© Э.Исмаилова, текст, фото, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Два года жизни на берегах Босфора… Примерно столько нужно стороннему наблюдателю, чтобы ощутить вкус совершенно новой реальности: она приправлена пряными специями, аромат которых разносят по городу восточные базары; полна сладостного кеифа, обитающего в душах добродушных горожан и передающегося воздушно-капельным путем каждому, кто по воле рока заплутает в лабиринтах пыльного города; она наполнена тонкими вкусами османской кухни, впитавшей в себя столько культур и традиций, что и подумать страшно…

Новые города – как и новые отношения: никогда не знаешь, что скрывается в незнакомом переулке: ценная достопримечательность или невзрачный тупик. Три года я шла по пятам скрытного города, выведывая сокровенные тайны его тысячелетней истории; засиживалась допоздна на закопченных кухнях, выискивая идеальные пропорции питательного напитка бозы и способы уменьшения калорий в сахарной пахлаве.

Меня преследовали тайны, разгадать которые не могли ни всеведущие экскурсоводы, ни неподъемные талмуды по истории. Повсюду, куда бы я ни ступала, приветствовали аккуратно вырезанные вифлеемские звезды на потертых каменных портиках, загадочные латинские аббревиатуры и заставляющие краснеть фаллические символы на стенах старейших византийских храмов…

В узких тупиках людного проспекта Истикляль я слышала шепот на старогреческом языке, пряталась в широких пассажах от подозрительных типов, ищущих пристанище там же от осенних дождей; жадно всматривалась в освещенные гостиные незнакомых квартир с высокими потолками и всегда распахнутыми окнами.

По дороге домой я непременно останавливалась у лотка с фаршированными мидиями. Как же мальчишка в сдвинутой набекрень кепке радовался моему появлению: аппетита мне не занимать! Он раскрывал специальным ножиком ракушку и щедро сбрызгивал ее сводящим скулы соком средиземноморского лимона. При виде ярко-желтого цитруса рот наполнялся слюной, и я в нетерпении предвкушала встречу с нежной мякотью оливкового моллюска. Его нежный вкус кокетливо терялся среди рисовых зерен, кедровых орешков и крошечных ягод птичьего изюма… Стоит покончить с одной порцией, как догадливый мальчуган уже с хрустом вспарывает очередной ларец блаженства и удовольствия. Сытая и обессиленная, я медленно плелась домой, опьяненная долгими скитаниями по капризному городу.

И все было бы хорошо в этом великолепии будоражащих запахов, ярких характеров и проверенных столетиями сплетнях, если бы не одно «но»! Стамбул и его просвещенные обитатели веками скрывали множество тайн, к разгадке одной из которых я подошла в этот раз с полной ответственностью и отвагой. Мне пришлось окунуться в тонкости едва ли не самого пылкого языка на планете, спуститься в подземелье под «кровавым» собором в Балате, отыскать послание Зои Парфирородной, перепробовать с десяток блюд из поваренной книги повара василевса и собственноручно сварить эликсир истинной любви из фиолетового базилика… Все это ради энигмы, которую тщательней всего охраняют коренные стамбульцы.

Как обрести прекраснейшее из чувств, как отыскать истинную любовь и проложить путь к сердцу единственного? Разгадка в тайнах, которые никогда не раскроет Стамбул, но о которых поведаю я в третьей книге о своенравном и неповторимом городе на семи холмах.

22 февраля, г. Стамбул

Стамбульские ночи… Еще каких-то полгода назад они рисовались мне полными восточного очарования, убаюкивающих песен бессонных чаек и влажных поцелуев строптивого Босфора – они проникали в нашу спальню сквозь всегда распахнутое окно. Пряное дыхание акации напитывало кожу медовой сладостью, в которой угадывались строптивые нотки горького миндаля и апельсиновой цедры – все это превращало ночи в сладостную вседозволяющую негу, полную пресловутого кеифа, о котором так много было сказано. Порой, измученная предрассветной истомой, я включала крохотный зеленый абажур, что ютился на самом краю прикроватной винтажной тумбы, и погружалась в стамбульский мир глазами Алексея Толстого, Иосифа Бродского и, наконец, главного мизантропа и меланхолика этого города – Орхана Памука. Его книги неровной стопкой пылились на той самой тумбе под зеленой лампой и раскрывались еженощно в страстном порыве познания загадочной души города, который вот уже три года владел моим сердцем.

Чтение стало способом не замечать бессонницу, которая – стоило часам пробить полночь – незаметно усаживалась в ногах нашей полутораспальной кровати, большую часть которой беззастенчиво занимал Дип. Бессонница внимательно, не моргая, слушала истории из старых книг – страницу за страницей рассказы о многострадальном городе и его прекрасных жителях. В некоторых из них она узнавала тех, с кем так же когда-то проводила ночи напролет, и оживлялась от этого еще больше.

Потом мы вместе подолгу стояли у открытого окна, в которое пробивалось сбивчивое дыхание пряной ночи, и упивались свежестью шумевшего вдалеке пролива. Мы ждали магии предрассветного часа: когда первые лучи за азиатским берегом осветят перламутр стен жемчужного Бейлербейи[206]и встретятся с тонкими звуками первого азана. Каждый, кто станет свидетелем этого божественного мгновения, обретет благословение великолепного Стамбула.

Я засыпала в час, когда в соседних квартирах начинали недовольно скрипеть пружинные матрасы, на туманных улицах появлялись редкие прохожие и в больших домах кухарки нарочито громко звенели посудой, готовясь к главной трапезе – долгоиграющему «кахвалты»[207]. Несмотря на романтику, которой одаривала практически каждая ночь, затяжная инсомния истощила мои нервы донельзя. Дни и все происходящее в светлое время суток превратились в бурое месиво – точно как то, что часами мнет усердный «кефтеджи»[208]в безразмерном тазу.

Кухни этих обреченных на тяжкий труд поваров расположены вдоль людных улиц и разграничиваются от шумных мостовых одним лишь стеклом – так зеваки типа меня или заезжих туристов могут часами наблюдать за приготовлением традиционных котлеток çiğ köfte, которые, однако, по вкусу приходятся не каждому.

Уж не знаю, по какой причине было решено отказаться от печей, однако фарш для продолговатых котлет доводится до готовности теплом рук повара, который часами переминает его особым образом, требующим терпения и виртуозности. Мелкие зерна дробленого булгура должны соединиться со свежайшей измельченной ягнятиной, густой томатной пастой и острыми специями. Сформированную ладонью продолговатую «чий кефте» нужно щедро полить соком янтарного лимона и завернуть в хрустящий салатный лист.

Проходя мимо таких кухонь, я надолго застывала перед улыбчивым кефтеджи, который при виде любого зеваки начинал переминать фарш вдвое старательней: казалось, что все ингредиенты в огромном медном тазу – моя жизнь, которую нужно хорошенько вымесить и слепить из нее гладкий, смазанный оливковым маслом биток. И если за стеклом это чудесным образом удавалось сделать крепкорукому парнишке, то в реальной жизни мне, очевидно, недоставало ценного навыка.

Разбитая и рассыпающаяся, как сухой булгур, на крохотные песчинки, я с трудом контролировала жизнь, и, похоже, сама жизнь еще меньше контролировала меня. Я существовала словно в параллельном мире: по инерции отвозила детей в школу, готовила странный завтрак переставшему капризничать Дипу, забывала здороваться с соседями, а может, попросту не хотела этого делать. Мне нужна была встряска, помощь верного города, который не единожды вытаскивал из жизненных передряг.

Как обычно, проведя ночь за книгами, конца которым не было и быть не могло, к утру я ощутила себя настолько разбитой, что, поблагодарив Вселенную за то, что была суббота, нырнула в мягкую подушку и немедля погрузилась в сладчайший из снов, которые только может пережить человек. Засыпая, я быстро дала себе слово подняться часа через два и удивить семью чудесным завтраком. Однако событиям суждено было пойти по другому пути, на котором я стала случайным свидетелем дивной истории длиной в несколько жизней и сокровенной тайны великих империй и их правителей.

Когда я раскрыла глаза, надо мной, всего в полуметре, застыло лицо соседки, которая никак не должна была оказаться в моей спальне в столь ранний час.

– Вставай, лежебока! – бесцеремонно скомандовала она. – Все и так проспала уже, – безапелляционно заявила подруга и принялась стягивать одеяло, которое я тянула к носу, так как чувствовала себя некомфортно в компании взбалмошной Эмель. На месте Дипа лежала сложенная в идеальный квадрат пижама, которую он надевал по особым случаям: минусовой температуре за окном, северном ветре или же если мы были в ссоре.

Еще более странно выглядела соседка: распахнув шторы, она кричала прохожим, чтобы не ходили под окнами, так как объявлено штормовое предупреждение, и на их головы может слететь горшок с моими замерзшими азалиями, которые так и не зацвели этим летом. Прохожие отвечали невнятно: ветер сносил их слова и разбивал о стены дома. Ледяной порыв подмерзшего воздуха ворвался в комнату.

– Ну и погодка… – Эмель потерла ладони и распахнула окно еще шире. Мне ничего не оставалось, как натянуть поверх сорочки халат и вытолкать несносную женщину в гостиную, где было намного теплей и уютней. На журнальном столике дымился чайданлык, поставленный поверх ценнейшей книги об импрессионистах издательства Taschen. Бумаги с записями, которые делались для будущей главы книги и разложенные с вечера в нужном порядке, были свалены в кресле. Набрав побольше воздуха в легкие, я способна была лишь на один вопрос:

– Где все?! – несмотря на неимоверные усилия говорить спокойно, вырвался почти крик. Прокашлявшись, я повторила: намного тише, но решительней: – Где Дип и дети?

– О, дорогая, о детях не волнуйся. Они у Айше, завтракают. Хоть какая-то польза от этой старой «бабуши», верно?

«Бабуша» – чудесное слово, которое столетия существовало в турецком языке и означало «мягкие туфли без задников», сродни нашим тапочкам, которые здесь носят дома и иногда за его пределами. В случае, когда я позволяла себе сгоряча назвать крикливую торговку на базаре перечницей или калошей, Эмель непременно говорила «ба-буша», чем вызывала ностальгические чувства из-за созвучия с нежнейшим словом «бабушка». Конечно, наш вариант имеет неоспоримый женский корень «баб», однако меня не оставляет мысль о существовании тонкой лингвистической связи между славянской бабушкой и тюркскими тапками бабушами.

Я отчетливо помнила, что сегодня выходной – суббота, на которую у меня так много планов. Всю неделю я просидела за попыткой свести несколько глав воедино и оттого почти не видела ни мужа, ни детей. Теперь нужно было скорей привести себя в порядок, взбодриться крепким кофе и предложить девочкам посещение нового музея современного искусства, который только открылся в Галатапорте.

Я потуже затянула пояс халата и недвусмысленно посмотрела на входную дверь: соседку нужно было выпроводить во что бы то ни стало и постараться плавно зайти в новый день. Я начала мягко, как будто напевала – такую манеру общения между стамбульскими женщинами я наблюдала неоднократно, и теперь настал удачный момент, чтобы опробовать ее эффективность на не знавшей меры соседке.

– Спасибо, что зашла, дорогая. Мне нужно забрать детей, и мы поедем по делам…

В этот момент раздался резкий звук домофона: он голосил высокой сиреной наподобие пожарной сигнализации. К моему удивлению, Эмель моментально подхватила трубку и, закатив глаза, принялась выслушивать тираду на другом конце провода. Судя по визгливым интонациям, звонил охранник с первого этажа: он дежурил посменно и искусно разносил сплетни о каждом, кто имел счастье проживать в нашем доме. Скроив пресерьезное выражение на лице и произнеся таинственное hay hay, что означало крайнюю степень согласия, она вернула домофонную трубку на место и воззрилась на меня так, будто моя судьба полностью находилась в ее руках.

– Сядь и успокойся, – произнесла она с интонацией второстепенной героини турецкого сериала и снова закатила глаза, отчего мне стало не по себе. Сердце тревожно забилось, и я потянулась за телефоном, чтобы позвонить Дипу.

– Не делай этого, он все равно не ответит, – зловеще прошептала она и села на диван так близко, что я почувствовала запах ее приторно-сладких духов, отдававших лилией и мускусом, от которых начинался нестерпимый приступ тошноты. Посмотрев мне прямо в глаза и с трудом сдерживая некое подобие блаженства, которое так и норовило вылиться в язвительную улыбку, Эмель серьезно произнесла:

– Он тебя бросил, дорогая…

Я молчала и в недоумении таращилась на ее самодовольное лицо, в которое, судя по припухлостям под глазами и отекам на скулах, недавно вкололи очередную порция филлеров.

– Ты что, опять ходила к косметологу? – удивилась я, потому что после последней неудачной попытки поправить кончик носа соседка клялась на этом самом диване никогда впредь не экспериментировать с внешностью.

Удивленная тем, что я пропустила мимо ушей роковую фразу, Эмель повторила ее снова – на этот раз более решительно:

– Твой Дип от тебя ушел. Собрал чемодан и смылся с утра пораньше, чтобы не объясняться. Я обыскала всю вашу спальню… Никакой записки. Верный почерк подлого изменника!

Я была бы рада обсудить уход Дипа с чемоданом, но опухший вид соседки путал мысли, и потому я сидела в растерянности, пытаясь вспомнить, как она выглядела до этих метаморфоз. Эмель же расценила молчание как шок и, преисполненная энтузиазма, принялась громко тараторить – точно торговец анатолийскими томатами на субботнем базаре.

– Сейчас звонил паренек с охраны. Когда они увидели твоего муженька, выходящим из дома с чемоданом, естественно, последовали за ним.

Что естественного было в таком подозрительном поведении, я не понимала, и все же постепенно интрига с чемоданом захлестывала меня, поднимая массу вопросов. Эмель же, не зная себя от счастья, распалялась все больше, чем доказывала, что Дип не зря недолюбливал ее. Каждый раз, завидя на улице ее самодовольную физиономию, он немедленно переходил на противоположную сторону, чтобы не иметь счастья повстречаться с моей закадычной подругой.

– Охранник шел за ним до самого перекрестка, где симиты продают. Потом Дип взял такси, и больше мы его не видели. Чемодан аккуратно положил в багажник – видимо, что-то ценное забрал. Может, проверим шкафы? – Эмель в нетерпении поджала губы и ждала отмашки, когда можно будет отправиться на поиски ценных пропаж, но тут снова зазвонил домофон.

Как и в предыдущий раз, соседка с серьезнейшим видом выслушала монолог продолжавшего отлынивать от основной работы охранника, после чего хлопнула в ладоши и задорно пропела слово, которое означало, что ее день задался на славу.

– Hoppala! O ne yapacag şimdi?[209]Оказывается, у чокнутой старушки с четвертого этажа внук работает в такси. Ему передали номер машины – скоро мы узнаем, по какому адресу отправился твой благоверный.

Сказать по правде, настолько слаженная работа жителей нашего дома пугала, хотя нельзя было не отдать должного их прыткости и детективной жилке, которая красной нитью окаймляла жизненный путь истинного стамбульца.

Стремление покопаться в чужой корзине с бельем здесь считалось делом правомерным и даже в какой-то мере благородным.

Но если старушки грешат чрезмерной любознательностью в любой точке земного шара, как можно объяснить тотальное помешательство всего нашего дома на утреннем происшествии? Важно и то, что я понятия не имела, о каком чемодане шла речь. Более того, могла поспорить с кем угодно, что Дип был не в состоянии уложить в дорожную сумку и пару носков, не задав предварительно с десяток вопросов. А так как меня в последние часы никто не беспокоил, я пребывала в блаженной уверенности: если Дип и вышел куда-то с чемоданом, то чемодан был пуст. Этими умозаключениями я преднамеренно не стала делиться с подругой, так как решила не тормозить ее разыгравшуюся фантазию и понаслаждаться еще немного талантливым спектаклем одного актера.

Эмель упорно отказывалась оставлять меня одну, прозрачно намекая на возможность суицида. Не смолкавший домофон трезвонил каждые десять минут, что в конце концов вынудило меня отключить его от сети – тогда участливые соседи, охранники и даже мусорщик начали ломиться в дверь. Эмель на правах ближайшей подруги шушукалась с ними в коридоре, принимая всевозможные дары, которые стекались этим утром к нам в дом нескончаемым потоком. Так, к полудню стол кухни был заставлен домашними пиши, дюжиной сырных погача и береком с сыром; подслеповатая кошатница Нилюфер-ханым притащила собственноручно приготовленные манты – их я сразу отставила в сторону; обворожительный актер из пентхауса передал с консьержем бутылку «каледжик карасы» – это местное пино-нуар с почти полным отсутствием танинов из-за тончайшей кожицы редкой черной ягоды.

– O-o-o! Harika olmuş![210]– завизжала Эмель и побежала в кухню за штопором, но, встретив мой недоумевающий взгляд, потупилась и вернула бутылку на стол. Я знала, что это ее любимое «глю-глю» – тип новомодного вина, которое можно пить легко и не пьянея. Дип не верил в будущее таких напитков, что выдавало в нем консервативного дегустатора «старой школы», а я и вовсе не бралась судить, так как хмелела от запаха собственных духов, чего мне было вполне достаточно.

Вот уже час я пыталась дозвониться до Дипа, но его телефон упорно не отвечал. Подруга всезнающе качала головой и уговаривала перестать унижаться.

– При чем же здесь унижения? – не понимала я ее намеков. И не хотела понимать. – Объясняю тебе, мы не ссорились… Так люди не уходят!

– А я говорю, что мужчины только так и уходят! Все мои четверо мужей бежали ни свет ни заря под покровом ночи! Романтики! Удобно, знаешь ли: ни объяснений тебе, ни слез, ни угрызений совести. Стоило им узнать, что я снова в положении, как они тут же улетучивались, как спирт из бутылки, – и она грозно потрясла «каледжик карасы», которая ей не давала покоя.

Подумав немного, Эмель уставилась на область моей талии, которую не самым выгодным образом подчеркивал домашний халат – во всей суматохе я даже не успела переодеться.

– Послушай, – задумалась она. – А ты не …?

– Не что? – не поняла я.

– Sen hamile değil misin acaba?[211]

– Конечно же, нет, – с обидой за Дипа резко произнесла я. – Не знаю, что ты думаешь о людях, но многие мужчины ведут себя порядочно, – и я направилась в спальню, чтобы наконец снять этот злосчастный халат, в котором живот действительно выглядел круглее обычного.

– Постой-ка! – скомандовала Эмель и принялась ощупывать меня со всех сторон, как будто я была рождественской уткой: именно так греческие тетушки нашего района осматривают дичь, покупаемую у мясника Альтана перед зимними праздниками. – Ну ты и набрала вес, – протянула она, осуждающе качая головой. – Даже не знаю, что хуже: быть беременной или пампушкой – мужчины бегут и в том, и в другом случае.

Я с неприязнью глянула на вредную физиономию Эмель, которая жевала все, что плохо лежало, и при этом оставалась тонкой, как щепка. У нее был метаболизм мальчишки-подростка, а гормональная система работала как швейцарские часы, выдавая по здоровой яйцеклетке ровно в тот момент, когда на горизонте появлялся очередной ухажер: стоит ли удивляться тому, как быстро ретировались все эти кавалеры.

На прошлой неделе мы приготовили килограмм нежнейших цукини в хрустящем кляре: этот рецепт весь прошлый год курсировал от дома к дому Бомонти, пока круг не замкнулся, и в районе не осталось ни души, которая не оценила бы по достоинству рецепт овощного meze[212]. Продавец цукини был просто счастлив, так как зеленые плоды разлетались по сумкам старательных хозяюшек моментально – всего за час его прилавок пустел и зиял одинокой столешницей среди прочих заваленных овощами лотков. В результате мои весы показывали плюс два килограмма, в то время как Эмель даже не думала обременять себя столь унизительными процедурами: она-то знала, что ее впалый живот останется таким, даже если в ее крохотную головку придет нелепая мысль поглотить все цукини этого мира.

Как бы то ни было, новое блюдо вошло в обиход благодаря простоте исполнения и, вероятно, пользе, хотя использование фритюра сводило на нет огромные плюсы. Нарезанные брусочками кабачки (толщиной с мизинец взрослого человека) мы мариновали в особом кляре. Кляр собирался из перечня самых простых продуктов: 200 мл холодной минеральной воды, 100 мл молока, 1 яйца, чайной ложки соли, паприки, куркумы и сушеной мяты, просеянной муки с пакетиком разрыхлителя. Муки нужно класть на глаз, чтобы консистенция готового кляра была ни густой, ни жидкой – задачка не из простых, поэтому я ориентировалась на плотность жирной сметаны. Нарезанные цукини мы вымешивали в этом тесте и сразу же отправляли в плавание в шипящее рафинированное масло. Овощные бруски на глазах раздувались в золотистом кляре, и аромат прекрасного перекуса молниеносно разлетался по всему дому. Мы не ленились и готовили глубокую кясе чесночного соуса из жирного йогурта – с ним слегка остывшие кабачки звучали так же ладно, как и османская баглама[213]на деревенской свадьбе.

День давно перевалил за полдень, и очередной азан, всегда навевавший печальные мысли, заставил задуматься о слабохарактерности, в которую повергла меня стамбульская добрососедская традиция вмешиваться в личную жизнь без зазрения совести. Эмель, не переставая, напевала песню, из слов которой знала лишь aman aman; дети рисовали в своей комнате, а часы в гостиной ритмично отбивали секунды, на фоне которых мое сердце бешено колотилось и рвалось из груди.

Я знала, что с минуты на минуту терпению придет конец, и тогда Эмель узнает, что такое гнев праведной «ябанджи». И тогда она побежит по этажам и кварталам, и через какой-нибудь час наш игрушечно-постановочный район Бомонти будет судачить о том, что бессовестным иностранцам ни в коем случае нельзя доверять – так как все мы неблагодарны, плохо воспитаны и не чтим традиции места, в которое нас привела судьба. И, конечно, все именно так бы и произошло, если бы не чудесный звук, который теплом пробегает по сердцу, согревает каждый уголок дома и дарит ни с чем не сравнимое ощущение счастья – звук поворачивающегося ключа в замочной скважине!

Когда в доме появлялся Дип, Эмель менялась в лице и готова была юркнуть в любую щель под плинтусом, что с ее миниатюрной комплекцией было вполне возможно. Словно мышь в амбаре, которую внезапно застал зажегший свет сторож, она метнулась пару раз из стороны в сторону, бросила на меня вопросительный взгляд и поспешила к выходу, у которого замерзший, уставший Дип с трудом стягивал с ног раздутые от влаги ботинки. По дороге она ловким движением подхватила бутылку своего любимого «глю-глю» – это была плата за мучительно-долгие часы поддержки, которые носят название «женская дружба». Когда дверь захлопнулась, я почувствовала невероятное облегчение. Дип скупо улыбнулся: он знал, как тяжело мне было нести бремя лучшей подруги.

Недели три назад старушка Айше, которая живет за стенкой и частенько заглядывает на нашу террасу через низкую перегородку, ни с того ни с сего поведала мне секрет настоящей любви.

– Вот, к примеру, не знаешь ты, любишь его или нет, так? Может же быть такое, ну, скажи? – с детской улыбкой она спросила и прищурилась, чтобы создать еще больше таинственности вокруг животрепещущей темы. – Так вот представь себе ситуацию. Приходит к тебе, скажем, наша болтушка Эмель и заявляет, будто видела твоего мужа с какой-то красоткой. Ночью, например.

Айше уходила в детали, и хоть визуализировались они неважно, я поморщилась.

– Нет-нет, – заволновалась та, – это я ради примера. Мужа твоего ни с кем не видела, не беспокойся. Скажи только, что бы ты ответила этой язве Эмель?

Хотя с фантазией проблем у меня прежде не было, представить Дипа где-то вне дома было сложно. А еще и с кем-то… Ночью! Явно это было вне его амплуа, так что я уверенно заявила встревоженной Айше-ханым:

– Думаю, никак не отреагирую. Это не похоже на моего мужа…

– Öyle mi?[214]И даже скандал не устроишь?

Я представила Дипа в его чудесных фетровых тапках, создающих невероятно уютный шорох на половицах; в растянутом кашемировом жилете, слегка распоротом на боку, и неизменном соломенном кресле, в котором он часами листал пожелтевший томик экзистенциального Сартра, Хаксли или раннего Евтушенко. Нет, определенно я не ревновала и никак не реагировала на беспочвенные заявления о неверности самого милого человека в моем окружении.

Старушка Айше хитро улыбнулась и завершила эксперимент:

– Любишь ты его… Только если по-настоящему любишь, никогда не поверишь ни в какие россказни. Любимого до последнего защищают – своими глазами видят измену, а все равно поверить не могут…

Этот недавний разговор всплыл в памяти, стоило мне увидеть слегка сгорбленную фигуру Дипа, и стало невообразимо смешно от нелепого спектакля с адюльтером, разыгранного нашим кондоминиумом в одном предлинном действии. Телефон Дипа на беззвучном режиме по забывчивости был оставлен в гардеробной. Все мои тридцать пять неотвеченных вызовов маячили на экране, а ведь Эмель трижды призывала задуматься о разводе именно из-за этого.

В итоге я успокоилась, и остаток дня мы провели на кухне, дегустируя принесенную соседями снедь. Покончив с береками, которые я позволила себе запивать сладким чаем – диета снова летела в тартарары, мы перешли к фасулье[215], запеченной в медном тепси с розовыми томатами и крохотной зимней бамией. Блюдо было обильно залито терпким оливковым маслом, отчего его и вовсе не нужно было жевать: мелко нарезанные овощи растворялись во рту без всяких усилий и не принося насыщения.

– Так, а что с чемоданом? История-то вся из-за него, – вдруг вспомнила я о главном виновнике происшествия.

Дип скривился, задумался о чем-то и принялся сбивчиво рассказывать про то, как повез мой старый чемодан антиквару, потому что в «депо»[216]и так ступить негде.

В кладовой был только один мой личный чемодан, который не давал ему месяц покоя, – винтажный кофр Louis Vuitton, купленный в один из самых везучих дней моей жизни на антикварном базаре азиатского Ускюдара. В том, что передо мной подлинный шедевр месье Виттона позапрошлого века, не было никаких сомнений: все, включая протертую, но все же сохранившуюся непромокаемую обивку марки Trianon Trunk, миниатюрные замочки на пружинках, которые вряд ли бы вскрыл сам Гудини, но, главное, ни с чем не сравнимый шарм, который может исходить лишь от истинного люкса, представителем которого был мой чемодан.

– Да от него несло плесенью, а не люксом, придумала тоже… – осторожно пожаловался Дип. Он ненавидел его всем сердцем с того самого дня, когда я заставила им единственное свободное место в кладовой – было решено оставить чемодан до лучших времен, а после реставрировать, хотя это представлялось мне маловероятным. И все же я дорожила этим милым куском старины, который навевал на меня мысли о Грейс Келли или Жаклин Кеннеди, которые наверняка пользовались такими же, когда прибывали в Стамбул.

– Ты не мог не спросить меня и просто взять и увезти его в неизвестном направлении…

– И вовсе не в неизвестном направлении, я тянулся с ним в жуткий холод почти до Гебзе, потому что там мне рекомендовали знающего антиквара. Хотел узнать у него, подлинный ли чемодан – что зря место занимать? Из твоего «бавула»[217]только моль и тараканы лезли. В результате я оказался прав: дешевая подделка. Мастеру хватило минуты, чтобы это понять. Мы еще и заработали на нем, – добавил он радостно и подложил еще ложку сочной бамии в соусе.

Тысячи вопросов и претензий роились в моей голове, не давая сосредоточиться на чем-то одном. В тот момент Дип казался мне наивнейшим из всех, кого я когда-либо знала, и по какому-то нелепому стечению обстоятельств этот человек вдобавок ко всему был еще и моим мужем.

Вначале я старалась дышать с заземлением – этому научила инструктор по йоге, на занятие которой я однажды случайно попала. Это был незабываемый опыт на берегу Мраморного моря: все как одна участницы были вегетарианками с осиными талиями, все как одна в ресурсе и, конечно, с непереносимостью глютена и лактозы. Еще до того как они заговорили о ретроградном Меркурии, я поняла, что порчу им всю картину сандвичем с салями в рюкзаке, и покинула группу, прежде чем меня вежливо попросили это сделать. Однако способность извлекать пользу даже там, где ее нет, сыграла мне на руку и тогда: я научилась верному способу успокоения простым дыхательным упражнением. Именно его я принялась исполнять, дабы прийти в себя и не запустить в Дипа салатницу, в которую он уже начал лезть своей ложкой, что в нашем доме было строжайше запрещено.

Глубокий вдох на три счета, задержка дыхания на три счета и такой же медленный выдох – что может быть проще? Эта тактика успокоила бы и душевнобольного, однако мне легче не становилось. Напротив, я ощущала неведомый доселе прилив гнева, потушить который могло лишь чудо.

– Все в порядке? – заволновался Дип при виде нетипичного для меня румянца. – Давай чаю? Может, мне почаще стоит так с чемоданом уходить, раз нас после этого заваливают вкусностями?

– Думаю, еще одного чемодана моя нервная система не вынесет. Если решишься, тогда уж лучше обратно не возвращайся…

– На что ты злишься?! – недоумевал Дип, наливая воду в чайник. – Я же сказал, что чемодан ненастоящий. Зачем хлам в доме хранить?

– А зачем антиквару покупать у тебя подделку?! – не выдержала я. – И как это он за минуту понял, что он ненастоящий? Когда вещь так стара, она может быть только подлинной.

Нерасторопность местных мастеров, продавцов и прочих специалистов заслуживала отдельной главы, в которой я бы призвала каждого, кто обращается к ним за помощью, запастить львиной долей терпения и готовностью к тому, что все в любом случае придется делать самому. На мою долю выпало чинить в Стамбуле стиральную машину, навешивать дверцу на шкаф и даже покупать автомобиль. Скажу так: общение с сантехником, плотником и менеджером по продажам мне обошлось в тысячи выброшенных лир, прядью седых волос на самом видном месте и посттравматическим синдромом, отголоски которого временами давали о себе знать по сей день. Вот почему я была уверена, что удивительная прыткость некого старьевщика объяснялась лишь жаждой наживы – обманув доверчивого Дипа, он прикарманил винтажный чемодан, стоимость которого могла быть просто заоблачной. Дип, аккуратно вымеряя сухую заварку чайной ложкой, заполнял чайданлык.

