Не тот брат, который из того же нутра выпал, а тот, который всегда рядом был. Который помогал, поддерживал, не давал упасть да в канаву скатиться. Так и для нас… Для нас с тобой ничего не изменилось, Сашка! Мы родные с тобой… Пусть не одной крови, но родные.

– Да, Зойка… Согласен… Прости меня, Зойка. Да, ты права.

– Ну, то-то же! А то смотрю, у тебя от счастья уже мозги набекрень соскочили! Ведь ты очень счастлив, правда?

– Да. Очень…

– Рада за тебя. Сама вижу, как к тебе тут относятся. Как к родному сыну. Ведь так?

– Да… Это мои отец и мать. Я их очень люблю.

– Хорошие люди… И Наташа твоя просто чудо, очень добрая и душевная. Любишь ее?

– Да. Люблю.

– А как же эта твоя… Из-за которой сюда примчался год назад? Кристина, кажется? Помнишь, как ты по ней страдал? А я тебя еще ругала за это, помнишь? Мол, как же так… Любишь Кристину, а сам на ее сестре женишься?

– Да, с одной стороны, правильно, что ты меня ругала, Зойка. А с другой стороны… Не было бы счастья, как говорится…

– То есть женился по расчету, а вышло по любви? – тихо рассмеялась Зоя. – И Кристину быстренько разлюбил?

Саша ничего не ответил, только вздохнул тяжело, опуская глаза. А Зоя продолжала выспрашивать:

– Чего так тяжко вздыхаешь-то, а? Что-то не так, да? Давай выкладывай как на духу… Я же вижу, что-то тебя мучает, покою не дает! Куда эта Кристина девалась?

– Да никуда не девалась… Она замуж вышла, сына недавно родила. Он постарше нашего Павлика на три месяца.

– Ну и?.. В чем проблема-то? Или нет никакой проблемы?

– Есть, Зой. Кристина считает, что это я отец ее ребенка. Я же с ней там, в Феодосии… Я был с ней одну ночь…

– И что? Это на самом деле может быть правдой?

– Да откуда я знаю… Но она утверждает, что все именно так.

– Ну, мало ли что она утверждает… А муж ее как, ничего такого не подозревает?

– Нет. Он занятой человек, бизнесмен, местная знаменитость. Он ради нее развелся, троих детей оставил.

– Троих детей?! Вот сволочь!

– Да нет, Зой. Он нормальный мужик. Немолодой уже, на пятом десятке. Влюбился, голову потерял. По-моему, он и сам не рад этому… Но что делать, очень уж Кристину любит, просто с ума сходит.

– Ну, так и пусть дальше любит! Ребенка растит… В чем проблема-то? Зачем Кристина это с тобой обсуждает? Это ведь не в ее интересах, насколько я понимаю? Да и как она может быть уверена, что от тебя родила? Бред какой-то, ей-богу…

– Да она не обсуждает, она меня шантажирует… Грозится все Наташе рассказать. И если расскажет… Как мы тогда жить будем? Ведь мы же вроде одна семья… А если Никитка и впрямь мой сын, что мне тогда делать?

– Да уж, ситуация… Вляпался ты, Сашка, по самое не могу. Я думаю, тебе надо самому Наташе все рассказать, так честнее будет. Она умная, она поймет. Она тебя любит.

– Да, я тоже думаю, надо самому рассказать. Я расскажу… Чуть позже обязательно расскажу. Не сейчас… И пойдем уже спать, засиделись. Вон у тебя глаза слипаются…

– Да уснешь тут, как же! После такого…

– Ничего, Зой, все будет хорошо. Не переживай за меня, не надо. Иди спать, Зой…

Больше они эту тему не поднимали. Да и времени не было: через два дня Зоя возвращалась домой.

Прощались как родные. Наташа улыбалась грустно, держа на руках сына, вздыхала тихо:

– Жалко, что ты уезжаешь… И не погостила даже… И мама с папой расстроились, что так быстро…

Любовь Сергеевна только рукой махнула, не в силах ничего сказать. Отерла от набежавших слез глаза, обняла крепко Зою:

– Родная ты моя… Такая хорошая… Мы будем скучать… Когда теперь еще увидимся?

– Ну что вы, Любовь Сергеевна, не плачьте… – огладила ее по спине Зоя. И добавила торопливо: – А вы приезжайте все к нам! Отдыхать приезжайте, в любое время! У нас дом большой, всем и всегда место найдется! В море будем купаться, я вам все интересные места покажу… В Крыму есть на что посмотреть – Сашка вон знает! Правда, приезжайте! Мы будем ждать!

– Да когда уж мы соберемся, что ты… Если только Саша с Наташей поедут, когда Павлик подрастет… Лучше ты с мужем к нам, рады будем!

Прощаясь с Сашей, Зоя шепнула ему на ухо:

– А с Наташей ты обязательно поговори, слышишь? Не тяни… Чем дольше тянешь, тем хуже!

– Да, Зой, я понял… Да, обязательно…

Легко было сказать – обязательно. Труднее было решиться на разговор. Время шло, а он так и не собрался ей все рассказать. Все откладывал почему-то. И не потому, что боялся, а просто не мог сделать ей больно. Такая она счастливая ходила, вся отдавшись сполна материнству, что просто не мог он это счастье порушить.

Но и Кристина больше не заводила разговоров на эту щекотливую тему. Не до того ей было. Виктор ей машину купил, как и обещал. Новенькую красную «Мазду». Эта игрушка заслонила собой все – только про нее Кристина и могла говорить последнее время. И забота теперь была тоже одна – поскорее сбежать из дома, оставив ребенка на няньку, да наматывать круги по городу и окрестностям. А еще она реанимировала прежние дружбы, каталась в компании хмельных девиц, хвасталась перед ними красивой жизнью. Сорила деньгами напоказ. Виктор поначалу ворчал, а потом успокоился – пусть хоть так… Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало да не скандалило! Устал он от вечных капризов, очень устал… А усталость – она вещь такая… Через призму усталости смотришь на все уже другими глазами. И видишь больше. То, чего раньше не замечал… И однажды спросил у Кристины – так, будто бы между прочим:

– Странно, почему Никитка совсем на меня не похож? Ничего моего нет, ни крошечки! И на тебя не похож…

– Да не придумывай, Вить! Что за вопросы такие странные? Ты что, предъявить мне хочешь что-то, да?

– Да ничего я такого не хочу… Просто так рассуждаю, безотносительно… Вот дети от Маргариты все на меня похожи как один. Все в нашу породу. Тут уж ни убавить ни прибавить. А Никитка…

– Значит, он не в твою породу, как ты говоришь. Значит, в мою.

– Да в какую в твою? Ты блондинка белокожая, а он темненький да смуглый!

– А может, он в ту породу, которая… Может, он в деда, то есть в того, от которого моя мать меня родила? Я ведь отца никогда и не видела… Да я и мать плохо помню… Может, это она смуглая да кудрявая была? У меня даже фотографии ни одной не осталось!

– Да, все так. Вполне может быть. Просто я думал, что так не бывает. Чтобы никакого сходства с родителями у ребенка не было.

– Вить, ну ты опять? Говорю же, мне не нравится этот разговор! Мне неприятно!

– Да ты не сердись, я ж не хотел тебя обидеть. Я просто рассуждаю, и все. Знаешь… Может, я уже с ума начал сходить, но… Никитка так на Сашу становится похожим!

– Господи… На какого еще Сашу?!

– На мужа твоей сестры… Недавно мы были у них… Помнишь, он его на руки взял? Я глянул, и меня будто током прошибло… Просто одно лицо… И взгляд… И улыбка… Нет, я точно с ума схожу, Кристинка! Точно с ума схожу…

– А я в этом виновата, что ли? Сходи к врачу, если с ума сходишь! Он тебя вылечит! А я больше такие глупости не хочу слышать, понятно?

– Да я ж говорю, не сердись… Конечно, глупости… Мало ли что мне там показалось!

– Все равно обидно! И какая вообще разница, на кого Никитка похож? Он же твой сын, а ты… Сомневаешься будто… Правда, мне обидно, Вить!

– Ладно, больше не буду, прости… Это я так, от усталости из реальности выпадаю. Работаю очень много. Вот мне и голову сносит, и мысли всякие нехорошие мучают, и глаза видят не то, что надо. Ты меня не слушай, милая, ладно? Наверное, я уже старым становлюсь, ворчливым да подозрительным. Не слушай…

Виктор замолчал, но Кристина чувствовала, что молчание это было довольно тяжелым. Гнетущим даже. Тем более через какое-то время Виктор снова спросил осторожно:

– Кристиночка, а я никак понять не могу… Откуда он здесь вообще взялся?

– Кто? Никитка? – язвительно переспросила Кристина. – Ты не знаешь, откуда дети берутся, да? В маразм уже начал впадать? Так рановато еще вроде…

– Перестань. Ты прекрасно поняла, что я тебя про Сашу сейчас спросил. Откуда он взялся? Он же не местный? Откуда?

– Я… Я не знаю… Чего ты ко мне пристал? Я что, все знать должна, да?

– Ну, вообще-то он муж твоей сестры… Обычно про родственников все знают: кто они и откуда…

– И что? Ну да, он Наташкин муж… Но мне как-то неинтересно, откуда взялся у нее муж! Ты же знаешь, что я им не родная… Они меня и не признают особо, и семейными историями не делятся! Просто делают вид, что им не все равно… А когда я замуж за тебя вышла, вообще про меня будто забыли! С глаз долой – из сердца вон! И если они так себя ведут, то что мне остается? Я тоже не интересуюсь их жизнью, оно мне надо?

– Это неправда, зачем ты так? У тебя прекрасные родители! Я бы поверил, если бы сам, своими глазами не видел, как они к тебе относятся! Да ты ж их так запугала своим неприятием да презрением, что они и дунуть на тебя боятся! А ты… Ты просто неблагодарная, я тебе уж сто раз это говорил. Они же тебя вырастили, они тебя любят, переживают за тебя! Вот хоть убей, не понимаю… Откуда в тебе столько пренебрежения к родным, Кристина? Они очень хорошие люди!

– Ну, вот и целуйся с этими хорошими людьми, а ко мне больше не приставай! Не знаю я ничего, понятно? Вон, лучше на звонок ответь, у тебя телефон уже давно вызовом надрывается!

Конечно, Виктор отвлекся на телефонный звонок. И не приставал больше к жене. Тем более она успела ускользнуть из дома, пока он говорил по телефону.

Да, не приставал… Но осадочек на душе все равно остался. Неприятный осадочек. Еще какой неприятный…

– …Павлик, Никитка, вы где? Куда вы спрятались? Отзовитесь!

Наташа ходила по двору, заглядывала во все углы. Мальчишек нигде не было. Она даже всплеснула руками от легкой досады, прокричала нарочито строго:

– Ну, погодите у меня! Если найду, уши надеру обоим!

Саша, сидевший на крыльце, улыбнулся, услышав такую угрозу. Сказал насмешливо:

– Ага, они прям испугались… Я и сам не могу представить такую картинку, чтобы ты – и за уши… Ой, как страшно! Ой, боюсь-боюсь!

– Ну Саш… – протянула Наташа, тоже улыбаясь. – Ну скажи, где они?

Саша показал глазами в сторону дровяного сарая и приставил палец к губам: только меня не выдавай, мол… И тут же порскнули из-за Наташиной спины две легкие тени, и она обернулась на едва сдерживаемое хихиканье – мальчишки уже улепетывали в сторону огорода, обгоняя один другого.

– Ах вы… – развела она руки в стороны. – Как я в сарай-то не догадалась заглянуть? Ну, сейчас я вас поймаю!

Она неуклюже побежала вперед, хлопая в ладоши нарочито сердито. Павлик обернулся, крикнул звонко:

– Не поймаешь, мам, не поймаешь!

– Да уж, куда мне… А я сейчас папу на помощь позову! И бабушку с дедушкой! Вместе мы вас точно поймаем!

На крыльцо вышли Любовь Сергеевна с Григорием Ивановичем, сели рядом с Сашей. Григорий Иванович спросил с улыбкой:

– Что, опять у вас военные действия? Опять партизаны в огороде разведку боем ведут?

– Ох, только не по грядкам, пожалуйста… – тут же вскочила на ноги Любовь Сергеевна. – Эти партизаны дороги не разбирают, сладу с ними нет! Вчера мне все георгины в палисаднике поломали, сегодня до грядок добрались! Пойду их ловить, что ж…

– Да ладно, мам… Я сам сейчас их поймаю! – быстро поднялся на ноги Саша.

– Давай, Саш… Тем более ужинать пора… – покладисто согласилась Любовь Сергеевна, снова усаживаясь на ступеньку.

Саша ушел, а Григорий Иванович проговорил тихо:

– Ну и сорванцы получились… И ведь как быстро выросли, однако! Уж по пять годочков обоим… И как время-то быстро бежит, Любань! В хлопотах и не заметишь, как оба заженихаются! И будешь ты прабабкой, а я прадедкой. Будем за правнуками с клюкой бегать…

– Да ну тебя… – вяло махнула рукой Любовь Сергеевна. – Еще и дожить надо до тех времен. Ишь, размечтался! Заженихаются, так и тебя не спросят.

– Да я и не претендую. Лишь бы у них все хорошо было. Какие у нас внуки, Любань, какие внуки! Смотрю на них сейчас, и душа медом растекается. Вот не зря все же говорят, что внуков больше любят, чем детей… К тому же когда они вместе растут, в одной семье…

– Да какой там в одной семье, Гриш! О чем ты? – тихо вздохнула Любовь Сергеевна. – Витя вон как сердится, что Кристина все время к нам Никиту привозит! Почитай, он у нас чаще живет, чем дома!

– А чего ему сердиться-то? Понятно же, что ребенку с родными бабкой да дедкой лучше, чем с няньками. Нянька – она ж кто? Она ж чужая. Она ж за деньги… От нее особой любви не получишь. А дети очень чувствуют, когда их любят, а когда нет. Поэтому пусть лучше Никитка у нас будет…

– Да я разве против? Я, наоборот, рада… И Павлику с ним веселее… Я ведь о другом сейчас говорю! О том, что Виктору неудобно! Ребенок все время у нас да у нас… Знаешь, он даже недавно денег мне пытался сунуть. Мол, на расходы, на то, на се… Мол, вы тратитесь на Никитку…

– И ты взяла? – возмущенно повернулся к ней Григорий Иванович.

– Нет… Нет, конечно! Как я возьму? Он же наш внук… Что мы, тарелку супа ему не нальем? Какие деньги, что ты…

– Правильно. Молодец! Хоть на это у тебя ума хватило.

– Да перестань… У кого ума больше – это еще поспорить можно! Да только Витя все равно обижается, ничего с этим не поделаешь.

– А пусть он сам на себя обижается! Захотел молодую бабу – получай теперь все капризы в придачу! И не только капризы, а еще чего и похлеще… Ведь она не мать, Любань, совсем не мать… Помнишь, как она давеча к нам больного Никитку привезла? С температурой! Витя куда-то уехал, а она его тут же к нам… Помнишь, как мы на ушах стояли, возились с ним, скорую вызывали? А ей хоть бы хны… Даже дозвониться до нее не могли. А когда Витя приехал, она и тут как тут! Схватила Никитку да домой поехала! Еще и нам запретила все Вите рассказывать… А надо было рассказать-то, надо! Вечно мы у нее на поводу идем, боимся лишнее слово сказать! Вот взяли бы да выложили Вите все на голубом глазу! Пусть бы ей всыпал как следует! Может, материнские чувства и проснулись бы!

– Ага, выложили! И опять бы мы виноватыми в ее грехах оказались! Нет, уж лучше в их жизнь не лезть…

Григорий Иванович вздохнул, помолчал немного. Видно было, как трудно ему говорить на эту тему. И тем не менее воскликнул досадливо, хлопнув себя ладонью по колену:

– Нет, не понимаю я, хоть убей! Как она такую волю над Виктором взяла? Вроде он мужик характерный… Бизнесмен… И нрав у него крутой… А с молодухой справиться не может! Да я бы и впрямь на его месте дал ей по зубам пару раз, живенько бы опомнилась!

– Да хватит тебе, разошелся… Сам-то ей шибко давал по зубам в свое время?

– Так то я… Не мог я, сама знаешь… А ему жену воспитать сам бог велел!

– Видать, и он тоже не может, Гриш. Любит он ее. Любит… Вот в чем все дело. Тем более его и дома-то не бывает, он весь в делах. Легко ли бизнесом-то ворочать? Говорят, он уж все магазины в городе скупил…

– И все равно нельзя было так молодую жену распускать! Пусть бы с ребенком сидела! А то привезет Никитку к нам с утра, а сама на гулянки… А Виктору наверняка врет, что дома с Никиткой сидит! Нет, зря мы ее покрываем, зря… Тоже на поводу идем… Выходит, над всеми она волю взяла? И что дальше будет? Даже и думать не хочется!

– Да уж… В народе-то, знаешь, как говорят? Не делай добра, не получишь зла… Сколько мы горюшка с ней приняли, словами не передать… И Никитку жалко. Как он будет расти с такой матерью? И с вечно занятым отцом? Лучше бы в садик его отдали вместе с Павликом!

– Да я уж говорил Виктору, Любань… Не хочет он его в садик.

– Да почему?

– Не знаю. У него свои понятия имеются на это счет. Хотя, по моему мнению, это скорее понты, а не понятия.

– Да ладно тебе! Нормальный Витя мужик. Может, он как лучше для сына хочет. Считает, что в садике его испортят.

– Чем испортят? Чем наша Наташка может детей испортить? От нее ж только любовь идет…

– Да кто ж его знает, Гриш, что он там думает? Ему виднее.

– И правда, Любаш, не наше это дело, не нам рассуждать. Чего мы со своим уставом в чужой монастырь лезем?

– Так вроде и не чужой… Как ни крути, а Кристина нам дочь и мы свое слово имеем…

– Ой, ладно! Чего зря воду в ступе толочь? Не будем больше об этом! Только лишний раз душу себе рвать…

– И все равно, Гриш… Ты бы еще раз поговорил с Виктором, а? Насчет садика для Никитки. Посмотри, как Павлику нравится в садике, как он развивается хорошо! Как Наташка говорит – социализируется! Он со всеми общается, и с девчонками хорошо дружит, и с мальчишками… Хотя больше с девчонками почему-то.

– Да уж, тот еще бабник растет… – расплылся в улыбке Григорий Иванович. И тут же встрепенулся, махнул рукой, заговорил быстро: – Ой, Любань, что я тебе сейчас расскажу! Обхохочешься! Я как-то зашел за ним в садик, хотел пораньше забрать… Смотрю, наш сидит на скамеечке и вокруг себя всех девчушек собрал, рассказывает им что-то. А они слушают, открыв рты. Я спрашиваю: чего, мол, рядом с тобой одни девочки? А он так важно повел рукой и говорит мне: «Это же все мои подлюги, деда!» Так и сказал – подлюги… Я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Как ловко подруг подлюгами обозвал! Можно сказать, в самую точку…

– Да ну тебя… – смеясь, махнула рукой Любовь Сергеевна. – Чего смеешься-то над ребенком? Подумаешь, слово нужное неправильно выговорил!

– Нет, а чего? Некоторые подруги такие и есть… Подлюги!

Они еще посмеялись, потом Григорий Иванович вздохнул и снова вернулся к прежней заботе:

– Нет, и правда надо с Витей еще раз поговорить… Может, он согласится Никитку в садик отдать? Ведь сам видит, что Кристине ребенок не нужен… Хотя мы-то со всей душой, мы всегда рады, когда он у нас гостит! Да и все равно нам делать нечего, мы ж оба на пенсии… Нам по всем статьям полагается сидеть с внуками – времени-то хоть отбавляй! Дело-то не в этом… Никитке ведь развиваться нужно, с ровесниками общаться! А мы что ему можем дать? Только и можем, что разбаловать!

– Ну да… Отдадим в садик, допустим… Тогда у Кристины совсем уж никакого доброго заделья не будет! Загуляет на свободе – только ее и видели!

– Но ее в любом случае не удержишь, ведь так?

– Да так, так… Ничего не сделаешь с этим, согласна. Только я все никак смириться не могу, Гриш… Сердце не принимает – хоть убей… Почему у нас не получилось ее на добрый путь наставить? Вот Наташку вроде и наставлять не приходилось – она сама доброта да любовь… Неуж от воспитания ничего не зависит, Гриш? Одна из дома бежит, не оглядываясь, а другая, наоборот, домой торопится… Так торопится, что ветер в ушах свистит! Да и Саша тоже – ты только глянь на него! Вроде в детдоме рос, без матери, без отца, а как в семью да в дом тянется! И оба с детьми одинаково возятся, не различают меж собой, кто родной, кто двоюродный… Наташе материнство в счастье, а Кристине – обуза…

– Не знаю, Любаш… Ничего не могу тебе ответить. Видать, у Кристины природа другая, не нам судить. И что она еще выкинуть может – мы тоже не знаем.

– Да, не знаем, Гриш… Не знаем… Сегодня так живем, а как завтра будем – одному богу известно. Не хотела тебе говорить, да уж придется, наверное.

– Ну, говори… Чего замолчала-то?

– Да тут такое дело, Гриш… Она ведь опять взялась за старое. Видели ее в городе с мужиком, соседка мне рассказала. Едут в машине, смеются. На светофоре остановились, целуются… Я так поняла, это тот самый, с которым она раньше гуляла. Пропадала на несколько дней, помнишь? А потом приходила домой невменяемая… Ты еще хотел найти этого мужика да морду ему набить. Потом выяснилось – он еще и женатый…

– Ах ты, свиристелка бессовестная! – в сердцах проговорил Григорий Иванович и сильно потер себя ладонями по лицу. – Вот чего, чего ей еще не хватает, а? Да не дай бог Витя узнает… Что тогда будет, а?

– Не знаю, Гриш… Он же сейчас уехал куда-то… Вроде Кристина говорила, что в Питер улетел на несколько дней. У него там брат, тоже бизнесмен. Какие-то дела у них общие.

– Да знаю я, знаю… Пока Витя в отъезде, она решила на полную катушку оторваться. Муж в Тверь, а жена в дверь, все понятно. Только одно непонятно: нам-то что теперь делать?

– А что мы можем сделать, Гриш? Говорить с ней все равно без толку. Так нахамит, что мало не покажется.

– Может, Никитку к себе тогда не брать? Пусть с ним дома сидит?

– Так она его одного может дома бросить, с нее станется. Вроде говорила, что няньку недавно прогнала. Или она сама ушла, уж не помню… Кто такой характер выдержит? Нет, пусть уж лучше Никитка у нас… Может, Витя ничего и не узнает, а?

– Да как же не узнает? Узнает, конечно! Люди ведь все видят, а она и не скрывается, похоже! Потом все Вите донесут…

– И что тогда будет, Гриш?

– Да ничего и не будет, я думаю. Сама видишь, как она из него веревки вьет. Соврет что-нибудь, отопрется. Любит он ее, что ж поделаешь. Вот и выходит, что кому-то любовь в радость, а кому – сплошное несчастье. Да и по Вите видно, как он в последнее время сдал… Сам не рад молодой жене. На глазах постарел. Жалко его, да…

Они снова замолчали, понуро опустив головы. И не замечали уже ничего. Не видели, как тихо вошли во двор сумерки, как солнце опускалось за горизонт. Трудно молчали…

Наконец Любовь Сергеевна подняла взгляд, вздохнула и улыбнулась. И проговорила тихо:

– Да ладно, Гриш… Что будет, то и будет. Все равно надо дальше жить, правда? Ты только посмотри, как у нас тут хорошо… Вечер такой ласковый, теплый, из палисадника цветами пахнет… И так тихо кругом…

Григорий Иванович усмехнулся грустно, указав рукой в сторону:

– Ну да, тихо… Слышишь, как вся компания в огороде шумит? Сейчас точно все грядки тебе потопчут!

С огорода и впрямь доносились детский смех и голоса Наташи и Саши. Любовь Сергеевна вяло отмахнулась:

– Да пусть шумят… Пусть хоть все грядки потопчут, Гриш. Я ж не о том…

И тут же вся веселая компания ввалилась во двор – лица у всех были раскрасневшиеся, счастливые. Любовь Сергеевна засмеялась, глядя на них:

– Набегались, буйные головушки? Что ребятня, что взрослые… Проголодались, поди? Пойдем ужинать? Я пирожков с капустой напекла, компоту из яблок наварила. Вы же любите компот, правда?

– А я хочу малины с молоком! – подпрыгнул на месте Никитка.

– Хорошо, будет тебе малина с молоком, дорогой внучек! – покладисто проговорила Любовь Сергеевна.

– И мне, и мне… – тут же подхватил Павлик. – Только я не малину с молоком буду, а клубнику со сметаной!

– Так клубника еще в июле отошла, внучек… Нету клубники-то… Варенье только…

– Тогда малину со сметаной! Можно?

– Ну все, баба Люба, заказы тобой приняты? – смеясь, спросил Григорий Иванович. – Клиенты твоей ресторации будут довольны? А мне, как основному клиенту, сто грамм с устатку не полагается?

– Нет! Не полагается! – нарочито сердито проговорила Любовь Сергеевна, поднимаясь с крылечка. – Врач сказал, нельзя тебе, давление может подскочить!

– Да ладно… Наоборот ведь! Для расширения сосудов самое то!

– А ты что, врач?

– Да я сам себе врач… Ни одна лихоманка меня не берет, а давление – это так… Это уже от старости подарочек, можно сказать. Приму сто грамм – и как рукой снимет!

– Ладно, не учи внуков плохому! Этого еще не хватало! Сказали тебе – нельзя, значит, нельзя! Ладно, пойду на стол накрывать…

Когда Любовь Сергеевна ушла в дом, Григорий Иванович тихо пожаловался Наташе и Саше:

– Вы видели, а? Раскомандовалась… Как я на пенсию вышел, житья от нее не стало. То нельзя, это нельзя, то вредно, то полезно… И чего она за меня взялась с такой прытью?

– Мама о твоем здоровье заботится, пап! Это же ценить надо! – со смехом произнесла Наташа, быстро глянув на Сашу.

– А что с моим здоровьем? Все хорошо со здоровьем! Да я еще ух… Сто лет проживу! Не дождетесь! Еще и правнуков успею понянчить да в люди вывести!

– Да? А кто вчера весь вечер лежал и на головную боль жаловался?

– Так это ж к непогоде, Наташ…

– И где она, эта непогода?

– Ну, может, будет еще…

– Нет, пап. Не будет. Придется тебе с мамиными порядками смириться. Новую жизнь начинать. Здоровый образ жизни называется. Ничего, привыкнешь… Тебе понравится даже!

Наташа улыбнулась, глянув быстро на Сашу. Он тоже улыбнулся ей в ответ. А Григорий Иванович протянул обиженно:

– Вам бы только смеяться надо мной, ага… Нет чтобы перед матерью заступиться! Сашка, хоть бы ты меня поддержал!

– Да ладно, пап… Разошелся… – снова миролюбиво улыбнулась Наташа. – Пойдем лучше в дом, а то мама рассердится. Детям и впрямь давно пора ужинать.

Только сели за стол, как услышали, что у ворот остановилась машина. Любовь Сергеевна посмотрела в окно, хмыкнула озадаченно.

– Кристина приехала? – с тревогой в голосе спросила Наташа. – Наверное, она за Никиткой… А он и поужинать не успел…

– Да нет, вроде машина не ее… У нее красная, а эта черная какая-то, незнакомая…

– Может, Витя из командировки вернулся? – тихо спросил Григорий Иванович.

– Нет, и не Витя… Другой мужик из машины вышел… Дверь с другой стороны открыл… А вот и Кристина! Только… Что это с ней? Господи, да она едва на ногах держится! Пьяная, что ли? Точно ведь не в себе…

– Мам! – строго сказала Наташа, указывая глазами на Никитку. – Тихо, мам, зачем ты…

Никитка насупился, низко опустил голову, глядел в тарелку. Вскоре они услышали, как Кристина вошла в дом, уронила что-то в прихожей, чертыхнулась. И вот уже появилась в проеме кухни, держась руками за косяки, проговорила громко:

– Никита, собирайся, домой поедем! Быстрее, ну?

– Да погоди, Кристина… Дай ему спокойно поужинать… – испуганно попросила Любовь Сергеевна. – А еще лучше оставила бы ты Никиту у нас… Ну как ты его повезешь в таком виде?

– А какой у меня вид, интересно?

– Ты ж пьяная… Причем в стельку… – прокомментировал Григорий Иванович.

– И твой этот… Который тебе из машины помогал выйти… Тоже не в себе, как мне показалось? – осторожно спросила Любовь Сергеевна.

– А вот это уже не ваше дело! Вы что, подглядывали за мной? Уж и увидеть успели, кто мне помогал из машины выйти!

– Да не подглядывали мы… Просто из окна все видно…

– Ну да, он помогал, допустим! А вам что за дело? Это мой знакомый… Он меня сейчас домой отвезет с ребенком! Никита, я кому сказала! Едем домой! Ну, чего ты сидишь? Ты меня не слышишь, что ли?

– Ну все, хватит! – решительно поднялся из-за стола Саша. – Никуда он с тобой не поедет! Совсем с ума сошла, что ли? Пьяные за рулем, с ребенком… Никуда мы его не отпустим! И родителям не надо грубить, они тебе ничего обидного не сказали!

– А ты кто такой, чтобы командовать тут? Тебя спросили? Сиди и помалкивай…

– Не буду я помалкивать. И тебе, пьяной, ребенка не отдам.