– Кстати, ты не права. Он покрутил чемодан в руках, осмотрел со всех сторон и даже вспорол внутренний карман. Помнишь, тот, что под грязной подкладкой? Так что все было честно и прозрачно… Да, я же совсем забыл!

Дип бросил чайданлык и побежал в прихожую, где на оттоманке все еще лежало его пальто.

– Где же оно? – ворчал он, шаря по собственным карманам. – Забыл сказать! У меня для тебя письмо…

Из последних адресованных мне писем припомнились лишь имейлы от редактора, которому я порядком поднадоела вечным сдвиганием сроков: чем дольше я жила в Стамбуле, тем больше становилась похожей на необязательных горожан, и это было ужасно. Между тем Дип выудил из внутреннего кармана сложенный вдвое, похожий на тетрадный листок и радостно положил его прямо у тарелки, как будто тот был дополнением к тушеной бамии, которая в меня уже не лезла.

– Когда осматривали чемодан, внутри под подкладкой нашли вот это письмо. Я решил, что тебе будет интересно, ты же любишь всякий хлам изучать…

При слове «хлам» я капризно скривилась: было обидно, что муж никогда не разделял любви и тяги к покрытым пылью и патиной предметам, которые вселяли в меня неподдельное восхищение.

– Странно, что твой антиквар не сказал, что письмо такая же подделка, и не прикарманил его…

С присущим мне в таких ситуациях трепетом я развернула листок и тут же ощутила дыхание времени – запах затхлой сырости и влажной пыли, отчего бешено заколотилось сердце.

Чувство обиды, направленное на беднягу Дипа, потихоньку таяло, и привкус тайн и приключений немедленно поселился на кончике языка (его не спутаю ни с чем и никогда). Видя положительные метаморфозы в моем настроении, муж успокоился и продолжил заваривать молодые чайные ростки filiz[218], аромат которых был мягким и ненавязчивым – идеальным, чтобы расслабиться холодным вечером.

Пока я искала в кабинете лупу, Дип разлил янтарный напиток в крохотные грушевидные стаканы, и кухня тут же наполнилась теплом и уютом, которые могут быть только во время семейного чаепития. Эта магическая церемония знакома человечеству долгие тысячелетия, за время которых она претерпела столько изменений: известный нам чай прошел тернистый путь от горьких целительных эликсиров до глубокого вкуса байхового взвара.

Письмо было написано тонким витиеватым почерком на французском, который, к сожалению, так и не поддался мне, как старательно я ни подходила к его изучению.

Очаровательная учительница Моник на курсах Alliance Française несколько лет назад предположила на премилом бургундском диалекте, что восемь времен глагола не дадутся мне даже avec le temps[219]. Тот вечер мы завершили с Дипом бургундским алиготе с покатых берегов Роны. Уроки французского пришлось сменить на турецкий, преподаватель которого был намного сговорчивей и восхвалял мои таланты (впрочем, как и всех остальных учеников в классе). Местная образовательная система зиждется на двух столпах: похвалах учащихся и обязательном горячем питании в ученической столовой. Педагог обязан хвалить ученика перед родителями, восхищаться его способностями, как будто это прописано в его трудовом контракте. Многочисленные родственники, имеющие доступ к учителю, часами выслушивают дифирамбы в честь любимого чада, после чего рассыпаются в ответных похвалах, что являет собой принцип зеркальной дипломатии в действии.

Но вернемся к письму, которое, судя по рассыпающимся краям, пролежало в поддельном чемодане не одно столетие.

– Да брось! – возмутился Дип, когда я озвучила эту мысль. – Бумажке не больше тридцати. Видимо, чемодан склепали в девяностых, как раз был бум реплик.

– Ну нет… Ты только посмотри на бумагу, видишь вензель вверху? – и я покрутила пальцем над каллиграфически выведенной буквой «E» и какой-то еще, неудачно размытой пролитым одеколоном или чем-то еще… – Так оформляли бумагу для личной переписки веке в девятнадцатом.

– В любом отеле можно найти стопки такой бумаги. Возможно, это логотип какой-нибудь гостиницы. Дай-ка подумать, где я мог его видеть…

– Перестань, какой отель! – и я с обидой притянула листок поближе к себе. – Таким почерком люди лет сто как не пишут. Посмотри на росчерк внизу. Плохо видно, конечно, но… – Мои глаза округлились, так как имя, полностью разобрать которое не представлялось возможным, начиналось с той самой буквы «E». Выходило, что автор письма был кем-то знатным, раз имел в те далекие времена собственную бумагу для корреспонденции.

Дип тщательно протер стекло лупы полой кашемирового жилета, после чего недоверчиво посмотрел сквозь него на подпись. Для большей верности он даже прищурил один глаз, что вполне доказывало близорукость, от которой он открещивался как мог: мужчины неохотно соглашаются на диагнозы, подтверждающие их зрелый возраст. Один из казусов, связанных непринятием себя, случился с полгода назад, когда в местной парикмахерской услужливый куафер предложил сделать Дипу омолаживающую стрижку, на что тот охотно согласился. В результате его очаровательная проседь на висках превратилась в жгучую смоль, добавившую ему с десяток лет, не говоря о пересудах коллег и соседей. Подруга Эмель, которая всегда была начеку, предположила, что у Дипа появилась любовница, чем окончательно настроила его против себя. У меня же появился лишний повод подтрунивать над любимым супругом и никогда не доверять свои волосы местным парикмахерам.

В ту ночь, уложив детей спать, я тут же отправилась на кухню, где при свете настольной лампы изучала таинственный листок прекрасной незнакомки. О да, я была уверена, что автором письма была женщина, так как ни один мужчина этого мира не способен так легко использовать восхищенные междометия и притяжательное местоимение mon[220]в каждой строчке – определенно автором была эмоциональная собственница, не ограниченная в финансах и каким-то чудом занесенная в девятнадцатом веке в Константинополь из самого Парижа. Именно Парижа, так как такие размашистые завитки на прописных буквах могла позволить себе утонченная столичная дама, не лишенная кокетства и самомнения.

Хоть бумага порядком и подвыцвела, было ясно, что изначально она обладала изысканным кремовым оттенком с легким перламутром – очевидно, писавшая письмо француженка была одета изысканно и по моде. Оставалось перевести слово за словом, что осложнялось поплывшими чернилами, и все же я смело взялась за дело.

Я аккуратно выписывала предложения в свой блокнот, периодически прибегая к помощи интернет-переводчика, который старательно и самоотверженно приподнимал завесу над загадочным посланием. Дип, мучимый бессонницей, постоянно околачивался рядом. Ему хотелось, чтобы письмо оказалось недавним, и, заглядывая через плечо, чтобы прочесть расшифрованные строки, он тяжело вздыхал. Я знала, он догадывался, что опрометчиво сбыл настоящий чемодан старейшего из производителей дорожных сумок обманщику-перекупщику. И все же с каждым долгим часом той ночи мне начинало казаться, что настоящее сокровище находилось в моих руках теперь, и, возможно, если бы Дип не решился вывезти чемодан без моего ведома, мы никогда бы не узнали об этом письме.

Я слышала, как проехала шумная машина, собиравшая мусорные пакеты, выставленные на тротуары: часть из них уже распотрошили кошки, и оттого пакеты выглядели «страшилами» с раззявленными пастями, из которых торчали банки, бутылки и прочее барахло. Затем со скрипом начали опускать роллеты в соседней пиццерии – неужели уже час ночи? Позже завели свою бранную перепалку чайки на крыше соседнего дома. Каждый день ровно в три они начинали бесстыдно сквернословить по-птичьи, пока кто-то из парочки не сдавался: обычно та из птиц, что поменьше, лезла под крыло к другой, и так они успокаивались ненадолго.

Ближе к пяти перевод был готов, за исключением пары фраз, которые, как мне казалось, не могли повлиять на смысл, так что я с гордостью пнула заснувшего за столом Дипа в плечо, чтобы зачитать ему тайное послание благородной дамы своему высокопоставленному возлюбленному, отношения с которым очень напоминали классический адюльтер. От восхищения я едва дышала, но Дип, проспавший всю эту ночь на стуле и оттого с трудом понимавший, что происходит, со свойственной ему рассудительностью предложил перенести зачитывание письма на утро и медленно поплелся в спальню. За окном раздались первые звуки утреннего азана. Заунывно и протяжно он распахивал неспящим новый день, призывая осветить его истинной верой. Я медленно скользила уставшим взглядом по строчкам чужого письма, рисуя образ взволнованной красавицы, и проникалась собственной верой во что бы то ни стало раскрыть имя незнакомки, а вместе с ней и доказать подлинность моего чемодана – и моя вера была крепка и непоколебима.

Как и полагается после ночных бдений, сон был дольше обычного. Раскрыв глаза, я искренне поблагодарила судьбу, что на этот раз надо мной не стояла вездесущая Эмель. Однако стоило мне улыбнуться вчерашним воспоминаниям, как из комнаты донесся знакомый звонкий смех: соседка дожидалась моего пробуждения в гостиной, умышленно выдавливая максимум громкости голоса, чтобы поскорей разбудить меня. Коварству этой женщины не было границ! Удивительным казалось лишь то, как оно умещалось в ее мелком теле ростом чуть больше полутора метров. Завидев меня крадущейся по длинному коридору, который является обязательным атрибутом любой стамбульской квартиры, она подскочила на месте и бросилась меня обнимать, как будто мы не виделись год. Мимоходом она шептала мне на ухо:

– Твой здесь, в кухне… По лицу вижу, что-то скрывает. Ты узнала, где его носило вчера?

Как мне хотелось, чтобы утро началось совсем иначе, чтобы не нужно было никому ничего объяснять. После бессонной ночи мысли хаотично блуждали из одного полушария мозга в другое, и у меня не было никаких сил призвать их к порядку. Дип, очаровательно обвязанный фартуком в цветочек, выглянул из кухни и одарил меня красноречивым взглядом. Было ясно, о чем он думал: «А я предупреждал, что дружба с этой женщиной тебя доконает… Я говорил!» Полным мольбы взглядом я смотрела на фарфоровый наперсток с ароматным турецким кофе в его руках, который мне был так необходим.

– Что ж, – неожиданно заявили Дип и, сунув мне кофе, подхватил Эмель за плечи и резко развернул к двери. – Мы уходим по делам, прямо сейчас. До скорой встречи!

– Но она же в халате! – закричала Эмель, уже будучи одной ногой в подъезде. – И куда вы едете?! Я дома и буду ждать новостей! – крикнула она в недоумении, после чего за ней захлопнулась дверь. Я с благодарностью смотрела на Дипа, который проявил верх негостеприимства и дурного воспитания, однако сделал это так мастерски, что определенно заслуживал прощения за свою вчерашнюю выходку.

Однако на этом сюрпризы мужа не закончились. Усадив меня в свое соломенное кресло с чашкой кофе, он признался, что трижды перечитал с утра перевод письма и обнаружил кое-какую зацепку, а именно две большие буквы «АА», к которым несколько раз обращается дама в письме.

– Ты все еще пытаешься привязать это письмо к нашим дням? – устало спросила я: кофе не спешил с бодрящим эффектом.

– Напротив, дорогая! Мы, кажется, обнаружили нечто невероятное. Похоже, письмо принадлежит самой… – тут он склонился к самому моему уху и произнес имя, от которого я тут же пришла в себя без помощи кофе.

Довольный произведенным эффектом, Дип приосанился и, обтянув полы своего любимого кашемирового жилета, радостно произнес:

– Скорей одевайся. Мы немедленно едем в Бейлербейи. Нас там уже ожидают…

Продолжение следует…

© Э. Исмаилова, текст, фото, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

«Посвящается очаровательным и непоколебимым стамбульским женщинам, которые научились быть верными себе и любимому городу, который всегда принимает их такими, какие они есть – независимо от роста, размера и предпочтений в еде, – то есть настоящими…

А еще любимому Дипу, который по-прежнему рядом, несмотря на отсутствие полноценного сна из-за постоянно стучащей клавиатуры ноутбука по ночам;

крошкам Барб и Амке, научившимся постигать азы стамбульского «кеифа» вместе с самой безалаберной, но безмерно любящей их мамой…»

Bu kitap, büyüleyici, sarsılmaz, herkesi gerçek haliyle, boy, beden, yemek zeuki gözetmeksizin olduğu gibi kabul eden, yaşadığı kente ue kendine karşı nasıl dürüst olunacağını öğreten Istanbullu kadınlara adanmıştr…

Ve gece boyunca susmayan bilgisayar klavyesinden ötürü derin bir uykuya dalamayan ve buna ragmen hala yanımda olan Dip'e, Istanbul'un keyfini çıkarmanın esaslarını, dikkatsiz ama bir o kadarda onları seven anneleri ile öğrenen Barb ve Amke'ye adanmıştır.

Посвящение на турецком языке.

Оказавшись однажды в многомиллионном Стамбуле, чье пряное дыхание неизменно заводило меня в очередную локанту, я всерьез обеспокоилась будущим своей фигуры. Каждое утро я обмакивала хрустящую локму в терпкий кофе и наслаждалась видами прекрасного города из окна небольшой, но уютной квартирки под самой крышей старинного османского дома… Внизу шумели громкоголосые торговцы воздушной выпечкой, пробуждая во мне еще больший аппетит…

Прошел год, прежде чем я узнала, что у этого загадочного города, скрывающего многовековые тайны буквально на каждом шагу, есть еще один невероятный секрет. И хранят его… стамбульские женщины!

Как остаться стройной в мире сахарной пахлавы и сливочного кюнефе? Как не набрать лишние килограммы на родине калорийных мезе и гигантского кумпира? Не есть? Но это так не по-стамбульски… Удастся ли мне узнать то, о чем молчат местные красавицы? Как бы то ни было, я отправляюсь на поиски ответа на главный вопрос в своей жизни: как остаться стройной в столице солнечного менемена, масленых погачи и дюжины румяных симитов, которые я непременно съем сегодня на завтрак!

Я загляну в сокровенные уголки стамбульских улочек, хранящих память о прекрасных гаремах и дымящих дворцовых кухнях; в замочные скважины роскошных османских домов, что нависают над холодным Босфором; в запотевшие окна крохотных харчевен, в которых готовят по рецептам визирей-прадедушек; на шумную рыночную площадь, над которой парят облака кардамона и огненного шафрана; наконец, я прикоснусь к скрытной стамбульской душе, в которой так много тайн накопилось за долгие столетия османского великолепия!

С чего начались мои стамбульские приключения? Очевидно, с усыпанного кунжутом симита[257] и взвившейся в небо чайки. Или с медного наперстка с терпким кофе, от которого в первый раз першит в горле, а после ты без него уже не мыслишь и дня… Может, я влюбилась в этот город, когда поднесла к губам чашку с горячим салепом на деревянной палубе скрипучей яхты? В тот вечер шел дождь, и Босфор кружил меня в неистовом вальсе! Потом были бесконечно долгие прогулки по свободолюбивому кварталу с экстравагантным названием Мода. Небольшое уточнение:

Здесь едят все, и Ода кухне льется из любого окна и из каждой двери, предусмотрительно оставленной приоткрытой гостеприимным хозяином… Вдруг вы решите зайти на чаек? И будьте уверены, что вы непременно зайдете, одурманенные ореховым привкусом топленого масла, который поселится на кончике языка – стоит вам оказаться в этом необычном городе.

Утро стамбульцы начинают с неторопливого променада вдоль улиц, сплошь усеянных крохотными семейными заведениями. Вот в этом, например, прямо за очаровательным красным «теремом» Джулио Монджери[258] в самом центре Шишли, бабушка Лейла с утра наматывает на длинный охлов прозрачное тесто, из которого вот-вот будут готовы нежнейшие лепешки гёзлеме. Пожалуй, возьму одну, диетическую, со шпинатом… Но не нужно уходить так скоро. Как раз подоспела горячая ачма с расплавленным сыром. Не успели вы надкусить ее хрустящую корочку, как тут же на перекрестке вам протягивают бумажный кулек с жареными каштанами. Вы знаете, как пахнут горячие каштаны?! О, лучше этого не знать! Еще несколько шагов влево, и виртуозный нарезчик запеченного на вертеле мяса тянется к вам с завернутым в тончайший лаваш кусочком сочного кебаба. Конечно, вы не собирались его пробовать. Но вас угощают! Не бежать же от такого милого кебапчи, в самом деле…

Выбирая город, достойный звания «столицы еды», я бы непременно остановилась на Стамбуле, потому что сомневаюсь, что где-то еще о еде могут говорить так много. Я бы даже взяла на себя смелость сказать, что о еде здесь говорят ВСЕГДА! Не верите? Что, в таком случае, вы скажете на то, что всего за год пребывания в Стамбуле я напрочь забыла имена своих многочисленных дядюшек и тетушек, зато названия окороков упитанного барашка на вольном выпасе могу изложить даже спросонья в три часа ночи. Совпадение? Отнюдь… Когда престарелая соседка, выгуливающая лохматого шпица, интересуется моими делами, это означает, что я должна поведать, из чего состоял сегодняшний завтрак. Мясник, к которому заглядывают за бараньей корейкой, жалуется не на оболтуса-сына, которого оставляют на второй год, а на капризного поставщика, что сократил поставки чего бы вы думали?! Бараньих семенников (произношу шепотом). Что это, даже не спрашивайте… А как объяснить тот факт, что на родительских собраниях здесь обсуждают не оценки и успеваемость учеников, а меню в школьной столовой?

Но нет, Стамбул процветает не одно тысячелетие, утопая в пряных ароматах фаршированных мидий и зажаренного до корочки кокореча, от одного вида которого рот наполняется слюной и мозг берет паузу. Наследие пышущих жаром султанских кухонь встречает на каждом шагу: хотите или нет, вас будут кормить здесь денно и нощно, до последнего вздоха… Возможно, так было бы и со мной, погрязшей в пучине безрассудного наслаждения, однако счастливый случай распорядился иначе и подвел меня к увлекательнейшему из приключений, которое изменило многое в моей жизни. О, как это было!

Однажды в четверг я встала на весы, пылившиеся последний год под раковиной в крохотной ванной с круглым окном на крышу. Стеклянная подставка недовольно скрипнула (еще бы!), долго колебалась бледными цифрами на электронном экране и наконец выдала: 60 кг. Я стояла опешив, не зная, с какой стороны сойти с этого адского агрегата, нагло лгавшего прямо в лицо. Да известно ли этим весам, что 60 килограммов я весила на шестом месяце беременности?! Где мои 52? Наверняка что-то с батарейкой, и я принялась трясти весы, очевидно, продавшие душу дьяволу. В ванную заглянул Дип: у него талант оказываться там, где его не ждут.

– Не волнуйся, милая, я люблю тебя любой, – преспокойно бросил он, заметив мою возню с весами, и скрылся. А я осталась одна, жестоко обманутая и разочарованная.

Весь год меня кормили как на убой. Пичкали масленой пахлавой, как рождественскую утку на королевской ферме. Хотя нет, закармливать птицу во многих странах запрещено законом из-за негуманности метода. Выходит, гусей нельзя, а меня можно… Тут же буйная фантазия в красках представила заплывшую жирком фуа-гра в правом подреберье – там же кольнуло, и я побледнела…

Сказать, что в тот день мир перевернулся с ног на голову, – не сказать ничего. Несколько часов я провела в состоянии психоанализа прошедшего года: вспоминала «вражески» настроенных торговцев, подкармливавших меня только что испеченными буреками и погачами. Сколько коварства теперь я обнаружила в легком прищуре дядюшки Нусрета из патиссерии напротив! А тетушка Хатидже, которую я, как родную, трижды целовала при встрече? Ведь это она приучила меня к тончайшему лахмаджуну… А рыбак Мехмет, специально выбиравший тушки фенера[259] пожирнее! Все это было похоже на сговор, предательство. И какое изощренное! В негодовании на холодном кафеле ванной комнаты я поклялась отныне проходить мимо любого общепита. Однако объявление войны – не мой конек. Оказалось, клятва, данная в четверг, может быть легко нарушена уже в пятницу – именно в этом меня убедил торговец артишоками и продал килограмм мясистых бутонов для ужина…

Конечно, любой, услышавший мою печальную историю, имеет полное право удивиться и спросить: как я могла настолько усыпить свою бдительность и не заметить столь явные изменения в фигуре? Почему не била тревогу, очевидно, не влезая в старые джинсы? Подвох был повсюду… Коварный «оверсайз» сделал свое страшное дело: я плавно кочевала в родном размере «s». Изначально широченные «mom’s jeans» превратились на мне в «ультра скинни», верхнюю пуговицу на которых последние полгода я невзначай оставляла расстегнутой. Это был своего рода негласный сговор двух одиночеств: я не застегиваю, а они не жмут.

Обидевшись на бедного мужа, не вовремя заглянувшего в ванную, я отправилась в ближайшую локанту с изумительным чаем, от которого слегка вяжет во рту и почти не хочется есть. За окнами прогуливались уверенные в себе стамбулки: они гордо выставляли вперед тонкие подбородки, призывно вздернутые кверху; длинные ноги, затянутые в леггинсы, мелькали прямо перед моим носом, который то и дело подергивался в попытке всхлипнуть от душераздирающей обиды. Кругом были стройные люди, казалось, не знавшие ни «бал каймагы»[260], ни калорийной ореховой пасты из нежнейшего фундука региона Карадениз, которую я так любила толстым слоем на теплом симите… Как умудрялись все эти женщины сохранять стройность в мегаполисе еды – столь щедром и гостеприимном?

Официантка незаметно поставила передо мной блюдце с двумя картофельными пирожками: комплимент от шефа. Сам шеф, тучный краснощекий красавец, весело прищелкнул языком – и я почти почувствовала себя почетным членом клуба круглолицых любителей выпечки.

В тот момент я осознала всю горечь ситуации и ускользающего размера. Мне вспомнилось висящее в гардеробе шелковое клетчатое платье Burberry, бережно упакованное в замшевый чехол. Представив, что оно никогда больше не застегнется на моей раздавшейся талии, я поперхнулась пирожком и выскочила на улицу. Нужно дышать… Вдох-выдох…

То была кратковременная паническая атака, которую я быстро погасила чашкой турецкого кофе и разговором с худющей дамочкой за соседним столиком, которая была завсегдатаем в этом заведении и тараторила со всеми подряд без умолку.

– Вы не знаете, почему в Стамбуле почти все женщины стройные? – не выдержав, спросила я.

– Конечно, знаю! – ответила она так быстро, словно этот вопрос был ожидаем ею. В воздухе повисла короткая пауза. – Потому что мы едим то, что хотим, – и она ловко подхватила с пола проходившую мимо уличную кошку и стала тыкать ее недовольную мордашку в тарелку с блестящей от масла мыхламой[261].

Я закатила глаза, пытаясь нащупать хоть толику смысла в этой нелепице. Год, проведенный в Стамбуле, научил меня многим премудростям. Главная из них заключалась в том, чтобы не верить тому, что адресуется ябанджи[262], а ведь я была для местных все той же заезжей иностранкой, которая говорила глупости, да еще и с ужасным акцентом. И все же это никому не давало права отмахиваться от меня, словно от назойливой мухи, кружащей над тарелкой со сливочными профитролями, щедро залитыми горячим шоколадом – здесь этот десерт подают именно так.

Однажды Стамбул распахнул мне свои объятия, и я была безмерно благодарна ему за теплый прием, скрасивший первый год жизни в незнакомом городе. Не мог он оставить меня в беде и в этот раз… Я намеревалась докопаться до истины, выведать все сокровеннейшие из секретов стройности (в том, что они имеются, я уже не сомневалась ни минуты) и после, нарядившись в любимое платье с затянутой талией, прийти в это же кафе и заказать порцию профитролей, потому что я намерена есть то, что мне хочется – как коренная стамбулка!

Страничку за страничкой я собирала эту книгу, закладывая в нее многовековые тайны османских дворов и невероятные откровения тех, с кем так любезно сводил меня этот удивительный город. Словно невидимый проводник, он раскрывал передо мной тяжелые двери старых османских особняков, нашептывал их хозяевам пароли и явки, после чего те любезно впускали меня под осыпающиеся крыши вековых жилищ, чтобы поделиться сокровенным под звуки угасающего послеполуденного азана…

Изменится ли моя жизнь? Удастся ли найти то, что я так трепетно ищу? Старая мудрая чайка опустилась на низкий парапет у окна и тихо закурлыкала, заводя премилую беседу. Бьюсь об заклад, она рассказывает о нежном мезгите, которого всегда вдоволь в мутном Босфоре. Что ж, чайки точно как люди… О чем же еще им говорить в Стамбуле, как не о еде?..

Afiyet olsun ve kolay gelsin![263]

9 октября, Стамбул

На следующий день после злополучной истории с весами

Миниатюрные копии османских дворцов. – Сценки Кауфман на стенах обшарпанной парадной. – Ощущение влюбленности на винтовой лестнице. – Особая каста стамбульских женщин. – Безупречные лодыжки и тонкая талия взбалмошной соседки. – Юбка выпускницы как символ невозвратности прошлого. – «Erkek», или каста неприкасаемых, в диалектике современных женщин. – Флирт с Альтаном, который вполне мог бы быть Антуаном. – Вяленые помидоры как верное средство от голода. – Объединяющие «vasilaki» и кусок заплесневелого сыра. – Тройное предназначение медного зольника. – Неоцененный успех османского Икара. – Загадочный аксессуар компании Moët & Chandon.

Октябрь в этом году выдался прохладным. Ледяные объятия северного ветра, неожиданно налетевшего со стороны Черного моря, пробивали до озноба, отчего еще больше хотелось попасть внутрь старинного здания, у входа в которое я уже минут десять отбивала чечетку. Мне было назначено на одиннадцать, значит, и позвонить в дверь я должна буду ни минутой раньше – последствия строгого воспитания. С восхищением изучая барочный фасад, напоминавший творение династии османских архитекторов Бальянов, я осыпала себя вопросами, пытаясь скоротать время до встречи.

Выходить из мраморной парадной, чтобы отправиться за горьким кофе в затрапезную забегаловку за углом? Что чувствуешь, если изо дня в день дотрагиваешься до отполированной временем бронзовой ручки в виде морды гепарда на двери подъезда?.. Я осторожно щелкнула его по носу и нажала на кнопку, напротив которой каллиграфически было выведено: «Dr. Derya Yıldız»[264]. Очередной порыв вновь налетел, ударив в спину тысячами микроскопических игл, и я сильнее прежнего надавила на злосчастную кнопку, не желавшую никак реагировать на мою мольбу скорей впустить внутрь. Затем еще раз и еще… Откуда-то сверху послышался раздраженный женский голос:

– Совсем с ума посходили? Перестаньте трезвонить!

Я выглянула из-под портика и попыталась разглядеть ту, которая, видимо, пребывала не в лучшем расположении духа. В облаке сигаретного дыма торчала дамочка со всклокоченным каре. При том что лица ее практически не было видно, недовольное выражение на нем я уловила моментально.

– Мне нужно войти! У меня встреча с Дерья-ханым! – попыталась произнести я так громко, чтобы не сорваться на крик, потому что это невежливо, и в то же время мне нужно было перекричать толпу на Галатской площади, которая гудела прямо за моей спиной.

Спустя минуту внутри что-то загудело, замок щелкнул, и – о чудо! – дверь отворилась. Не успела я войти в мрачную парадную, как с верхнего пролета винтовой лестницы уже гремел знакомый голос:

– Что вы там застряли?! Поднимайтесь скорее!

Кивнув головой, я бросилась к мраморной лестнице. Очаровательные состарившиеся стены, которые последние лет сто никому и в голову не приходило привести в порядок, тут же приковали внимание. Они были великолепны! Бледные фрески с мифологическими мотивами перемежались с облупившейся побелкой, небрежно нанесенной рукой безразличного маляра. Умышленно или нет, когда-то он обошел изумительные картинки, и теперь я могла любоваться тонкой росписью. Это как заглянуть в бабушкин сервант с легендарным фарфором «Мадонна». Те же милые сценки талантливой и несправедливо забытой Анжелики Кауфман… Вот Юпитер покоряет Каллиопу, а вот разъяренная Диана ломает стрелы бедняжки Купидона… Ох, уж эти старые подъезды! Их очарования хватило бы на тысячу дворцов и столько же замков! Чего стоят одни винтовые лестницы, создающие иллюзию полета!

Подняться наверх оказалось не так просто, как можно было подумать снизу. Женщина в облаке сигаретного дыма нервно отбивала гимн Турции каблуком и подозрительно рассматривала меня.

– Вы от Эмель? – недружелюбно бросила она и, не дождавшись ответа, кивнула в сторону высоченной двери, украшенной фактурным вензелем под самым потолком. Не задавая лишних вопросов, я тихо проскользнула внутрь, предвкушая преувлекательную беседу с представительницей особой касты стамбульских женщин: «несносная фурия» – так назвала бы ее я, если бы мне только позволили классифицировать этих замечательных созданий – таких капризных, высокомерных и самодостаточных. Дерье было хорошо за пятьдесят, однако об этом можно было догадаться, лишь внимательно присмотревшись к глазам, выдающим возраст тонкой сеточкой едва заметных морщинок на жемчужной коже. В остальном она была безупречна: натянута, как карамельные струны на любимом десерте «Сан Себастьян» в пекарне у дома. От такой компрометирующей и выдающей любительницу перекусить аналогии мне стало не по себе, и я обреченно опустилась в мягкое кресло, с трудом позволяющее держать осанку, которая в подобные минуты досады была мне просто необходима.

Посетить Дерья-ханым настоятельно рекомендовала радетельная соседка Эмель, уверенная, что ее старая знакомая, педагог-нутрициолог авторитетного медицинского университета Турции, непременно даст парочку дельных советов о том, как держать себя в форме, не отказывая при этом в столь милых шалостях, как несколько кусочков пахлавы на завтрак и столько же на обед.

– Тебе всего лишь недостает организованности, – на днях заявила Эмель, которая сама едва помнила, в каких классах учатся ее дети, как зовут их отцов и сколько денег она мне должна. Неутомимая создательница хаоса учила, как распоряжаться временем и рационом, а я послушно внимала ей, следуя совету за советом. В одном нужно отдать должное этой взбалмошной особе: будучи в «интересном» положении четырежды, она смогла сохранить безупречные лодыжки и тонкую талию. Я же день за днем утрачивала писательскую сноровку, уважение к себе и тонкие щиколотки, которым так шли туфли Prada, теперь пылящиеся на дальней полке гардеробной.