– А тебе что, завидно, что ли? – хмельно улыбнулась Кристина. – Да, я пьяная… И что?

Кристина икнула и потрясла головой, потом снова глянула на Сашу, проговорила, зло сощурив глаза:

– И вообще… Тебя тут никто не спрашивает! Ты тут никто, понял? Ишь, пристроился, прихлебатель… Будто он тут хозяин… Ты тут никто! Понял? Никто!

Такого Григорий Иванович уже вынести не мог. Встал из-за стола, подошел к Кристине, крепко взял ее за плечо, сказал грозно:

– Ну все, хватит! Не о чем больше разговаривать! Никита никуда с тобой не поедет! Да и тебе бы лучше остаться, спать лечь! И пусть этот твой… уезжает, не стоит у наших ворот! Хватит нас перед соседями позорить! А ну как Витя все узнает, тогда что?

– Так и я этого не хочу… Чтобы он узнал… – неожиданно покладисто улыбнулась Кристина. – Недавно звонил, сказал, что утром прилетит… И поэтому мне надо, чтобы Никитка был утром дома! Что я Вите скажу, если его не будет? Он же опять начнет нудить, а мне оно надо? И не приставай ко мне, пап… Отойди, не надо…

– Слава богу, Витя дома будет… – тихо проговорила со своего места Любовь Сергеевна. – Ты бы ехала домой, Кристина, проспалась бы…

– Так я бы уехала хоть сейчас, но вы же мне ребенка не отдаете! Не слышите, что ли? Я ведь вам объясняю: Витя прилетает… У него такой голос злой, когда я с ним говорила… Еще и ребенка дома не будет…

Высунувшись из-за плеча Григория Ивановича, она сказала нарочито ласково:

– Слышишь, Никитка? Наш папа утром прилетает… Поедем домой, а?

– Нет. Никуда он не поедет. Я тебе уже ясно сказал. Уймись, – строго проговорил Григорий Иванович.

– Ну пап… Ну пожалуйста… Ну что ты, ей-богу? – вдруг жалко заскулила Кристина. – Ну что я Вите скажу, сам подумай? Ты ж его знаешь, опять он мне разборку устроит… Опять я виновата во всем буду…

– А ты не виновата ни в чем, да?

– А вот это уже не твое дело, папочка… И вообще… Что вы в мою жизнь все время лезете, а? Я ж вам не дочь… И вы мне никто и звать никак… И никогда меня не любили… Никто меня не любит, никто…

– Ну, завела свою песню! – горько вздохнула Любовь Сергеевна. – Хоть бы детей постеснялась, что ли! Да и тебе ли говорить – не любили…

– Ну давай, давай, мамочка, напомни мне, откуда я взялась! Расскажи, как вы меня осчастливили! Как из дерьма вытащили, обогрели да в семью приняли! Что-то я давно от вас этого не слышала, даже как-то скучно стало! Вы же все такие герои, такие расчудесные благодетели, одна я дрянь паршивая! Ну что же ты замолчала, мамочка? Давай…

– Да как… Как тебе не стыдно-то! Как у тебя язык поворачивается! Да разве мы хоть когда-нибудь упрекнули тебя в чем? – зашлась возмущением Любовь Сергеевна, но тут же и осеклась, махнула рукой: – Да ладно, что говорить, все без толку… Да и бог с тобой… Сказано тебе – Никита никуда не поедет, с нами останется! Когда протрезвеешь, тогда и заберешь!

– И в самом деле, Кристина… Оставь его… – тихо попросила Наташа. – Ну сама подумай, ведь так тебе же и лучше будет! А если Виктор узнает, что ты пьяная его домой везла? И даже не ты, а кто-то другой… Что тогда будет? Представляешь, как он на это отреагирует?

Кристина свела к переносице брови, задумалась. Видимо, эта здравая мысль и в самом деле ее немного привела в чувство. И, помедлив немного, махнула рукой:

– Ладно, пусть остается… Я Вите скажу, что мы с Никитой у вас гостили и он рано спать лег. И я не захотела его будить… Завтра утром я его заберу… А сейчас пойду, потому что вы все мне надоели! Сидите тут, радуетесь… Хорошо вам… А меня не любит никто, не любит…

Она вздохнула хмельно, махнула рукой и отвернулась. И пошла из дома, с трудом передвигая ногами. На крыльце нога подвернулась, и она чуть не упала, но удержалась-таки, грязно при этом выругавшись. У ворот ее поджидал хозяин черной машины, схватил под локоть, грубовато усадил на переднее сиденье, сердито захлопнул дверь. Вскоре машина сорвалась с места, будто ее и не было.

Никитка тихо заплакал, и все они принялись его успокаивать, с трудом подбирая нужные слова. Наташа подхватила, усадила его на колени, прижала к себе, шептала ему что-то на ухо. Наконец мальчик успокоился, улыбнулся. Семейный ужин продолжился.

А Саша уже не мог ничего есть – вдруг сковало сердце холодной тревогой. Или предчувствием… И болезненная мысль в голове все билась и билась и выстукивала один и тот же испуганный ритм – надо было рассказать все Наташе… Давно надо было рассказать… Надо было, надо было! Зря он не сделал этого. Зря…

– Гриш… Может, случилось что? – озабоченно спросила Любовь Сергеевна, глядя исподлобья на мужа. – Почему Кристина за Никиткой не приехала? Уже два дня прошло. Она ж еще позавчера говорила, что утром на следующий день заберет…

– Ну, не знаю… Может, передумала. Какая цена ее слову – сама знаешь.

– Да знаю, знаю… Но ведь Витя приехал! Неужели по сыну не соскучился? Я думала, он сразу примчится! А тут ни Кристины, ни Вити нет… Что-то беспокойно мне, Гриш… Может, и впрямь что-то случилось?

– Ну так возьми да позвони ей, чего зря гадать – случилось, не случилось!

– Думаешь, я не звонила? Уж сто раз звонила! Не отвечает она! И Витин телефон тоже талдычит женским голосом: «Я Алиса, слушаю вас…»

– Так это автоответчик, это ж понятно!

– Да знаю я, не учи! Мне что, легче от этого? Я с автоответчиком разговаривать не умею! Нет, чует мое сердце, случилось у них что-то…

– Да перестань… Что у них может случиться? Может, Витя ее дома закрыл да телефон отобрал… Образумился наконец, нормального мужика включил.

– Да если бы так, то слава богу! Уж больно много он ей позволяет!

– Наверное, он узнал, что она тут без него творила… У нас ведь люди такие – быстренько все до ушей донесут.

– Нет, все-таки странно… – снова вздохнула Любовь Сергеевна. – Ну, ладно, допустим, Витя с Кристиной разбирается. Это понятно. Но ведь Никитку он давно не видел, а все не едет к нему… Не нравится мне все это, Гриш, ой как не нравится! А может, съездим к ним, а? Давай? Хоть узнаем, что к чему, а то сидим и догадками мучаемся!

– Да ну… Кто нас туда звал-то? Не люблю я – незваным гостем!

– Так мы ж не в гости, мы только узнать! Может, им какая помощь нужна? Мы же вроде как не чужие!

– Да какая помощь, Любань… Да из нас тоже – какие помощники? Если что и случилось, так Витя знает, откуда помощников звать.

– Гриш… А вдруг Витя ее побил? Вдруг не сдержался? Как думаешь?

– Да если бы… – тихо проворчал Григорий Иванович, вздохнув. И добавил с досадой: – Ладно, пойду машину заводить, ты ведь все равно не отстанешь! Не мать, а беспокойное хозяйство, ей-богу!

Он направился было под навес, где стояла машина, но Любовь Сергеевна окликнула его испуганно:

– Погоди-ка, Гриш… Погоди… Вроде идет к нам кто-то, калитка скрипнула…

От калитки и впрямь шла по дорожке какая-то женщина, с виду незнакомая. Любовь Сергеевна сказала тихо:

– Ой, точно к нам… Только к добру ли? Господи, пронеси…

Женщина взошла на крыльцо, постучала в дверь костяшками пальцев и, не дожидаясь отклика, вошла в дом. Они встретили ее в маленькой прихожей, смотрели с испугом. Женщина спросила строго, глядя на них с подозрением:

– Здесь живут родители Кристины Бережной? Я не ошиблась домом?

– Нет, не ошиблись… – кивнула Любовь Сергеевна. – Только ведь Кристина нынче не Бережная, она Коростелева… Она у мужа живет…

– Я в курсе. Я, собственно, не к ней пришла, а к вам. Поговорить надо. Куда мне можно пройти?

– Да вот сюда, в комнату… – указала рукой Любовь Сергеевна. – Проходите, пожалуйста…

Женщина прошла, села на диван, поправила подол платья, сложила руки на коленях. И замолчала, будто задумалась на минуту. Потом подняла глаза и, пожав плечами, спросила тихо:

– Я у вас время отнимаю, наверное? Простите… Но мне очень нужно поговорить…

– Да вы говорите, мы слушаем! – подбодрила ее Любовь Сергеевна, садясь напротив на стул. Григорий же Иванович так и стоял в дверях, исподволь рассматривая незнакомку.

– Да, сейчас… Я не представилась, простите… Мое имя Анна Юрьевна Прохоренко. Я жена Константина Михайловича Прохоренко… Надеюсь, вы понимаете, кто это?

– Нет… Мы не знаем… – глянула на Григория Ивановича Любовь Сергеевна, надеясь прочитать на его лице хоть что-то. Но он тоже развел руками: мол, понятия не имею…

– Ну как же – не знаете! – вдруг повысила голос женщина. – Все вы прекрасно знаете, я в этом уверена! Ведь ваша дочь очень плотно общается с моим мужем, плотнее некуда! Совсем ему голову задурила! Да как же вы не знаете, если у нее с моим Константином давняя связь? Вы что, совсем не интересуетесь жизнью дочери?

– Отчего же? Очень даже интересуемся! – стараясь говорить в той же высокой тональности, ответила Любовь Сергеевна. – Она у нас замужем, между прочим, и ребенок у нее есть! А уж кому она голову дурит… С этим пусть ее муж разбирается, а мы… С нас-то теперь какой спрос?

– Что ж, мне все понятно… – с досадой перебила ее гостья. – По всему видно, что вы и впрямь дочерью не интересуетесь. Она ведь у вас приемная, верно?

– А если даже и так? Какое это имеет значение? – развела руки в стороны Любовь Сергеевна. – Вам-то от этого какая печаль?

– Да имеет, имеет значение, представьте себе… – вздохнула женщина, отводя взгляд в сторону. – Причем самое прямое значение… Потому что от родителей очень много зависит. Кто, если не родители, должен объяснить дочери правила хоть какого-то приличия? Кто ей расскажет, что нельзя заводить романы с женатыми мужчинами? А если вы не в состоянии объяснить… Зачем тогда было вообще удочерять? С какой целью? Чтобы пособие от государства получать?

– Да мы… Да мы ж ни копейки… Зачем вы это… – хрипло проговорил от двери Григорий Иванович, хватаясь рукой за косяк. Голос его дрожал обидой. И не обидой даже, а настоящим оскорблением. – Мы же опеку не оформляли, мы честно ее удочерили… Всю душу ей отдавали, все сердце! Да как вы можете говорить, если не знаете ничего! Да, она наша дочь, мы от нее не отказываемся! И не откажемся никогда! Она наша дочь, какая бы ни была! И если у вас на нее обиды есть, так вы лучше с ее мужем говорите о них, потому как она теперь с ним живет, а не с нами! Идите и ему претензии предъявляйте! Или с мужем своим разбирайтесь! Или вам так проще – на нас отыграться? Мы за ваши проблемы семейные должны отвечать?

– Гриш, успокойся… – испуганно прошептала Любовь Сергеевна, положив руку на грудь. – Не надо, прошу тебя… Иначе опять с сердцем плохо будет, давление поднимется!

– Да ладно! – сердито махнул на нее рукой Григорий Иванович. И, снова обращаясь к гостье, сказал уже более спокойно:

– Вместо того чтобы в своей семье разбираться, вы к нам с обвинениями… Да что вы можете про нас знать? Сидите и выводы делаете! Свои обиды выплескиваете! Идите к Кристине, к мужу ее, с ними и разбирайтесь! Еще и про пособие приплели зачем-то…

– Что ж, понятно! – кивнула гостья. – Я знала, что меня здесь не услышат! Конечно, знала…

Она хотела еще что-то сказать, но не смогла. Схватилась за горло, будто хотела там удержать слезный комок, и то ли заплакала, то ли закашлялась надрывно. Григорий Иванович и Любовь Сергеевна смотрели на нее с испугом, не зная, что предпринять. Наконец Любовь Сергеевна попросила тихо:

– Гриш, принеси-ка воды…

– Да, щас… – метнулся на кухню Григорий Иванович.

Гостья взяла стакан с водой обеими руками, стала пить жадно, и они слышали, как ее зубы клацают по стеклу. Смотрели, как дрожат ее руки… Боялись шелохнуться, боялись лишнее слово сказать. Жалко ее вдруг стало… Вон как трясет всю в нервном ознобе.

Наконец она немного успокоилась и даже улыбнулась неловко. И заговорила уже другим голосом – жалким, дрожащим. Казалось, будто просила у них чего.

– Вы знаете, у моего мужа, у Кости, сердце больное… Ему ж нельзя всего этого, понимаете? Лишнее перевозбуждение ему противопоказано. А он совсем себя не жалеет, совсем… Я недавно у него в кармане джинсов пустые блистеры от виагры нашла, так испугалась! Он же умереть может, понимаете вы это или нет? А я, выходит, даже помочь ему ничем не смогу… Понимаете?

– Да мы понимаем, понимаем… – живо откликнулась Любовь Сергеевна, слегка подавшись вперед. – Мы все понимаем, что вы…

– Нет, вы не понимаете… Наверное, вы сейчас думаете, я какая-то ненормальная, да? Мол, знаю, что меня муж не любит, что изменяет, а я унижаюсь… Но поверьте, что все не так! Он меня любит, очень любит! Просто на него какое-то умопомрачение нашло с этой вашей Кристиной… Будто его подменили. Был один человек, а стал другой. Не знаю, как ей удалось его так с ума свести… Ведь она его точно погубит, он умереть может! А я должна на все это спокойно смотреть, да? Господи, да я уже не знаю, что мне сделать еще, что предпринять… Я думала, может, вы как-то поговорите с вашей дочерью, образумите ее… Конечно, я довольно грубо начала с вами говорить, но, поверьте, это от отчаяния, понимаете?

– Да все мы понимаем, что вы… – жалостливо проговорила Любовь Сергеевна. – Только мы и впрямь не можем на Кристину влиять. Да если бы мы могли, что вы!

– Но все равно… Вы поговорите с ней, пожалуйста… Вы объясните ей… Я бы и к мужу ее непременно пошла, но боюсь! Боюсь, что он с Костей что-нибудь сделает! Покалечит, убьет… Он же муж… И с Кристиной я тоже поговорить пыталась, но она меня даже слушать не стала. То есть… Так грубо со мной говорила, смеялась в лицо! Я к вам уже от отчаяния пришла… Костю жалко… Так жалко…

Она снова хотела заплакать, но собралась и взяла себя в руки, глубоко вздохнув. И продолжила тихо, почти без эмоций:

– Мы ведь с ним тридцать лет вместе… Я к нему так приросла, так в нем растворилась, что все готова была простить… И тогда еще, шесть лет назад, все ему простила, когда с Кристиной у них началось. Она ведь еще несовершеннолетняя тогда была, девчонка совсем. Знаете, как я за Костю боялась? А вдруг его под суд отдадут? Потом узнала, что она замуж вышла, успокоилась как-то. И вот опять все началось! Опять она его с ума сводит! И куда только муж ее смотрит, интересно? Почему он это все допускает?

– Так он в командировку надолго уезжал… – виновато пояснила Любовь Сергеевна. – Вот только два дня назад вернулся… Теперь она побоится при нем-то с вашим крутить!

– Да, спасибо вам… Успокоили… – грустно усмехнулась женщина. – Вы уж не обижайтесь на меня, ладно? Сама понимаю, что ужасно глупо выгляжу.

– Да мы не обижаемся, что вы… Мы ж понимаем… – улыбнулась ей Любовь Сергеевна.

Гостья глянула на нее коротко и зажмурила глаза, страдальчески покачав головой:

– Нет, не понимаете… Ничего вы не понимаете… Ни-че-го… Просто вы не были в моей шкуре… Это я теперь знаю, что, когда твой дорогой, обожаемый муж влюбляется в молодую, с ним надо заново знакомиться. Это совсем, совсем другой уже человек… Он будто смотрится все время в кривое зеркало и тоже видит себя молодым. И любуется сам собой. Такой вот жестокий самообман! А на тебя смотрит с досадой, жестокой такой досадой. А самое обидное, что и ты на себя начинаешь смотреть его глазами. И видишь каждую морщинку на лице, каждая складочка становится особенно выпуклой. Это… Это как пощечина, понимаете?

Она посмотрела на Любовь Сергеевну долгим взглядом и снова усмехнулась грустно. И произнесла тихо:

– Нет, вы не понимаете… И не дай вам бог… И молитесь, чтобы с вами этого никогда не случилось. Хотя никто не застрахован, никто… И вы тоже…

Григорий Иванович хмыкнул, улыбнулся неловко. Видно было, очень хочет прокомментировать слова гостьи, но промолчал.

В этот момент в комнату зашел Никитка, потирая со сна глаза. Увидел гостью, застеснялся. Сел на колени к Любови Сергеевне, уткнулся лицом ей в плечо.

– Это ваш внук? Сын Кристины, наверное? – спросила женщина. – Какой мальчик хороший… А мой Костя внуков разлюбил, как мне кажется… Даже общаться с ними перестал. Я ему говорю: давай внука в гости на выходные возьмем, а он только морщится досадно. Представляете, до чего дошло? Это же внуки, как так можно-то…

Она снова чуть не расплакалась, но сдержалась. Улыбнулась жалко:

– Еще раз прошу прощения, что вам нахамила… Просто мне очень больно сейчас, я сама собой не владею… Простите, ладно?

– Да хорошо, хорошо… – заторопилась с ответом Любовь Сергеевна. – И я тоже с Кристиной поговорю, объясню ей, как сумею… Да если б только она меня послушала!

– Да, да спасибо. Всего вам доброго! До свидания!

Она поднялась, быстро пошла к двери, словно сбегала. Они видели из окна, как она торопливо идет по дорожке к воротам. Григорий Иванович вздохнул, спросил грустно:

– Вот не понимаю я… Почему мужики по Кристине так убиваются, с ума сходят? Хоть убей, не понимаю… Или она сама как-то их завлекает, ради спортивного интересу? Другая бы молодка и не посмотрела на взрослого мужика, а наша… Откуда что берется-то, почему?

– Так эта Анна права, которая к нам приходила, Гриш… – вздохнула Любовь Сергеевна. – В том и права, что старость для мужиков – штука опасная. Казалось бы, наоборот, это бабе бояться старости полагается. Ан нет… Мужики ее больше боятся. Вот они и думают, что если молодая с ним рядом будет, то вроде как он и сам еще молодой. Сами себя обманывают… А нашей Кристине чего? Ей только нравится, что по ней с ума сходят, в ногах валяются. Ей только это и надо. И вот что я считаю, Гриш… Может, это мы перед ней виноваты? Это мы не дали ей столько любви, сколько родным детям положено? Поэтому она эту любовь ищет везде, хватает, рвет, и все ей мало…

– Да не придумывай давай! – вдруг рассердился Григорий Иванович. – Ты что, сама себе психолог, чтобы такие выводы делать? Не дали мы ей любви, надо же… Мы к ней с душой относились, со всем сердцем, любили как могли! Как умели! Как Наташку, так и ее… А сама Наташка? Да ты только вспомни, как она с Кристиной носилась! Как чумная! Сама конфету не съест – ей принесет! От обновки наотрез откажется, лишь бы у Кристины всегда новые красивые шмотки были!

– Так разве любовь-то в этом выражается, Гриш?

– Нет, не в этом… Но я ж тебе говорю – мы любили как могли, как умели! Да разве ж мы не старались, Любаш? Мы же как две рыбы об лед… И вообще… Хватит уже об этом! Наслушалась упреков этой Анны и давай сама себя казнить! Она ведь не для того приходила, чтобы нас обвинить, а для того, чтобы с самой себя тяжкий груз снять, хоть немного. Поговорила, поплакала, и вроде легче ей стало. Хотя, знаешь, мне так и хотелось ей сказать: да брось ты его, мужика своего, и дурью не майся! Пусть своей виагры натрескается да помирает, сам виноват!

– Хорошо хоть не сказал… Сам же видел, не может она его бросить. Приросла. Корни в нем пустила. Теперь ей жить в этом, ничего не поделаешь.

– И все-таки глупые вы, бабы… Ой глупые…

– А ты шибко умный, да?

– Я умный. Но только все равно не понимаю… Вот скажи мне, Любань… Если бы я молодку на стороне завел, ты что, так же бы маялась, да?

– Еще чего… – усмешливо хмыкнула Любовь Сергеевна. – Убила бы тебя сразу, к чертовой матери, и все дела! Маяться я буду, ага! Размечтался!

– Да ладно… И не пожалела бы, не поплакала? Вон как другие переживают, смотреть больно! А ты – прям сразу бы и убила?

– Ну, не убила бы, так из дома бы выгнала… Развелась… Горшок об горшок – и все дела!

– Ишь ты, развелась! Насмешила… Я даже анекдот вспомнил, как раз на эту тему… Как пришли к судье столетние старик со старухой и говорят: «Разведите нас, очень надо, моченьки никой уже нет вместе жить…» А судья спрашивает: «Где ж вы раньше были, старичье? Почему раньше не развелись?» А они вздохнули и говорят: «Не могли мы раньше… Стыдно было… Ждали, когда дети помрут…»

Любовь Сергеевна рассмеялась коротко, но тут же и посерьезнела, сказала с упреком:

– Все тебе хиханьки да хаханьки, Гриш… У людей, можно сказать, трагедия, а ты…

– Так оно ведь всегда и получается так, Люб… Где трагедия, там и комедия… Одному смешно, а другому – хоть в гроб ложись…

– Да, это уж точно, – вздохнула Любовь Сергеевна и спохватилась: – Гриш, а где у нас Никитка-то?

– Да во дворе играет… – подошел к окну Григорий Иванович.

И тут же добавил озабоченно:

– А вот и Кристинка приехала… Да, это ее машина… Зря ты боялась, Люб, все хорошо с ней! Иди чайник ставь…

Вскоре Кристина вошла в дом, и они не узнали ее – такая была испуганная, бледная и заплаканная. Упала в кресло, закрыла лицо ладонями, всхлипнула громко и затряслась в рыдании, да так, что слова не могла сказать.

Они встали перед ней, смотрели растерянно. Любовь Сергеевна села на подлокотник кресла, обняла ее за плечи, прижала к себе. Сказала испуганно:

– Ну все, все, успокойся, доченька… Рассказывай, что случилось… Может, тебе водички дать, а?

Григорий Иванович метнулся на кухню, принес стакан с водой, протянул Кристине:

– Попей… Легче станет…

Она только головой мотнула – не хочу! И снова зарыдала отчаянно, сотрясаясь всем телом.

– Господи, дочка, да не пугай нас! Расскажи, что случилось! С Витей что? – в отчаянии спросила Любовь Сергеевна.

– Он… Он прогнал меня… Совсем прогнал… – выдохнула между рыданиями Кристина. – Сказал – иди туда, откуда пришла… Чтоб духу твоего больше здесь не было…

– Понятно… – тихо констатировал Григорий Иванович. – Сорвался-таки Виктор, понятно…

– Да что, что тебе понятно? – зло закричала Кристина. – Понятно ему, надо же! Ничего другого не можешь больше сказать? Меня муж выгнал из дома, а ему понятно, видите ли!

– Ну все, все, успокойся… – огладила ее по спине Любовь Сергеевна, с упреком глянув на Григория Ивановича. – И правда, выпей воды, расскажи все по порядку… Чего он тебя выгнал-то?

– Да что рассказывать! – выдохнула Кристина, отирая ладонями мокрые щеки. – Орал на меня как резаный… Что я добра не понимаю, любовь его не оценила, обманула… Еще сказал: «Ничего от меня не получишь, не надейся, шмотки свои забирай и вали…» Что, кроме шмоток, ничего больше моего в доме нет. И вообще, я ни на что рассчитывать не могу, все на его мамашу оформлено… Вот же скотина, а? Все предусмотрел, мне ничего не сказал… А еще говорил, что любит, жить без меня не может! Сам же все по-тихому сделал… Выходит, у меня и нет ничего, голая, босая, раздетая! Конечно, легко меня прогнать после этого! Я еще сказала – мол, никуда не пойду, сам уходи… А он меня просто из дома за руку вытащил и дверь закрыл! А у меня даже ни копейки денег нет… Хорошо хоть гараж был открыт и ключи от машины я на переднем сиденье оставила… Представляете, какой он сволочью оказался?

– Но ведь не просто так он это решил, дочка… Причины ведь были, правда? Наверное, он узнал про тебя что-то?

– Да что он мог узнать? При чем тут узнать, не узнать? Что ты мне глупые вопросы задаешь, мам?

– Да как же… – тихо настаивала на своем Любовь Сергеевна. – У нас ведь город небольшой, Кристиночка, от людей ничего не скроешь… И нам говорили не раз, что видели тебя с этим… С Константином твоим. С Михайловичем.

– Откуда вы знаете, как его зовут? – удивленно спросила Кристина. – Кто вам сказал?

– Да никто ничего не говорил. Только что жена его приходила, просила нас на тебя повлиять. Она так плакала, жалко ее…

– Вот же идиотка старая, а? Наверное, это она и Вите успела про меня что-нибудь наговорить! Хотя какая разница… Он ведь меня не из-за этого старого козла Кости прогнал… Он про него и раньше все знал. Да нужен мне этот Костя… Пошел он…

– А из-за чего тогда тебя Витя прогнал?

Кристина вздохнула прерывисто и сжалась вся, будто ждала удара. И проговорила тихо, уже без слез:

– Витя тест на отцовство сделал… Еще перед отъездом в Питер сходил с Никиткой в лабораторию. И мне даже ничего не сказал… А вчера приехал и сразу забрал результаты анализа…

Любовь Сергеевна и Григорий Иванович охнули одновременно, глянув друг на друга. Любовь Сергеевна спросила тихо:

– И что?

– Да что, что… Понятно что! Никитка не его сын. Поэтому он меня больше видеть не хочет. Он так на меня орал… Говорил, что я в самое сердце его ножом ткнула. Я думала, даже ударит… А он взял и выпил за один присест почти две бутылки виски и отрубился почти на сутки. Я надеялась, что очухается и все забудет… А оказалось все еще хуже! Он просто выгнал меня, и все… Теперь, наверное, со мной разведется и к Маргарите своей старой вернется. То-то она обрадуется – дождалась! Сволочь он, сволочь… И даже мне ничего не сказал, исподтишка побежал тест делать… Неужели ему так важно, кровный ему Никитка или нет? Какая ему разница? Я ведь вам тоже не кровная дочь… И что из этого? Ведь ничего?

Григорий Иванович хмыкнул, тихо удивляясь вопросу Кристины, и она глянула на него обиженно. И снова заплакала, но теперь уже совсем по-ребячьи, терла глаза кулаками. Любовь Сергеевна по инерции гладила ее по спине и проговаривала утешительные слова:

– Не надо, не плачь… Успокойся… Не плачь, дочка, не надо…

– Да отстань от меня! – взвилась вдруг Кристина, скидывая с себя ее руки. – Тебе хорошо говорить – успокойся! А как, как я могу успокоиться, как? Мне даже пойти некуда! Вот где я теперь должна жить, а? Здесь, что ли, у вас?

– А где ж еще? Конечно, у нас… И ничего, и поместимся как-нибудь… В тесноте, да не в обиде. И Никитка с тобой будет… И с нами…

– То есть… ты думаешь, я смогу вот так жить? В этом самом доме? При вас, разведенкой несчастной?

– Но почему сразу – несчастной? Я ж говорю – вместе будем…

Кристина застыла вдруг, смотрела прямо перед собой в одну точку. Потом подняла руки, вытерла щеки, произнесла с тихой яростью:

– Ну уж нет… Так не будет. Это мы еще посмотрим, кто будет разведенкой! Посмотрим… И жить я у вас не буду… Все равно я у Вити что-нибудь для себя выцарапаю, хоть какое-то отступное. Да я в суд пойду, адвоката найму… Просто так не сдамся! Или с деньгами останусь, или заставлю его мне хотя бы квартиру купить! И машину ему не отдам, она на мое имя оформлена! И одна я не буду, это уж точно! Еще чего не хватало!

– Да как же, Кристина… Что ты… Неужели с этим Константином сойдешься? С Михайловичем? У него ведь жена…

– Да на фига я с ним буду сходиться? Нет уж, с меня хватит. Надоело мне это старичье. Что один, что другой… Нет, хватит! В конце концов, у Никитки отец есть!

– А кто? Кто отец-то? – осторожно полюбопытствовала Любовь Сергеевна.

– Кто, кто… Конь в пальто! Все тебе надо знать, мам! Будет время – узнаешь. Кстати, а где Наташка с мужем? Что-то я их не вижу…

– Так на работе они… Вечером только придут…

– Да? Ну ладно… Вечером так вечером… Я тогда спать пойду. Устала, наревелась, сил никаких нет. Спать, спать хочу… Вечером поговорим, ладно?