Эмель была тем человеком, который трудности подруги моментально переносит на себя и начинает их скоропалительно решать, воспринимая отказ от помощи как личное оскорбление. Так в считаные минуты она навязала мне своего диетолога с такой же легкостью, с какой обычно предлагают чашку капучино с молочной пенкой на завтрак. Естественно, я моментально согласилась!

И вот теперь я сидела в неудобном кресле, которое, как мне казалось, неимоверно полнило – так что изо всех сил я тянула голову кверху и выпрямляла спину, пытаясь сделать образ более вертикальным, а значит, утонченным.

– Эмель сказала, вы проводите исследование на тему особенностей питания в послеродовой период? – поинтересовалась диетолог с таким безразличием, с каким позволено говорить только «несносным фуриям».

– Ну, если так называется желание вернуть себе форму спустя пять лет после родов, то можно сказать и так, – я пыталась шутить, однако скептически настроенная доктор не поддержала моего настроя и еще глубже уткнула нос в айпад, в котором делала пометки по поводу моего рациона.

Обычно люди элегантного возраста с гаджетом в руках пугают, но только не эта особа. Она держалась уверенно, хотя и относила планшет дальше обычного. А легкий прищур, выдающий тщательно скрываемую дальнозоркость, говорил лишь о том, что она все еще отказывает очкам, боясь признаться себе в приближении «поздней весны», как в Стамбуле принято говорить о преклонном возрасте.

– Почему вы хотите похудеть? Ведь вы не выглядите грузной…

– Да, но я боюсь уйти от своего прежнего веса и как бы… Не знаю, как сказать…

– Боитесь потерять связь с прошлым? Не влезть в юбку выпускницы старших классов?

Она пристально всматривалась в мое раскрасневшееся лицо: в комнате было достаточно душно. Плюс ко всему я прилагала неимоверные усилия, чтобы не растечься по креслу, которое почти не держало форму и расплывалось подо мной, как бинбэг в школьной библиотеке. Никогда не могла сидеть на этих набитых поролоном мешках! Не в силах больше напрягать пресс, чтобы держать спину прямо, я поднялась настолько грациозно, насколько могла это сделать.

– Пожалуй, я пересяду… Ближе к свету. – И я направилась к вытянутому окну с низким подоконником. Внутренние ставни украшали его облупившиеся откосы.

Предприимчивые переселенцы тут же обнесли землю крепостной стеной, а в центре возвели великолепную башню Христа, с высоты которой легко могли контролировать входящие в залив корабли и рассчитывать на соответствующие пошлины для своего кармана. После падения Византии башня оказалась удобным сооружением для контроля за землями, правда, теперь в руках османов. Ее стали называть Галатой, как и район, в котором она находится.

– Она прекрасна, – произнесла я, пораженная тем, насколько величественной может быть обычный каменный столп высотой с двадцатиэтажный дом.

– А на мой взгляд, ее вид удручает, – и Дерья подошла, чтобы убедиться, что столетиями неменяющийся город все тот же. Сотни серых оттенков, разбавленных местами бледной терракотой черепичных крыш, приковывали взгляд и не позволяли оторвать его от былого великолепия тысячелетней истории.

– В Стамбуле, как нигде, чувствуется время… Его неумолимый бег… Невозвратимость момента… – со свойственной для среднестатистической стамбулки апатией произнесла Дерья.

– Как и невозвратимость моего размера, – грустно добавила я, а доктор впервые улыбнулась.

– Пойдемте на кухню, там и поговорим.

– Не могу поверить, что у женщины с такой фигурой есть в доме кухня.

– О, кухня в доме должна быть всегда, иначе в этом доме никогда не появится мужчина! Это совет диетолога номер один.

Стамбульские женщины говорят о мужчинах крайне редко. Вначале это сбивало с толку: о чем еще говорить с подругами, когда темы «дети», «шопинг» и «красота» полностью исчерпаны? Но только не здесь!

«Erkek» – это своеобразная каста неприкасаемых, или райа[266], облагаемая особой податью в виде постоянно растущих требований ненасытных стамбульских женщин.

Признаться, мне не хватало задушевных посиделок, к которым я так привыкла в компании старой французской подруги Мари. Она еженедельно давала детальный отчет обо всех ухажерах, включая парикмахеров и водопроводчиков, чем приводила меня в неописуемый восторг. В Стамбуле же единственный мужчина, удостоенный чести быть упомянутым соседками нашего дома, был смуглый мясник с белозубой улыбкой по имени Альтан. Уверена, живи он в Париже, его звали бы Антуаном и быть ему непременно героем-любовником, беспрестанно флиртующим с очаровательными покупательницами. Однако здесь, в городе еды, местные красавицы, уже порядком подуставшие от брака, все же видели в Альтане исключительно продавца окороков и отбивных. Это пуританское обстоятельство делало нашу компанию чрезмерно благопристойной и, следует отметить, невероятно скучной.

И на этот раз разговор о сильном поле оборвался так же неожиданно, как и был начат. Кухня врача-диетолога выглядела вполне в стиле своей хозяйки: официально, натянуто и невесело. Судя по девственной полировке поверхностей, не знавших брызг раскаленного масла, и по запаху освежителя в воздухе, мужчины в этом доме все-таки не было. Даже при наличии кухни.

Дерья резким движением распахнула холодильник, который был практически пуст, как мои счета после многочасового шопинга в Zorlu AVM[267], и представила единственного обитателя холодных чертогов фирмы Gaggenau. На центральной полке стояла небольшая баночка с чем-то красным внутри.

– Это мой друг!

На мгновение мне показалось, что речь идет о выдуманном персонаже, которого никто не видит, но все делают вид, что он есть – дабы не обидеть… Нужно было срочно определиться с реакцией, и, выдавив идиотскую улыбку, я приземлилась за стол. Дерья вытащила банку и поставила ее прямо у моего носа.

– Совет специалиста номер два. Вяленые помидоры! Захочется есть, пожуй помидорку – голод как рукой снимет.

– А если не снимет? – уж я-то знала свои запросы и возможности.

– В таком случае можешь поесть.

– Так просто? И это поможет?

– Если с гормонами все в порядке, поможет, – при этом она, откинув крышку, выудила вилкой мясистый помидор и целиком засунула его в рот. Через минуту мы уже на пару утоляли взявшийся из ниоткуда голод.

Говорили мы долго: настолько, что даже не заметили, как между нами оказалась бутылка белого вина «vasilaki» с острова Бозджаада[268], кусочек заплесневелого изумрудного сыра «кюфлю пейнир», который мы поровну разделили вилкой, так как ножа в этой кухне не оказалось (кто бы сомневался!). И так, возможно, мы и дальше обсуждали бы калории и детские комплексы, если бы не дождь, начавшийся совершенно неожиданно.

Дерья резко задернула шторы, скрывая расплакавшиеся от спорого дождя окна. Десятки ручьев проворно стекали по ним, оставляя грязные дорожки. Я засобиралась…

– Не люблю дождь… – напряженно произнесла хранительница секрета о вяленых помидорах.

– А я люблю. С ним дома становятся уютнее.

– Мы не любим уютные дома. Они у нас всех холодные и пустые…

Мне подумалось, что при пустом холодильнике это немудрено, но вдруг откуда-то сверху на меня упала тяжелая капля. Я подняла голову: на потолке красовалось мокрое пятно размером со сковороду, в которой я обычно делаю менемен[269] на четверых для воскресного завтрака. Пятно росло с каждой минутой – и вот уже вполне походило на огромный таз, в котором удобно варить варенье из крохотного кумквата, горы которого скоро появятся на широких прилавках стамбульских базаров.

– Yukardan su akar[270], – для большей убедительности я указала пальцем вверх.

– По-турецки мы говорим так: «yağmur yağıyor»[271], – и она стала нервно постукивать каблуком, видимо, уже дожидаясь, когда же я наконец исчезну с глаз долой, пусть даже унесенная осенним ливнем. Такой тип женщин сентиментальности на дух не переносит. Я знала это и стала быстро натягивать пальто.

– Простите, – ей явно было трудно выдавливать из себя это слово. – Консультации не получилось. Каким-то образом вам удалось нарушить все правила, – язвительно заметила она и отошла к окну, в котором, словно на холсте, по-импрессионистски расплывалась Галата. Дерья напряженно точила до боли знакомым стамбульским взглядом – будто нас ничего и не связывало: ни съеденная на двоих банка вяленых помидоров, ни бутылка прохладного «vasilaki», ни впервые случившийся за время пребывания в Стамбуле разговор о мужчинах.

– Нарушила правила? – теперь я точно не понимала, о чем речь. На меня осуждающе смотрели два карих глаза на вытянутом лице, а я перебирала в памяти события последних двух часов, пытаясь разобраться, на каком этапе успела заработать «желтую карточку». Или сразу «красную»?

– Правило в том, милая, что вы пытаетесь овладеть тем, что у вас уже есть. К чему диетолог? Вы сами не знаете, что вам нужно и отчего ваши проблемы. Почему бы вам для начала не объяснить себе, зачем вообще худеть?

Складывалось впечатление, будто я пришла на консультацию не к диетологу, а к заносчивому психологу, которых избегала всю сознательную жизнь. Кроме того, вопрос о мотивации казался уж слишком личным, и я не удержалась:

– А почему бы вам не объяснить себе, зачем дыра на потолке? – Моему терпению пришел конец, и я направилась к высоченной двери, в которую можно запросто заходить с ребенком на плечах, не заботясь о том, что он стукнется головой о косяк. Я почти уже перешагнула порог, когда до меня долетел тихий ответ:

– Потому что это очаровательно…

Я вернулась:

– Что же в этом очаровательного?

– Когда протекает крыша – это и есть очарование… Это красиво…

– А ваш прекрасный пол? – и я указала ей на темное пятно на роскошном наборном паркете, какие мне приходилось видеть лишь в старинных особняках времен султаната. Его определенно нужно было спасать, и, быстро окинув взглядом комнату, я остановилась на медном зольнике причудливой формы, стоявшем у камина.

Капли завели новую песню, отражаясь звонким эхом от металлического днища.

Было очевидно, что эгоцентричная наставница боится одиночества. В тот момент мои лишние пять или семь килограммов (я действительно не помнила, сколько именно) показались невероятной мелочью в сравнении с отсутствием ножа в этом доме.

– Вообще-то зольник я использую с другой целью… Я в нем парю ноги, – и Дерья зарделась, будто призналась в невесть каком грехе.

– Мы тоже всей семьей парим ноги, если простужаемся.

– Нет-нет, это другое. Меня научила так бабушка. Каждый вечер женщина должна пятнадцать минут подержать ноги в горячей воде. Это наш семейный секрет стройности.

– А помидоры? – создавалось ощущение, что меня водили за нос все это время.

Я всегда чувствую момент, когда нужно притормозить и запомнить. И это был он! Мне даже захотелось записать, но доставать телефон было неловко, и я распрощалась со своей необычной наставницей, которой, кстати, самой не помешало бы обратиться к специалисту для восстановления душевного баланса.

Прежде чем отправиться домой, я завернула к величавой Галате, что уже семь веков возвышалась над неторопливой жизнью удивительного города. Спорый дождь разогнал туристов – и теперь они, словно взъерошенные воробьи, жались друг к другу в крохотных кафешках, пытаясь выудить что-нибудь согревающее из потертых меню. Веселые официанты резво сновали между ними с грушевидными стаканчиками с янтарным чаем. Кому-то подносили медные чашки с дурманящим кофе, другим – тягучий бодрящий салеп[272]… Неизменным было одно: этот город умел сделать счастливым каждого.

Обойдя Галату, я с удивлением обнаружила, что и у входа не было никакой очереди – невероятное везение! Нырнула в темный проем и оказалась в узком проходе, который, словно каменная змея, закручивался и исчезал высоко над головой. Ступенька за ступенькой, напрасно борясь с головокружением (пожалуй, винтовых лестниц на сегодня было достаточно), я поднималась вверх. Конечно, можно было воспользоваться лифтом, который установили как раз в этом году, но мысль об асансёре[273] в старейшем из сооружений казалась ужасно кощунственной, и я, упираясь руками в холодные стены, продолжила героический подъем. Наконец распахнутые двери! Под коническим куполом, венчающим красавицу-башню, по всей окружности растянулся узкий балкон. Изящно вылитый, он походил на кольцо, надетое на каменный палец прекрасной великанши, – идеальная смотровая площадка и, очевидно, лучшая в Стамбуле!

Дождь все еще продолжал накрапывать, и я вцепилась закоченевшими пальцами в чугунный парапет, боясь быть снесенной порывистым пойразом[274]. Могучий Босфор врывался резкой волной в Золотой Рог, разделяя красивейший из городов, какие мне только приходилось видеть. Море из черепичных крыш разливалось далеко внизу, создавая невероятные узоры неожиданными хитросплетениями старинных улиц.

Пепельные облупившиеся купола прошедшей византийской эпохи едва заметно возвышались над более поздней застройкой. Угловатые крыши, тянущиеся к небу готическими шпилями, скромно выглядывали из черепичных рядов, будто стесняясь своей старомодности. Но кого в этом городе испугаешь ветошью? Разве что чаек? Несмотря на дождь, эти гигантские птицы, напоминавшие доисторических рептилий, продолжали разрезать грязное полотнище холодного неба, охраняя свои владения. Пролетая совсем близко от башни, они бросали грозные взгляды и истошными криками пытались загнать меня внутрь. Я же, крохотная и промокшая, болталась на вершине семидесятиметрового столпа, воздвигнутого когда-то мужественными генуэзцами.

В голове всплыла история, которую недавно вычитала в мемуарах малоизвестного путешественника. Около четырехсот лет назад жил в Константинополе, в том самом районе, где и стоит Галата, ученый-изобретатель, поражавший окружающих находчивостью ума и редкой красотой. Он был молод и амбициозен: запускал средневековые «ракеты» (и они, кстати, успешно взмывали ввысь), а также мечтал покорить небо. Османский Икар[275] – так назвали бы его современники, если бы только были знакомы с античной мифологией. Звали парня Ахмет Челеби по прозвищу Хезарфен, что означало на персидском «тысяча знаний». Однажды смекалистый Ахмет смастерил крылья наподобие вороньих и спрыгнул с ними с той самой башни, на которой я сейчас с трудом удерживала равновесие под натиском свирепствующего ветра. Удача Хезарфену благоволила, и, пролетев около четырех километров, он легко перемахнул через Босфор и благополучно приземлился на площади района Ускюдар в азиатской части города. Юному «летчику» рукоплескали толпы, а вот султану с бесчисленной свитой завистливых визирей такой успех пришелся не по нраву, и несчастного первооткрывателя отправили в ссылку в Алжир, где он, бедняга, вскоре скончался.

Неожиданно в нескольких метрах от башни взмыл очередной порыв беспощадного ветра. Стекла задребезжали, и само сооружение, казавшееся могучим и непоколебимым, задрожало. Тысячи крохотных осколков вонзились в раскрасневшиеся на холоде щеки. В дверях у смотровой площадки показался пожилой человек в форме. Он что-то кричал и махал рукой в мою сторону, однако в бешеном гуле непогоды невозможно было разобрать ни слова. Пряча от ветра лицо в локте, он приблизился, схватил меня за рукав и потащил внутрь.

Это был охранник. Ему стоило неимоверных усилий захлопнуть широкую дверь, ведущую на площадку. Внутри было тихо, и только за окнами продолжался устрашающий гул северного «бореаса».

– Вы что?! – беспокойно закричал человек с добрыми глазами. – Там находиться нельзя. Небезопасно! В такую погоду башня закрыта для посещений.

– Простите, я не знала… Хотела посмотреть на город.

– Ну, вот и посмотрели, а теперь спускайтесь. Вы себя хорошо чувствуете? – Он подошел ближе и пристально вгляделся в мое лицо, которое было багровым от миллионов поцелуев ледяных снежинок, налетевших с Босфора в одночасье. Конечно же, я чувствовала себя прекрасно, хотя преодолеть сто сорок три крутые ступени вниз сейчас мне было не под силу.

– Я отдохну немного и пойду, если вы не против…

– Отдохнуть вам мало. Нужно лекарство… – И подставив локоть, он бережно начал спускать меня по лестнице, как будто я была фарфоровой куклой, а не чудаковатой туристкой, совавшей нос во все поросшие мхом щели приветливого города. Вскоре мы были в небольшой комнатушке, уставленной экранами, на одном из которых, как я догадалась, меня и обнаружили. На смотровой площадке по-прежнему бушевала стихия, и я передернулась от мысли, что, если бы не Бора-бей (а именно так звали моего седовласого спасителя), все еще могла быть там.

Два медных чайника – один на другом – важно пыхтели на столике в углу. Там же расположилась батарея крохотных стаканов, больше смахивавших на стеклянные наперстки. Отточенными движениями Бора-бей разлил чай, и, издавая массу свистящих звуков, которые найдутся в арсенале любого турецкого дедушки, важно опустился в колченогое кресло, доставшееся ему, очевидно, от отца. Принести на работу любимый стул, стол, сервиз или чайник в Стамбуле не просто принято – подобные действия вызывают здесь массу умиления на лицах коллег и даже начальства. Так что в современных офисах, оборудованных по последнему слову техники в минималистичном стиле high tech, нередко можно обнаружить антикварную рухлядь, доставшуюся от прадеда или еще лучше – от прапрабабки.

В комнате приятно запахло крепким чаем. Это особый, ни с чем не сравнимый аромат, ценить который по-настоящему я научилась только в Стамбуле. До этого чаепитие ассоциировалось у меня с конфетой или десертом, которые непременно нужно было чем-то запивать. Но только не в этом городе: здесь чай – это и средство утоления жажды, и способ поставить на ноги закоченевшую туристку.

– Вот тебе, дочка, лекарство… Пей не спеша… Выпьешь – еще налью. – И очаровательный Бора-бей неуклюже поднес почти к моему носу стаканчик, едва не расплескав дрожащими руками янтарное содержимое. Я сделала глоток – и жизнь тут же вернулась в онемевшие пальцы, голова просветлела… Добродушный охранник, внимательно следивший за мгновенной переменой, от радости звонко щелкнул пальцами и потянулся за чайником, чтобы добавить горяченького.

– Да… Жизнь бежит, как река… – начал он философствовать ни с того ни с сего после третьего стакана. – А вот башня наша все стоит и стоит, и ничто ей не страшно! Уж сколько землетрясений было, войн, а ей хоть бы что! Знай себе в высоту растет, как дитя малое!

– Разве она не такой была изначально?

– Конечно нет! Уж я-то знаю! Всю жизнь ее охраняю. Музеем она недавно стала. Раньше и купола на ней не было. Плоская крыша. – И он медленно провел ладонью по поверхности столика, чтобы я лучше поняла, что такое «плоская».

– И для чего нужна была эта башня?

– Как для чего? Вначале ее использовали как маяк, а потом просто как смотровую… Следили, чтобы в городе пожаров не было, происшествий… А еще раньше… Кругом были поля и пастбища. Итальянцы эти – как же их? – генуэзцы! Так вот они разводили коз, выращивали овощи… А на крыше сушили сыры и… как их?

– Domates?[276]

– Вот-вот, domates… Мы с женой до сих пор их сушим. И в печке, и на солнце. А потом едим с эриште[277], с теплым хлебом, в пиде[278] кладем…

Я сглотнула слюну, представляя домашнюю лапшу, щедро сдобренную сливочным маслом и присыпанную жменей высушенных пряных помидоров.

– А я думала, что вяленые помидоры едят для похудения.

И он вонзил в меня обиженный взгляд, будто я затронула больную тему.

– Но многие следят за фигурой, – начала я мямлить, оправдывая вопрос, который теперь и мне казался немного глупым.

– Я тебе так скажу, canım[280]. Тот, кто хочет похудеть, или с головой не дружит, или человек плохой. Если бы моя жена хоть раз заикнулась о таком, я бы в тот же день отправил ее к матери, чтобы глаза мои не видели.

– А она у вас стройная или… – Я сгорала от стыда, но кто-то будто тянул за язык, заставляя вдаваться в детали животрепещущей темы.

– Стройная ли она? – На минуту Бора-бей даже опешил. – А я почем знаю? Она мне жена или кукла? Какая есть, такую и люблю… Готовит она ой как вкусно! Мы оба из Газиантепа. А там кухня, дочка, такая, что пальчики оближешь… Стамбульская еда – öf![281] – И он с удовольствием похлопал себя по круглому животу, едва умещавшемуся в форменной рубашке.

– В Стамбуле тоже вкусно… – пыталась защитить я любимый город и оправдать прибавленные килограммы.

– Это потому, что ты ничего лучше не ела. Я расскажу, как мы томаты вялим. Ты дома приготовь и мужу дай. Посмотришь, что он скажет. После этого только на тебя смотреть будет, даже если станешь… ммм… как наша Галата! – И он звучно рассмеялся, а я тихонько постучала по ножке стула и незаметно сплюнула, как учила бабушка: «чтоб этакая напасть не напала».

Возвращалась домой я через рынок, на котором купила несколько килограммов мясистых оранжево-красных томатов, по форме напоминавших вытянутую сливу. Нужно было срочно приниматься за вяление, тем более что проверенный временем рецепт Бора-бея был записан с учетом мельчайших подробностей.

Стоило повернуть ключ в двери, как я услышала знакомый голос соседки, которая чинно восседала в моем вольтеровском кресле канареечного цвета с видом, вероятно, того же Вольтера и обучала основам уборки мою же помощницу Гюльгюн. Та, поджав узкие губы, размазывала пыль по антикварному пианино. Заметив меня в дверях, она просияла и скрылась в кухне.

– Ну, наконец! Тебя что, ветром сдуло? Я час уже жду! Как Дерья? Объяснила, что к чему? – тут же бросилась ко мне неугомонная Эмелька, чей вид напоминал скорее взъерошенного птенца, чем мать четверых детей. И как ей только удается справляться с ними?

– Да… Научила есть вяленые помидоры. – И я со вздохом опустилась на обитую узбекским сюзане оттоманку, что привечала пестрой расцветкой каждого, кто переступал порог нашего временного пристанища.

Эмель скроила типичную стамбульскую гримасу (я не могла не улыбнуться) и тут же набрала побольше воздуха в легкие, чтобы начать нескончаемую проповедь или исповедь – в любом случае ужасно утомляющую… О, как же это было в духе моей замечательной соседки! Она болтала без умолку, никогда не заботясь о содержимом сказанного, и каждый раз искренне удивлялась, когда ее очередной бессмысленный монолог приводил к неожиданным последствиям.

– Ты знаешь, а ведь это неплохая идея! Мы должны навялить с тобой гору томатов! – протараторила она, а я указала на бумажный пакет с помидорами, все еще лежавший у входа. Эмель тут же бросилась в кухню, из которой через секунду вылетела настороженная Гюльгюн, боясь поручений взбалмошной гостьи.

– Но меня больше удивило другое! – крикнула я так, чтобы мой голос был слышен за звоном противней, которые Эмель неумело вытаскивала из шкафа. – Эта диетолог, Дерья, проговорилась, что стамбулки перед сном парят ноги. Это правда?

Удивленное лицо Эмель показалось из-за кухонного косяка.

– А ты разве нет? – на что я смущенно вжала голову в плечи. Складывалось ощущение, что мной была пропущена важнейшая часть женского туалета.

– Ну… в ванне ты же лежишь перед сном?

В растерянности я замотала головой.

– Вообще-то у нас и ванны в квартире нет. Только душ.

Эмель смотрела на меня так, будто я только что прилюдно призналась в том, что у меня нет собственной зубной щетки. Она скорчила снова одну из своих ужаснейших гримас, от которых у нее наверняка должны были скоро появиться мимические морщинки, и уверенной походкой проследовала в спальню, откуда тут же улизнула ленивая Гюльгюн. Очевидно, Эмель полагала, что я, дикорастущее растение «ябанджи», за год, проведенный в этой квартире, могла не заметить в ней ванну. Через минуту она вернулась. Ее лицо выражало полное непонимание того, как вообще квартиры без ванн могут сдавать в аренду и, главное, какие недотепы их снимают. Недотепой в этой ситуации была я, которую радетельная Эмель тут же взялась спасать.

– Теперь понятно, почему ты не можешь похудеть…

– И почему же?

– Да потому, что ноги не паришь! У тебя с женскими гормонами проблема. Это же любому ребенку понятно.

В ускоренном режиме я провернула в голове все, что знала о гормонах, и тазика с горячей водой среди этих знаний не обнаружилось. Однако спорить с Эмель было бесполезно, тем более проверить сомнительную теорию не составляло никакого труда. Совершенно очаровательный пластмассовый таз для ручной стирки стоял в детской ванной. Его я и представила Эмель как доказательство моей железной решимости начать таинственнейшую из процедур сегодня же вечером. Однако в этот раз решительность сыграла со мной злую шутку. Соседка грозно шикнула.

– Ты бы еще в чайник ноги засунула! Да в этом тазике только Айше-ханым рейтузы может стирать. Аййй! За что ты такая неопытная свалилась на мою голову?

Она быстро напялила меховые тапки, в которых обычно перемещалась от соседки к соседке, и скрылась за дверью. Я же, растерянная, осталась стоять с обыкновенным пластмассовым тазом в руках, не понимая, при чем здесь милейшая старушка Айше-ханым, что жила в квартире напротив, и уж тем более ее рейтузы. Гюльгюн, услышав стук двери, снова появилась с тряпкой, чтобы поскорее закончить с уборкой, пока своенравная Эмель не вернулась. Однако не прошло и пяти минут, как снова постучали.

На пороге стояла Эмель. Счастливая, она протягивала совершенно необыкновенный горшок – пыльный и покрытый местами паутиной.

– Это из моего depo[282], от папы досталось…

Я бережно провела ладонью по тусклой поверхности, и на боку тазика показалась едва заметная гравировка Moët & Chandon. Да это же ведерко для охлаждения вин! Оно было очаровательным! Наподобие древнегреческого лутериона, его широкие края окаймляло нежнейшее тиснение, а по бокам красовались винтажные ручки, украшенные крохотными гроздями винограда.

– Возможно, тазик староват, но уж точно лучше твоего. Это серебро. – И, прищурившись, она стала искать штамп на днище.

Легкость, с которой эта миниатюрная женщина щедро одаривала странную соседку-ябанджи, обезоруживала. И главное, взамен Эмель ничего не ждала – ну, разве только посидеть разок-другой с ее малышней, пока она вырвется к подругам отвести душу пустой болтовней, которой так славятся стамбульские женщины. Сегодня она превзошла саму себя и теперь получала истинное удовольствие от собственной значимости. И я была в восторге! К тому же отныне процедура парения ног рисовалась в моей фантазии совершенно иными красками. Если до этого она была целительным актом против соплей и кашля, то теперь я казалась себе роковой османской женщиной, владевшей многовековым секретом красоты и вечной молодости.

Этот день завершился приятнейшей из процедур. Я с легкостью высидела двадцать минут, держа ноги в очаровательнейшем из тазов. И просидела бы дольше, если бы вода окончательно не остыла. Настороженный Дип ходил кругами, пытаясь выведать причину, по которой впервые в жизни видел меня не бегающую босиком перед сном, а согревающую пятки.

– Ты уверена, что не заболела? А ну-ка, покажи горло…

После пандемического спектакля, роль в котором отвели каждому на нашей планете, он стал более трепетно относиться к здоровью, чем иногда досаждал больше, чем весенний насморк. Наконец, не справившись с волнением, он явился с двумя термометрами (для большей точности Дип измеряет температуру одновременно двумя градусниками), и я честно оба засунула под мышки. 36 и 6.

Долго не спалось. Свирепый пойраз даже не думал осадить леденящие порывы, рвавшиеся в окна нашей уютной квартирки в самом центре одного из старейших районов города. Пожухлые листья огромных платанов резвились в неистовом танце, изредка освещаемые тусклым светом скрипучего фонаря. Мы долго смотрели в окно, и тут я вспомнила:

– Ты хочешь попробовать вяленые помидоры? Я много сделала. От них худеют… По крайней мере, в этом городе.

Мне хотелось еще много рассказать о пользе томатов, но Дип уже давно напялил тапки и хлопал дверцей холодильника в кухне. Бора-бей был прав. Его рецепт оказался магическим. Дип быстро справился с баночкой и после до рассвета читал мне Есенина тихим, проникновенным голосом, от которого по телу бежали мурашки:

Рецепт

Вяленые помидоры по рецепту хранителя Галатской башни Бора-бея

Для пол-литровой баночки мне понадобятся:

• 1,5 кг мясистых помидоров

• 1 головка чеснока

• 1 столовая ложка сухого тимьяна

• 1 столовая ложка мяты

• Соль

• Сахар

• Оливковое масло

Хорошо вымытые помидоры разрезаю вдоль пополам. Из каждой половинки аккуратно выскабливаю ложкой мякоть – должны получиться своеобразные лодочки. Мякоть оставляю: из нее выйдет полезный томатный соус, стоит ее немного потушить с любимыми сушеными травами.

Укладываю половинки на противень, застеленный пергаментной бумагой, срезами вверх и щедро посыпаю специями. Припорашиваю солью и сахаром и слегка разбрызгиваю поверх томатов оливковое масло.

Пожалуй, все. Противень отправляю в духовой шкаф, разогретый до 150 градусов. Час держу при такой температуре, а после понижаю до 120 и оставляю еще часа на два.

Есть любители, которые довольствуются и более быстрым процессом вяления, скажем, двумя часами, – тогда томаты получатся более сочными и мясистыми.

Готовые сморщенные половинки, уменьшившиеся раза в три-четыре, раскладываю по небольшим банкам, добавляя несколько зубчиков чеснока в каждую. Заливаю оливковым маслом, плотно закрываю крышкой и отправляю в холодильник. Пробовать помидорки можно сразу, но лучше подождать денек – тогда они еще лучше пропитаются пряным ароматом трав и свежего чеснока.

Когда томаты будут съедены, масло выливать нельзя ни в коем случае. Оно идеально подходит в качестве душистой заправки для салатов, паст или просто как украшение ломтика свежего хлеба – всего несколько капель, и легкая закуска готова.

7 ноября, пригород Стамбула

Предрассветное море и утренняя борьба за улов. – Особый вид морского говора. – Помятые кроссовки наследницы сапожничьей династии. – Отсутствие улыбок и современная утопия. – Завтрак в рыбацкой избушке. – Магический ритуал при встрече с любимым. – Четыре дара стамбульской красавицы. – Очарование крохотных сколов на тонком фаянсе. – Триста граммов «черного бриллианта». – Выход маэстро Робюшона к сытым почитателям. – Три ценных подарка сербской пары.