Ближе к вечеру она вышла из комнаты, спросила, позевывая:

– А который час? Что-то я счет времени потеряла…

– Так седьмой уже… – осторожно ответила Любовь Сергеевна. – Тебе куда-то идти надо, что ли?

– Как – седьмой? Ничего себе… А кто дома?

– Так мы с отцом дома… Никитка… Саша еще не пришел, Наташа сказала, сегодня они с Павликом позже вернутся. На день рождения к его подружке пойдут.

– Это хорошо, что позже… – пробурчала себе под нос Кристина и тут же сорвалась с места, выскочила за дверь.

– Куда ты? – спросила удивленно Любовь Сергеевна, но Кристина ее уже не услышала.

В окно было видно, как она села в машину, рванула с места, едва не въехав в забор. Любовь Сергеевна только охнула испуганно, поднося ладонь ко рту:

– Да куда ж ты, чертушка… Куда тебя несет все время, беспокойная ты душенька… Хоть бы не расшиблась, не дай бог…

Кристина резко затормозила на перекрестке, съехала на обочину. Знала, что Саша всегда ходит этим путем. Да и другого пути к их дому нет, поэтому должна его увидеть…

Потом услышала, как в бардачке звонит телефон. Увидев на дисплее знакомое имя, усмехнулась зло.

– Да, Костя… Чего тебе? Ой, не нуди, говори быстрее… Понятно, любишь, очень видеть хочешь… Да только я больше ничего не хочу, Кость! Отвали! Не до тебя мне сейчас! Лучше жену свою ублажи, чтобы она к моим родителям больше не шлялась! Надоел ты мне, Кость… Ну да, понятно, что меня любишь! А я тебя не люблю! Ага, размечтался… Все, Кость, все! Не могу больше говорить, все…

Она увидела из окна машины Сашу, быстро нажала на кнопку отбоя, бросила телефон в бардачок.

Глянула еще раз на Сашу, нахмурилась. Не понравилось ей Сашино лицо – беззаботное, жизнью довольное. И так разозлилась вдруг! Доволен он, надо же! Счастлив по самое не могу!

– Ну, я тебя сейчас быстренько нагну… – сказала тихо, прищурившись. Открыла окно, крикнула: – Саша!

Он остановился, удивленно повертел головой. Потом увидел ее машину, подошел, спросил деловито:

– Чего тебе?

– Поговорить надо, чего! Садись в машину, не стой!

– А дома нельзя было поговорить?

– Нет. Нельзя. Я думаю, никому этот разговор не понравится. Садись!

Саша нехотя сел на переднее сиденье, вздохнул, произнес решительно:

– Что ж, давай поговорим! Только заранее тебя предупреждаю: не надо меня шантажировать! Сама давно уже должна понять, что это глупо!

– Да не собираюсь я тебя шантажировать… Все же наоборот… Я хочу расставить все по своим местам, Саш. Как говорится, время пришло. Все уже случилось так, как и должно быть.

– Что случилось? О чем ты?

– Да, случилось… Я теперь свободна, Саш. Я развожусь с Витей.

– Ты разводишься или он с тобой разводится?

– Да какая разница? – раздраженно спросила Кристина. – Главное, я теперь свободна! И мы можем быть вместе! Ты ведь этого хотел, правда? Ты же именно затем и приехал сюда, чтобы всегда быть рядом со мной?

– Господи, Кристина, о чем ты… Столько лет прошло с тех пор, все давно изменилось! А ты по-прежнему талдычишь одно и то же, не надоело тебе?

– Нет. Не надоело. Ты же любишь меня, я знаю. Ну так вот она я, Саш! У нас даже сын есть, Никитой зовут! Чего тебе еще надо?

– Странный вопрос – чего мне надо… Мне ничего от тебя не надо. Я не люблю тебя, Кристина, я сто раз тебе говорил об этом. Я Наташу люблю.

– Да не смеши… Ее же нельзя любить, она ж никакая! Толстая, некрасивая, к тому же дура блаженная!

– Не смей! Не смей так говорить про сестру! Может, в твоих глазах она и некрасивая, а в моих – красивее нет никого! И знаешь… Вот хоть убей, а не понимаю я тебя… За что ты ее так не любишь? Ведь ты же благодарна ей должна быть, она тебя от детдома спасла!

– Может, за это как раз и не люблю… – задумчиво усмехнулась Кристина. – Не все могут быть благодарными, Саш. По мне это – тяжкая ноша. Не умею я этого… И тем более я не просила меня спасать! Не просила! Может, меня бы из детдома удочерили другие люди, какая-нибудь состоятельная пара? И я бы другой жизнью жила? В роскоши, а не в этом дерьме? И не пришлось бы мне замуж выходить по расчету? Притворяться, врать, изворачиваться… Вышла бы замуж за молодого, красивого парня… Такого, как ты, только богатого!

– Какая же ты глупая, господи… – тихо проговорил Саша, вздохнув. – Можно подумать, у ворот детдома толпы семейных пар стоят, желающих взять ребенка в семью… Уверяю тебя, это не так. И ты не знаешь, что такое детское одиночество и беззащитность. Не знаешь… Считай, повезло, что не знаешь.

– Зато ты знаешь, сиротинушка! – зло ответила Кристина. – Ишь, пригрелся тут! Семью обрел, счастливую жизнь себе устроил! Ведь благодаря мне и пригрелся! Захочу – и ничего этого не будет, понял? Твои благодетели ведь не знают, какими путями тебя к ним в семью занесло! А если я им всю правду расскажу, а?

– Ну расскажи… Уж какая там страшная правда, можно подумать… Если и была когда, так давно уже побледнела с годами. Я не боюсь, Кристина. И хватит…

– Нет. Не хватит. Про нашего сына я им тоже расскажу. Вот Наташка обрадуется этой новости! Или ты меня сейчас опять будешь уверять, что Никитка не твой?

– Нет. Не буду. Пусть будет мой. Мы с Наташей Никитку любим. Он нам как родной.

– Даже так?

– А как ты хотела? Конечно, любим. Он ведь у нас почти все время живет. Вите некогда им заниматься, тебе он не нужен. Значит, он наш…

– А вот это видел? – сложила пальцы фигой Кристина. – Это ты видел? Какой он ваш, он мой! То есть твой и мой! И Наташка тут не при делах! Это наш с тобой сын, понял? Я – мать, ты – отец! И поэтому мы должны быть вместе! Ты должен на мне жениться, должен нести ответственность!

– Да уж… Все тебе кругом должны, только ты никому ничего не должна… И когда уже ты повзрослеешь, когда от детского эгоизма избавишься? Мне кажется, в тебе столько этого эгоизма, что ты и сама себе не рада бываешь! И не понимаешь, почему не рада…

– Да хватит меня воспитывать! Сначала женись, потом уже воспитывай! Может, и впрямь я тебя слушаться буду! Стану тогда, как Наташка, такой же размазней! Буду всех любить да всех ублажать как ненормальная! Вот всем смешно будет!

– Ну все, Кристина, остановись… Тебя опять понесло куда-то, ужасно глупо сейчас выглядишь. Ты хоть сама-то себя слышишь сейчас, а? Выдохни уже наконец. Посиди, успокойся. А я пойду, меня дома ждут.

Он хотел выйти, но Кристина вцепилась в его локоть, не отпускала. И вдруг заплакала тихо, заговорила сквозь слезы:

– Ну, Саш, я же люблю тебя… Прости меня, я правда не то и не так говорю… Ну я прошу тебя, Саш… Я очень хочу быть с тобой… Мы хорошо будем жить, будем любить друг друга… Помнишь ту ночь в санатории, как мы… Помнишь? Мы возьмем Никитку и уйдем… Я все равно у Вити что-нибудь отсужу, мы квартиру свою купим… И магазин какой-нибудь я у него отсужу или кафе… Пусть у нас будет свой маленький бизнес! Я так хочу быть счастливой, Саш…

– То есть на Витины деньги ты хочешь быть счастливой? Ну ты даешь… Отпусти мою руку, пожалуйста. Не драться же мне с тобой, правда?

Кристина вмиг перестала плакать, лицо ее стало злым и решительным. Помолчав, она проговорила тихо:

– Ну что ж, пеняй на себя… Ты сам так решил… Иди, я тебя больше не держу. Иди…

Саша вышел из машины, быстро направился к дому. Зашел во двор, спросил у Григория Ивановича:

– Наташа пришла?

– Нет еще… А ты чего такой вздрюченный, Саш? Случилось что?

– Да все хорошо, батя. Все хорошо…

– Сейчас Наташа с Павликом придут, ужинать сядем. А Кристинка уехала куда-то, нет ее… Она ведь теперь с нами жить будет, выгнал ее Витя-то. Приехал из командировки и выгнал. Она говорит, якобы он тест на отцовство сделал да прознал, что Никитка не его сын… Ох и злая она приехала, ты бы видел! Ревела тут… Кое-как мы с матерью ее успокоили. Как теперь все вместе жить будем, не представляю… Веселая жизнь начнется…

От крылечка к нему бросился Никитка, расставив руки в стороны:

– Дядя Саша, ты пришел! Как здорово! Скоро уже и Павлик придет! Поиграешь с нами, дядь Саш?

– Конечно, Никитка… О чем речь…

Саша наклонился, подхватил его на руки, закружил. Григорий Иванович сказал насмешливо, глядя на них:

– Ай, Никитка, Никитка… Большой ведь уже пацан, а все норовишь на руки прыгнуть! Давай слезай! Вон и Павлик уже пришел, смотри…

От калитки по дорожке шли Наташа с Павликом. Никитка проговорил весело:

– Сейчас мы будем играть! Смотри, и Павлик уже пришел!

– Давай чуть погодя, Никит… – тихо сказал Саша, опуская малыша на землю. – Мне с тетей Наташей поговорить надо…

– Потом, потом все разговоры! – скомандовал за его спиной Григорий Иванович. – Идемте ужинать, а то мать рассердится, у нее там пирог остывает! Уж выходила на крыльцо, спрашивала, где вы ходите, почему домой не торопитесь! Идемте в дом, идемте… Потом поговорите…

Когда поужинали и сидели за чаем, пришла Кристина. Выражение лица ее было надменным и решительным, глаза горели холодной яростью. Любовь Сергеевна спросила испуганно:

– Что с тобой? Такая сердитая…

– Я не сердитая, мама. Я нормальная. Просто сказать кое-чего хочу. Помнишь, ты меня утром спрашивала, кто отец Никиты?

– Ну, помню… А чего ты вдруг сейчас решила… Давай потом скажешь?

– Нет, именно сейчас! Сию секунду! Так вот…

– Погоди, погоди! – решительно остановил ее Григорий Иванович, выставив ладонь вперед. И тут же скомандовал: – Павлик, Никитка, вы поужинали? Идите-ка во двор поиграйте! Вы ж целый день вместе не играли! А ну, бегом!

Дети ушли, и Григорий Иванович тихо упрекнул Кристину:

– Зачем ты при Никитке-то… Он же малой еще… Не понимает ничего…

– А пусть бы знал! Тем более для него же новости хорошие есть! Он же любит Сашу, правда? Так вот… Он и есть Никиткин отец, разрешите представить!

– Ты что, дочка… Что ты говоришь… Да как ты… – испуганно залепетала Любовь Сергеевна, вяло махнув рукой. – Да как у тебя язык повернулся, как не стыдно тебе…

– Я всего лишь правду говорю, мам. Да, все вот так просто – ваш любимый зять Саша и есть родной папочка моего сына! Да ты сама на него посмотри, он даже этого не отрицает!

Саша будто и не слышал того, что говорила Кристина. Сидел, смотрел на Наташу. И она смотрела ему прямо в глаза. И тоже будто ничего не слышала, просто смотрела. А Кристина тем временем продолжила:

– Ну, мам, пап… Вы такие простые, честное слово! Вы даже не сопоставили, что Саша сюда приехал из Феодосии! А я тогда только-только оттуда вернулась! Да, мы были там вместе… Он приехал тогда за мной, потому что любит меня. И на Наташке женился для того, чтобы быть все время рядом со мной. Да, вот так… А вы носитесь с ним как с родным сыном, глупые! Ну нельзя быть такими простыми, ей-богу…

– Саш… Это правда? – с трудом смогла произнести Любовь Сергеевна, глядя в сторону.

– Нет, мама! – тихо, но решительно проговорил Саша. – Это звучит правдой, но это совсем не правда. Конечно, мне давно надо было все рассказать… Да, я виноват, что молчал. Да, я тогда ехал к Кристине… Но я увидел и полюбил Наташу. И вас полюбил… Вы мои самые родные, самые близкие… Моя семья…

– А Никитка? Он правда твой сын?

– Да. Пусть он будет мой сын.

– То есть как это – пусть будет? – хриплым от волнения голосом спросил Григорий Иванович. – И проверять не станешь, что ли, как Витя? Может, и не твой вовсе?

– Не стану проверять, батя. Пусть будет мой. Как и Павлик. Не стану…

Наташа вдруг встала со стула, быстро ушла к себе в комнату. Любовь Сергеевна подскочила было, чтобы идти за ней, но тут же села обратно, не зная, что предпринять. Григорий Иванович махнул ей рукой: сиди, мол… И только Кристина торжествовала, обводя взглядом лица. Потом спросила громко:

– Ну что, дорогие мои, убедились, что ваша простота хуже воровства, да? Вляпались по самое не могу? И как мы теперь жить будем, а? Вместе в одном доме? Когда на двух ваших дочек всего один зять имеется? Хотя какая я вам дочка… Я вам никто и звать никак!

– Да замолчи ты… – сердито проговорил Григорий Иванович. – Ты уж все сказала, хватит с тебя! Ишь, раскудахталась! Теперь сиди и молчи…

– Саш… Ты иди к ней, чего сидишь? – спросила Любовь Сергеевна, поднимая глаза на Сашу.

Он кивнул, встал из-за стола, быстро ушел вслед за Наташей. Кристина тоже встала, проговорив с вызовом:

– Ладно, я проедусь пока… Надоели мне эти разборки семейные. Вы даже поскандалить толком не можете, все у вас не как у людей…

За столом остались только Григорий Иванович да Любовь Сергеевна. Сидели, молчали.

– Может, она врет все, а, Гриш? – первой заговорила Любовь Сергеевна, поднимая глаза.

– Да, похоже, не врет… Да и какая разница – врет, не врет… Теперь-то уж что? Как вышло, так вышло. Видать, по судьбе так надо было, чтобы Наташа с Сашей увиделись. Иногда она сильно петляет, судьба-то, все дороги запутывает, но в конце концов приводит одного человека к другому. Затейница, что ж…

– А вдруг Наташка осерчает да не простит его? Что тогда, Гриш?

– Да не… Она девка умная. Разберется. Она сердцем живет, а не другим местом, как некоторые.

– Может, я пойду к ним, а, Гриш?

– Зачем? Не надо. Лучше со стола убери, дай работу рукам. А там, глядишь, и голова на место встанет. Не суетись, Любань. Сами разберутся. А я пойду во двор и погляжу, что там наша ребятня делает.

– Но как теперь жить-то мы будем, Гриш? Ведь никакого покою…

– А как ты хотела? Покой нам только снится! Слышала, как поэт сказал? Ничего, Любань, и это переживем… На нашу простоту и такой мудрости хватит!

Когда Григорий Иванович вышел во двор, Любовь Сергеевна не утерпела, подошла на цыпочках к двери, где были Саша с Наташей, прислушалась.

Говорят о чем-то – тихо так… Слов не разобрать… Вот Наташа засмеялась коротко – слава богу! Если смеется, значит, не плачет. Уже хорошо. Стало быть, Гриша прав, они сами меж собой разберутся…

– …И не вздумай передо мной оправдываться, ни в чем ты не виноват, слышишь? – погрозила пальцем Наташа, улыбаясь. – И думать даже не смей!

– Да как же, не виноват… Конечно, виноват! Надо бы сразу все рассказать, а я не решился! Я ж не думал, что…

– Ну вот ты опять! Да как ты не понимаешь, что я не обвиняю, а, наоборот, жалею тебя! С таким грузом жил… Трудно ведь было, наверное… И еще… Я хотела сказать… Я тебе очень верю, Саш. И я от тебя все приму. И твой сын – это мой сын. Как бы там ни было. Да и как можно иначе? Не понимаю…

– Наташ… Ты знаешь, какая ты? Я даже слов не могу найти… Как же я счастлив, что ты у меня есть, Наташ…

– Да ну! Наверное, я нелепо со стороны выгляжу, я понимаю. Мне надо сейчас обижаться да гордость женскую проявлять, а я… Но что мне делать, если я такая! И пусть меня осудят те, которые гордые… Пусть назовут тряпкой бесхарактерной! Пусть… Но это ведь мое дело, как мне жить, как поступать, как любить… Ведь любовь не может быть правильной или неправильной, правда? Это же просто любовь… И это мой выбор. Мой выбор – любить. И верить… Я все переживу, Саш. Все, что дальше будет. Все трудности переживу. Я сильная.

– Да, Наташ… Вместе переживем. Вместе.

– А на Кристину ты не сердись, ладно? Она очень несчастная. Из-за характера своего несчастная, понимаешь? Она любить совсем не умеет. Никого. И даже своего ребенка любить не умеет. Будто наказана за что-то судьбой, не знаю… А главное – с этим ничего сделать нельзя. Не лечится это ничем… А Никитка уже все понимает, между прочим, и переживает. Как бы его оградить от всего этого, я не знаю… Хотя бы на время…

– Наташ, а давай уедем, а? В Феодосию! К Зойке, к Димке! Тем более повод есть: у них же недавно сын родился! Все вместе уедем: ты, я, Павлик, Никитка… Давай, а?

– Так у меня отпуск уже был… Как же я уеду, Саш?

– Ну, хотя бы на две недели уедем? Договорись со своей сменщицей? Потом за нее отработаешь! А я отгулы возьму. Завтра все оформим, послезавтра уже поедем! Мы с батей как раз машину отремонтировали, она хорошо бегает. Палатку возьмем, по пути останавливаться будем… Пацанам же интересно, Наташ!

– Ну хорошо, уговорил! Едем… А сейчас пойдем к родителям, а то они переживают, наверное. Пойдем…

Отъехав от дома, Кристина остановилась, достала телефон, кликнула нужный номер. Подождав, когда ей ответят, заговорила весело:

– Привет, Кость! Ну ты чего, обиделся на меня, что ли? Не обижайся! Просто у меня настроение было паршивое, ты под руку попал… А я, представь, уже соскучиться успела! Может, встретимся сейчас, посидим где-нибудь? Можно и номер в гостинице снять…

Услышав ответ, она скривила губы, нервно ударила ладонью по рулю. Потом хмыкнула и заговорила капризно:

– И что, Кость? Ну, сердце прихватило у твоей Анны… Понятно, только что в больницу отвез… А я тут при чем? Ах, я тебя на резкий разговор спровоцировала… Ну так и сам виноват, значит! Может, это и хорошо, что она в больнице… Отследить тебя не сможет… Да что значит, я ничего не понимаю? Ну да, предынфарктное состояние… И что? Ты будешь теперь около нее сидеть, да? Не понимаю тебя… Что?! Что ты сейчас сказал?! Что?!

Видимо, «непонятливый» Костя ответил ей совсем что-то резкое. Нажала на кнопку отбоя, бросила телефон на сиденье, проговорила с отчаянием:

– Да пошел ты!.. Ну и сиди около своей старой бабы, нужен ты мне! А еще говорил, жить без меня не может… Козел… Все вы козлы, все!

Машина въехала во двор дома, и Саша увидел Зою с Димкой. Зоя держала на руках малыша – долгожданного годовалого сына.

– Нас встречают… – сказал он тихо, сглотнув комок накатившего волнения.

И первым выскочил из машины, пошел к ним, широко расставив руки. Чем напугал малыша – он заплакал, ухватившись ручонками за шею матери.

– Ну что ты, Сашенька… Что ты… Это же дядя твой приехал… Его тоже Сашей зовут…

Вдруг рядом появилась женщина, потянула руки к ребенку:

– Зоенька, дай его мне… Видишь, он испугался? Дай…

Зоя отдала ей ребенка, обняла Сашу, проговорив тихо:

– Господи, ну наконец-то… Наконец собрались приехать…

Передав Сашу в объятия Димки, она быстро пошла навстречу Наташе и мальчишкам, вышедшим из машины. Обнялись, расцеловались. Зоя наклонилась к детям, сказала восторженно:

– Ух ты, какие грибочки выросли! Двое из ларца, одинаковых с лица!

– Мы вовсе не одинаковые, тетя… – возразил бойкий Павлик. – Вы разве не видите, что я рыжий? А Никитка кудрявый!

– Да вижу, вижу… Дайте я вас обниму… Пойдемте с дядей Димой знакомиться! И с двоюродным братиком! И с бабушкой! У вас тут много родни, а вы не знакомы даже!

Дима подошел, присел на корточки, сграбастал мальчишек руками. Проговорил весело:

– Привет, пацаны! Как доехали? Не устали?

– Да устали немного… – тихо пожаловалась Наташа. – Дорога-то дальняя, пока доедешь…

– Ничего, быстро в норму придете! Приятно познакомиться, кстати… – поднял он на Наташу светлые улыбчивые глаза. – Ох уж и накупаю я вас, гости дорогие! Вода в море нынче теплая, как никогда! И наплаваемся, и на катере покатаемся!

– А у вас что, катер есть? – восхищенно спросил Павлик.

– Да, есть. Недавно купили.

– А на рыбалку поплывем?

– А как же! Мы таких бычков наловим, что любо-дорого посмотреть!

– Бычков?! – в ужасе спросил Павлик. – Как это, дядя? Бычки – это же дети коровы, они ж большие… У вас что тут, бычки в море плавают?

Дима с Наташей рассмеялись, глянув друг на друга. Подошедшая к ним Зоя спросила заинтересованно:

– Чего смеетесь, и нам расскажите!

– Да вот Павлик решил, что бычки в море – это дети коровы… – улыбнулась Наташа. И тут же пояснила сыну: – Бычки – это рыбки такие… Очень вкусные, я думаю.

– Конечно, вкусные! Полную сковородку нажарим. Так вам понравятся – за уши не оторвешь, обещаю!

Пока дети общались с Димой и Наташей, Саша спросил у Зои тихо, указав на женщину в глубине двора, которая держала на руках маленького Сашеньку:

– Это твоя мама, Зой?

– Да, мама… – почему-то немного виновато проговорила Зоя. – Знаешь, Саш, я оставила ее у себя, места ведь в доме хватает… Да она хорошая, только стесняется очень! Так переживала, что гости приедут, а она лишней в доме окажется… Да пойдем, я тебя познакомлю!

Они подошли к женщине, и Зоя сказала радостно:

– Познакомься, мам! Это Саша! Видишь, он ничуть не страшный? Смотри, красавец какой… А вон та красавица – его жена Наташа… И детки еще…

– Нина Михайловна… – протянула Саше ладонь женщина и улыбнулась неловко. – Очень приятно, Саша… Очень приятно…

Ему показалось, она и впрямь какой-то жалкой была. Скукоженной. Будто лишней себя чувствовала. И голос был виноватый, когда обратилась тихо к Зое:

– Я пойду Сашеньку спать уложу… Пора уже… И вам не буду мешать…

– Ты нам не мешаешь, мам! Ну что ты! – с досадой произнесла Зоя. – Уложи Сашеньку спать и возвращайся, ладно? Мы сейчас обедать будем! Тем более ты сама столько всего наготовила, так старалась!

Нина Михайловна кивнула и улыбнулась, не поднимая глаз. И ушла торопливо в дом, унося на руках Сашеньку.

Зоя вздохнула, покачала головой. Произнесла грустно:

– Ничего не могу с ней поделать… Сидит в ней чувство вины, и все тут. Не живет, а будто извиняется передо мной каждый день.

– Так ведь есть за что извиняться, Зой? – спросил Саша.

– Да я ведь давно уже простила ее, что ты! Я столько раз об этом ей говорила!

– Ну, знаешь… Иногда человеку самого себя простить гораздо труднее…

– Да я понимаю, Саш. Понимаю. Но мне тоже как-то неловко, знаешь… Будто я ее за служанку держу, получается. Она ж за любую работу по дому хватается, она Сашеньку с рук не спускает! Так привязалась к нему…

– Ну пусть, Зой… Может, ей так легче?

– Насчет Сашеньки – да. Легче. В этом я ее понимаю. Материнство – это ж такая штука, оно ошибок не прощает, всю жизнь потом мстит. А с Сашенькой у нее теперь получается что-то вроде компенсации нарушенного природного баланса. Материнский инстинкт жадно требует своего, ничего не поделаешь. Лишь бы не избаловала его потом…

– Да, Зой, счастливая ты. Выходит, все у тебя сбылось: и семья, и ребенок, и даже мать нашлась. Счастливая!

– А ты, Саш? Как у тебя? Все хорошо?

Саша только вздохнул, отводя взгляд. И добавил тихо:

– Потом расскажу, Зой, ладно?

– И правда, что же мы в разговоры ударились, вас ведь кормить надо! Идемте за стол, уже все накрыто! Давай зови всех…

Позже все улеглись отдохнуть после обеда. Наташа и Зоя помыли посуду, сели на террасе в шезлонгах. Наташа спросила озабоченно:

– Мы правда вам не помешаем, Зой?

– Да перестань… – с улыбкой отмахнулась Зоя. – Отдыхающих нынче мало, мы не особо и напрягаемся. Это раньше нам трудно было с непривычки… А теперь все как по накатанной дороге идет. Да и мама моя помогает… Отдыхайте на здоровье, мы с Димкой очень рады, что вы приехали!

– Спасибо, Зой… Мальчишки давно просились на море…

Зоя глянула на Наташу осторожно, будто хотела о чем-то спросить, да неловко было. Но потом насмелилась все же:

– Наташ… А Никитка… Он ведь твоей сестры сын? Но у меня, знаешь, такое стойкое чувство образовалось, будто он твой ребенок.

– Он мой, Зоя. То есть Кристина его родила, да… Но он мой. Так уж получилось, что он все время при нас. В нашем доме растет.

– А почему так?

– Да вот так… Сестра у меня сама еще ребенок, не повзрослеет никак. Не может пробиться через свой природный эгоцентризм. А муж у нее очень занятой человек. Тем более недавно выяснилось, что он вовсе не отец Никитке.

– Как это – не отец?

– Ну так… Он генетическую экспертизу сделал. И Кристину просто выгнал из дома. Обиделся, что он не отец…

– А кто отец? – похолодев, тихо спросила Зоя.

– Саша отец. Да ты ведь все знаешь, наверное, Зой… Знаешь, что Кристина в Феодосии отдыхала и с Сашей здесь познакомилась. Ты ведь все знаешь, правда?

– Да, но… Я все же не думала… И еще мне странно, что ты так спокойно об этом говоришь…

– А как мне нужно говорить? Отчаянно и сердито? С чувством униженной гордости? А зачем, Зой? Тем более я всего этого не умею.

– Но неужели… Неужели тебе ничуть не обидно?

– Нет. Наверное, я совсем не гордая, Зой. Да и что такое есть эта гордость? Это ж на самом деле просто гордыня, смертный грех. Да, вот такая я, что ж поделаешь. Полное право имею быть такой, какая я есть. И я очень Сашу люблю. И Павлика. И Никитку… Если он Сашин сын, то, значит, и мой сын. И в принципе для меня ничего не изменилось. Только в деталях. Ведь нам предстоит теперь жить вместе с Кристиной в одном доме. Как это все будет, не знаю… И как Никитка все это воспримет, у него же весь мир может порушиться… Как ему все это объяснишь? Кто мама, кто папа? Просто голова кругом идет…

– А Кристина… Она любит Никитку?

– Нет… Она совсем к нему не привязана. Как ни больно это говорить, но что делать? Нет этого в ней, Зоя. Она вообще ни к кому не привязана, живет ради себя. Мне так жалко ее, все у нее в голове перепуталось, переломалось. Какой-то мир искаженный сама себе создала. И сама же страдает. И не понимает, почему страдает.

– Такие люди не страдают, Наташ… – тихо вздохнула Зоя и тут же опомнилась: – Впрочем, не мне судить… Только я думаю, что лучше бы вам отдельно жить от Кристины. Надо придумать что-нибудь. Нельзя вам вместе в одном доме. Ты права. Поговори с Сашей, пусть он что-то решает.

– Нет, пока не буду… Он и без того ужасно виноватым себя чувствует. Да и что он может решить? Родителей ведь не оставишь, они немолодые уже, им помощь нужна по хозяйству.

– А вы купите свой дом, Наташ! Где-нибудь рядом с ними, на одной улице! И сами по себе будете, и они тут же, на ваших глазах! А денег на дом мы с Димкой вам дадим!

– Да как это дадите? Что ты! – испуганно отмахнулась Наташа. – Нет, не надо…

– Так не свои же дадим, а Сашины! У него же в этом доме законная доля есть! Вот мы ее и выкупим… Все можно решить, Наташ. Причем самым наилучшим образом! Мы и с Димой на эту тему уж сколько раз говорили: надо Сашке его долю отдать. Мы теперь можем, у нас деньги есть! И давно надо было это сделать, да Сашка сильно сопротивлялся! Но сейчас мы и спрашивать его не будем… Отдадим, и все тут!

– Что ты опять хочешь мне отдать, Зой? – услышали они за спиной голос Саши и обернулись на него одновременно.

– Ой, напугал… – положив руку на грудь, засмеялась Наташа.

– Не говори… – поддержала ее Зоя. – И даже посплетничать всласть не дал!