Белградский лес, раскинувшийся безразмерным зеленым массивом в районе Сарыер, остался далеко позади, а я неслась в своем вымытом дождем «санта фе» дальше на Север. Впереди меня ждало Черное море, которое в ноябре особенно красиво. В это время года начинает штормить, и рыбацкие лодки, груженные цветными снастями, идут ближе к берегу. Издали они напоминают прогулочные кораблики, каких много в парках культуры и отдыха провинциальных городков: только на тех гирлянды из фонариков и флажков, а на местных – десятки метров сгруженных сетей, украшенных яркими горошинами разноцветных буйков. Иногда лодки подплывают так близко, что можно слышать крикливый говор рыбаков.

Необыкновенный мир предрассветной рыбалки в море… В ней столько же пробуждающей после крепкого сна романтики, сколько и каторжного труда, выпавшего на долю неутомимых и смелых рыбаков. Среди них много стариков – седых, сутулых, с испещренными глубокими морщинами лицами. Если присмотреться, это вовсе не морщины, а борозды, в складках которых застывшая соль сурового моря.

В ноябре на пляже в будний день едва ли можно кого-то встретить. Именно поэтому я прихожу сюда рано, чуть только солнце окропит золотом серую рябь ночного Karadeniz[283]. Вы знали, что на рассвете море еще более прекрасно, чем на закате?..

– Каждое утро море рождается, и каждый вечер оно умирает, – как-то сказал мне старый рыбак, повстречавшийся на берегу во время одной из таких тайных вылазок. Хотя тайной назвать это сложно, и все же никто из домашних не догадывался о прогулках по берегу, иначе они непременно увязались бы за мной. Двое детей и муж – серьезный багаж, требующий соответствующей экипировки, даже если отправляешься всего лишь подумать о насущном. Готова поспорить, на получасовую прогулку они бы непременно упаковали с десяток бутербродов, парочку термосов с горячим чаем, плед, живую черепашку, фрисби и наверняка что-то еще, о чем я позабыла. На месте началась бы возня с добыванием огня, поиском ракушек и постоянным нытьем младшей в связи с тем, что старшая не вылезает из телефона. Мое очаровательное семейство подняло бы такой гам, что прибитая к берегу штормом рыбешка уплыла бы далеко в море, а вместе с ней и очаровательные рыбацкие лодки, любоваться которыми я, собственно, и приезжала по утрам. Так что с чистым сердцем я незаметно выныривала из дома, защищая тем самым покой местной фауны и стабильный, хоть и небольшой, доход рыбаков.

Сегодня я встретила того же рыбака, который удачно продал улов и теперь любовался восходящим солнцем над ровной гладью еще сонного моря. Я села тут же на песок, соблюдая необходимую дистанцию в полтора метра. За последние десять месяцев карантинной жизни мы превратились в странных существ, которые не могли улыбаться из-за масок (разве что глазами) и шарахались, если кто-то приближался на расстояние ближе вытянутой руки. Жизнь определенно потеряла половину своих красок и больше напоминала фрагменты из утопического романа о невеселом будущем планеты. Неужели оно наступило?.. С каждым днем мы утрачивали нечто важное, глубоко спрятанное и совершенно незаметное под плотными повязками на лицах.

– Сними маску, не бойся, – улыбнулся старик и протянул ракушку. На грубой коричневой ладони перламутровая завитушка казалась драгоценной жемчужиной. – Возьми, сегодня нашел. Такие редко попадаются.

Причудливая форма раковины напоминала многоярусный куполок на сахарном безе из лучших «patisseria»[284] района Нишанташи, которых в нем так же много, как и плошек для кошек, расставленных заботливыми горожанами у каждого подъезда, фонарного столба или скамейки. Я зажмурилась от сладостного воспоминания о легчайшей меренге, взрывавшейся тысячами пузырьков, стоило слегка дотронуться языком до ее воздушной корочки. В животе заунывно проурчало.

– А ты, оказывается, есть хочешь! Пойдем, попробую удивить загадочную иностранку, которой не спится в такую рань. Наверное, твои предки были рыбаками…

– Мои предки были сапожниками, – улыбнулась я. Очаровательный старик с белоснежными вихрами на тучном затылке бросил взгляд на мои помятые кроссовки, видавшие на своем веку гораздо больше, чем им предназначалось производителем: стамбульские разбитые тротуары, галечные дороги и километры песчаных пляжей…

Минут пятнадцать мы шли вдоль моря, а после резко свернули в сторону леса, в пролесках которого были разбросаны небольшие деревянные домики, упиравшиеся в крепкий каменный фундамент, вполне сходивший за первый этаж.

Вот в этом доме, что слегка покосился набок, наверняка в печи пыхтит чугунная сковорода с креветками в чесночном соусе – «каридес гювеч»; а вон в том, что так призывно отворил синие двери, готовится менемен – запах жареных помидоров в топленом масле с яйцами, щепоткой мяты и куркумы ни с чем не спутаешь… Жаль, что нам не туда!

Вскоре мы остановились у типичной рыбацкой избушки. Потрескавшиеся ставни подпевали в такт игривому черноморскому ветру. Окна раскрыты навстречу миру. Не перестаю удивляться этой странной стамбульской привычке – сливаться с природой независимо от погоды. Даже в дождь и стужу здесь отворяются настежь окна и двери. Гуляющий по комнатам ветер придает жилищу уныло-загадочный вид и капельку потускневшего благородства – все, что так близко созерцательным стамбульцам.

– Заходи, не стесняйся! – дружелюбно пропел веселый рыбак, и мы очутились в достаточно темном холле, в котором было еще более зябко, чем на улице. – Да не снимай куртку, – почувствовал мое смущение рыбак и указал на дверь, за которой гремела посуда и доносился тонкий женский голос, напевавший простую мелодию. Отточенным движением сбросив с головы заношенную фуражку, капитан неизвестного суденышка по-свойски подтолкнул меня вперед.

– Женушка, я привел тебе еще один голодный рот! – крикнул он с порога так громко, что крохотная женщина, плотно обвязанная поварским фартуком, чуть не подпрыгнула на месте. Увидев знакомое раскрасневшееся лицо мужа, она широко улыбнулась и прямо с губкой для мытья посуды бросилась к нему, чтобы звучно чмокнуть ощетинившуюся щеку суженого. Тот довольно крякнул и тоже расплылся в довольной улыбке. Мне показалось, что так должна поступать каждая женщина при встрече с любимым, и захотелось поскорее увидеть Дипа, чтобы повторить этот магический ритуал.

Мелек-ханым[285] и вправду обладала ангельским характером. Голос ее был звонким и в меру громким. Несмотря на преклонный возраст, она проворно двигалась, постоянно напевая, а каждую реплику мужа встречала девичьим смехом, который, как ни странно, удивительно шел ее тонкому морщинистому личику и невероятно молодил.

– Вы очень красивы, – вдруг проронила я.

– О!!! – обрадовался рыбак так, будто это его только что наградили комплиментом. – Моя Мелек – лучшая, ты это верно подметила. Природа наделила ее всеми четырьмя дарами, которые и делают женщину настоящей красавицей.

Мелек-ханым довольно взвизгнула и снова чмокнула мужа, который копошился у огромного буфета, выуживая из скрипучей шуфляды вилки. Четыре дара природы? Мне это напомнило сказку незабвенного Перро, в которой феи наделяли новорожденную принцессу добротой, умом и прочими ценными качествами, включая, несомненно, и кроткий нрав…

– Когда родители нас познакомили и мы дали согласие на брак, будущая свекровь с тетками повели меня в хаммам[286], – почти на ухо стала шептать очаровательная старушка. – Это была последняя проверка, после которой уже никто не мог отказаться.

– И что же они проверяли? – От нетерпения я совершенно забыла о социальной дистанции и тоже прильнула к уху необычной собеседницы.

– Что вы там шепчетесь? – обиделся громкоголосый рыбак. – Будто мне неизвестно, что вы делали в том хаммаме! Там девушку рассматривают со всех сторон и решают, действительно ли она хороша. А хороша она в том случае, если у нее четыре части тела маленькие.

Вот тут уж покраснела я, боясь даже предположить, о чем идет речь.

– У настоящей красавицы маленькими должны быть уши, рот, ладони и ступни! И у моего ангелочка все они крохотные, как у птенчика!

Я с гордостью посмотрела на свои заношенные кроссовки тридцать шестого размера – хотя бы ступни соответствовали местному эталону, с остальным же решила разобраться позже, дома у зеркала.

Тем временем радушный хозяин продолжал бегать, собирая посуду и приборы для предстоящего завтрака. Этот большой храбрый человек, не раз видавший страшные бури, способные в два счета перевернуть его легкое суденышко, теперь, как провинциальная стряпуха, носился по кухне с полотенцем за поясом. Мы с Мелек весело болтали о жизни, будто ей было вовсе не шестьдесят, и ждали обещанного завтрака в исполнении седовласого «морского волка».

– Знаешь, когда нельзя принимать решение? – спросил взволнованный рыбак, бережно расставляя фаянсовые тарелки с милейшей флористической росписью в пастельных тонах. Кое-где по краям глазурь была отбита, но крохотные сколы придавали еще больше очарования предстоящему завтраку.

– Думаю, нельзя принимать решение на пустой желудок, – предположила я. Казалось, все мысли теперь сводились исключительно к разыгравшемуся аппетиту.

– Aferin sana![287] – весело рассмеялся старик и ловко водрузил большую чугунную сковороду на старую эмалированную плиту темно-зеленого цвета с затертой латунной табличкой «Sougland». Это был прекрасно сохранившийся образец антикварной печи – их массово поставляли в Стамбул из Франции в первой половине двадцатого века. – Это само собой! Но я про другое: нельзя принимать решения, если не посоветовался с женой! – и он кокетливо подмигнул стройняшке Мелек, которая, казалось, сияла от этого признания, как медный чайник на подоконнике.

Рыбак еще с минуту покрутился у выхода на задний дворик, отбирая в корзине со свежими яйцами те, что покрупнее – так у плиты скоро оказался десяток пестрых крутобоких яиц, которые, будто позолоченные, переливались в мягких лучах утреннего солнца. После этого он скрылся из виду. Со двора еще долго доносилось старческое кряхтенье, вздохи, перемежавшиеся с восклицаниями «Aha!», пока наконец в дверях не показалась уже полюбившаяся мне грузная фигура добродушного хозяина, которому так не терпелось удивить свою гостью. Впрочем, чем он мог удивить меня, я и представить не могла. Разве только яичницей с шафраном, собранным на собственном участке…

Рыбак торжественно пронес мимо несколько грязных картофелин, после чего принялся тщательно смывать с них землю, то и дело поглядывая так, будто я не понимала чего-то важного. Я же, чтобы не обидеть хозяина, старалась не переставая улыбаться в ожидании развязки: уверена, на завтрак будет картофельный омлет, которым так любит лакомиться моя соседка-гречанка из квартиры напротив. Блюдо не самое оригинальное, но не стану ведь я разочаровывать рыбака. Придется делать вид, что пробую его впервые.

Старик тщательно вымыл клубни, промокнул полотенцем и бережно положил на стол прямо у моей тарелки.

– Kokla![288] – почти шепотом произнес он, и тут я замерла. Через мгновение рот наполнился слюной, и я в блаженстве закрыла глаза. Не было никаких сомнений, что передо мной лежали два совершенно свежих трюфеля, от нестерпимого запаха которых сводило скулы и кружилась голова. Но как? Откуда? Как истинной ценительнице французской кухни, мне было доподлинно известно, сколько стоят сто граммов этого «черного бриллианта», а здесь были все триста, не меньше…

– Но где вы их взяли? – обратилась я к рыбаку, который уже разжигал огонь на плите. Как только чугунная сковорода начала слегка дымить, он бросил в нее добрый кусок топленого масла, и мягкий ореховый аромат полетел по кухне, оседая на кончиках носов ее счастливых обитателей.

– Смотри внимательно! – и он широченным лезвием ножа, едва помещавшимся в огромной ладони, ловко раздавил чесночную головку целиком. Слегка примятые зубчики тут же повыпрыгивали на дубовую столешницу старого стола, вобравшего в себя запахи тысяч блюд, готовившихся здесь долгие десятилетия… Отправив чеснок в пузырившееся масло, седовласый повар деликатно вернул себе трюфели и принялся ловкими движениями счищать с них кожицу.

– Смотри, только не выбрасывай никогда, – серьезно заявил он, будто мне изо дня в день приходилось резать трюфели. Ах, если бы… – Кожуру я кладу в бутылку с оливковым маслом – и через несколько дней это уже не масло, а… эликсир молодости, полный витаминов и афродизиаков. Хотя я в эти афродизиаки не верю. Будь они в этом грибе, моя женушка была бы посговорчивей! – и он задорно рассмеялся, а Мелек-ханым погрозила миниатюрным кулачком. После откровения о женской красоте я не переставала наблюдать за ее ушами и ртом. Они и впрямь были крохотными.

Поверх трюфельного великолепия веселый рыбак разбил яйца и присыпал щепоткой крупной соли, которую тут же размял в неподъемной каменной ступке.

Через несколько минут на тарелках лежал причерноморский завтрак. Пожалуй, такой изысканности позавидовал бы сам султан Османской империи, доживи он до наших дней. Ломти черствого хлеба, прикрытые салфеткой, оказались как нельзя кстати. Хозяева отламывали по небольшому куску и ловко подхватывали ими оранжевые желтки, пропитанные таким тонким и кружащим голову трюфельным маслом. Вначале вкус кажется слегка терпким и нарочито приторным. Одно мгновение – и на его месте оказывается совершенно новое ощущение бархатистой мягкости, которую так и хочется раскатать по языку, чтобы лучше понять… И только ты достигаешь ощущения ясности, как все исчезает, оставляя лишь легкую дымку воспоминания, которое тает так же стремительно, как и возникает. Еще один кусочек блаженства – и та же игра повторяется снова и снова, и ты в результате остаешься в неизменном проигрыше, рассчитывая непременно отыграться в следующий раз, во время очередной встречи с загадочным трюфелем.

– Это keme[289]. Так мы называем этот гриб. Пожалуй, единственный гриб, какой мы едим. В остальных не разбираемся. Стамбульцы не любят ходить за грибами, как, скажем, французы… Тех за уши не вытащишь из лесу! – рассуждал рыбак, тщательно вымакивая остатки масла хлебным мякишем. Я же с восхищением смотрела на него, как можно смотреть разве на маэстро Робюшона[290], снискавшего 32 звезды Мишлен и неожиданно вышедшего, чтобы поприветствовать благодарных посетителей одного из своих ресторанчиков.

Мне хотелось сказать этим милым людям, приютившим меня прохладным утром в своем удивительном мире, так много важного, но, как бы я ни начинала мысленно фразу, она казалась ужасно банальной и бессмысленной. Что я могла сказать? Спасибо? Благодарю? Было очень вкусно?.. Будто прочитав мои мысли, очаровательная Мелек-ханым положила свою крохотную ладонь поверх моей и по-доброму улыбнулась:

– Ну, вот и еще один день начался на этой планете. Спасибо тебе, родная, за это прекрасное утро!

В ее словах было столько искренности, что я даже не посмела ничего добавить и просто кивнула. Пора было собираться домой, иначе Дип скоро начнет трезвонить или, что еще хуже, примется сам готовить завтрак детям. Нужно было непременно появиться дома до этого смертоубийственного номера, грозившего легким задымлением, а то и вовсе пожаром.

Перед тем как направиться обратно в сторону пляжа, я еще раз окинула взглядом уютное обиталище рыбака и его красавицы. Резной джумба[291], сплошь уставленный цветущими цикламенами, казался сказочной башенкой на фоне скучных стен, обитых традиционной коричневой доской.

– Мы тебя проводим, – улыбнулась Мелек-ханым, натягивая поеденный молью на рукавах кардиган. – Sırp[292], набрось куртку, ветер с моря…

Так вот как зовут этого гостеприимного рыбака!

– Sırp-bey? Приятно познакомиться… – Однако на это парочка лишь звонко рассмеялась.

– Sırp в переводе с турецкого означает серб. Мой муж из тех давних переселенцев, которых привез на эти земли еще Сулейман Великий. Здесь было много сербов, и все они жили по распоряжению султана в Белградском лесу. Это название лесу дали именно они.

– Серб или не серб – какая разница? Мы так смешались за последние столетия, что уж никто не разберет, в ком какая кровь течет, – задумчиво произнес рыбак, закрывая за нами скрипучую калитку.

– Его предки по папиной линии были янычарами. Поэтому он такой большой и сильный, – с гордостью объяснила статность супруга Мелек-ханым. Таких, как он, здесь много. Когда я была девочкой, в этом поселении говорили только по-сербски. Теперь и представить сложно…

– Смотри, – вдруг взял меня за руку рыбак и притянул к старой лещине, росшей у самой дороги. – Видишь проплешину в земле?

Еще бы не видеть! Среди бурого мха четко виднелась округлой формы пустошь, как на загривках бездомных лишайных котов. Мы пригнулись ниже, и рой крохотных мушек тревожно зазвенел над проплешиной.

– Не бойтесь, – тихо произнес рыбак и нежно отодвинул мошкару рукой. Затем он достал из кармана кусок хлеба, оставшийся после завтрака, и плотно прижал его к земле – как раз к тому месту, над которым кружила мошкара. Потом поднес к носу, и довольная улыбка разлилась по обветренному лицу. Я тоже начала принюхиваться. От хлеба пахло настоящим трюфелем, отчего снова защекотало в животе.

– Это трюфельные мушки, – старик указал на рой крохотных насекомых. – Они откладывают личинки в спелых грибах и охраняют их. Это первый признак. Второй – проплешина. Ведьмин круг. Трюфель – благородный гриб, не терпит никакого соседства. Поэтому там, где его грибница, ничто больше расти не будет.

– А третий? – не унималась я. Казалось, меня посвящают в величайшую из тайн мироздания, так что я даже дышать боялась.

– А третий – это хлеб. Если в земле действительно есть грибы, он впитает их запах.

– Значит, здесь растет трюфель?! – моему восторгу не было предела.

– А почему бы нет? На моем дворе он тоже растет, но я же не бью от этого в колокол, а наоборот, помалкиваю…

– Но ведь вы могли бы его продать… Эти грибы очень дорогие…

– Да, можем продать и купить, скажем…

– Новый диван, – быстро вставила Мелек-ханым, и я поняла, что тема дивана в их доме стояла остро.

– Опять за свое! – схватился за голову рыбак. – Ты каждый день будешь сидеть на одном и том же диване. И каждый день будет таким же, каким был прежний. Но когда я готовлю тебе на завтрак keme, ты всегда чувствуешь что-то новое…

Пока милые бранились, я аккуратно начала ковырять пальцем землю.

– Глубже давай, – прикрикнул на меня рыбак, видимо, раздосадованный снова всплывшим диваном.

– Боюсь, тут без собаки не обойтись! – попыталась я проявить эрудицию. Ведь именно собак обучают хитрости отыскивать и выуживать из корней деревьев ценные грибы.

– Ты еще свинью попроси помочь тебе. Некоторые умельцы и их обучают.

– А разве нет? – Сказочный мир трюфелей, за которые лучшие шефы выкладывают на аукционах тысячи евро, рушился на глазах.

– Прежде чем вытащить, и собаки, и свиньи твой трюфель хорошенько пожмякают зубами, а то и вовсе сожрут. Так что, если тебе охота вырывать из пасти пса грибы, пожалуйста!

Мелек-ханым, видимо, забыла о новом диване и снова рассмеялась как ни в чем не бывало. Она ловко вывернула верхний слой почвы широкой веткой. Среди корней действительно проглядывали бугристые клубни, источавшие невероятный земляной запах, бездушно уносимый в сторону ветром.

Рыбак вытащил два самых спелых гриба, а остальные прибил землей и присыпал сухими листьями. Он бережно укутал добычу в носовой платок и протянул мне.

– Это тебе второй подарок от меня.

Я вспомнила про перламутровую ракушку, что лежала в кармане, и улыбнулась. Это были лучшие подарки в моей жизни.

Прощаясь, мы крепко обнялись. Несмотря на карантинные меры, эти двое держались свободно, будто за последний год ничего страшного и не произошло. Возможно, в их мире, полном предрассветных выходов в море, трюфельных завтраков и скоротечных споров о новом диване, и вправду ничего не изменилось. Когда я уже сидела в машине, Мелек-ханым заглянула в окно и, подмигивая, тихо прошептала:

– А ведь трюфель и впрямь афродизиак. Ест муж – молодеет жена. Этот секрет пусть будет третьим подарком – уже от меня…

Я немного отъехала и остановилась, чтобы еще раз посмотреть на море. На его сером холодном фоне стояли две фигурки: одна большая, крепкая, а другая тонкая, едва заметная… И то ли стояли они очень близко друг к другу, то ли туман заволок берег, но казалось, будто их теперь вовсе не двое, а вместе они нечто единое – прекрасное и настоящее…

Рецепт

Трюфельная яичница по рецепту сербского рыбака

Это блюдо, полюбившись однажды, будет нередко терзать вашу душу, призывая готовить его снова и снова. И все бы хорошо, если бы не крохотный, но важный нюанс: трюфель! Отнюдь не дешевый ингредиент, который вот так просто не встретишь ни на прилавках шумных рынков, ни на полке супермаркета, хотя… В последнее время все чаще стали появляться крохотные баночки с консервированными слайсами необычного гриба, за которым гоняется полпланеты, и тщетно… В крайнем случае можно прибегнуть к совершенно неказистому, но вполне себе рабочему способу и обратиться за помощью к шампиньону обыкновенному, но в этом случае нелепого компромисса обязательно использовать концентрированное трюфельное масло. Выход, конечно, так себе, и за подобный совет не сносить мне головы в, скажем, логове трюфеля – городке Мотовуне[293], однако мы не там, поэтому любые ухищрения в погоне за изысканным вкусом вполне оправданы. Но если каким-то образом вы все же выторговали у упитанного торговца с хитрым взглядом пусть даже крохотный yer mantarı[294] размером с грецкий орех, немедленно спешите на кухню, чтобы тут же пустить его в дело.

Для романтического завтрака на двоих мне понадобятся:

• 4 куриных яйца

• Слайсы трюфеля (чем больше, тем лучше)

• 100 мл сливок средней жирности

• 0,5 столовой ложки топленого масла

• 2–3 зубчика чеснока

• 4 перышка зеленого лука

• Щепотка куркумы

• Щепотка молотого черного перца

• Соль и сахар по вкусу

Объяснять, как готовить яичницу (пусть даже и с трюфелями), немного странно, поэтому я обойдусь лишь одним советом: готовьте быстро! Если быть расторопным, это блюдо запросто можно состряпать за пять минут, а после долго и медленно наслаждаться его терпкими нотками, в которых смысла не меньше, чем на полотнах Караваджо и в рапсодиях Листа.

Я бережно опускаю тяжелую чугунную сковороду на средний огонь: сильный жар совершенно не нужен, так как все ингредиенты готовятся быстро. Топленое масло на теплой поверхности начинает плавно кружиться – значит, самое время припылить его куркумой с сахаром и забросить пропущенный через пресс чеснок. Ароматное облако взмывает прямо к моему носу: запах так хорош, что уже на этом можно было бы остановиться, но я иду дальше и добавляю тонко нарезанные пластинки черного трюфеля.

Несколькими движениями вилки взбиваю яйца со сливками и специями и тут же заливаю ими основу омлета. Можно накрыть крышкой и дать блюду одну-две минуты потомиться наедине с собой, а можно слегка помочь ему и пару раз провернуть лопаткой. Главное – не пересушить.

Выбираю тарелки поинтересней и серебряные приборы, потому что завтрак непростой: он надолго запомнится тем двоим, которые вкусят его однажды солнечным или пасмурным утром. В любом случае, на погоду никто не обратит внимания, так как оно будет приковано к одному: трюфельной яичнице…

10 декабря, Стамбул

Погача, или главный конкурент круассана. – Шумное соседство болтливых бомонтийских бездельниц. – Прическа жены мэра города. – Три дня в стамбульской неделе. – Неравенство полов как неизбежный мировой порядок. – Врожденный иммунитет стамбульцев к лямблиозу. – Авторитет бабушки в свадебном платье. – Традиционный стамбульский вид фитнеса. – Пожелтевшие платаны и надежда на снег.

Колокол на миниатюрной башенке собора Нотр-Дам-де-Лурдес нежно пробил утреню, и шелест голубиных крыльев, взметнувшихся над крышами, окончательно развеял так и не соизволивший прийти сон. Семь утра. Суббота. Храп Дипа. Чем не предпосылки для очередного приступа депрессии? Классическая картина…

Жизнь срочно требовала изменений. Сроки новой рукописи горели каждый день, периодически взрываясь тактичными напоминаниями из издательства. Со страхом просматривая почту, я боялась обнаружить очередное письмо с шеренгой восклицательных знаков в теме от разгневанного редактора. Пытаясь как-то исправить ситуацию, каждое утро я отправлялась в кафе MOC у рассыпающейся от старости византийской арки, занимала дальний столик в углу и давала себе слово не покидать это место, пока не закончу главу. Я самонадеянно раскрывала лэптоп и внимательно перечитывала последние абзацы, вспоминая сюжетную линию. Чтиво увлекало, и, воодушевленная, я принималась за пышные сырные погачи[295]. Это крохотные булочки, наполненные нежной творожной пастой с зеленью и нежнейшим крем-сыром лабне – удовольствие, тающее во рту.

Наслаждаясь изысканными завтраками, которые сытностью отводили меня все дальше и дальше от поставленной литературной цели (а как известно, художник и поэт должны творить голодными), я отчетливо понимала, что должна бежать из изобилующих калориями заведений. О, как мне нужно было тихое место вдали от сливочной выпечки и болтливых бездельниц! Именно таким типом женщин был полон очаровательный квартал Бомонти, в котором мы снимали не менее очаровательную квартиру в доме среди зеленых акаций, чьи кроны как раз доходили до наших окон. В этом же районе я скиталась по узким улицам каждый день в поисках неуловимого вдохновения и уютного столика без шумного соседства местных тетушек.

Их невозможно не заметить: они повсюду – расслабленные и спокойные, кочующие из одной кофейни в другую, тяжело вздыхая от удручающей скуки, в которую погружена вся их жизнь. Их движения всегда плавные и неспешные, потому что и торопиться им некуда. А если они и опоздают, в Стамбуле все равно этим никого не удивишь…

Одна из таких дамочек, Миле, садится обычно за столик напротив и читает одну и ту же книгу вот уже шесть месяцев подряд; гладит проходящих мимо кошек и подолгу смотрит вдаль. Иногда к ней подсаживается ее пожилая мама, и тогда они сидят вместе, цепляя каждого проходящего, чтобы перекинуться парой словечек. Стоит ли удивляться тому, что я стала для них легкой добычей, которую можно было дергать по любому поводу, стоило им заскучать. Особенно доставалось в дождливые дни: посетителей было мало, и тогда изнывающая от безделья парочка набрасывалась с расспросами на ту, что все еще с трудом сводила турецкие слова воедино.

Мы обсуждали с нелепой серьезностью все, что видели: дешевую обивку кресел, трещинки на тарелке с менеменом, располневшего баристу, скверную погоду и прическу жены мэра города, о которой я не имела ни малейшего представления. Словно второсортные актрисы заезжего театра, громкоголосые собеседницы разыгрывали бессмысленные сценки с пустыми диалогами, от которых ужасно клонило ко сну. Я просила чашку за чашкой крепкого кофе, от которого в конце концов уже не способна была написать ни слова. Зевота напористым приступом щекотала где-то в гортани, но я с трудом боролась с ней, а они все говорили и говорили…

По наследству от безвременно ушедших отцов и мужей им доставались деньги, которых хватило бы еще лет на двести подобного существования; но, как водится, к безлимитным счетам одним пакетом идут безграничные тоска и печаль, от которых нещадно щемит в сердце.

Словно тени, днями напролет эти дамочки снуют по мощеным тротуарам старого города, напоминая больше привидений, нежели живых людей. Одна из них – та самая Миле – очаровательная коренная стамбулка, вечно взвинченная и с обиженным лицом, вздернутом носом и непременно с кошкой под мышкой. Кошка была уличной, однако добродушные официанты подкармливали ее так долго, что однажды та просто осталась и теперь неторопливо перемещалась от столика к столику, принуждая добросердечных посетителей отломить ей кусок жирного лахмаджуна. По брезгливому выражению лица некоторых гостей заведения угадывалось, что они приезжие, потому что ни одному местному не придет в голову нахмуриться при виде кишащего блохами существа с проплешиной под ухом и обгрызенным хвостом.

Не так давно я сидела с компьютером за дальним столиком, и это пушистое создание стало атаковать меня со всех сторон (видимо, за неимением других посетителей), несмотря на очевидную мою неприступность, выражавшуюся в безразличной позе и таком же выражении лица. Я каждый раз учтиво поднималась, чтобы позволить кошке беспрепятственно пройти по моему креслу, но ей этого было мало. Она улеглась на куртку, лежавшую рядом, и мирно уснула. Я пару раз дернула за рукав, но кошка недовольно зарычала, хищно блеснув узкими глазами.

– Вы можете мне помочь? – взмолилась я, едва не плача, перед официантом.

– Конечно… нет… – засмеялся тот.

– А что так? Ведь она может быть грязной… Лежит на куртке и не отдает.

– Эта кошка чище меня, вас и всех в этом городе, – поспешил успокоить забавный парнишка и тут же скрылся за гигантской кофемашиной, которая издавала фыркающие звуки работающим капучинатором.

Что ж… Этот город не переставал удивлять отсутствием логики во всем, что окружало. Более того, прежде казавшиеся такими странными традиции коренных жителей Стамбула постепенно приклеивались и ко мне, превращая жизнь в сплошной водоворот ускользающих событий и несдержанных обещаний.

Скажем, привычка отодвигать сроки. Эта муторная игра со временем все прочнее закреплялась в слабовольном образе жизни, теперь походившем на затянувшийся отпуск в скучном санатории. Часов в сутках с каждым днем становилось все меньше: дни в бумажном ежедневнике, который я исправно вела, будто и вовсе исчезали. Так, после понедельника непременно наступала среда, а за ней неминуемо шла пятница.

– Это все 2020 год, – увещевала знающая подруга из инстаграма, на днях запустившая марафон по заполнению карты желаний. – Космические коридоры. Кармические пересечения. Квантовая физика, понимаешь?!

Нет, я определенно не понимала, по какому праву космические пространства пересекались с моими коридорами, все еще заставленными неразобранными чемоданами после поездки на озеро Сапанджа, что в полутора часах езды от Стамбула. Неделя с детьми в крохотном номере отеля с «ковидными» ограничениями принесла массу впечатлений и нервный тик в левом глазу. Теперь, объясняя старшей дочери математику или вычищая аквариум для улиток младшей, я должна была придерживать пальцем веко, иначе, как мне казалось, я смахивала на старушку с первого этажа, которую все знали по трясущимся рукам и дергающемуся подбородку. Мне было всего тридцать шесть – определенно, нужно было срочно что-то менять в погружающейся в хаос жизни. Однажды вечером, когда дети спали, я заявила об этом Дипу, который наслаждался очередной книгой Харари, в которой тот убедительно рассуждал на тему неравенства полов как неизбежного и вполне естественного мирового порядка.

– Оказывается, – заявил радостно Дип, – мужчины обладают более сильными коммуникационными способностями. Мы умеем лучше договариваться. Возможно, это и определило наше гендерное доминирование.

Я задумалась. Интересно, многие ли женщины согласятся с тем, что их мужья так уж легко выстраивают социальные связи? А главное, где они занимаются реализацией этой уникальной биологической особенности? На школьном собрании, которое посещают в лучшем случае раз в году? На приеме у терапевта, где не в состоянии определить разницу между сухим и влажным кашлем? Или, может быть, на базаре с не менее коммуникабельными продавцами капусты и сельдерея (уверена, большинство сильных половинок с трудом отличат эти овощи друг от друга)? Возможно, мужчины зависают на часок-другой, разговаривая со скучающими молодыми папашами, которым навязали собственных трехлетних чад и отправили к песочнице? Не уверена…

В Стамбуле мужчины любят поговорить. Они делают это постоянно, легко и непринужденно. Новости формата «son dakkika»[296] передаются ими во время утреннего визита к куаферу[297], непродолжительного звонка другу или за регулярными чаепитиями, которые нередко переносятся из домов прямо на тротуары людных улиц. Вначале меня это пугало: а как еще можно отнестись к десятку подпирающих стены бородачей с грушевидными стаканчиками в крупных ладонях? Они делали глоток обжигающего напитка янтарного цвета и делились насущным с невероятно сосредоточенным видом, совершенно лишенным шуточности и наигранности. И главное, чайные посиделки продолжались часами!

Моя знакомая Миле (ее я упоминала как любительницу кошек) каждое утро начинает с пробежки – так она называет променад в несколько сотен метров до небольшого кафе, в котором я обычно начинаю трудовые будни. Не успеваю я раскрыть крышку лэптопа, как она, в полной экипировке женщины-марафонца – лосинах и бейсболке – уже подсаживается ко мне и вполголоса начинает рассказывать о бессоннице. Вполголоса – потому что за соседним столиком завтракает владелец цветочного магазина, что за углом. Он вдовец и все еще хорош собой, а потому незачем ему знать, что у одинокой девушки по ночам бессонница. Миле старательно улыбается в его сторону, но все тщетно: очаровательный цветочник лишь кивком головы приветствует нас и тут же испаряется. Еще бы! Сегодня у него завоз новогодних елок.

– Выберите мне попышнее! Пожалуйста… – Мило улыбаюсь. – Моя дочка уже не дождется, когда будем украшать елку.

– О! Для кючук-ханым[298] я выберу самую красивую! – Амку в районе знают все. Она шумная, капризная и совершенно непослушная – все, что обожают в детях турки, при ней. Стоит ли удивляться, что стамбульские женщины так далеки от образа покладистых хранительниц очага, если местные дети и вовсе не совместимы с общепринятым представлением о «цветах жизни»?

– Кстати, как твоя дочурка? – интересуется Миле и тут же подзывает официанта, чтобы заказать традиционное фасулье[299] и несколько стаканчиков чая. За легкой перебранкой с официантом, который не понимает, как ей подать тушеную фасоль на завтрак, она, конечно же, пропускает мимо ушей все, что я успеваю рассказать про Амку, и как ни в чем не бывало продолжает утомительный рассказ о бессоннице, правда, теперь намного громче.

Миле – настолько настоящая стамбулка, что, пообщавшись с ней, складывается впечатление, будто побывал в самом центре старого города. Она заглушает всех и вся своим шумным присутствием, так что приходится с трудом пробиваться сквозь дебри ее монолога, чтобы добраться поближе к сути и быть услышанным …

Не хочет отвечать или не знает, что ответить?..

Миле никогда не в курсе своих дел: у нее одновременно все сложно и очень легко. Ну разве так бывает? Скажем, можно ли после пробежки (пусть даже такой сомнительной) уминать пшеничный симит, залитый сливками и медом?

– Ты думаешь, я не знаю, что делаю? – удивляется она, когда я задаю вопрос о ее рационе. – Я в плохой форме?

– Конечно, нет, ты выглядишь изумительно, – после этих слов она запихивает очередной кусок бублика в рот, а я лишь сглатываю слюну. История с весами до сих пор не выходит из головы.

– А ты что не ешь? Или до меня уже успела перехватить, проказница? – смеется она.

– Я на диете… Хочу сбросить немного… – тоже полушепотом произношу, а Миле начинает оглядываться: нет ли рядом симпатичного цветочника…

– Ты неправильно худеешь, – авторитетно заявляет она, и я ей верю. В сорок с лишним у нее стройная фигура даже при весьма калорийном рационе. Плешивая кошка появляется на горизонте, и моя собеседница приходит в полный восторг. Понимающие взгляды официантов обращаются к ней. Все умиляются идиллической сценкой встречи кошки с человеком, а я лишь качаю головой, перебирая в голове известные заболевания, передающиеся от беспризорных четвероногих человеку. Но, кажется, в этом городе у людей врожденный иммунитет к лишаю, лямблиозу, бешенству и всему остальному, к чему причастны эти очаровательные создания. Миле звучно чмокнула розовый нос и тут же получила лапой по уху:

– Hoppala![300] Драться вздумала?! – И в качестве наказания она сунула добрый ломоть хрустящего симита в морду заносчивой кошке. Та вяло попинала его прямо на диване и принялась слизывать воздушный каймак.

– Если хочешь похудеть, есть надо то, что любишь, но!

– Но? Неужели есть какое-то «но», которое будет работать?

– Конечно! Посмотри на меня. – И она сложила пальцы щепоткой и потрясла ими прямо перед собой. – Нужно делиться. Тем, что ешь, понимаешь? В этом секрет.

То, что делиться хорошо, нас учили еще в детском саду – это я хорошо помнила. Но еще лучше я усвоила то, что оставлять на тарелке ничего нельзя. За мастерски размазанное по донышку пюре с котлетой посудомойка тетя Клава грозилась наподдать половником и вспоминала непременно войну, когда за точно такую котлету дети Родину могли продать. «Эх, вы-ы-ы-ы… Сытость не беда, сама не придет», – с негодованием заводила она и резко выдергивала из-под хлюпающих носов тарелки. То были первые уроки жизни, диетологии и истории, преподнесенные однажды невзначай, но так надолго…

Миле щедро отложила половину порции ароматной, только что приготовленной фасулье и продолжила чтение лекции по правильному питанию, полагаясь на собственные опыт и умозаключения.

– Ты ешь… Это блюдо для тонкой талии. А я буду объяснять. – И она приступила к сумбурному жизнеописанию давно усопшей родственницы, а я принялась за фасоль, рассчитывая на скорый эффект в области корсета, так некстати отвергнутого прежними поколениями. – Моя бабушка до последних дней была стройной, как девочка. Когда ей было восемьдесят пять, она решила примерить свое свадебное платье. И представь себе, оно прекрасно село на нее! Она столько знала! И все это рассказывала нам долгими вечерами…

– О том, как быть в форме? – Я представила бабушку Миле в свадебном платье. Этот образ показался довольно авторитетным. Будь я основательницей курсов по похуданию, непременно в качестве рекламы взяла бы бабулю в подвенечном наряде с подписью «Время уходит, объемы остаются».

– Она говорила с нами обо всем… Даже так и не припомню… Усаживала нас кушать и начинала истории про то, как ходила на базар, как ей не ту фасоль продали…

Не знаю, что там было с фасолью у бабушки Миле, но у меня на тарелке лежали невероятно нежные стручки, запеченные в ароматном томатном соусе. Прежде такого блюда я не встречала.

– Ешь-ешь, это полноценный белок, да еще и море клетчатки, – подзадоривала Миле и продолжала рассказывать про все, что помнила, знала и слышала…

– Ты сама ешь, – напомнила я ей об остывающем завтраке, на что она равнодушно махнула рукой, но несколько жирных стручков все же запихнула в рот, не переставая при этом говорить.

– А нас учили: когда я ем, я глух и нем, – поделилась я народной мудростью, которую вбили все в том же садике. За разговоры во время еды на нас шикали и давали добавку, а страшнее добавки мог быть только половник тети Клавы, так что ели мы тихо как мыши.

– Глупость какая! – воскликнула Миле. – Когда же говорить, как не за столом?! Все сидят, никто никуда не спешит, дела отложены…

Я бросила взгляд на позабытый в углу плюшевого дивана ноутбук, уже, видимо, не рассчитывавший сегодня быть открытым.

– Получается, ты всегда говоришь во время еды?

– Ну да… Так делают все, – впервые смущенно произнесла Миле. Похоже, она даже не задумывалась, что так успешно совмещает два самых любимых занятия стамбульцев: прием пищи и беседу.

– Но как можно есть, если рот все время занят болтовней? Получается, ты вовсе не ешь или ешь очень мало, – и я указала на почти нетронутую порцию. – Ты должна быть голодной…

– В том-то и дело! Когда говоришь за столом, то перестаешь хотеть есть, голод уходит. Не знаю, как так получается, но я всегда сыта…

– То есть вначале вы делитесь едой с кошками…

– И с подругами, – добавила она, учтиво указав на мою тарелку, в которой оставались несколько одиноких стручков фасоли.

– Да, вы делитесь с кошками и подругами, а потом работаете языком!

Нисколько не смущаясь, Миле высунула изо рта язык, который показался необычайно внушительных размеров. Очевидно, это была самая проработанная мышца на теле этой женщины. Она смеялась, радуясь своей находчивости и высококлассному мастер-классу по похудению, который действительно был для меня откровением.

– Это такой стамбульский вид фитнеса. Кстати, очень непростой, – загадочно прошептала она и стала собираться. – Мы с мамой идем на базар. А потом заскочу за елкой к нашему соседу. – И она кокетливо щелкнула языком.

Когда Миле скрылась за дверями, я попробовала щелкнуть так же, но ничего не вышло – определенно, над языковой мышцей нужно было поработать. Я все же открыла скучавший ноутбук и принялась за работу, однако мысль об откровениях Миле не давала покоя. Казалось, еще одна тайна стамбульской стройности только что была безответственно разболтана и предана огласке.

Вечером услужливый цветочник сам притащил yılbaşı ağacı[301] и оставил ее у двери. Украшать елку, когда за окном вихрями носит лишь пожелтевшие листья гигантских платанов, непривычно… Но я уповала на чудо, которое непременно должно было случиться ближе к праздникам:

– Снег обязательно пойдет, – уверила я перед сном своих милых крошек, которые все еще искренне верили в Деда Мороза.

– Нехорошо обманывать детей, – зевнув, пробормотал засыпающий Дип и повернулся к окну, за которым завывал леденящий Лодос[302]. – Снега в этом году не будет. Только ветер… Наверное, отменили паромы через Босфор…

Ходят ли паромы через ревущий холодный пролив, разделявший Европу и Азию, нас не касалось. И все же каждый раз, когда в сводках новостей пробегала заметка об остановке движения по Босфору, мы впадали в ступор: становилось грустно и в целом не по себе. Это означало, что ночное небо бессонного города не оглушат протяжные сирены пассажирских корабликов, которые хоть как-то разбавляли тишину после полуночи. Только бесстрашные чайки продолжали стенать над жилыми кварталами, наводя ужас на ничего не понимающих иностранцев и убаюкивая давно безразличных коренных жителей.

Рецепт

Yeşil fasulye[303] на завтрак по совету разговорчивой Миле, или Кушанье для тонкой талии

Любовь к бобовым у стамбульцев в крови. Они придумывают невероятные блюда с горохом, нутом, чечевицей всех сортов и оттенков… Что уж говорить о фасоли… Это стручковое растение ежедневно тоннами улетает с прилавков на рынках города и растворяется в жарких кухнях стамбульских бабушек, на которых никогда не снимают чайник с огня. Он неторопливо пыхтит, взлетая под потолком влажным паровым облаком, от которого в продуваемой кухне (особенность местных квартир) тепло и уютно.

Yeşil fasulye – блюдо, действительно заслуживающее внимания не только благодаря удивительному вкусу, но и легкости в приготовлении. А главное, его можно и нужно хранить в холодильнике, так как есть его принято холодным. Позаботьтесь о нем вечером – и на следующий день у вас будет изумительная закуска, салат или вовсе основное блюдо, если дополнить его отварным рисом или просто свежей хрустящей лепешкой.

Единственное, что нужно учесть, так это правильный выбор фасоли, которой здесь, в городе еды, только на одном ряду небольшого базара можно встретить десятки видов: полное разнообразие форм, длины, цвета и, конечно же, вкуса… Для «ешил фасулье» стамбульские женщины выбирают сорта покрупнее: стручок должен быть широким и плоским. Если выбора нет, не беда. Главное, чтобы фасоль была свежей, а не замороженной, хотя даже из нее, могу предположить, может получиться неплохой вариант.

Итак, мне понадобятся:

• 500 г свежей зеленой фасоли

• 1 большой мясистый помидор

• 1 большая луковица

• 2 столовые ложки растительного масла

• 1 столовая ложка томатной пасты

• 1 стакан воды

• 1 столовая ложка сухой мяты

• 1 чайная ложка паприки

• 2 зубчика чеснока

• щепотка черного перца (или жгучего для любителей острого)

• пучок свежей петрушки (по желанию)

Для приготовления этого салата (назову его так, хотя для кого-то он может стать вполне самостоятельным основным блюдом) идеально подойдет толстодонный сотейник, но можно воспользоваться и сковородой, если ее стенки достаточно высоки.

На среднем огне разогреваю масло до легкого шипения и тут же закладываю нарезанный мелкими кубиками лук. Мне не нужна коричневая зажарка – лишь легкая пассировка до приятного золотистого оттенка. Как только лук дошел до нужной кондиции, отправляю к нему подготовленную фасоль. Для этого ее нужно всего лишь хорошенько промыть, срезать кончики со стручков и порубить на кусочки длиной четыре-пять сантиметров.

Итак, фасоль, обволакиваемая парами лука, начинает осторожно томиться на среднем огне. Очевидно, ей не хватает жидкости – именно поэтому я тут же натираю половинки помидора таким образом, чтобы вся мякоть оказалась в сотейнике, а шкурка в руке. Пришло время специй, хотя о финальном вкусе пока говорить рано, так что и пробовать еще не время. Заливаю водой, слегка солю и накрываю крышкой – пусть потомится минут тридцать-сорок, в зависимости от степени зрелости фасоли: чем грубее стручок, тем больше времени ему потребуется для размягчения.

Спустя это время вода должна выкипеть, и в сотейнике останется лишь набухшая фасоль в нежном томатном соусе. Самое время отрегулировать вкус, добавив соли и сахара. Любители особых сочетаний могут закинуть пучок рубленой петрушки или любой другой зелени, я же предпочитаю оставить так, как есть, чтобы не перебивать неповторимый аромат yeşil fasulye. Как только рагу остынет, его можно отправить в холодильник, где оно прекрасно будет чувствовать себя несколько суток, но лучше всего пробовать его уже на следующий день. Всего за двенадцать часов фасоль напитается густыми томатными соками, и ее нежные стручки, оказавшись во рту, будут казаться не чем иным, как тончайшим бархатом, тающим на языке за считаные секунды.

25 декабря, Стамбул

Головокружительные склоны неканонического города. – Знакомство с неказистым домом мечты. – Азартные и таинственные стамбульские игры с судьбами. – Синдром Стендаля в пыльной старушечьей комнате. – Детектор лжи в османской оттоманке. – Плита на две конфорки и милая стряпня по старинке. – Инспектор гида Мишлен в неизвестной забегаловке. – «Золотой путь» и вывих коленной чашечки одалиски Энгра. – Неожиданный поворот исторического детектива. – Перебранка бесстыжих чаек на парапете окна спальни. – Очарование изнуряющей бессонницы в Стамбуле. – Дом всегда там, где мы.

Первый год, проведенный в Стамбуле, показался сказочным и даже немного волшебным, если не считать злополучной прибавки в весе, с которой я так тщательно и так безрезультатно боролась в последнее время. Прекрасный город, с которым неожиданно свела в свое время судьба, казалось, наконец принял в свое лоно, посвятив в безграничные тайны и легенды, что веками окутывали темные коридоры неприветливых дворцов, душные парные мраморных хаммамов и пыльные улицы с бесконечными лабиринтами. Теперь я могу бродить по ним дни напролет, ни разу не заглянув в далекие от реальности мобильные карты: ни одной из них неизвестны маршруты, по которым ходят коренные стамбульцы.

Навигационные приложения, созданные вдали от этого города, отказываются понять его структурную логику – вернее, ее полное отсутствие.

Теперь я хорошо знала большинство закоулков и тупиковых улочек, на которые никогда не свернет торопливый турист, изучающий город по наспех сверстанным рекламным проспектам в сети. Старинные особняки и виллы беспечных константинопольцев времен империи, которые по сей день гордо возвышаются над более поздней, а значит, дешевой застройкой, приковывают к себе взгляды и подолгу не отпускают.

– Ты скоро?! – в нетерпении кричит отошедший далеко вперед Дип. Его едва не сносит ледяными порывами ветра, но он заботливо прижимает к груди полинялую текстильную сумку: во время карантинного комендантского часа выходить без авоськи нельзя – вот все и тянутся, соблюдая дистанцию, одинокими шеренгами в единственную открытую лавку. Счастливая улыбка ни на миг не покидает хитрое лицо ее владельца: о такой головокружительной популярности он даже мечтать не смел! А я не смею сдвинуться с места, потому что передо мной ОН – прекрасный особняк, затерявшийся в столетиях…

Но он, сгорбленный и печальный, не решается расправить могучие балки-плечи и стоит, удрученно глядя поверх потрескавшегося фундамента и груды мусора, якобы не замеченной безразличным дворником.

Каждый день я делаю небольшой круг по пути в супермаркет, чтобы непременно пройти по Sadık Şendil Sokak и навестить старого печального друга, который вот-вот канет в вечность, а я так и не узнаю его милого имени. Вот и вчера, убедившись, что на улице никого нет, я вытягиваюсь в тростинку и пытаюсь заглянуть в темные окна, местами поросшие мхом. Там, в глубине далекой гостиной, которая, я уверена, скрывается за высоким эркером, все еще дышит гуляющим в трубах сквозняком нечищеный камин и, вероятно, висят на потускневших стенах картины в нарядном кракелюре и запыленных рамах…

– Что ты тут ищешь? – неожиданно обрывает меня голос проходящего мимо старика.

И как я его только не заметила! Он испытующе оценивает мой вид, как будто пытается понять, воришка я или случайная прохожая, замешкавшаяся у старинной развалины.

– Ben… sadece bakıyorum[304], – начинаю я невнятно оправдываться перед неизвестным прохожим, который вот уже лезет зачем-то в карман и с трудом достает из него дрожащими пальцами потертую старую визитку.

– Вот, читай. – И он уж слишком прямолинейно представляется, тряся помятой бумажкой у самого моего носа. «Главный архитектор района Шишли» и далее непонятные административные слова. – Тридцать лет отвечал за этот район. Каждый камень здесь с моего разрешения. Вот… – как-то грустно заключил он и тоже посмотрел на особняк, что выглядел еще более удручающе из-за начавшего накрапывать дождя.

– А я просто любовалась этим зданием. Оно такое необычное…

– Иностранка… – пренебрежительно бросил он и тяжело задышал. – Ты ничего не знаешь про это здание. Никто не знает, кроме меня. Я полжизни угробил на него, а оно все так и стоит! И ничего с ним не поделаешь…

– Расскажите, пожалуйста, чье оно? Здесь нет никакой таблички…

– А какую тебе табличку повесить? Чтобы сумасшедшие туристы налетели? Такие, как ты?

– Но я не турист, живу вон в том квартале… – И я указала на едва заметную башенку старинной католической церкви, что стоит у самого моего дома – нелепая попытка показаться своей. И старику стало стыдно.

Чрезмерная любознательность порой вознаграждается не только щелчками по носу, но и невероятными откровениями, хранящимися в чьих-то сундуках под семью печатями, пока ты не подойдешь совсем близко и не прикоснешься к ним…

Старик был чрезвычайно взволнован. Он бросал полный отчаяния взгляд то на меня, то на пустой особняк и постоянно что-то бубнил себе под нос, производя впечатление не совсем вменяемого, – и я поспешила прочь.

– Dur![305] Я расскажу тебе, если хочешь. – Бедный архитектор бежал за мной, с трудом волоча левую ногу, которая совершенно не слушалась его. Старость порой пугает своей откровенной неказистостью, но в то же время может невероятно вдохновлять. На фоне никуда не годного старого тела еще ярче заметен огонь в глазах и слышнее бьется капризное сердце, пусть и пропуская удар за ударом. Этот старик был прекрасен в неожиданном порыве страсти и увлечения! Он тараторил так быстро и сбивчиво, что едва удавалось понять хотя бы часть его откровенного монолога.

– Хозяйка особняка живет здесь же, в соседнем доме. Она не общается ни с кем. – В его голосе прозвучали нотки отчаяния и горечи, но я делала вид, что не замечаю его слабости, и лишь поддерживала за дрожащий локоть.

– Вы далеко живете? – наконец спросила я, желая проводить его до дома.

– Нет-нет, я сам, что вы… Вы зайдите к ней… Идите сейчас… Она не захочет вас видеть, но вы поговорите с ней, а после мне все расскажете… Фатьма-ханым, запомнили? Ее так зовут…

Я не смела ослушаться и медленно шла в направлении простенькой двери, что выходила на эту же улицу, а позади все тот же голос твердил: «Ступайте, поговорите с ней…»

Стамбул не переставал играть в свои странные игры, полные азарта и таинственности. Возможно, так он поступал с каждым, кто попадал в его сети, но мне это было неизвестно. У подъезда с аппетитным названием «Incir apartmanlari»[306] по традиции расположились кнопки с именами владельцев квартир. На самом верху значилась некая Фатьма, и я уверенно нажала на звонок, не успев обдумать, что говорить. Но, к моему превеликому удивлению, дверь приятно пискнула, и внутри нее приветливо щелкнул замок. Подгоняемая ветром, я проворно скользнула внутрь и скрылась в такой типичной для Стамбула парадной – темной и пахнущей топленым маслом и свежей зеленью. О, эти запахи домашней кухни! Они преследовали меня повсюду, пробуждая и так недремлющий аппетит.

Проходя мимо двери первого этажа, который на самом деле был вторым (в Стамбуле вход всегда располагается на нулевом ярусе), я уловила запах только что снятой с плиты сармы. Это невероятно нежные трубочки из риса с гранатом и пряными специями, которые заворачивают в нежные листья винограда. В Азербайджане это блюдо называют долмой и подают горячим, но здесь сарму едят исключительно охлажденной. С минуту я простояла под той заветной дверью: очевидно, сарма была не в виноградном, а в вишневом листе – запах мягче и тоньше, с легкой ягодной ноткой. Третий этаж закружил в нежной дымке кофе дибека, о котором можно петь песни и слагать легенды, но это позже, и я поспешила на последний этаж, пока помнила, куда направляюсь. И тут меня застал совершенно врасплох невероятный сливочно-ореховый привкус, моментально осевший на языке. Я даже чуть не поперхнулась им, настолько навязчивым и проникновенным было блюдо, готовившееся по ту сторону двери. Я замешкалась… Мне было неизвестно, зачем я иду по настойчивому увещеванию безумного старика к какой-то Фатьме – не верх ли безрассудства скитаться по чужим квартирам в почти незнакомом городе? Но разве не город вплел меня в эту загадочную интригу, связавшую воедино странных людей и полный очарования бесхозный особняк? Я всего лишь смиренно подчинялась его велению, как делала всегда, и ни разу еще об этом не жалела.

Последний этаж выглядел едва ли лучше, чем особняк по соседству: по всей лестничной клетке расставлены венские стулья и табуреты, катушки с отсыревшими веревками и пропахшие сыростью тюки с ветошью – крыша, как бывает в любом беспечно-печальном городе, стыдливо протекала.

Дверь в квартиру была приоткрыта, и я осторожно толкнула ее. Жалостливо скрипнув, она легко поддалась вперед, вовлекая меня в новое приключение «alla turk». Фатьма-ханым, как мраморное изваяние, в которое непременно хотелось вдохнуть жизнь, стояла у окна и с любопытством высматривала что-то внизу.

– И что вам наговорил этот старый болван?! – неожиданно завела она разговор так, будто мы с ней были знакомы как минимум лет десять.

– Кто-кто? – не сразу поняла я.

– Öf! – недовольно фыркнула она точь-в-точь, как делает моя соседка Эмель, когда путает время кружков детей или опаздывает на очередное свидание. В исполнении стамбулок это междометие не предвещает ничего доброго, и я медленно попятилась к двери.

– Стой, иди сюда! – и она резко затрясла старой тонкой ладонью. Этот жест мне хорошо был известен, хотя и смешил каждый раз, стоило его увидеть. Если мне нужно подозвать одну из своих дочурок, я поднимаю руку ладонью кверху и, сгибая пальцы, приглашаю подойти. Я думала, так делают все – но только не в Стамбуле. Здесь люди напрочь отказываются понимать этот жест и коверкают его настолько, что остается только удивляться. Зовут к себе они исключительно ладонью книзу и считают это совершенно логичным и естественным.

Не думая, я направилась к старушке у окна. На тротуаре все еще переминался с ноги на ногу странный старичок.

– Вы знаете его? – поинтересовалась я, пристально разглядывая даму, пока, как мне казалось, она была сосредоточена на другом.

– Во-первых, его знают все в этом районе, а во-вторых, моя старость не дает тебе права разглядывать меня так, будто я полоумная!

Вот это поворот! И я едва не начала заикаться от прямолинейности, к которой давно пора было привыкнуть. Узнать бы, откуда в этом городе берутся столь необычные старушки, к которым едва ли применишь образ «божьего одуванчика»! Они были повсюду, и с каждым годом их становилось все больше и больше.

– Простите меня, я зашла, потому что этот человек внизу сказал мне…

– Ты ужасно говоришь по-турецки… – Она странно блеснула глазами и изобразила нечто наподобие улыбки, хотя ей это совершенно не шло.

Ничего не понимая, я стояла как вкопанная и, насколько мне позволял разрез собственных глаз, сканировала помещение: интерьеры всегда были моей слабостью.

А комната и впрямь была необычной. Пепельные обои, выгоревшие и оттого выглядевшие удручающе, местами прохудились настолько, что кое-где сквозь них проглядывала нагота кирпичной кладки.

Очарованная печальным великолепием старины, я глубоко вздохнула, борясь с налетевшим головокружением. В Стамбуле меня все чаще накрывал синдром Стендаля[307], бороться с которым в этом городе было так же невозможно, как, скажем, в испанском Вальядолиде или итальянском Бергамо.

Комната будто вздохнула вместе со мной и поджала тонкие старушечьи губы. Все в ней было убого: рассохшийся стол с перекошенными ящиками (определенно, он нуждался в помощи слесаря); колченогое сгорбленное кресло с витиеватой монограммой на спинке; небольшая оттоманка для приема посетителей – сколько же пыли на всех этих вещах… Груда бумаг, газетных вырезок, чужих фотографий небрежно сгружена в дальнем углу… Да тут и недели не хватит, чтобы разобрать этот хлам – прикинула я профессиональным взглядом той, что меняет дома как перчатки и давно стала гуру упаковки и распаковки вещей.

– Что ты делаешь в нашем городе? – вдруг поинтересовалась горделивая Фатьма с таким видом, будто весь Стамбул принадлежал ей одной – причем обе его части: Европейская и Азиатская. Пререкаться мне не хотелось.

– Мой муж здесь дипломат…

– Так я же не про мужа спрашиваю, а про тебя…

Действительно, странно ответила. Хотя что я могла сказать о себе? Мотаюсь по свету за тем же самым мужем – избежать упоминания о благоверном никак не удавалось… Годами живу на чемоданах… Говорю на чужом языке… Занимаюсь домом… Что бы ни приходило в голову, все звучало как-то уничижительно и вполне сходило за повод для посещения психолога в контексте моего полного несоответствия образу современной женщины. Ненадолго задумавшись о своем предназначении, я моментально попала в эмоциональную воронку, сулившую мне разве что очередной приступ депрессии, от которой с таким трудом удалось отделаться всего пару месяцев назад. Поесть бы для успокоения…

– Что, нечего сказать? А как же хваленая независимость молодого поколения, а? – Старушка с очевидными мазохистскими наклонностями давила на больную мозоль, причем без малейшего зазрения совести. Она указала на потертую оттоманку, и я аккуратно присела на самый край, ужасно боясь скрипнуть или чихнуть: уж слишком много пыли было в этой комнате.

– Так чего же ты хочешь? – спросила она, заняв удобное кресло в противоположном углу. Это подействовало успокаивающе: увеличение дистанции между людьми в условиях пандемической паники всегда кстати, особенно при общении со столь неприветливыми особами, какой была моя настоящая собеседница.

– Я хочу немного похудеть… – Это первое, что пришло мне в голову после наспех скроенных суждений о смазанном предназначении и такой же роли в жизни.

– А я бы сказала, что тебе нужно поесть. Уж слишком ты вялая, – уверенно заявила Фатьма-ханым, как будто в оттоманку подо мной были встроены датчики детектора лжи. Старушка манерно хлопала глубоко посаженными глазами, которые выглядели совершенно неестественно на крохотном, едва ли не детском по размеру личике. Длинная жилистая шея придавала ей возраста и осанки одновременно. Сидела она по-царски, изящно вывернув тонкие лодыжки и спрятав их за ножками кресла, одетыми в кожаные потрепанные чехлы.

– Если хочешь есть, идем на кухню, здесь съестного нет. А про похудание нужно говорить, когда сыт, иначе толку не будет.

Интересная логика. Понятно, что в магазин голодной лучше не ходить, но почему не следует думать о диете на пустой желудок, было неясно.