Саша встал перед ними, глядел с улыбкой. Потом проговорил удивленно:

– А вы так похожи, девчонки… Даже выражения лиц у вас одинаковые… Ладно, не буду вам мешать, можете дальше сплетничать. Я вообще хотел пойти искупаться. По морю соскучился. Пока дети спят…

– Так иди!

– Может, и вы со мной?

– Нет, мы потом, с детьми… – медленно проговорила Наташа и ойкнула тихо, прикрыв рот.

Зоя и Саша посмотрели на нее удивленно. А Наташа снова ойкнула и задышала вдруг тяжело, хватая ртом воздух. Саша бросился к ней, упал перед шезлонгом на колени, спросил тревожно:

– Что, что с тобой? Где болит, скажи?

Повернувшись к Зое, спросил испуганно:

– Что это с ней, а?

– Не знаю… – растерянно проговорила Зоя. – Вроде все хорошо было, сидели, разговаривали… Может, отравилась чем за обедом? Или в дороге устала? Смотри, как она побледнела, Саш…

А Наташа по-прежнему тяжело и отрывисто дышала, на лбу выступила холодная испарина, и рука упала с шезлонга вялой плетью. Саша закричал в отчаянии, глядя на Зою:

– Скорую вызывай скорее, что ты сидишь? Скорую вызывай! Видишь, ей совсем плохо?

Машина скорой помощи приехала быстро. Суровая женщина-медик выгнала всех с террасы, склонилась над Наташей, что-то приказала молоденькой медсестре.

А вся семья сгрудилась во дворе, недалеко от террасы. Дима, Зоя, Саша, Павлик с Никиткой… И Нина Михайловна пришла, качая на руках маленького Сашеньку.

– Да не трясись ты, все будет хорошо… – успокаивала Зоя Сашу. – Может, это у нее от перемены климата, так бывает… Видишь, она уже с врачом разговаривает? Я эту тетку со скорой знаю, она очень хороший врач… И аппараты у них с собой всякие есть, видишь? Сейчас все выяснят… Кардиограмму сделают…

Вскоре врачиха спустилась с террасы, подошла к ним. Саша спросил нетерпеливо:

– Что с ней, скажите?

– Ну что сказать… – улыбнулась врачиха. – Жить будет…

Потом глянула на уцепившихся за ноги Саши Павлика с Никиткой, спросила задумчиво:

– Ваши?

– Да, наши… Наши сыновья…

– Ну что ж, папаша, тогда поздравляю вас! Третьего ждите! Будете многодетные, поздравляю! А мамочку теперь берегите… На солнце ей много нельзя. Пусть больше в тенечке отдыхает, морским воздухом дышит. Берегите…

– …Вить… С тобой все в порядке? Ты слышишь меня, скажи?

Маргарита стояла над Виктором, трясла его за плечо. Он промычал что-то, не открывая глаз, поморщился болезненно. Потом проговорил сердито, с похмельной хрипотцой:

– Да не тряси ты меня, голова болит… Отстань!

– Что с тобой, Вить? Плохо тебе? Хочешь, я чаю горячего сделаю? Или, может, лучше врача вызвать?

– Да какого еще врача… Зачем…

– Чтобы тебя из этого состояния вывести. Ты пьешь уже неделю, Вить. Из дома не выходишь и пьешь. Так же нельзя, что ты! Угробить себя захотел?

– Да ты-то откуда знаешь, что я пью?

– Выходит, знаю! Тебя ж все потеряли, поэтому мне звонят по старой памяти! Думают, ты у меня… То есть ко мне вернулся…

Виктор сел на постели, потер ладонями опухшее лицо. Глянул на Маргариту, наморщил лоб, спросил удивленно:

– То есть… Как это, вернулся? Я что, не дома?

– Фу ты, господи… – всплеснула руками Маргарита. – Дома ты, дома, не беспокойся! Просто немного с ума сходишь, вот и все! В запой ударился… Раньше я и представить себе не могла, что ты с ума сойдешь – вот так… Ты же вообще не пил, Вить! Ты делом занимался! И что теперь? Куда ты катишься, Вить?

– Ладно, я сам разберусь… Сам…

Виктор с трудом поднялся с постели, и Маргарита подала ему халат. Проговорила тихо:

– Пойдем в гостиную, поговорить надо… Так чаю тебе сделать или нет?

– Нет, лучше воды принеси… А может, рассол какой-нибудь в холодильнике есть, а? Что-то мне совсем плохо…

– Так понятно, что плохо! Сейчас гляну, что там у тебя есть… Схожу на кухню…

Вскоре она вернулась, держа в руках большую кружку с чаем. Поставила перед ним:

– Извини, никакого рассола я не нашла. Пусто в холодильнике. Сразу видно, что твоя женушка хозяйством не занималась. Пей чай, Вить. Он крепкий. Тебе легче будет.

– Зачем ты пришла? Ну зачем? Хотела на меня посмотреть вот на такого, да? Скажи еще сейчас – мол, так тебе и надо…

– И скажу! А что? Разве не имею права? А я ведь тебя предупреждала… Я просила тебя, в ногах валялась… Но ты все равно решил сделать по-своему. Теперь получай, что ж…

– Ты все сказала? Отвела душу? Порадовалась, да?

– Чему мне радоваться, Вить… Мне очень больно видеть, как ты пропадаешь. Ты же мне не чужой… У нас дети, Вить… Тем более ты сам мне неделю назад позвонил… Не помнишь, что ли?

– Не помню… А зачем я тебе звонил?

– Наверное, тебе очень плохо было, вот и звонил. Ты был в таком состоянии… Почти невменяемом. И такое мне сказал… Я даже испугалась, что ты с собой что-нибудь сделаешь. Потом перезвонила твоей домработнице, попросила ее, чтобы не уходила из дома. Но, видимо, она все равно ушла… Или ты ее прогнал. Вон какой беспорядок кругом. Запустение, больно смотреть.

– Так не смотри!

– А что делать? Приходится. Я же очень за тебя переживаю, правда. Такое от тебя услышала…

– Что услышала? Что я тебе сказал, говори?

– Ну… Что ты тест на отцовство сделал… Что ребенок не твой… Что ты прогнал из дома эту… Эту дрянь… А я ведь говорила тебе, какая она! Я тебя предупреждала! Да все знают о ней, чего уж там!

– Ну хватит! И без того тошно, еще и ты тут стоишь, каркаешь! «Говорила», «предупреждала»! Уходи, Рит… Плохо мне, уходи…

– Да я-то уйду… Только ты теперь с кем останешься? Со своей обидой да головной болью? И как тебя угораздило под все это подписаться, Вить? Хоть убей, не понимаю… Мы с тобой тридцать лет прожили – душа в душу… А ты… Взял и плюнул в эту нашу общую душу… Зачем? Чтобы все это получить, да?

– Уходи, Рит. Уходи. Не надо меня сейчас добивать, пожалуйста.

– Да я не добиваю. Я жалею тебя, Вить. Уже весь город знает, как ты опростоволосился, как эта дрянь тебя вокруг пальца обвела.

– Да откуда… И кому какое дело вообще…

– Ну не скажи! У нас город маленький, люди посплетничать очень любят! Особенно про известных персон… А ты у нас персона известная, мой дорогой! К тому же твоя юная женушка всем уже рассказала, как весело она тебя нахлобучила. Все теперь знают, что ребенок не от тебя, а от этого… От мужа ее сестры. Целый сериал для сплетников получился, и телевизор смотреть не надо!

Витя поднял на нее мутные глаза, переспросил обиженно:

– Как это, я не понял? Как это – от мужа сестры?

– Да вот так это! Оказывается, она еще на югах с ним трепалась, куда ты ее отправил лечиться. Перед свадьбой, помнишь? Вот она и вернулась уже беременная. Она сама так говорит, я ничего не придумываю.

– Да врет она все… – недоверчиво проговорил Виктор и тут же мучительно сморщился, как от зубной боли. Потер лоб, будто что-то вспоминая, снова заговорил: – Хотя… Да, я ведь однажды подумал, почему Никитка так на Сашу похож… Еще ругал себя тогда за глупые мысли…

– Но тест все-таки сделал? – не удержалась от легкой иронии Маргарита.

– Ну, сделал… Чтобы не думать… Видимо, все равно где-то эту мысль держал… Но это моя проблема, Рит, моя! Тебе-то какая разница? – тут же вспылил Виктор. – Я у тебя должен спрашивать, что мне делать, а что нет? Мы с тобой в разводе, ты не забыла?

– Нет. Я не забыла. Как же я могу забыть? Я этим живу…

– В смысле – этим живешь?

– Обидой живу. Никак она во мне не проходит, Вить. И уже никогда не пройдет, наверное. Господи, и за что мне такое испытание послано? Чем я его заслужила? Хотя ведь нельзя говорить – за что… Надо спрашивать – для чего… Для того, наверное, чтобы оглянуться. Чтобы понять…

– Да что понять, Рит? Зачем ты меня сейчас грузишь? Я не хочу ни о чем говорить, тем более философствовать! Мне просто плохо сейчас, понимаешь ты это или нет?

Последнюю фразу Виктор почти выкрикнул, но Маргарита, казалось, вовсе его не слышала. Просто продолжала спокойно:

– Ты только вспомни, как мы хорошо жили… Как добивались всего – вдвоем. Ведь у нас не было ничего, когда мы поженились, вообще ничего! И как нам трудно было… И как мы планы грандиозные строили… Как первый кредит взяли, кофейню открыли… А потом еще магазин свой открыли… Ты помнишь те времена, Вить? Мы все делали вместе, мы выкручивались из трудностей вместе. А иногда вообще по лезвию ножа ходили, помнишь? Как я на кассе в магазине сидела, а ты за товаром в опасные рейсы ездил… А нашего первого сына я родила в магазине, скорая едва-едва успела приехать! И в декрете потом не сидела ни дня – бабушку из деревни привезла. Мы так и жили вчетвером в однокомнатной: я, ты, наш сынок и бабушка. Нам очень трудно было, Вить. Но сейчас я думаю, что это было самое счастливое время. Мы любили, мы мечтали, мы шли вперед. И пришли, да… Казалось бы, вот оно! Мы здоровы, обеспечены, счастливы! И ты вдруг… Ты все разрушил, Вить. Все разрушил по прихоти какой-то никчемной дрянной девчонки!

– Перестань, Рит… Я слышал от тебя это уже много раз… – вяло отмахнулся Виктор и потер пальцами виски. – Голова болит нестерпимо!

– А ты еще раз послушай. Я ведь не просто так все это тебе говорю… Я хочу, чтобы ты понял… Я мостик тебе сейчас перекидываю… И даже не мостик перекидываю, а бросаю соломинку. Нет, не так… Спасательный круг бросаю!

– Да о чем ты, Рит… Сама же сейчас сказала, что в обиде живешь.

– Да, в обиде! Но на то и обида человеку нужна, чтобы он умел ее преодолеть. Вот и я сейчас – преодолеваю… Я готова все обиды простить, Витя. И я думаю, это тебе сейчас больше нужно, чем мне. Чтобы я простила тебя… Ведь так?

Виктор промолчал, глядя прямо перед собой. Казалось, он даже не услышал вопроса. А Маргарита тем временем продолжила:

– Если честно… Я ждала, Вить. Я знала, чем это твое безумие закончится. Потому и не сопротивлялась, ты помнишь? И судиться с тобой не стала. Хотя и могла… И выиграла бы все суды. Да, я все знала заранее! Потому что я умная женщина! И с обидой я справлюсь, я знаю. Да она и сама уйдет, кода мы снова будем вместе. Да, все вернется на круги своя… Ты, я, наши дети, наш дом… Вот этот дом, Вить…

Она повела рукой вокруг себя, улыбнулась. Помолчала немного и снова заговорила вкрадчиво:

– Здесь же все мое, родное, привычное. Мы же вместе его строили, столько сил вложили! Здесь моя душа живет… Давай все сначала начнем, Вить? Ну что ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь?

– Рит… Не мучай меня, а? – тихо проговорил Виктор, опуская голову. – Ну не надо, прошу тебя… Да, я по-свински с тобой поступил, признаю… И нет мне прощения… Да и не надо мне никакого прощения! Ты же… Ты же этим прощением сейчас унижаешь меня, и я еще большей сволочью себя чувствую! Прямо достоевщина какая-то, ей-богу…

– Нет, нет… Все не так, как ты думаешь! Все гораздо проще! – испуганно проговорила Маргарита. – Я просто люблю тебя, Вить… Очень люблю. Я тебя любым люблю… И я даже готова принять твоего ребенка. Ведь ты все равно его отец, он твою фамилию всегда будет носить. Я его воспитаю, я его буду любить…

Маргарита помолчала, будто примеривалась к своим же словам. А может, удивлялась, что вообще смогла их произнести. Хмыкнула, сказала насмешливо:

– А знаешь, как моя бабушка в деревне про таких деток говорила? Мол, с кем бы наша корова ни гуляла, а теленок-то все равно наш…

Витя глянул на нее исподлобья и поморщился так, будто она сказала сейчас что-то уж совсем неприличное. И выдавил из себя страдальчески:

– Глупости не говори, Рит… Куда тебя понесло-то? На больную мозоль наступаешь! Неужели сама не чувствуешь?

– Хорошо, не буду… Как скажешь, Вить. Я ведь как лучше хотела, прости. Но ты мне не ответил…

– Да нечего мне ответить тебе… – вздохнул Виктор. – Совсем нечего…

– То есть?!

– Да, нечего. Не вернусь я, Рит. Рад бы, но не смогу… Люблю я ее, понимаешь? Вот тут она у меня сидит, вот тут… – сильно постучал он кулаком по груди. – Не избавиться мне от этого наваждения, никогда не избавиться! Хоть на части меня режь… Умру я без нее…

– Вить, ну перестань! Возьми себя в руки, в конце концов! Ты же мужик, я знаю, что ты очень сильный! Ты можешь, Вить!

– Нет. Не могу. Я уже другой, Рита. Это она меня другим сделала. Мертвым узлом к себе привязала. Вот не вижу ее давно и с ума схожу… И запил… Я ведь никогда раньше так не пил…

– Ну так и тем более! Тебе надо от нее избавиться! Зачем так страдать? Это не любовь, Вить… Это уже другое что-то! Может, тебе психиатру показаться, а? Давай в областную больницу съездим?

– Никуда я не поеду. И хватит, Рита, не мучай больше меня. Хочешь, я половину бизнеса тебе отдам, а? Все по-честному будет… Я ж понимаю, что обидел тебя…

– Не надо мне ничего. Детей обеспечь, а мне ничего от тебя не надо. Я ведь просто спасти тебя хотела… От этой дряни спасти…

– Нет, меня не спасти, я знаю. Наверное, это тоже мое испытание. Только я, в отличие от тебя, не задаюсь вопросами – за что и для чего… Я просто знаю, что оно со мной навсегда. Это мой крест. И я понесу его до конца.