Удивляло то, что каждый раз, стоило попасть в очередной стамбульский дом, как я непременно оказывалась на кухне. Возможно, это знак того, что я обречена на вечные тяжбы с собственными весами? Или всего лишь местное гостеприимство в действии? А как объяснить тот факт, что mutfak[308] было едва ли не первым словом, которое я выучила на турецком – опять роковое совпадение? В любом случае, я оказалась в крохотной комнатушке – столь же миниатюрной, что и лицо ее хозяйки.

– Значит, ты хочешь похудеть… – рассуждала Фатьма, закладывая в кипящую воду странного вида пасту. Необычной она была из-за глубокого свекольного цвета. – Это köy eriştesi[309].

– А почему она красная?

– Öf! – снова недовольно протянула она. – Что же ты такая глупая?! Красной лапши в жизни не видела?

Я отчаянно замотала головой. Как будто кто-то частенько встречал красные макароны!

– Я ела черные, с чернилами каракатицы… – попыталась я реабилитироваться в ее глазах.

– Вот и видно, что ты их ела. Под глазами у тебя от них черным-черно!

С самого раннего детства я поздно ложилась спать, отчего на всех фотографиях была похожа на девочку-панду. Лет в восемнадцать, узнав о существовании волшебной палочки (в моем случае это был тюбик с консилером), я попыталась вернуть себе лицо. С тех пор у меня был верный спутник по жизни, без которого я не мыслила ни дня. Неужели сегодня забыла замазать синяки?! – и я уставилась в пузатый чайник, который своим выпуклым боком расширил мою физиономию настолько, что она растеклась по всей его поверхности. Я отпрянула.

В глубоком медном сахане[310] (тысячи таких же пылятся на любом стамбульском базаре) она растопила ложку топленого масла, и в кухне задышалось легче. Это тот аромат, от которого вспоминаются детство и первая любовь.

Но стоило ему попасть в шипящее масло – как тут же пасторальная идиллия проникала в эту крохотную кухню со старой закопченной плитой на две конфорки. Приблизившись к чудесной сковороде, ворчащей на неуемном огне капризного газа, я склонилась в порыве нежности и жадно впитывала очаровательный флер настоящей стамбульской стряпни по старинке.

– Bekle, bekle![311] – затараторила Фатьма и ловко отодвинула меня в сторону. Сейчас самое главное… – И она всыпала пару жменей дробленых грецких орехов: они тут же принялись перешептываться с разомлевшим сыром, и песня зазвучала веселее.

Хозяйка ловко выловила деревянным дуршлагом с рассохшимися отверстиями лапшу и поровну разложила ее по двум тарелкам. Сверху легли сыр с орехами, томленные в топленом масле. Выглядело это так вкусно, что я с трудом сдерживала себя, чтобы не начать первой, однако смиренно ожидала хозяйку, которая, как назло, полезла зачем-то по скрипучей стремянке в три ступени к антресоли под самым потолком. Там она долго вслепую шарила рукой, пока наконец не выудила блокнот в потертом кожаном переплете.

– Ты ешь-ешь, – пододвинула она тарелку прямо к моему носу, так что мне ничего не оставалось, как взять в руки вилку. – Ты, дорогая, пришла по адресу, хоть и думается мне, что наш mimar[312] посылал тебя за совершенно другим. Ну да ладно…

Мы принялись за обжигающую лапшу, а дождь моросил за окном серым маревом, и от этого в теплой кухне становилось невероятно уютно. Я уплетала домашнюю лапшу свекольного цвета с ароматнейшим сырно-ореховым соусом. Это было хорошо знакомое сочетание вкусов из далекого доброго детства: мама на праздники заворачивала тончайшие баклажановые рулетики, внутри которых таились те же измельченные орехи с тертым сыром, майонез и чеснок для остринки. Но сейчас вкус был мягким и задорно играющим с капризными рецепторами моей искушенной памяти. Это был полный восторг, какой способен испытать разве что инспектор гида Мишлен, заблудившийся и забредший в неизвестную забегаловку в забытой богом деревне. Он пробует блюдо молчаливого шефа, что готовит по бабкиным неграмотным записям, и вдруг понимает, что открыл нечто великолепное, известное теперь ему одному. Я ощущала себя так же: только в отличие от амбициозных инспекторов, мне хотелось хранить секрет этого блюда в строжайшей тайне, наслаждаясь им изредка, осторожно, делясь, как сокровенным, лишь с самыми близкими.

Фатьма-ханым съела несколько ложек и принялась листать пожелтевшие страницы. Это была старая тетрадь, сплошь исписанная бисерным почерком, каким владеют только женщины, и то лишь приложив к каллиграфическому умению немало труда. В этой простенькой кухне раскрасневшаяся старушка сидела так же картинно, как и в гостиной: вытянув тонкие лодыжки наподобие балерин или принцесс из старомодных фолиантов, какие украшают полки антикварных шкафов. На этот раз я последовала ее примеру и также вытянула носки под столом: острая боль вмиг пронзила левую щиколотку судорогой, отчего я поджала губы в немом приступе адской боли. Фатьма-ханым бросила недовольный взгляд, как будто я паясничала или попросту дурачилась, и снова уткнулась в старомодный талмуд, от которого пахло сыростью и нафталином – привычный запах старых квартир.

Нужно просто принять: в Стамбуле есть две категории населения, к которым не предъявляются претензии ни при каких обстоятельствах – независимо от степени тяжести нанесенного ущерба/увечий. Дети и старики! Прошу любить и жаловать! Вы можете скакать на головах у прохожих, бросаться жирными кёфте и выкрикивать вероотступнические лозунги на пороге священнейшего из храмов – главное, чтобы вы попадали в возрастную категорию «кому еще нет десяти» или «кому уже за шестьдесят».

Фатьма-ханым, естественно, не была исключением, поэтому вела себя так, будто я задерживала ей пенсию и приносила по утрам прокисшие сливки. Страшнее этих грехов в Стамбуле придумать сложно. Хотя по стройной фигуре моей строптивой собеседницы едва ли можно было предположить, что она питалась чем-то кроме цветочной пыльцы и божественного нектара, которые ей поставляют крохотные амуры, украшавшие дверной проем в ее скромной обители. Все это еще больше подогревало неловкость за некую грузность, которую вот уже полгода я ощущала каждой клеткой своего тела. Казалось бы, всего ничего – но я уже не могла свободно дышать в застегнутых джинсах и то и дело одергивала трикотажный джемпер, чтобы не допустить облегания. Подростковые комплексы, чудом миновавшие меня в пятнадцать, наконец настигли и неистово глумились над взращенным в трудах образом отличницы-перфекционистки. Дошло до того, что я перестала фотографироваться и старалась пропускать зеркала: ну как быть, если они тебя портят?.. Так продолжаться больше не могло, и я решительно отложила вилку в сторону и впилась взглядом в ту, что обещала исцеление от всепоглощающей любви к турецкой кухне, делавшей меня уязвимой, как левая пята непобедимого Ахиллеса.

Фатьма-ханым оттянула кожаный переплет и ловко выудила из-под него несколько старых фотографий.

– Это моя бабушка, красавица икбал[313]… Молодость она провела в гареме…

– Бедняжка, – неожиданно вырвалось у меня. А как еще можно было отреагировать на такую новость?

– Бедняжка – это ты! А моя бабка была удостоена великой чести. Она служила империи не меньше, чем адмиралы и генералы! – Фатьма быстро захлопнула блокнот и кокетливо отвернулась.

– Простите, но я думала, что девушек держали в гареме насильно. Просто сложно представить, что кому-то будет в удовольствие жить среди конкуренток и делить с ними мужчину, которого ты еще и совершенно не любишь…

Я заискивающе смотрела на Фатьму, рассчитывая на ее снисхождение: в конце концов, высказывать взгляды – право каждого. Мне начинало надоедать постоянно оправдываться за свое мнение в этом городе: уж слишком часто оно не совпадало с общепринятым. Хотя в этот раз я была совершенно уверена в правоте, несмотря на негодующее выражение крохотного лица капризной знакомой: порой достаточно одной фразы, чтобы отдалить людей друг от друга и превратить их в параллельные прямые, которым никогда не суждено пересечься.

Старушка хмыкнула, провела сухой ладонью по глазам и, смешно поджимая губы, вновь принялась за лапшу:

– Ну вот, остыла! – Она снова хмурилась, а я мысленно засобиралась домой. Дождь забил по стеклам сильнее. Определенно, ходить в декабре в гости в Стамбуле – стратегически в корне неверно. И когда я уже почти готова была подняться, чтобы расшаркаться перед наследницей икбал, как она снова заговорила:

– Все думают, как ты… И кто вас этому учит? Но я-то знаю, как было на самом деле. Идем, расскажу. – И мы пошли в небольшую спаленку, уставленную антикварными бюро и комодами. У окна стояло кресло-качалка. Фатьма ловко скользнула в него, а я осталась стоять, так как это было намного занятней: можно было ходить от вещицы к вещице, с интересом разглядывая трещинки, и мечтать о позволении сделать хотя бы несколько фотографий для заскучавшего инстаграма.

Это был долгий рассказ об удивительной женщине, рожденной в 1870 году и прошедшей красивейший из путей. Тогда его называли «золотым»[314], но сегодня мы можем назвать его просто счастливым.

– Вот метрика моей бабушки. Она родилась в бедной семье, и многострадальный отец продал ее в гарем. Еще совсем девочкой. Ей было лет пять…

От этих слов стало не по себе, ведь моей Амке было столько же.

– Нет-нет, не думай ничего плохого, – прочитала мои мысли Фатьма. – Это было почетно… Девочки жили, как дома, только в просторных чистых комнатах, хорошо питались и, главное, посещали школу. Там aneane[315] выучилась грамоте. Она читала много книг и так складно рассуждала о звездах, как будто сама их расставляла по небесному своду.

Это милое сравнение меня развеселило.

– А когда она выросла? Ей не было обидно находиться в гареме?

– Ни капли…

– Но так не бывает, – я все еще отказывалась верить в сказки о райской жизни в окружении евнухов и других одалисок.

– Нет-нет, не называй их так! Одалиски – это прислуга, которую не допускали к «золотому пути».

Очевидно, у меня выявлялся пробел в знаниях о гаремной жизни. В голову приходили десятки картин и эпизодов из фильмов, в которых именно одалиски исполняли эротические танцы на шелковых коврах перед тучным и довольным господином. Я в деталях помнила картину «Большая одалиска» Жана Энгра, написанную им для сестры Наполеона. Работа врезалась в память благодаря позе девушки, которая, по мнению анатомов, могла так искусно вывернуть ногу только в случае вывиха коленной чашечки. Нелепо, не так ли?

Находить ляпы в произведениях искусства было чем-то вроде навязчивого хобби, которое преследовало меня со школьной скамьи. Мама называла это тягой к прекрасному, а Дип «ковырянием в чужих промахах». Еще бы ему так не думать, ведь и ему порядком доставалось от этой привычки – особенно когда Дипу приходило в голову затеять кухонные мытарства накануне 8 Марта или еще какого-нибудь знакового дня, которых, к счастью, в календаре было не так много.

Что касается одалисок, то позже, перекопав массу записок и гаремных хроник очевидцев, я вынужденно признала, что Фатьма-ханым была права: девушек, которые занимались уборкой комнат (oda[316]), в серале[317] называли odalık. Именно это слово беспечные французы слегка видоизменили и тут же представили всему миру полотна с изображением утомленных негой одалисок, томно возлежавших на шелковых ложах (да еще и с вывихнутыми коленками).

Фатьма теребила в руках кожаный переплет.

– Это дневник, который всю жизнь вела моя бабушка. Здесь всё: описание ее жизни с самого детства и до последних дней. Но… – оборвала она немую просьбу, которая тут же родилась в моей голове. – Я его никогда никому не передам. Здесь тайна нашей семьи, и она уйдет вместе с последним ее членом.

Ох, уж эти полные драматизма стамбульцы! Их и просить не надо напустить тумана на свою жизнь: такие собеседники – мечта любого писателя.

Фатьма говорила медленно, проникновенно, а мне не хотелось ее торопить: уж очень интересными были подробности гаремной жизни, о которых она была осведомлена едва ли не лучше ее aneane.

– Бабушка вырастила меня… После упразднения султаната гарем распустили. Она была фавориткой, поэтому ей выдали из казны крупную сумму, на которую она купила землю и несколько домов. Кстати, вон тот особняк, у которого вы сегодня так долго стояли, тоже ее. По наследству он перешел ко мне…

– О, неужели?! А я так долго хотела узнать его историю… Он прекрасен снаружи и, уверена, так же хорош и внутри…

– Да, это красивый дом. За ним еще скрывается очаровательный садик, в котором я провела детство. Правда, потом, после смерти бабушки, в нем было тяжело без нее, вот мы и переехали с мамой в эту квартиру. А теперь я осталась одна.

На одной из фотографий на фоне хорошо известного мне особняка стояли три совершенно одинаковые женщины: стройные и сдержанные – очевидно, эти черты успешно наследовались в этом роду.

– А как ваша бабушка смогла выйти замуж? – Я пыталась свести воедино генеалогию гаремного семейства.

– А я разве говорила, что она была замужем? – удивилась Фатьма моей невнимательности.

– Но как же? А как тогда появилась ваша мама? Ведь у нее должен был быть папа? Ваш дедушка?

– О-о-о… Мой дедушка… Прояви смекалку, милая, и все встанет на свои места.

Стоит кому-то заговорить о моей смекалке, как я превращаюсь в подобие истукана и не могу не то что совладать с мыслями, но даже и пары подходящих слов не найду. Однако исторический детектив, угрожавший превратиться в любовный треугольник, приятно щекотал интерес, увлекая в лабиринты чужих жизней – давно прошедших и всеми позабытых.

– Бабушка родила маму спустя семь месяцев после роспуска гарема. Естественно, детей-наследников забирали, и бедная бабуля опасалась, что и у нее могут просто отобрать ребенка, поэтому скрыла беременность и родила одна как раз в этом прекрасном особняке, – говоря это, старушка Фатьма не сводила глаз с дома детства, который выглядел на крохотной улице так же нелепо, как смотрелся бы, скажем, бриллиант в десять карат на руке у уличной попрошайки. Очевидно, особняк не шел этому месту, или место не шло ему, однако с превратностями судьбы спорить бессмысленно. И теперь обреченный на муки исполин терпеливо подпирал свинцовый небосвод, грозивший ему лишь ливнями и грозами…

Я мысленно крутила в голове вехи падшего не так давно с ултаната, пытаясь соединить исторические даты и громкие имена. Выходило совсем интересно: передо мной сидела потомственная принцесса… Определенно, нужно было как-то отреагировать, но, кроме реверанса, в голову ничего не приходило, и я решила опустить церемонии и задала главный вопрос:

– А что насчет секрета похудения? Вы сказали, что я попала по адресу… – Более нелогичный кульбит изобразить было сложно, но мне это удалось. Фатьма-ханым натянуто улыбнулась:

– Ну, раз обещала, тогда слушай. Ты плохо спишь, поэтому и под глазами темные круги, – она прищурилась и вцепилась своими глазами в мои. – Если спать как положено, в организме будет правильный баланс гормонов. Лишняя пища не задерживается в выспавшемся теле.

Я прокручивала в голове последние ночи, проведенные в работе, а после в тщетных попытках уснуть под звуки непрекращающейся перебранки бесстыжих чаек, которые, как назло, устраивали переговоры на парапете моего окна. Особенной громогласностью отличалась одна из них: строптивая белогрудая самка с невероятно скверным характером и, очевидно, проблемами в личной жизни. Она часами могла отчитывать суженого, а тот покорно выслушивал, после чего, в знак примирения, нежно пощипывал ей спинку – так они, счастливые, вместе встречали рассвет. А вместе с ними и я – невыспавшаяся, с темными кругами под глазами, но тоже счастливая.

Трогательные отношения между двумя смешными птицами умиляли: уже второй год они обивали крышу над окном нашей спальни, так что мы были в курсе всех их семейных передряг и разногласий.

Чайки вместе высиживают яйца, растят птенцов… и при этом ничтожно мало спят.

– Видишь, ставни на окнах? – И Фатьма-ханым указала на облезлые заскорузлые деревяшки, нависавшие над старыми рамами с наружной стороны.

Конечно же, я видела эти элементы декора. Ставни украшают едва ли не каждый второй дом Стамбула. Вначале это приводило в неимоверный восторг из-за сходства с любимой солнечной Сардинией, а после я и вовсе перестала их замечать.

– Так вот, перед сном нужно обязательно закрыть все створки и задвинуть шторы… Это главный секрет!

Неожиданнее совета сложно было представить.

Какое отношение ставни имеют к лишним килограммам? Возможно, они преграждают путь духам ночного аппетита или чему-то еще в этом несуществующем роде?

– Бабушка пишет… – и старушка методично отлистала дюжину страниц, предварительно щедро плюнув на палец, – …что в гареме, если хотели отомстить девушке, срывали ставни с окон ее комнаты. Через несколько месяцев девушка толстела и становилась похожей на лягушку.

Вот это магия! До такого поворота не додумался сам Андерсен, а вот Джоан Роулинг вполне могла позаимствовать этот сюжет. Но ведь колдовство в мире маглов запрещено!

Фатьма-ханым перевернула еще одну страницу и продолжила чтение медленно и с интонацией:

– Глубокий сон улучшает работу кишечника. Главное условие такого сна – совершенно темная комната, в которую не попадает даже самый крохотный луч Северного Креста. Проснувшись, нужно тут же растворить ставни, а не лежать в темноте. При таком распорядке тело всегда будет оставаться стройным и подтянутым.

– И вы так делаете? – с надеждой я воззрилась на худышку Фатьму.

– А ты разве не видишь? – и она ловко обхватила себя ладонями за осиную талию. И это в ее-то годы! – Так должна делать каждая женщина. А как иначе?

Но как же я, засыпавшая каждую ночь с видом на мигающую неоновую вывеску кафе «Merletto», что торгует пиццами до самого рассвета? Конечно, приятно было осознавать, что причиной лишних сантиметров на талии была не домашняя эриште[318], усыпанная хлопьями пикантного тулума[319], а всего лишь огни большого города, которые без стеснения заглядывали в распахнутые окна нашей небольшой спальни под самой крышей. Все ближе я приближалась к разгадке томившей долгие месяцы тайны, и это не могло не радовать. Однако определенные сомнения одолевали: возможно ли в многомиллионном мегаполисе организовать полноценный сон, всего лишь задраив окна и изолировавшись от мира, который в этом году и так преуспел в вопросах самоизоляции?

И в этом очаровании город не знает себе равных: стоит сумеркам спуститься на его шумные улицы и вечернему азану освятить протяжной молитвой сапфировый небосвод, как повсюду – будь то крохотные квартирки на самых окраинах или роскошные апартаменты пятизвездочных резиденций – начинается особое таинство… Это еще не пылкие объятия – они случатся гораздо позже, когда огни погаснут и не будут мешать взволнованным влюбленным; это уже не дружба, так как ее время, напротив, прошло с теплым закатом и опустевшими стаканчиками мутной ракы[320]; это нечто большее – уникальное душевное единение, жизненно необходимое каждому стамбульцу с момента его рождения и, вероятно, до самой смерти. Ночь объединяет людей – любых, и неважно, какими и кем они были днем. Бары и рестораны звенят сотнями веселых голосов: их обладатели судачат без умолку, и в этом протяжном гуле невозможно чувствовать себя одиноко.

В стаканы с той самой ракы скучающие дамы опускают кусочки льда, и анисовый эликсир, словно по мановению волшебной палочки, белеет на глазах и укрощает страхи каждого, кто его пригубит. Обожженные крепкими напитками губы становятся чувственными и жаждущими терпких поцелуев… Так бурлит жизнь: красивая и короткая.

Веселые компании безустанных студентов толпятся до рассвета на узких тротуарах вблизи дорогих клубов, в которых проводят вечера уже состоявшиеся горожане среднего возраста. Те подъезжают на дорогих машинах, небрежно бросают ключи парнишке с местной vale и на долгие часы теряются в накуренных залах богемных заведений, в которых подают авторский кокореч[321] и до рассвета читают «стендап». Парочки пенсионного возраста медленно прогуливаются тут же, по ночным запруженным улицам, с горящими глазами всматриваясь в толпы шумной молодежи. Вначале я думала, что в толпе они ищут внуков, забывших к полуночи вернуться домой. Но нет, в раскрасневшихся от выпивки юных лицах старики ищут себя, молодых и красивых… Они помнят давно ушедшее время и с трепетом вспоминают о нем, как о приятном фильме или увлекательной книге, которую хочется перечитывать снова и снова…

– Я бы хотела быть молодой, как ты… – сказала напоследок Фатьма-ханым. Такие признания даются тяжело тем, кто их делает, но еще тяжелее тем, кому они адресованы. Будто электрический ток, тонкая боль пробежала под кожей. Угнетающее состояние беспомощности, когда болезнь неизвестна науке и единственный диагноз звучит как приговор: неизлечим. Болезнь под названием старость – вот настоящая пандемия, захватившая мир. Она уносит всех без исключения, однако никому и в голову не придет придумать средство борьбы против вездесущего недуга. Никаких вакцин – лишь разведенные руки и обреченные взгляды. А если представить на минутку, что старость – обыкновенный вирус, передающийся воздушно-капельным путем, только его инкубационный период намного дольше обычного?

– Ступай и скажи тому глупцу, чтобы не околачивался у моего дома и не смел больше никого подсылать ко мне.

– Но почему? – Не хотелось грубить странному архитектору. – Кажется, ему интересен этот особняк… И не только ему…

– Ему интересна я. Тридцать лет он крутится здесь и пытается склонить меня продать этот дом. Но все только для того, чтобы просто заговорить. Трус!

– Но, возможно, вам стоит быть мягче с ним… Он стеснительный, и ему нужно время…

Фатьма гомерически рассмеялась, но тут же умолкла и сникла.

– Какое время, деточка? Со стариками никогда не говори о времени. Ты же не станешь с голодным бродягой обсуждать аппетитную баранью ногу, верно? В старости мы все становимся нищими, потому что ценность в этом мире имеет только одно – время… Не трать его попусту на разваливающиеся дома и глупых стариков, которые скоро растают в предрассветной дымке.

Я топталась у двери и не могла решиться так просто выйти и оставить Фатьму одну в пустой квартире. Но и набиваться на еще один визит не хотелось, особенно с учетом рекомендации не тратить время впустую.

– Я зайду к вам на днях, хотите? – все же поинтересовалась я. – А архитектору скажу, что у вас все хорошо и он может зайти на чай.

– Вот еще! – всплеснула руками Фатьма и неожиданно раскраснелась. – Видеть его не могу!

Наши взгляды встретились, и, кажется, мы подумали об одном и том же. Уж слишком знакома для двух женщин была эта ситуация. Похоже, она симпатизировала ему все тридцать лет, но, как истинная стамбулка, сводила с ума несчастного человека скверным характером.

Когда я вышла из дома, старичка на улице не было. С тяжелого неба все еще накрапывал дождь, и я обрадовалась, что до дома рукой подать. Проходя мимо торжественного особняка, я мельком бросила взгляд и поспешила прочь. Теперь совершенно не хотелось тратить время на чужие дома и вещи, хотелось скорее создавать свои: интерьеры, привычки, традиции…

Перед тем как уснуть, я долго думала о гаремах, бежавших беременных наложницах (сколько их таких было?..), ставнях на окнах и осиной талии внучки последнего султана…

– И ты поверила ей? – рассмеялся Дип, который едва ли не бредил уже в полусне. – У меня пол-офиса сотрудников, которые считают себя потомками или Сулеймана Великого, или Ататюрка. Здесь это модно, что ли?

– Как бы то ни было, этой ночью все-таки не буду закрывать окна, – решила я, всматриваясь в огни пролетающих вертолетов.

– Не закрывай, – сквозь сон промямлил Дип, не выражая никакого интереса к этой фразе.

– В темноте спать, конечно, полезнее, но я не могу лишить нас гудков пароходов и кудахтанья сумасшедших чаек… Да и без песен пьяных туристов уже непривычно будет…

Услышав несвязную речь под окном, я тут же выныриваю и вслушиваюсь в темноту. Иногда говорят по-немецки, чаще по-английски, а порой какая-нибудь заплутавшая в ночи парочка тихо насвистывает «Очи черные»… На днях компания шумных туристов гремела на весь район «Подмосковными вечерами». Обычно я улыбаюсь и даже незаметно машу рукой вслед, когда незнакомые силуэты скрываются за углом дома. На душе сразу становится пусто, как будто близкие родственники только что скрылись за кабинкой паспортного контроля в аэропорту, и ты плетешься по пустынной зоне отлета к выходу. Провожающим всегда тяжелее, чем уезжающим… Я спешу обратно в теплую постель, где ныряю под мышку храпящего Дипа и понимаю, что у нас все дома. И дом там, где мы…

Рецепт

Köy eriştesi, или Лапша по-деревенски по рецепту наследницы султаната

Для лапши:

• 1 яйцо

• 200 г муки (и немного для припыла)

• 3 столовые ложки овощного пюре (на выбор: крапива/шпинат, свекла, морковь)

• 0,5 чайной ложки соли

Сырно-ореховая посыпка:

• 70 г соленого творожного сыра (в идеале овечий или любой другой с ярко выраженным вкусом)

• 40 г грецких орехов (или одна-две жмени)

• 1 столовая ложка топленого масла (можно заменить сливочным)

• 1 столовая ложка растительного масла (в идеале оливковое)

• 2–3 зубчика чеснока

• 1 чайная ложка паприки

Домашняя лапша – это всегда магия, запыленная мукой кухня и счастливые дети, которые тут же налетают на только что сваренные кусочки нежнейшего теста. Добавьте к лапше хороший кусок сливочного масла – и она превратится в изысканное семейное лакомство, которое вполне может перейти в разряд традиционных и стать предметом вашей гордости как домохозяйки. Но обо всем по порядку.

Нужно знать одно: если бы лапша готовилась муторно и долго, очевидно, разговорчивые итальянки вряд ли бы возвели пасту в многовековой культ, довлеющий над Апеннинским полуостровом и поныне. Да что полуостровом – всем миром! Турецкие женщины, отличающиеся не меньшей коммуникабельностью, а значит, и вечной нехваткой времени, также преуспели в премудростях этого блюда. Замешивающие цветное тесто стамбулки – частое зрелище на витиеватых улицах старого города, где ход времени замедлен – в этом и заключается магия. Попробуйте замесить тесто сами и поймете, о чем я. А проще этой задачи и придумать сложно.

В глубокой миске смешиваю все ингредиенты и минут десять наслаждаюсь их мягкой консистенцией: тесто должно стать гладким и не липнуть к рукам. Вначале кажется, что это недостижимо, и так и хочется добавить муки. Но не поддавайтесь на провокацию. Продолжайте методично работать руками и в награду спустя несколько минут получите именно то, что имеют терпеливые старушки, торгующие в бакалейных лавках в кривых переулках. Обернутое в пленку тесто оставляю на тридцать-сорок минут для набухания – спустя это время оно станет еще более эластичным и податливым. А большего радетельной хозяйке и не надо!

Для раскатки проще всего воспользоваться специальной машинкой, которая станет украшением любой кухни. Свою я купила на антикварном рынке. Она слегка поцарапана временем и даже с несколькими вмятинами на тусклом боку (как если бы кто-то решил в нее однажды вбить гвоздь). Я бережно отмыла ее шершавую поверхность, натерла до некоего подобия первоначального блеска – и жизнь, стеснительная и осторожная, снова затеплилась в этом крохотном аппаратике, видевшем на своем веку многое и многих…

Раскатывать можно и скалкой, однако непременно тонко, толщиной в один-два миллиметра. Турецкие женщины накручивают тесто на охлов[322] и делают разрез по всей длине: так у них получаются готовые полосы, сложенные вместе. Остается лишь нарезать их на полосочки шириной не больше сантиметра.

Я расстилаю чистое полотенце на столе и рассыпаю по нему еще мягкую лапшу. Раскрываю окно… и на глазах миниатюрные кусочки теста начинают заветриваться и черстветь – это мне и надо. Через час перекладываю хрупкое «эриште» в банку с герметичной крышкой и храню в холодильнике.

Пока в глубокой кастрюле с подсоленной водой я буду отваривать лапшу, в сотейнике подготовлю то, из-за чего дети уже томятся в нетерпении у порога кухни.

Согреваю несколько ложек топленого и растительного масла и тут же забрасываю к ним разломанный руками молодой сыр творожной консистенции. Добавляю рубленые орехи и немного паприки с пропущенным через пресс чесноком. Ждать практически не нужно – масло немедленно проникает в текстуру ореховой крошки, напитывая ее едва уловимым сливочным ароматом молодого сыра. Чеснок придает пикантности и пробуждает аппетит.

Отваренную пасту раскладываю по глубоким тарелкам и накрываю орехово-сырной шапкой – тишина и покой воцаряются в кухне, так как рты у всех заняты… Конечно, каждый стамбулец водрузит поверх этого великолепия еще и ложку жирного йогурта, без которого турецкая кухня просто не существует, и я последую прекрасному примеру. Чтобы сказать, вкусно ли это, нужно всего лишь однажды попробовать. Впрочем, эта формула применима к любой стороне жизни. «Bir ye, bin şükret»[323], – сказала Фатьма-ханым, и я до сих пор с благодарностью вспоминаю ее крохотную кухню, на которой с трудом умещались мы, две маленькие женщины Востока…

4 января, 2021

Устойчивый иммунитет к заманчивым полуночным предложениям. – Чайный этикет как краеугольный камень стамбульской философии. – Янтарная кровь в венах веселого Осман-бея. – Три признака молодости женского тела. – Исповедь чайной гуру. – «Ince belli», или идеальные пропорции настоящей женщины. – Сефардское прощание с любимой. – Пять секретных ингредиентов.

Примерно то же можно сказать и о Дипе. Как бы плотно он ни поужинал, часам к одиннадцати непременно начнет стучать дверцей холодильника, выдавая теорию за теорией о том, что на голодный желудок спать никак нельзя. Я молча соглашаюсь, пока он не начинает тянуть на мой письменный стол все, что плохо лежало на кухне: кусочки несъеденного за завтраком сыра, остатки паштета, пригоршнями орехи и финские ржаные хлебцы, которых у нас всегда в избытке. Заваленная щедрыми дарами мужа, я мысленно вспоминаю о злополучных килограммах и начинаю еще больше сокрушаться. Пока он с аппетитом дожевывает кусок сочной руляды тут же в спальне, мне ничего не остается, как только нырнуть в экран ноутбука и игнорировать нечленораздельные звуки, что издает этот очаровательный мужчина в клетчатых трусах и сахарной пудре на носу – Дип уже приступил к каменному безе, до которого у меня недели две не доходили руки, чтобы выбросить.

Отчаянный аппетит – своеобразный вирус, который муж пытается перекинуть на меня вот уже много лет. Однако я стойко вырабатываю иммунитет ко всем полуночным предложениям – какими бы заманчивыми они ни были. Порой Дип проявляет смекалку и переходит к откровенному шантажу:

– Если ты со мной не поешь, я тоже останусь голодным и не усну, – заявляет он, стоит мне отвергнуть разогретую в тостере гёзлеме[324], тянущую калорий на триста. – И завтра на работе буду мучиться от недосыпа, – пытается окончательно склонить меня на путь ночной «жрицы».

Я продолжаю монотонно стучать пальцами по клавишам, понимая, что идея давно упущена, сюжет потерян, а герои заскучали и засыпают на так и не дописанной странице. Что ж… Гёзлеме так гёзлеме… – и мы отправляемся в уютную кухню, выходящую на черепичную крышу старой ткацкой фабрики. В районе Бомонти таких фабрик превеликое множество. Давние свидетели зажиточной жизни своих первых хозяев, эти здания стоят по сей день, украшенные потертыми шильдами со звучными сефардскими[325] фамилиями.

Еще в пятнадцатом веке Пиренейский полуостров захлестнула жестокая волна массовых гонений еврейского населения. Сефарды метались в поисках нового пристанища, однако европейские страны в тот злополучный момент суровой инквизиции проявили кощунственное единство и отказывались принимать на своих землях отчаявшихся изгнанников. И только османский султан Баязид II, будучи дальновидным политиком, великодушно пригласил деятельных сефардов, предоставив им османский флот во главе с бесстрашным Кемалем Реисом. Кемаль был доверенным пиратом султана и всего за несколько лет совершил множество ходок к берегам Андалусии, перевозя десятки тысяч еврейских и мусульманских изгнанников.

Стоит ли говорить, что османы гостеприимно приняли их в своих городах? Любому иноверцу в империи давался статус зимми, позволявший чужестранцу верить в своего бога и говорить на родном языке. Правда, зимми не принимали в армию, и за это им приходилось платить в казну дополнительный налог. Но думается, это было не столь обременительно, учитывая, что в скором времени еврейская община уже давала ссуды самому султану, занимала руководящие посты да и в целом чувствовала себя вполне уверенно, застраивая красивейшие из районов Константинополя собственными домами.

Сефардам принадлежали крупнейшие фабрики того времени. Сегодня их огромные окна горят допоздна, открывая любопытным взорам всю кухню создания коллекций prêt-à-porter, которые спустя несколько недель заполнят собой крупнейшие магазины и рынки мира. Каждое утро, пока менемен дозревает в раскаленном сахане, я наблюдаю, как мужчины-закройщики уверенными движениями разрезают необъятные полотнища ткани. Позже они же аккуратно утюжат складки и выточки будущих моделей масс-маркета. Еще весной они легко подбрасывали шелковые и ситцевые рулоны воздушных тканей, а осенью с трудом разворачивали неподъемные свертки тяжелого сукна. Габардины и твиды обшивались меховой оторочкой и, запакованные в плотные портпледы, партиями отправлялись к авантюристским оптовикам, которые торгуются с фабрикантами до последнего куруша, а после до полуночи все вместе пьют чай, как старые добрые друзья.

В нее посвящают с рождением и отпускают с последним вздохом, так что рассчитывать раскрыть ее – такое же безрассудство, как и попытки выбиться из клана ябанджи и стать обычным горожанином. Не выйдет! В этом городе чай пьют так, как нигде больше в мире, и нет смысла подражать в этом дядюшке Осману или его супруге, которые держат крохотную забегаловку на одной из улочек Балата[326]. Все три столика, бережно затянутые клеенкой в синюю клетку, с утра до ночи заняты седовласыми завсегдатаями, которые, мило покряхтывая, обжигают горло неспешными глотками загадочного напитка.

Вначале чайные церемонии невероятно занимали. Я увлеченно наблюдала за круговоротом этого напитка по запруженным улицам, длинным коридорам офисных зданий, необъятным торговым центрам и просто где бы то ни было, так как место в данном случае не имеет значения: чай пьют ВЕЗДЕ!

Нам предлагали чай в отделении банка, когда мы явились для открытия счета. Никто не спрашивал документов и не сыпал выгодными предложениями по вкладам. Операционист произнес заветную фразу «Çay içermisiniz?»[327], и за дверью послышался перезвон хрустальных стаканчиков размером с мой мизинец. Позже нас этой фразой встречали терапевт в столичной клинике, директор школы и воспитатель детского сада, управляющий домом, в котором мы поселились… В этом городе чай пили все, лишь изредка делая передышку, чтобы потрепать лоснящуюся кошку по лохматому загривку и издать протяжный звук «Harika!»[328], свидетельствовавший о крайней степени наслаждения.

Что-что, а наслаждаться в этом городе умеют. Для нас, приезжих трудоголиков, это тотальное помешательство на чайном образе жизни, расслабленном и неспешном, резало глаза и вызывало невероятный прилив зависти: как такое возможно? Конечно, мы тоже хотели часами вглядываться в янтарные стаканчики причудливой формы и никуда не спешить; нежиться в тени раскидистых платанов или щуриться под скупым январским солнцем. Однако инстинкт взрослого человека, требовавший бежать, страдать и постоянно зарабатывать, держал сознание железными клещами, не давая даже надежды на расслабление.

– Откуда вы берете столько времени на чай? – поинтересовалась я однажды у того самого Осман-бея, что заправляет традиционной чайханой на узкой балатской улочке Yıldırım. Он сдержанно кашлянул в крупный загорелый кулак и хитро засмеялся:

– Чай – это наша кровь… Как же мы без него?

Конечно, метафора с кровью звучала поэтично, но совершенно неубедительно, и я продолжила настойчиво добиваться истины, а вместе с тем наслаждаться изогнутыми наперстками горячего чая. Осман-бей заботливо следил за тем, чтобы стакан не оставался пустым более минуты, а его очаровательная женушка, которую я привыкла по-свойски называть тейзе[329], крутилась тут же, ища повод подключиться к нашему разговору. Ей было, как мне казалось, хорошо за сорок, однако она сохранила живую интонацию, какой говорят молодые девушки: весело тянула слова и игриво трясла роскошной гривой из миллиона колечек тончайших рыжих прядей.

Посетители лениво поднимались из-за столов, чтобы уступить места другим визитерам. Тогда чайданлык[330] еще веселее начинал пыхтеть паром, стараясь наварить чаю на весь квартал, точно как в сказке братьев Гримм «Волшебный горшочек».

Во времена Османской империи жители городов с бóльшим удовольствием предавались наслаждению арабским кофе, который привозили в Константинополь в огромном количестве из колоний Аравийского полуострова. Кофе варили на раскаленном песке в изогнутых медных джезвах[331], а после подолгу раскатывали маслянистую основу во рту, наслаждаясь каждой каплей дорого напитка. Султаны и приближенные часами совершали прекрасные ритуалы кофепития, столетиями доводя церемониал до совершенства. Так в историю пития вошел несравненный турецкий кофе, что само по себе парадоксально, так как в самой Турции он никогда не произрастал.

Вероятно, османы так бы и ублажали капризные утробы türk kahvesi[332], если бы не поражение в Первой мировой войне. Османская империя лишилась кофейных колоний, а вместе с ними и бесперебойных поставок дорогостоящего напитка, на который теперь у молодой республики попросту не было денег. Прозорливый Мустафа Кемаль Ататюрк[333] принимает решение о замене традиционного кофе совершенно непопулярным в то время чаем. Почему чай? Ну, хотя бы потому, что черноморское побережье, обрамленное горными хребтами, идеально подходило для плантаций. Рассаду любезно предоставил тогда еще дружественный Советский Союз: семьдесят тонн семян разных сортов черного чая были привезены из Грузии для засева. И чай прижился! Прижился как на черноморской почве, так и в сердцах рассудительных стамбульцев.

Однако мой друг Осман-бей убежден, что чай стамбульцы пили столетиями, и в доказательство начинает перечислять всех известных ему прадедов и прапрадедов, державших чайханы и якобы передавших ему секреты заваривания султанского напитка.

– Мы, стамбульцы, чай пили всегда! Если разрежешь мне вены, из них польется не кровь, а янтарный напиток! – И он театрально засучивает рукава белоснежной рубашки в доказательство своих намерений добиться правды. И если бы не подоспевшая вовремя тейзе, не знаю, до чего бы дошел в своем упрямстве благородный Осман-бей.

Тетушка нежно гладит его по лысеющей голове, и он моментально приходит в ровное расположение духа и спешит за ширму, где уже подоспела очередная партия чая.

– А вы часто пьете чай? – спрашиваю я тейзе, которая подсаживается, чтобы опрокинуть со мной один-другой армуд[334]. Она делает медленный глоток, закатывает глаза и шепчет:

– В чае – секрет молодости наших женщин… Aha![335] – И она делает еще один глоток плотной шафрановой заварки с самого дна фигурного стаканчика.

Так-так… «Там, где молодость, там и стройность», – мгновенно решаю я и с интересом начинаю разглядывать тейзе, которая и впрямь не по годам свежа, а главное, стройна, как кипарис. Всем своим видом я демонстрирую жажду знаний, и прекрасная супруга веселого Осман-бея сдается:

– Чай – не просто напиток, а эликсир. Мы это знаем и пьем его постоянно… Моя бабка говорила, что женщина молода, пока у нее чистый кишечник, ровный позвоночник и хорошее настроение. Чай помогает решить все эти проблемы. В нем знаешь сколько компонентов? – спросила она шепотом. От такой таинственности сердце заколотилось так быстро, как будто я стояла у хранилища со Священным Граалем: ценность слов прекрасной тейзе в ту пору вполне была сопоставима с подобной находкой.

Я стала прикидывать в голове количество компонентов чая, однако все мои познания упирались в кондовую схему современной диетологии о жирах, белках и углеводах, и в замешательстве замотала головой, требуя немедленного ответа. Тейзе пришла в восторг от значимости собственной лекции и даже отмахнулась от беззубого старика, что давно опустошил три стаканчика и шепеляво требовал добавки.

– В чае сотни целебных компонентов, – заговорщицки подмигнула тетушка и расплылась в довольной улыбке. – Там и кофеин, который делает нас бодрыми и веселыми. Множество витаминов и минералов, от которых растут крепкие блестящие волосы; есть элементы, что будоражат кишечник и дарят легкость. Те, кто пьет чай, остаются стройными до самой старости.

Я слушала исповедь чайной гуру и понимала, какой слепой была эти полтора года. Так вот же он, секрет стройности стамбульской женщины! Перед глазами пронеслись мои нелепые завтраки с плотным капучино, латте и, наконец, какао накануне Нового года по старой детской привычке. А в это же время все вокруг пили один только чай из прелестных стаканчиков с тонкой талией. Пока я сокрушалась о собственной недогадливости, к нам снова присоединился Осман-бей с полным чайником.

– Кому горяченького?

Я не заметила, как протянула свой стакан. Неожиданно выглянувшее солнце заиграло в его гладких линиях, создав невероятно четкую аналогию с женской фигурой. Чайханщик заметил то же и, прищелкнув языком, обнял красавицу-жену:

Конечно, в контексте его округлого живота подобная требовательность к женской фигуре вызывала вопросы, однако я промолчала, прикидывая объемы чая, которые планировала выпивать ежедневно.

Стаканчик «ince belli»[336] мило прятался в мясистой ладони хозяина, и я вспомнила историю, услышанную однажды на Египетском базаре, когда покупала посуду в только что арендованную квартиру. Легенда гласит, что много веков назад султан узнал об измене любимой наложницы. Перед казнью бесчестной он приказал привезти ее в свои покои, чтобы в последний раз насладиться видом возлюбленной. Именно в этот момент услужливый чайджи[337] преподнес султану медный стакан с чаем. Сокрушаемый горем, султан в ярости сдавил чашу, исказив ее до неузнаваемости. Однако внимательные придворные отметили очевидное сходство между передавленной чашей и тонким станом красавицы, которую повезли к Босфору – в его холодных водах обрывались жизни прекрасных девушек и просто неугодных. По другим сведениям, султан простил любимую (во что я лично не верю) и приказал в честь ее тонкой талии впредь изготовлять посуду для напитков грушевидной формы. Приказать-то приказал, однако, скорее всего, не в честь, а в назидание, чтобы другим неповадно было. Так и повелось с тех пор стеклодувам маяться, выдувая аппетитные женские формы на всех изделиях. Хотя, судя по отзывам тех же мастеров, им повезло больше, нежели коллегам – изготовителям граненых стаканов в Гусь-Хрустальном: по крайней мере, в «ince belli» был романтизм… Хотя и «граненому» приписывают некую связь с «Маруськиным пояском», однако это совсем другая история.

В тот же день я запаслась всеми сортами «зеленого золота» из Ризе[338]. Оставалось дело за малым – научиться заваривать его так, чтобы на травяной запах слетались чайки с соседних крыш и забегала соседка Эмель, которая имела прекрасный нюх и заглядывала исключительно к обеду и ужину, чем ужасно досаждала малообщительному Дипу, которому вполне пришлась по душе затворническая жизнь во время карантина, и он ничего не желал менять. В отличие от него, чуть только брезжило утро, я вмиг расправлялась с домашними делами и неслась навстречу северному пойразу, который освежал мысли и будоражил кровь. Дождавшись белоснежного парома на станции Бешикташ, я выбирала местечко у самого носа и наслаждалась прогулкой из Европы в Азию с игрушечным стаканчиком плотной заварки цвета каракового жеребца. Совсем близко, в неспокойных волнах Мраморного моря, резвились дельфины – и это доставляло невероятную детскую радость, сравнимую разве что с первым посещением цирка в пять лет.

Теперь вкус чая не покидал меня, и даже казалось, что в чем-то я стала походить на стамбулку: по утрам было больше энергии, и голос начал звучать увереннее и громче – так, вскоре я могла запросто окликнуть соседку, идущую по противоположной стороне улицы, или легко докричаться до продавца помидорами на шумном рынке.

Мой милый Осман-бей, раскрывший секрет заваривания османского чая, каждый раз при встрече спрашивал, не рассказала ли я кому о тайном ингредиенте, и я клялась, что нет. Хотя во время последнего визита, перед очередным закрытием на долгосрочный карантин, он махнул рукой и сказал:

– Делись с кем хочешь! Даже в телефоне у себя написать можешь, только не забудь сказать, что рецепт мой. Вешая на дверь любимой чаевни табличку «Kapalı»[339], он тихо буркнул: «Adio, kerida»[340]. Я прекрасно знала, что означают эти слова, потому что не одну ночь провела с книгами о прекрасном языке ладино[341], на котором говорили в Стамбуле еще в середине двадцатого века. С тех пор мало кто его слышал, и вдруг мне посчастливилось увидеть потомка настоящего сефарда, растерявшего свои корни, но все еще носившего в памяти нежные звуки родного языка.

Я села в скучавшее такси, и водитель, как истинный стамбулец, быстро домчал меня до дома, держа в одной руке стаканчик горячего чая. И хотя подобные выходки вряд ли закреплены в правилах дорожного движения, в этом городе человек с чаем смотрится органично даже за рулем. У стен швейных фабрик выстроилась батарея самодельных табуретов, на которых восседали счастливые люди – счастливые, потому что в руках у них был чай и было время на это несомненное удовольствие. И если год назад я криво морщилась при виде шеренги из бездельников, как я называла этих счастливчиков прежде, то теперь я провожала их радостным взглядом и бежала скорее на третий этаж, где меня ждали шумные дети, затворник Дип и начищенный до блеска чайданлык, который делал наш дом еще более уютным в лучах заходящего солнца, которое в Стамбуле садится так быстро, что и заметить не успеешь.

Рецепт

Турецкий чай с сефардскими нотками по рецепту хитрого Осман-бея

Для продолжительного чайного вечера для двоих мне понадобятся:

• 750 мл питьевой воды

• 6 чайных ложек черного чая

• жменя темных изюминок

• 3–4 кусочка темного сахара (этот пункт можно запросто убрать, но я без него никак)

• Чайданлык (или любое приспособление, имитирующее паровую баню)

• Армуды (тонкостенные стаканы грушевидной формы)

Туристы со всего миря часами готовы наслаждаться терпким вкусом турецкого чая, дабы запомнить его надолго: попробовать снова придется только в очередном отпуске. И как ни стараются радетельные хозяйки следовать инструкциям на упаковке, даже лучший чай из Ризы за пределами Турции получается бледным и пресным, а чаепитие скучным и спешным. Чего никогда не случится в Стамбуле…

Пройдя непростую школу потомственных чайханщиков, я наконец собрала воедино нехитрые секреты и получила настоящий янтарный напиток, который бодрит не только тело, но и душу.

Пока в доме не появился чайданлык, нет смысла затевать турецкое чаепитие. Однако, применив смекалку, можно легко соорудить некое подобие паровой бани из небольшой кастрюльки и заварочного чайника – фарфоровый тоже подойдет. Главное, чтобы его днище идеально подходило к диаметру кастрюли, так как томиться он будет именно на ней. В общем-то эта конструкция и является секретом номер один.

Второй секрет, который поведал мне Осман-бей, привел вначале в замешательство, однако я так быстро привыкла к нему, что теперь не мыслю заваривания чая без… предварительного его промывания. Да-да, как любой овощ или фрукт, чай нужно промыть холодной водой, опрокинуть на ситечко и лишь после этого отправить в чайник. Все дело в том, что во время длительной сушки на листьях скапливаются пыль и прочие ненужные элементы, которые могут не лучшим образом отразиться на качестве напитка. Но главное даже не это: влага в листьях даст дополнительное время для набухания и полного раскрытия вкуса, в то время как кипяток, попавший на сухой лист, вполне может просто обжечь его и не позволит развернуться.

Секрет номер три. Положить к заварке темный изюм. Кто-то говорит, это отразится на цвете, другие убеждены, что дело касается исключительно вкуса. Но как бы то ни было, чай с изюмом получается ароматным до головокружения, так что этот ингредиент я никогда не забываю.

Чайник с влажной заваркой и изюминками ставлю на водяную баню. Как только вода в нижнем сосуде закипела, тут же заливаю ее к заварке, а в нижнюю емкость добавляю снова холодную питьевую воду. Остается ждать – утомительно, но действенно. Сахар при желании добавляю в самом конце.

Секрет номер четыре. Чай можно считать заваренным лишь после того, как последняя чаинка опустилась на дно чайника. Как правило, это происходит спустя двадцать минут томления на медленном огне, однако многое зависит от типа посуды и даже сорта чая.

Грушевидные стаканы армуды можно было бы запросто считать секретом номер пять, хотя мне думается, что это не самое главное правило. Чай, приготовленный описанным образом, будет настолько хорош, что никакими чашками и стаканами его уже не испортить.

– Мой чай, как tavşan kanı[342], – смеется заливисто Осман-бей, оценивая прищуренным глазом крепость бодрящего напитка. Стакан так горяч, что держать его приходится у самого горлышка, опасливо оттопырив мизинец. Вот почему питейный этикет требует наливать чай чуть выше зауженной части.

– А вы не боитесь, что ваш чай вызывает привыкание у посетителей? – поинтересовалась я однажды, обнаружив, что стала заглядывать в его заведение все чаще и чаще.

– Ничуть! – щелкнул пальцами Осман-бей. – Любое привыкание клиента всегда на руку торговцу!

Поспорить с этим было сложно, хотя подобная философия и вызывала массу контраргументов. Но все они были сплошь из области моей собственной морали и этики, а значит, озвучивать их нужно было осторожно или не следовало вообще. И я промолчала.

В любом случае, радовало то, что секрет заваривания чая, строго охраняемый стамбульцами, теперь был в деталях известен, а это значило, что наша долгосрочная командировка в загадочный Стамбул уже себя оправдала.

15 января, Стамбул

Чай. С лимоном. Без сахара. – Младший брат французской крем-карамели. – Восемнадцать миллионов голодных ртов на один город. – Ущемленное личное право на драники. – Симфония Берлиоза в первом ряду партера. – Такос vs дюрюм. – Обезоруживающая простота стамбульского шика. – «Клошар делюкс» и чего никогда не будет делать стамбульская женщина. – Троюродная родня месье Гектурка. – Новая языковая концепция и утренние табу.

Турецкий язык вошел в мою временами скучную жизнь так же легко, как в нее ворвались хрустящие симиты на завтрак и креманки с каймаком, жирность которого неумолимо стремилась к ста процентам. С легкостью коренной стамбулки одним взглядом я подзывала услужливых официантов и, манерно вытянув губы в трубочку (так здесь полагается делать женщинам), долго водила пальцем в меню, а после, вспомнив о пылящемся в шкафу платье с узкой талией, равнодушно заключала: «Чай. С лимоном. Без сахара».

За соседними столиками весело звенели приборы, мастерски разделывавшие сочную сарму, вымоченную в гранатовом соке (на удивление крохотные голубцы, в которых рисовый фарш оборачивают виноградными или вишневыми листьями). Слева приятного вида господин в шляпе вспарывает только что вышедшие из печи гёзлеме – ажурные лепешки с ароматной зеленью в топленом масле и нежнейшими ломтиками молодого тулума внутри. Он аккуратно приподнимает верхний слой прозрачного теста, и белоснежный пар со свистом взмывает к потолку.

Молодая женщина в розовом хиджабе, который ей очень к лицу, кормит мальчика лет пяти сютлачом – молочным чудом, познать которое в этом мире следует каждому! Я могла бы назвать этот десерт младшим братом французской крем-карамели или датского рисаламанде, однако, взглянув на шефа с грозным именем Волкан (у нас бы его прозвали Вулканом), решаю не проводить аналогии, ибо более ревностных ценителей собственной кухни, нежели стамбульцы, найти сложно. Иногда кажется, что большинство знакомых, соседей или коллег из офиса просто не в курсе о существовании каких-либо других кухонь мира. Более того, многие из них наивно полагают, что мир за пределами Турции также питается хрустящими лахмаджунами[343] и дюрюмами[344] – сочными и острыми!

Возможно, поэтому в Стамбуле найти иноземный ресторан с русским борщом или узбекским пловом – задача не из легких.

В первые месяцы знакомства с городом я проводила недели в интернете, пытаясь отыскать места, где подают индийское карри, баварские колбаски или, в конце концов, белорусские драники, по которым скучала до боли в сердце. Конечно, все это я могла приготовить и дома, но профессиональный интерес начинающего фуд-блогера не позволял мириться со столь чудовищной несправедливостью, и я продолжала бессмысленные поиски. Вскоре стало казаться, что у меня отнимают незыблемое право выбора, которое должно работать не только в электоральных процессах, но и при просмотре меню в забегаловке навынос. По этому поводу я даже изучила Конституцию Турции, однако так и не определилась, к какой статье отнести личное право на драники: о свободе совести или убеждений? В любом случае, и то и другое были откровенно ущемлены и подавлены. Я смирилась, довольствуясь редким разнообразием в виде пиццы, суши и бургеров, которые, очевидно, сыграли немаловажную роль в моем конфликте с напольными весами.

– Почему стамбульцы так не любят другие кухни? – спросила я на днях грозного Волкан-бея, который проводит больше времени среди посетителей, нежели на кухне. Это так же странно, как если бы дирижер не стоял за пюпитром, размахивая палочкой, а сидел в первом ряду партера и отбивал ритм «Фантастической симфонии» Берлиоза, хлопая в ладоши.

Высокий шеф тучного телосложения недолюбливал меня с того самого дня, как я решила сесть на диету и отвергла его наваристую бугламу[345]. Теперь каждый раз, проходя мимо, он с недоверием бросал холодный взгляд на одинокий стакан на столике и, капризно хмыкнув, исчезал. Позже он подговорил официантов не брать с меня денег за «свое унижение» – имелся в виду жалкий чай, который я пила изо дня в день, пытаясь вернуть форму. И все же на вопрос о кухнях он ответил, потому что, как истинный стамбульский мужчина, был мягкосердечным и безмерно уважал женщин, даже таких чудаковатых, как я.

– А с чего ты взяла, что мы не любим другие кухни? – шеф был невозмутим и одновременно уязвлен странным предположением с моей стороны.

– Но вы же едите только турецкие блюда. Скажем, пиццу вы сами давно ели?

Волкан приосанился и безапелляционно заявил:

– А как есть эту безвкусную пиццу, когда у нас такие сочные, пряные пиде? Вот ты ела мои пиде? А ну-ка, дай тебя угощу, а потом скажешь, где лучше: здесь или в каком-нибудь Милане!

Пиде и впрямь были хороши – такие вытянутые лодки из нежного дрожжевого теста с начинками на любой вкус.

– Но неужели вам никогда не хочется такос или буррито с гуакамоле? Ведь разнообразие прекрасно…

– Когда мне хочется такос, я ем дюрюм со своей кухни, потому что он нежнее и ни в какое сравнение не идет с грубыми кукурузными лепешками.

Как только разговор заходил в тупик, я корила себя за чрезмерную болтливость и спешила домой, чтобы натереть свеклы и наварить отменного наваристого борща, как у мамы. Уверена, амбициозный Волкан прошелся бы и по нему, предложив отведать «Hünkar çorbası»[346] собственного приготовления. Это блюдо окружает прекрасная легенда о юной возлюбленной одинокого горожанина, путь к которой он проложил именно этим супом: съев всего одну ложку, девушка прониклась теплым чувством к воздыхателю и больше ни на миг его не покидала. Правда, история умалчивает, какими же были ингредиенты чудодейственной похлебки, однако уверенный в себе Волкан убежден, что именно ему доподлинно известна рецептура: он так горд этим знанием, что даже готов научить меня готовить суп, распахивающий двери в чужие сердца. Конечно же, я не против, и мы договариваемся на днях провести вместе несколько часов – ведь именно столько нужно строптивому шефу, чтобы окончательно убедить меня в том, что вкусно бывает только в одном месте – дома… А дом, конечно же, в Стамбуле…

Ресторанчик, в котором работает Волкан-бей, прост и абсолютно неприметен. Будь я туристом, в жизни бы не заметила бледную мозаичную вывеску на первом этаже жилого дома и, как следствие, никогда не оказалась бы в столь скромных интерьерах. Но именно настоящим стамбульским шиком, известным от Босфора до Халича[347] обезоруживающей простотой, мне и приглянулось это место.

В нем было вкусно и дешево, весело и шумно, а порой, когда накрапывал дождь, тоскливо до слез. Возможно, поэтому (стоило заведениям общепита открыться после очередного карантина) я тут же предложила моему учителю по турецкому перенести занятия в старомодный формат визави именно сюда, где было спокойно и по-домашнему. Это был один из первых выходов в людное место после длительного сидения под карантинным замком, и оттого хотелось новой прически, маникюра и летящего платья. С тоской разглядывая заскучавший гардероб, я понимала, что в половину из висевших в нем вещей попросту не влезу. Джинсы скинни так долго лежали сложенными без надобности, что места заломов штанин выгорели и теперь их украшали выцветшие полосы.

Я отказалась от завтрака, втянула живот, собрала пучок на затылке и, спрятавшись в безразмерных спортивных штанах и такой же толстовке, отправилась на встречу. От бомжей и бездомных, являвшихся частью трущоб неподалеку, меня отличал лишь розовый макбук под мышкой. И все же никто не глядел на меня осуждающе, потому что небрежность в образе – еще одна отличительная черта стамбульской жизни. И взбалмошная соседка Эмель была прямым тому подтверждением. Благодаря ее вопиющей откровенности я с легкостью составила четкий образ среднестатистической стамбулки, который здесь так же распространен, как менемен на завтрак или кошачьи кормушки у каждой двери.

Итак, стамбульская женщина НИКОГДА:

1. Не встанет раньше на десять минут, чтобы сделать прическу или еще, чего доброго, накрутиться. Я и бигуди ни разу не видела в этом городе, поэтому подозреваю, что они являются редкой спецтехникой в арсенале местных куаферов.

2. Не станет делать макияж без особой надобности. К особой надобности можно отнести свадьбу подруги или собственную. В остальных случаях необходимость наносить боевой раскрас попросту отсутствует в связи с тем, что стамбулки вполне гармонично ощущают себя в собственном теле.

3. Не откажет себе в удовольствии есть тогда, когда хочется. Она всего лишь отдаст половину порции пробегающей мимо кошке и половину оставшейся половины крутящемуся у ног бездомному псу. Благо в Стамбуле нехватки живности не наблюдается.

4. Не станет вводить себя в состояние стресса. Она выложит все как на духу любому, кто затронет ее духовное равновесие, а после, разрешив конфликт, будет наслаждаться целебным чаем.

5. Не сомневается в том, что делает. Она будет пить ракы с подругами на обед, курить по пачке сигарет в день, сутками оставлять детей на няню и при этом считать себя образцовой матерью. Феноменальное качество, не так ли?

6. И, наконец, не заботится о том, что думают о ней окружающие. Именно поэтому здесь так популярен «клошар делюкс»[348] – стиль, идеально вписавшийся в мой винтажный гардероб, навевавший прекрасные воспоминания маленьким черным платьем размера «xs» и вводивший в грусть бесформенными свитерами Дипа, местами поеденными молью.

Именно такой образ свободной и самодостаточной стамбулки я увидела рядом с очаровательным преподавателем турецкого, которого так хотелось называть месье Гектурк из-за неподражаемого сходства с французскими гувернерами времен европеизации в Османской империи. То была его девушка, с которой, как выяснилось позже, они уже год были вместе и даже яваш-яваш[349] готовились к свадьбе. Заметив меня у входа, они приветливо замахали руками, и я направилась к столику.

– О, как я рад! Как ваши дела? Как дома? Дети? – начал тараторить «месье» так, будто действительно беспокоился о моих домочадцах. Об их наличии он мог знать лишь из давнего сочинения на тему «Ailem»[350]. Девушка закивала в ожидании ответа, я же смущенно мычала, с трудом выдавливая из себя «Teşekkür edirim, her şey yolunda»[351]. Вполне удовлетворившись столь откровенной отмазкой, Гектурк потребовал от меня продолжить беседу в том же стиле, и я смекнула, что урок начался до того, как я успела приземлиться на мягкое сиденье потертого диванчика. За соседними столиками перестали жевать: все выжидали ответной реакции, но я, ощущая себя цирковым пуделем, а не ученицей, платящей вполне достаточно за то, чтобы иметь немного приватности, проигнорировала церемониал с нелепыми вопросами о здоровье троюродной родни и поинтересовалась:

– Подскажите, обязательно ли каждую встречу начинать с обсуждения того, как чувствуют себя наши родственники?