– Боже, как пафосно! – насмешливо проговорила Маргарита, поднимаясь из кресла. – Конец первого акта Мерлезонского балета, аплодисменты!

Было видно, как трудно далась ей эта насмешливость. Губы улыбались, а глаза оставались холодными и обиженными. С трудом сглотнув подступивший слезный комок, она глухо сказала:

– Ладно, я пошла…

Виктор сидел, опустив голову. Страдал. Потом выдавил из себя с трудом:

– Не достоин я тебя, Рит… Прости…

Уже в дверях она обернулась, проговорила почти весело:

– И все же ты подумай, Вить! Подумай! Сейчас ты еще не в себе… Но, когда совсем протрезвеешь, подумай! Мое предложение пока остается в силе. И поднимайся уже, хватит с ума сходить! Тебя же все потеряли! Жизнь-то продолжается, дело надо делать, Вить…

– Гриш, садись ужинать! Остынет же все! Чего ты там возишься целый вечер?

Григорий Иванович выглянул из сарая с рубанком в руках, проговорил с досадой:

– Да не хочу я, Любань! Кусок в горло не лезет! Я лучше еще поработаю немного. В работе как-то забываешься, мысли дурные из головы уходят.

– Да, и мне тоже как-то не по себе, все из рук валится… – вздохнула Любовь Сергеевна. – Так странно, что дома тихо, нет никого.

– А Кристина не дома, что ли?

– Нет. С обеда куда-то на машине умчалась. Я слышала, как она давеча плакала в комнате…

– Плакала – это хорошо. Может, со слезами какая-то дурь выйдет. Может, и устроится все как-то… Саша с Наташей вернутся – будем все вместе жить… Хотя я и сомневаюсь насчет этой совместной жизни, ой сомневаюсь, Любань. Может, им лучше дом снять где-то поблизости? Или квартиру купить в ипотеку? А что, мы поможем…

– Да ладно уж, помогальщик! Что мы с нашей пенсии наскребем?

– Может, и придумаем что-нибудь. Эвона, как оно все вышло, кто бы мог подумать…

Любовь Сергеевна прислушалась, подняв ладонь, спросила тревожно:

– Вроде у наших ворот машина остановилась, Гриш? Кристина, что ли, приехала? Пойду гляну…

Приехала не Кристина. От ворот навстречу ей шел Виктор. Любовь Сергеевна удивленно его рассматривала – странный какой-то… Лицо хоть и бритое, но сильно припухшее, глаза-щелочки, плечи опущены. И выражение на лице такое страдальческое, будто с трудом боль терпит. И даже походка изменилась, тяжелей стала. Что это с ним? Как-то враз постарел…

– Добрый вечер, Любовь Сергеевна! – тихо поздоровался Виктор. – И вам, Григорий Иванович, доброго здоровья!

– И тебе не хворать… – выходя из сарая, откликнулся Григорий Иванович.

Они стояли, смотрели на Виктора с тревогой: зачем пришел? Что им говорить будет? Упрекать, что плохо дочь воспитали?

Виктор тоже молчал. Но первым не выдержал молчания, улыбнулся неловко:

– Мне бы поговорить с вами надо…

– Да, конечно, конечно… – засуетилась Любовь Сергеевна. – Проходи в дом, Вить! Конечно, сейчас поговорим!

Зашли в дом, и Виктор сказал осторожно:

– Вообще-то я за Кристиной пришел… Она дома?

– Нет, Вить… Нету ее дома. Еще с обеда куда-то умчалась.

– Куда?

– Так не знаем мы, она нам шибко о себе не докладывает. Но скоро вернется, наверное. Дело-то к ночи идет.

– А можно я ее подожду?

– Да ради бога… Может, поужинаешь с нами, Вить?

– Нет, не хочу, спасибо.

– Тогда, может, по маленькой, а? – осторожно предложил Григорий Иванович.

– Ой, нет… Нет… – испуганно покрутил головой Виктор. – Я и без того все это время с ума сходил, в запой ушел… Кое-как выкарабкался. Впервые со мной такое…

– А я и гляжу, ты вроде как не в себе! – кивнула Любовь Сергеевна. – Всегда такой бодрый был, подтянутый и вдруг осунулся будто. Переживаешь, видать…

– Переживаю, Любовь Сергеевна. Очень переживаю. Но что делать, жить все равно надо. Не ляжешь ведь и не умрешь по собственному желанию.

– И правильно, Вить, и правильно… Ты уж прости нас, ради бога…

– За что вы просите у меня прощения? – с досадой спросил Виктор. – Вы не виноваты ни в чем. Это я виноват, что голову потерял, влюбился. Мне и отвечать. И с Кристиной я сам разберусь, ладно? Не бойтесь, ничего плохого я ей не сделаю. Наоборот… Я ведь за ней к вам приехал… Заберу ее, домой поедем…

– Простил, стало быть? – только и выдохнула Любовь Сергеевна, всплеснув руками.

– Да, простил. Куда ж я денусь?

– А мы думали, ты к жене вернулся… У тебя ведь там дети…

– Нет. Не вернулся. Не могу. Я Кристину люблю.

– Понятно, что ж… А Никитка как же? – осторожно спросил Григорий Иванович. – Будешь его как родного любить? Его сейчас дома нет, его Саша с Наташей на юг увезли…

Виктор вздохнул и замолчал надолго, глядя в сторону. Было видно, с каким трудом дается ему это молчание.

Наконец он заговорил тихо, с трудом выталкивая из себя слова:

– Вот об этом я и хотел с вами поговорить… То есть не поговорить даже, а прощения у вас попросить… Объяснить как-то… Хотя вы все равно не поймете меня, осудите, я знаю… И правильно сделаете, что осудите. Да, правильно…

– Да уж говори как есть, Вить… – вздохнула Любовь Сергеевна. – Что ж мы, не люди, что ли? Поди, разберемся, что к чему. Говори…

Виктор наклонился, закрыл лицо ладонями, помотал головой страдальчески. И хрипло сказал:

– Не смогу я принять ребенка, простите… Понимаю, что не смогу… Ну вот так я устроен, что мне делать, что? Казнить меня за это? Пусть я буду подлецом, пусть не мужиком, а последней сволочью, я согласен, но не могу… Боюсь, что жизнь Никите испорчу… Буду смотреть на него и помнить, что он не мой сын. Кто-то из мужиков может, а я не могу. Не могу…

– Так ты и с родными детьми не шибко-то можешь, Вить… – не удержался от упрека Григорий Иванович. – Ты ведь их тоже без отца оставил, по большому счету. И как так получилось, что молодая бабенка так тебя перекроила всего? Как же ты поддался-то ей, а, Вить?

– Да сам не понимаю как… – тяжело вздохнул Виктор. – Только знаю, что без Кристины жить не смогу. Наказание это мое пожизненное. Теперь уж буду ее в руках держать, не выпущу. Она мой ребенок, получается. И можете сколько угодно меня презирать, я все приму. Лучше уж правду о себе осознавать, чем презрения людского бояться.

– Да не презираем мы тебя, Вить… – с досадой махнула рукой Любовь Сергеевна. – Живи как знаешь, твое дело! Мы ж не о тебе печемся, а о Никитке… Мы его к себе заберем, конечно, он же наш внук. Наша кровиночка.

– Скажите, а это правда?.. Правда, что ваш зять – отец Никиты? Мне сказали, что и Кристина так всем говорит… Хотя вы не знаете наверное… Может, это Кристина врет…

– Мы знаем, Вить. Ты об этом не думай. Мы уж тут как-нибудь меж собой разберемся. Одно только могу сказать: Саша с Наташей от Никитки никогда не откажутся. Им неважно, отец Саша или не отец… Они просто любят его, и все.

Виктор смотрел на Любовь Сергеевну напряженно и не чувствовал, как потекли слезы из глаз. Моргнул, проговорил тихо:

– Я ж говорю – вы святые… Вы просто святые все… Я вам очень завидую, правда… И в ноги кланяюсь…

– Да брось! – сердито отмахнулась Любовь Сергеевна. – Тоже нашел святых! Обыкновенные мы, простые люди! Лучше скажи, как нам все это Никитке объяснить, а? Вот заберешь ты Кристину… А Никитка с нами останется… С Сашей, с Наташей… И кого ему за маму считать? Как объяснить, куда прежняя мама делась? И почему папа знать его больше не хочет? Ну как, как все это ребенку объяснить, а?

– Не знаю, Любовь Сергеевна. Я думаю, время пройдет, все как-то устроится. Я думаю, даже лучшим образом для Никитки устроится. Ну какая ему Кристина мать? Да никакая… А я так вообще не отец… Тем более я ведь Кристину отсюда совсем увезу. Навсегда.

– Куда это, интересно?

– Я решил в Питер уехать. У меня там брат… Там или новое дело начну, или в бизнес брата долей вступлю. Здесь все продам, половину бывшей жене оставлю и детям. И здесь больше не появлюсь. Никогда. И Кристина здесь больше не появится. Считайте, что она навсегда исчезла из вашей жизни.

– Но ведь она мать, Виктор… Какая-никакая, а мать! А вдруг она к сыну захочет…

– Да о чем вы? Сами же все знаете… Тут уж я не в силах ничего изменить. Нет у нее материнского инстинкта, напрочь отсутствует. Порока много, а святого ничего нет. Может, поэтому я ее так люблю… Вопреки… А может, я и сам такой, как она. Не знаю… Одно только знаю теперь уже точно: это мой крест. Я его до конца жизни буду нести. Больше вы Кристину не увидите, я вам это обещаю. С вас уже хватит, теперь я должен…

Любовь Сергеевна заплакала тихо, и Григорий Иванович глянул на нее с жалостью. Сказал, быстро глянув на Виктора:

– Как сурово ты все решил… Может, и правильно, что ж…

– Да, я ведь еще не сказал! – заторопился вдруг Виктор. – Я буду вам каждый месяц деньги посылать для Никиты! Я ж понимаю, что вам трудно будет! Я много буду посылать! Обещаю! Слово даю!

– Нет, Вить, не надо нам ничего. Уж пожалуйста! – твердо произнес Григорий Иванович. – Мы уж как-нибудь сами, ладно? Не посылай! Вырастим мы Никиту! И Саша с Наташей тоже не захотят твоих денег, я в этом уверен!

Виктор хотел было поспорить, и даже лицо стало немного обиженным, но не успел и слова сказать. В прихожей хлопнула дверь, и в дверном проеме появилась Кристина. Увидела Витю, и распахнула глаза, и прижала руки ко рту:

– Ой, Витя… А я тебя у нашего дома ждала… Полдня у ворот проторчала, хотела поговорить… Попросить хотела… Прости меня, Вить… Я так больше не буду…

Это детское «больше не буду» прозвучало так простодушно, что могло бы вызвать на лицах улыбки. Только не улыбнулся никто. Виктор поднялся со стула, скомандовал тихо:

– Собирайся, Кристина, поехали.

– Куда, Вить?

– Домой, куда… И быстрее, у меня еще куча дел на сегодня! Жду тебя в машине. Ну, чего застыла? Давай шустрее!

Кристина метнулась к себе в комнату, а Виктор подошел к Любови Сергеевне, взял ее руку в ладони, приник к ней губами. Она от неожиданности опешила, проговорила торопливо:

– Ой, да что ты, Вить… Не надо, что ты…

Виктор выпрямился, повернулся к Григорию Ивановичу, сказал с трудом:

– Прощайте… И простите меня, если сможете.

И вышел за дверь. Через десять минут выскочила и Кристина, волоча за собой чемодан на колесиках. Так тропилась, что даже не глянула в сторону родителей.

В окно они видели, как Виктор деловито забросил чемодан в багажник, как Кристина юркнула рядом с ним на переднее сиденье и машина рванула с места.

– Даже не попрощалась… – со слезой в голосе прошептала Любовь Сергеевна.

– Да ладно… Пусть живет как знает. Как может. Как умеет… Мы для нее ничего уже сделать не можем, Любань. Сделали уже все что могли… Пусть счастлива будет. По-своему. Видать, оно у каждого свое, счастье-то…

– …Ну вот мы и дома… – с удовольствием сказала Наташа, выходя из машины. – Павлик, Никитка, бегите в дом. Где там бабушка с дедушкой? Соскучились, наверное!

Любовь Сергеевна уже и сама поспешила к ним навстречу. Обнялись, расцеловались, засуетились в радости встречи. Потом сели обедать, и Павлик с Никиткой тараторили без конца, рассказывая, как в море купались, как рыбачили с катера, какие там хорошие тетя Зоя и дядя Дима и какая добрая бабушка Нина. Так умаялись рассказами, что вскоре стали клевать носом, и Наташа увела их спать.

Вскоре вернулась, предложила заботливо:

– Давай я посуду помою, мам! А ты отдохни. Наверное, трудно вам было без нас?

– Да нет, ничего… Просто скучали сильно. Ничего, Наташенька, ничего…

– А Кристина где? – осторожно спросила Наташа.

– Так нет ее… Поди, уж уехала…

– Куда она уехала?

– Так Витя ее забрал, Наташ. В Питер увез. Говорит, навсегда отсюда уехали. Там теперь будут жить.

– Как это – навсегда? А Никитка?

– А Никитку Витя просил здесь оставить. С нами. Он так решил.

– Понятно… – задумчиво проговорила Наташа. – Значит, так он решил… То есть мне это совсем непонятно…

– Да и мне непонятно, доченька. Видать, у каждого свое понятие о жизни, не нам судить.

– Да я не сужу… Я думаю, как Никитке об этом сказать…

– А не надо ему ничего говорить. Он привыкнет. Просто будем любить его, как раньше, и все. Да и что уж особенно изменилось, в общем? Ты ему всегда больше была матерью, чем Кристина. А Саша так вообще ему родной отец… Он привыкнет, Наташ. Привыкнет.

– Надо же, как все обернулось, мам… – тихо сказала Наташа. – Как говорится – не было бы счастья… Ой, я ведь тебе главного не сказала! Я же беременна! Третий ребенок у нас будет, мам!

Любовь Сергеевна застыла на месте, глядела на дочь во все глаза. Потом махнула на нее рукой, будто не поверила сказанному… И со всех ног помчалась во двор, и так торопилась, что чуть не сверзилась с крыльца, слегка подвернув ногу. Так, прихрамывая, и подошла к сарайчику, где работали Григорий Иванович с Сашей, и проговорила радостно:

– Ты слышал, Гриш? Наташка беременна! Скоро еще внук у нас будет, Гриш!

– Ух ты! А что ж ты мне не сказал ничего? – радостно повернулся Григорий Иванович к Саше.

И, не дожидаясь его ответа, сказал деловито:

– Надо будет пристрой к дому делать, семья-то растет… Как думаешь, Саш, справимся?

– А то! – расплылся в улыбке Саша. – Конечно, справимся, бать…