Парочка смутилась и посмотрела так, будто перед ними была не прилежная ученица, а представительница амазонского племени пирахан, изъяснявшаяся на примитивнейшем из языков. Образ индианки вполне дополнял подрастрепавшийся пучок из непослушных волос. Гектурк кашлянул в кулак и, смущенно улыбаясь, принялся копаться в тетради, исписанной шариковой ручкой – мне казалось, учителя давно перешли на электронный формат ведения записей. И тут заговорила девушка:

– Вы совершенно правы! – мгновенно расположила она к себе одной-единственной фразой. – Привычка расспрашивать про дела всех подряд ужасно старомодна, но, к сожалению, без нее никак…

– Никак? – с грустью переспросила я, разглядывая еще более небрежный пучок на ее голове и полностью лишенное макияжа лицо: смешно торчащие белесые реснички и россыпь смешных веснушек на хорошеньком личике.

Это была совершенно новая концепция языка, требовавшая определенных переосмыслений не только с моей стороны, но и с позиции горе-педагога, который почему-то скрыл от меня эти серьезные нюансы.

– Мы, стамбульцы, не можем сразу перейти к делу, понимаете? Нам нужно спросить, как дела, что нового дома… В ответ вы спрашиваете то же самое, мы отвечаем. И только после этого можно начинать разговор, – на этот раз начал убеждать меня «месье», державшийся в режиме «офлайн» намного неуверенней, чем на экране ноутбука.

Выходило, все эти нелепые вопросы были не чем иным, как паролем, открывавшим двери в многочасовые беседы, без которых Стамбул не Стамбул. Пока я размышляла над услышанным и пыталась поймать взгляд скрытного Гектурка, подошел официант, и наш столик оживился. Естественно, одним кофе, как я рассчитывала, не обойдется… Завязался продолжительный разговор по поводу степени прожарки суджука[352], кожуры помидоров, которую Гектурк настоятельно рекомендовал снять для омлета – причем делать это стоило так, а не эдак… Пока учитель продолжал объяснять что-то на пальцах, его невеста рекомендовала свои любимые блюда из меню.

– Знаете, я не завтракаю, – попробовала я как можно мягче отказаться, но наткнулась на стену непонимания.

– Нет-нет, это не по-стамбульски! – запротестовала девушка. – Здесь от завтрака никто не отказывается. Так вас никогда не примут за свою, пусть даже вы будете говорить по-турецки так же гладко, как это делает Орхан Памук[353].

Я наклонилась вперед, насколько мог позволить стол и новый эпидемический этикет, и едва слышно прошептала:

– Я бы с радостью, но у меня диета…

– Уффф… – закатил глаза Гектурк в сторону официанта, который смотрел на меня так, будто я только что чихнула над чужими столом.

– Ну нет… – осуждающе произнесла невеста месье и, цокнув языком, запрокинула голову назад. Хорошо знакомый жест, означавший категорическое сопротивление. Так делает продавец зелени на базаре, когда экономная старушка сбивает цену до закупочной. – Никаких диет до обеда, это табу! Наше правило. – И она самодовольно улыбнулась, как будто под словом «наше» имела в виду некий местный бренд – дорогостоящий и статусный. Гектурк отправился с официантом на кухню: как же это типично для стамбульца – пойти и воочию убедиться, как готовят его омлет с картофелем. Нам же ничего не оставалось, как продолжить обсуждать кодекс чести стамбульской женщины.

– До обеда сидеть на диете нет никакого смысла, – не унималась веснушчатая стамбулка, едва тянувшая на пятьдесят килограммов. В последние полгода я почти безошибочно определяла рост и массу тела каждой, кто попадал в поле зрения.

– Но как же? А интервальное голодание? Вы слышали про шестнадцать часов, которые нужно продержаться, чтобы сжечь калории?

– Ну и держитесь, только не утром. До обеда вы непременно должны хорошенько позавтракать.

Спорить было бесполезно, и мы продолжили урок, поедая невероятные артишоки, фаршированные морковью, картофелем и зеленым горошком. Залитые свежайшим оливковым маслом, они благоухали на тарелке, раззадоривая аппетит и невероятно поднимая настроение.

– Я вам дам один совет, – перед расставанием шепнула невеста моего учителя. – Если хотите стать своей в Стамбуле, делайте акцент на завтраке и на последнем слоге во всех словах.

И если вторую часть рекомендации я усвоила ранее, обнаружив много общего у турецкого и французского языков, то правило с завтраками было для меня в новинку.

– А если я хочу похудеть?

– Тогда тем более! Завтракайте так, как будто это ужин, и ни о чем более не беспокойтесь.

Очаровательная парочка скрылась за поскрипывающей дверью опустевшего заведения, и я осталась одна, сумбурно размышляя над занимательным советом о похудении посредством сытного завтрака. Это было невероятно по-стамбульски – противоречиво и нелогично, однако, как ни странно, действенно, в чем я убедилась спустя несколько месяцев.

Ворох новых мыслей требовал немедленно записать их – я раскрыла ноутбук и принялась за работу, как вдруг в тот самый момент, когда глава про пользу завтраков начала отчетливо вырисовываться, передо мной, как гром среди ясного неба вырос улыбчивый Волкан-бей и звучно провозгласил:

– Вот теперь молодец! Наконец поела! А то все чай да чай! Пойдем на кухню, научу делать «хюнкар чорбасы» – суп всех влюбленных. Мужу приготовишь – от тебя ни на шаг не отойдет.

Муж, не отходящий от тебя ни на шаг, – сомнительный аргумент, однако я закрыла компьютер и медленно поплелась на кухню, потому что теперь знала, что…

Рецепт

«Хюнкар чорбасы» для влюбленных на кухне амбициозного Волкан-бея

• 1 л воды (можно заменить овощным бульоном)

• 6 средних баклажанов

• 2 крупные луковицы

• 100 г нежареного миндаля

• 1 столовая ложка муки

• 250 мл молока

• 40 г сливочного масла

• 2 столовые ложки растительного масла

• Специи: перец черный, мускатный орех, соль, сахар – по вкусу

Для пряной подливки (готовится непосредственно перед подачей):

Порция в расчете на две тарелки супа

• 1 чайная ложка сливочного масла

• 1 чайная ложка сушеной мяты

• 0,5 чайной ложки паприки

• Щепотка красного острого перца в хлопьях

• Сумах для украшения блюда

Когда в духовке запекаются баклажаны, дом наполняется особым древесным привкусом: подсыхая, плодоножка и кожура источают невероятное ощущение тепла и уюта. Помню, в детстве мама клала на газовую горелку чугунный лист и на нем обугливала крутобокие фиолетовые плоды, предварительно проткнув их вилкой. Температуру баклажаны любят высокую: они быстро размякают внутри, покрываясь аппетитной корочкой, которая, впрочем, мне не понадобится. Как правило, при 220 градусах минут сорока им достаточно, чтобы дойти до нужной кондиции: баклажаны идеально чистятся, и нежная мякоть сама распадается на невесомые волокна.

В толстостенной кастрюле разогреваю несколько ложек растительного и сливочного масла и приступаю к медленной пассеровке рубленого лука. Спустя пять минут томления отправляю туда же слегка размятый вилкой баклажан – овощи тут же вступают в дружественный союз и выпускают клубы ароматнейшего пара. Вливаю в кастрюлю воду или бульон, накрываю крышкой и оставляю на небольшом огне минут на десять. А в это время приступаю к главному этапу создания любовного зелья, которое, по мнению Волкан-бея, работает без сбоев.

В горячей сковороде слегка обжариваю муку вместе с измельченной в блендере миндальной крошкой. Конечно, орехи можно потолочь и в ступке, которая, как машина времени, отнесет вас в не столь отдаленные времена, когда женщины часами просиживали на кухне, работая пестиками, скалками и прочими каменно-деревянными приспособлениями. К счастью, двадцать первый век принес не только пандемии, но и кухонные комбайны в каждый дом, которые (в отличие от первых) несут верную службу и прекрасно экономят время.

В орехово-мучную смесь добавляю сливочное масло и тщательно вымешиваю, не допуская появления комочков. Небольшими порциями заливаю молоко и продолжаю разминать деревянной ложкой, которая идеально разбивает сгустки и не создает неприятного звона. В загустевший соус (на это ему понадобится минуты две) натираю четвертинку мускатного ореха и присыпаю свежемолотым перцем. Ничего не напоминает? Да это же настоящий бешамель, слегка облагороженный миндальной крошкой! И кто говорил, что французы первыми додумались до классического соуса?

Османский бешамель заливаю в кипящий суп и довожу вкус до идеального солью и щепоткой сахара, без которого не обойтись в овощных блюдах.

Как подавать суп? Волкан-бей рекомендует растопить сливочное масло и хорошенько прогреть в нем хлопья жгучего перца с паприкой и сушеной мятой. Эту ароматную консистенцию вылить в тарелку поверх супа и припорошить сверху багряным сумахом, который придаст неожиданную кислинку невероятно нежному супу, от которого кружится голова и порхают бабочки где-то внизу живота…

18 января, Стамбул

Загадочное слово «эшарп». – Докучающие собеседники «третьего» возраста». – Стеганое пальто цвета отварной креветки. – Многосерийное кино лицом к Босфору. – Огни азиатского берега. – Любовь по‑стамбульски. – «Yaya» и «тузлу курабье». – Одиночество в Стамбуле. – Каверзные сплетни в очереди за «sıcak şarap». – «Спокойствие» на кладбище Ашиян. – Кощунство переведенной поэзии. – «Хочу снега».

– Эй, ловите eşarp! Быстрее! Да вот же он! – кричит мне элегантная старушка и машет руками, как будто пытается сохранить равновесие. Я оглядываюсь по сторонам, не понимая, в чем дело. Остывшее январское солнце неприятно слепит глаза, и с трудом я стараюсь сфокусироваться на том, о чем не имею ни малейшего представления. Подозреваю, от старушки убежала капризная собачонка, но кругом на набережной ни души – однако bayan[354] продолжает нервно взвизгивать и почти бегом приближается ко мне.

– Какая же ты несмышленая! – с обидой бросает она, поднимая у самой кромки каменного бордюра легкий шарф, унесенный ветром. – Еще чуть-чуть, и он был бы в воде!

Чувство досады и неловкости накрывает меня с головой:

– Простите, я не знала это слово. Вы кричали «эшарп» – я думала, это кличка собаки…

Старушка с презрением посмотрела на меня и проворчала:

– «Эшарп» – кличка? Где же ты видела, чтобы собак так называли? А как будет на твоем языке вот это? – и она почти перед самым носом потрясла шелковым шарфом, от которого веяло хорошо знакомыми с детства духами «Poison»[355], название которых говорило само за себя.

– На моем языке это вещица называется шарф… – промямлила так, будто я вовсе не самостоятельная женщина, прогуливающаяся пасмурным утром вдоль леденящего Босфора, а первоклассница у доски.

– Шарф? – совершенно без акцента повторила старушка и весело рассмеялась. – «Эшарп» и «шарф» – такие непохожие слова… Вы, молодые, совсем ничего не понимаете…

Мне везло на встречи с теми, кому за шестьдесят, а то и за семьдесят. Стамбул был полон молодых людей, в которых кипела жизнь так же, как она бурлила под водами необузданного Босфора. Этот пролив никогда не бывал спокоен. В его глубинах постоянно блуждали неприветливые течения, сносившие гигантские корабли к берегу и игравшие небольшими лодками с такой же легкостью, как если бы они были бумажными корабликами, пущенными в плавание на мелководье.

И эти третьи переживали, очевидно, свою «третью» молодость, в то время как я все еще наслаждалась ее первой серией и совсем не спешила искать продолжение. Возможно, мне все-таки нужно было сменить гардероб, выражение лица и избавиться от блокнота с ручкой, которые приходилось иметь при себе на случай внезапно возникшей толковой мысли. В любом случае, именно по этим атрибутам стамбульские пенсионеры распознавали меня и начинали докучать премилыми беседами – независимо от места встречи и погоды.

А не сама ли погода является тем самым фактором, который способствует или, напротив, препятствует неожиданным встречам и случайным беседам? Вполне логично, что во время дождя и урагана люди предусмотрительно остаются дома, в то время как в солнечное безветрие от них буквально не будет нигде проходу. Так было во всех прежних городах, в которых мне доводилось бывать. Именно поэтому я так любила непогоду… Ведь что может быть увлекательнее прогулки в одиночестве?.. Она проветривает мозг и дарит невероятное чувство тепла по возвращении в дом. На это я рассчитывала и сегодня, однако пустынный берег Босфора все же свел меня с очаровательной старушкой, заплутавшей на многокилометровой тропе здоровья. Именно так называют стамбульцы излюбленное место променада – набережную Бебек, идущую прямо до крепости Румелихисар и продолжающуюся за ее пределами.

– Зови меня Авигея, – вдруг заговорила женщина на чистом русском, лукаво поджимая сухенькие губы. – Я молдаванка. Нас здесь много… Мигранты, ищущие лучшей доли… Ты тоже? – заискивающе посмотрела она и заметно погрустнела, увидев, что я отрицательно качаю головой.

– Значит, туристка? – В ее голосе зазвучали нотки безразличия и пренебрежения.

Услышав мою историю, Авигея заметно приободрилась и довольно заулыбалась крохотными пожелтевшими зубками; они были и впрямь настолько малы, будто всю жизнь оставались молочными, так и не успев смениться постоянными.

Очаровательный платок из тонкой шерсти в мелкий цветочек обрамлял все еще миловидное лицо. Шарфик в этом комплекте, очевидно, был лишним, однако дамочка им дорожила и, заполучив обратно у ветра, тут же принялась обкручивать поверх сморщенной цыплячьей шеи. По правде сказать, немного рафинированная внешность Авигеи, приправленная удушающим запахом маминых духов из девяностых, скорее отпугивала, нежели притягивала, как это обычно случалось с новыми знакомыми в этом городе.

Стоило мне направиться, гонимой ветром, прочь от старушки, как та тут же одернула меня волевым голоском и настойчиво застучала ладонью по лавочке, на которой уже сидела, подвернув тонкие жилистые ножки под скамью – весьма аристократично… Я порядком подустала сопротивляться стихии и с облегчением опустилась рядом.

И если не следить за временем, можно прохлопать обед и ужин – и тогда в качестве бонуса за усидчивость Босфор подарит невероятное зрелище.

Увидеть, как зажигает огни азиатский берег Стамбула, – настоящий праздник, сродни тому, что дарит «Бульвар Капуцинок» Моне или «Звездная ночь над Роной» Ван Гога. Феерическое представление! Оно волновало сердца романтиков последние столетия, вдохновляло художников и туманило головы влюбленных, что парочками коротали теплые ночи под низким небом великолепного города. Огни загораются постепенно, не спеша, как будто боятся огорошить сразу неподготовленного зрителя этого великолепного спектакля.

Воспоминания о редких прогулках по ночному городу навеяли грусть: свойственные влюбленным порывы считать звезды бесследно исчезают со временем в крохотных кухнях, глубоких креслах под старым абажуром, у детских кроваток и в теплой постели, согретой чашкой мятного чая перед сном. То, что ранее приводило сердце в восторг, вскоре забывается и превращается в легкую дымку воспоминаний, живущую в ленте из тысяч фотографий, которым с каждым годом все теснее в телефоне.

Авигея, которую почему-то ужасно хотелось назвать Агнией, сидела, поджав тонкие губки, и смотрела вдаль.

– Я гагаузка[356]. Давно уже здесь… Приехала молодой и красивой. Вышла замуж, и все сразу же стало, как и у всех. Мужчины душат нас. – И она театрально сложила ладони у шеи, показывая, как ей сложно дышать.

– А дети? – я попыталась найти приятное последствие неудачного замужества, однако гагаузка тут же запротестовала:

– Боже упаси! Еще детей только мне не хватало! Мне бы с мужем совладать, а тут еще дети – от них же сплошная головная боль!

В Стамбуле удивительное отношение к проявлению прекраснейшего из чувств – любовь выражается в самопожертвовании и стремлении усадить возлюбленного на голову, и чем комфортней он там укоренится, тем крепче чувства. Чужеродная аксиома «кого любит, того и чубит» при здешнем менталитете совершенно не работает, что порождает целый класс избалованных возлюбленных, которые топают ножками и закатывают истерики, приводя в восторг своих почитателей. Как правило, к этой группе баловней судьбы относятся прехорошенькие женщины, совершенно невоспитанные дети и коты – любых пород и окрасов.

Гигантская чайка медленно опустилась на кромку небольшой лодки, что покачивалась на воде в метре от нас. Птица тут же принялась рассказывать историю своей жизни, а Авигея зашуршала пакетиком в совершенно очаровательной сумочке-помпадур. Она ловко извлекла несколько печеньиц, напоминавших курабье из далекого детства.

– Это тебе, а вот эту, разломившуюся, брось чайке.

– Но она тогда не улетит и будет кричать еще час, – запротестовала я, зная, какими наглыми могут быть здешние птицы.

– В таком случае ты тоже не уйдешь и будешь докучать мне целый час? – как ни в чем не бывало поинтересовалась эта странная женщина, словно сошедшая с обложки журнала мод годов эдак пятидесятых. На днях в антикварной лавке я рассматривала как раз подборку «Моденшау»[357], и бьюсь об заклад, там был такой же нелепый шарфик.

Не зная, что отвечать, я засунула печенье в рот. Чайка давно справилась с угощением и теперь голодными глазами ждала добавки. Было вкусно, невероятно вкусно. Никакой сладости – лишь тонкий привкус сдобы и нежный поцелуй соли на губах, как будто к ним только что прикоснулся Босфор.

– А-а-а, вот видишь, старушка Авигея смогла тебя удивить, – и она протянула еще два печенья на сухенькой ладони.

– Спасибо, но я не ем мучное. Хотя очень вкусно, это правда. Будь моя воля, я бы и вправду не двинулась с места. – И мы впервые по-приятельски рассмеялись.

Авигея вытряхнула крошки на землю и по-стариковски припрятала пакетик все в ту же гобеленовую «помпадур», которая делала ее образ еще более нафталиновым.

– Это «тузлу курабье». От него не поправляются, если соблюдают одно правило. – И она хитро блеснула маленькими глазками.

Разговор становился интересным, и я напряглась, пытаясь игнорировать гнусавые завывания неугомонного ветра, что затеял неистовую пляску прямо у моих ушей.

– Yaya! – спокойно сказала она, и мне показалось, что я что-то не расслышала. Какая такая «я-я»? Возможно, это по-гагаузски?

– Yaya означает «пешеход»! Мы, стамбульские женщины, постоянно на ногах. Ходим и ходим, и обуви нам не жалко… В этом секрет – быть пешеходом.

– Но я тоже хожу…

Старушка тихо зашелестела сухеньким смехом:

– Ходьбу нужно любить. Просто передвигать ногами каждый может. А мы это делаем с душой: долго и эмоционально. Эмоции стройнят, знала это?

Конечно же, нет, не знала. И уверена, ни один диетолог мира не подпишется под этой сомнительной теорией.

Гигантский сухогруз под неизвестным мне флагом разразился протяжным гудком. Пронзительная сирена взлетела в небо одиноким порывом и вскоре затихла, потерявшись в тяжелом небе. Чайка собрала крошки и, безразлично крякнув, бросилась догонять сородича, запутавшегося в холодных волнах зимнего пролива.

– Как ты можешь хандрить в мегаполисе?! – иногда поражается моему настрою сестра. Она живет в Лос-Анджелесе, и там их учат носить улыбки, не снимая. – Вокруг миллионы интересных людей! Столько улиц, музеев, торговых центров…

В Стамбуле действительно множество измерений: ты можешь двигаться вперед, направо и налево, можешь подняться на высокий холм и долго наблюдать за кипящей жизнью далеко внизу. А можешь каким-то образом оказаться в месте, где вокруг люди, но они не видят и не слышат тебя – своеобразное межвременье. В нем не холодно и не жарко, никогда не хочется есть и всегда тихо… Одно из воплощений традиционного стамбульского состояния тонкой тоски – хюзюн.

Хюзюн… С ним я знакомилась, прожигая месяцы в звенящем всеми голосами мира городе, не понимая при этом ни слова; тратя часы на крохотную чашку кофе, в которой было столько горечи, что не передать одной маленькой главой; неспешно читая полные одиночества стихи безызвестных поэтов, встречи с которыми во снах стали обыденностью; во время нескончаемых прогулок по старинным кладбищам, чьи унылые надгробия неказисты и кривы, как зубы в перекошенном рту старухи…

Авигея робко дотронулась до моего рукава:

– Пройдись со мной, а я покажу одно необычное место.

– Это далеко?

Я собиралась уже поворачивать домой: начинал накрапывать дождь, а в Стамбуле это не к добру. Дождь означал панику: пробки и толпы… И все же, ведóмая врожденной слабохарактерностью, я легко поддалась на незатейливые уговоры, и мы двинулись на север, вдоль ворчливого Босфора. Иногда нам встречались укрытые дождевиками женщины. Поодиночке они ритмично передвигались, не замечая никого на своем пути, лишь изредка останавливаясь, чтобы полюбоваться проплывающими яхтами и подумать о своем.

– Вот видишь… Стамбулки любят длинные прогулки, без них мы не проживем и дня.

Как странно… А ведь это было истинной правдой. Не будучи спортивными, женщины всех возрастов надевали тренировочные костюмы и отправлялись на неспешный променад, чем вызывали во мне приступы обличительного смеха. Уж я-то знала, что спортом занимаются в тренажерных залах, а не во время размеренных прогулок по набережной.

– Но разве это нагрузка? Мы просто идем…

– Идем и дышим йодированным воздухом, слушаем крики чаек, насыщаем кожу кислородом… Мы молодеем, дорогая, а значит, сжигаем калории.

– И сколько так нужно пройти?

– Пока все не обдумаешь… Всегда по-разному… Зависит от погоды и твоего настроя.

Авигея повернулась к проливу, и ветер снова попытался сорвать неказистый шарф, но она его удержала. Закрыв глаза, старушка помолчала с минуту, а после произнесла:

Ветер заглатывал некоторые из слов и уносил далеко, играя ими с разбушевавшейся стихией. Ему вторили гудки паромов, которые торопились пришвартоваться в тихом порту, опасаясь высокой волны.

– Отойди от воды, а то обольет. – И она оттянула меня в тот самый момент, когда миллионы брызг окатили каменную набережную.

– Детьми мы бегали здесь часами и даже ныряли вон там. – Вдали виднелся небольшой пирс. – Теперь здесь кругом яхты и лодки, а людям к воде не подойти.

– Получается, вы давно в Стамбуле?

– Давно – это не то слово… Я из Копчака[358]. Помню себя там маленькой… Есть фотография, иначе и не знала бы, как выглядела. Однажды даже была пипирудой. Так называют девочку, которую выбирают для участия в старинном обряде вызова дождя. На меня натянули сплетенную из виноградной лозы юбку (она ужасно кололась) и водили по деревне. Люди брызгали на меня водой, угощали сладостями. Это последнее, что я помню… Потом что-то произошло, родители исчезли, и меня удочерила турецкая семья. Так я здесь и оказалась. Мы жили в небольшом доме на холме за Румелихисары[359]. В детстве я облазила крепость вдоль и поперек, знала в ней все лазейки, потайные ходы…

– Сможете показать? – воодушевилась я, испытывая неподдельную любовь ко всему тайному.

– О нет! Что ты! Ноги не те, да и руки…

Мы шли уже полчаса по направлению к той самой Румелихисары, ставшей когда-то оплотом могучего войска молодого султана Мехмета Фатиха, бросившего вызов Византии. Амбициозный султан осторожно подбирался к городу-мечте, завоевывая земли вокруг. Единственное, что по-прежнему делало Константинополь неуязвимым, был Босфор, по которому в любой момент могла прийти помощь с Черного моря. Тогда Мехмет решает навсегда отрезать море от пролива и строит на берегу у самого узкого места Босфора – шириной всего шестьсот метров – великолепную крепость. Возведенная за четыре месяца и шестнадцать дней, она поражала не только неприступностью, но представляла собой уникальный объект архитектуры: Румели Хисары вошла в историю исламского мира благодаря вписанному в ее очертания имени пророка Мохаммеда. Султан Мехмет был уверен, что этот знак благословит его на взятие прекрасного города, и оказался прав: затея с блокировкой пролива сработала гениально. На азиатском берегу Босфора, напротив нового форта к этому времени уже стояла другая оборонная цитадель, возведенная султаном Баязидом Молниеносным шестьюдесятью годами ранее. Теперь сотни пушек, расположенных в обеих крепостях, перекрывали Босфор, с легкостью топя любое чужое судно. Вооруженные галеоны толпились в Черном море, не решаясь зайти в Босфор, в водах которого каждого ждала неминуемая гибель. Именно поэтому в народе крепость прозвали «Boğaz kesen», что означает «перерезающая пролив».

Утопающая в зелени Румелихисары кажется сказочным замком «спящей красавицы», в красках описанным Шарлем Перро: будто потерянная во времени, она скромно выглядывает сквозь узловатые ветви стариков-платанов, пытаясь понять, какая сейчас эпоха.

– Моя любимая «Boğaz kesen», – медленно произносит Авигея, с прищуром вглядываясь вдаль, в которой отчетливо вырисовываются башни с прямоугольными мерлонами, идеально сохранившимися, несмотря на почти шестивековую историю.

Мы перешли дорогу и остановились у входа в небольшое кафе: здесь толпились те самые женщины в лосинах и бейсболках, которые, видимо, совершали традиционный стамбульский променад, истинный смысл которого раскрылся только сегодня.

– Вот и они, стройные красотки, которые спокойно едят печенье без сахара и не толстеют, – заулыбалась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Авигея.

На вывеске витиевато было выведено рукой каллиграфа-самоучки: «Sıcak şarap»[360]. Старушка премило хихикнула в кулачок и слегка подтолкнула меня к концу очереди.

– Согреться нам не помешает, так ведь? Хотя мы почти на месте. Я тебя угостила курабье, а ты меня глинтвейном.

Было ясно, что вариантов смышленая Авигея не оставляет, и я покорно встала за высокой блондинкой с накачанными икрами: так вот где они берут такие стройные ноги! Постепенно все становилось на свои места.

Пока мы стояли, Авигея продолжала нашептывать каверзные сплетни про каждую из стоящих перед нами женщин. У одной был выпрямлен нос, у другой муж аферист, третья, по ее мнению, была в положении… В конце концов от нагромождения сплетен у меня закружилась голова, причем задолго до того как я сделал первый глоток теплого вина, которое в дождливый день действительно было как нельзя кстати. Мягкое тепло, в один миг согревшее горло, постепенно опускалось ниже и ниже – до самого пупка. Слегка терпкий, но все же очевидный ягодный вкус хотелось почувствовать снова, и язык искал его, облизывая губы:

– Мерло?

– Понравилось, да? – заулыбалась расслабившаяся Авигея. Всего от одного глотка ее разморило, и она выглядела абсолютно счастливой женщиной, которой всего лишь немного за восемьдесят. – Нет-нет, – цокнула любительница глинтвейна и резко запрокинула голову назад. – Это же «öküzgözü» – сорт «бычий глаз». Чувствуешь вишню? Как будто варенья ложку зачерпнула, да? Так вот, это оно. Но здесь к нему добавили «стальной глотки» – так мы называем сорт «boğazkere». Он терпкий, грубоватый, и от него в чистом виде ужас как болит голова! А вот в таком купаже посмотри, как тонко звучит. – И, закрыв глаза, она сделала большой глоток и долго катала его по небу, наслаждаясь и впрямь необычным послевкусием.

Откуда эта пожилая женщина, походившая на экспонат Музея мадам Тюссо, расположившегося на любимой улице Гранд-рю-де-Пера, названной теперь совершенно казенным словом Истикляль[361], настолько хорошо осведомлена о сортах и купажах горячительных напитков? С недоумением глядя в ее блестящие глаза, я сжимала картонный стаканчик в ладонях, пытаясь согреться не только изнутри.

– Не думала, что стамбулки разбираются в вине…

– О, как много ты о нас еще не знаешь… Просто мы не станем, как француженки, кричать на каждом шагу о том, какие мы пьянчужки… – И она смешно захихикала, точь-в-точь как подросток, впервые попробовавший на Новый год шампанского.

Мне действительно и в голову не приходило, что местные женщины питают слабость к винам, да еще и к местным. Конечно, я обращала внимание на стройные ряды темных бутылок в супермаркетах, но никогда не сопоставляла их с женским полом. Ракы – да, пьют многие, но вино? Откуда мне было знать?

– Я скажу тебе больше, – не успокаивалась моя очаровательная знакомая, которой стаканчика согревающего напитка было более чем достаточно. – Мы вообще похожи на француженок! И знаешь, чем? Шармом!.. – артистично протянула она, и я засмеялась, ибо Авигея была далека от идеалов красоты в общепринятом понимании. Кроме того, миф о привлекательности француженок, казалось, не развенчал лишь ленивый…

– Мы страшненькие, – почти шепотом произнесла она и шмыгнула носом. – Женщины в Стамбуле совершенно некрасивые! Ну посмотри, какие грубые черты, – и она принялась кивать в сторону стоявших рядом девушек в спортивных трико и коротких куртках. Все они были высокими, стройными… Однако до лиц я добраться не успела, так как чудаковатая старушка тянула уже в гору по узкому переулку.

– Я тебя кое с кем познакомлю сейчас, – тараторила она.

К знакомству я была совершенно не готова: растянутую толстовку под вымокшей курткой никак нельзя было никому показывать, иначе я окончательно потеряла бы веру в свою привлекательность. Однако Авигея упорно поднималась по маленькой улочке, шедшей вдоль старой каменной изгороди. Наконец мы поравнялись с большими воротами, в которые моя спутница прошмыгнула так быстро, что я даже не успела прочесть вывески у входа. Однако это было и ни к чему, так как через минуту я уже четко понимала, что это за место. Мы стояли посреди старинного кладбища, увитого диким плющом. Он покрывал сваленные грудой камни, побелевшие надгробия, узкие, терявшиеся среди корней деревьев тропинки; казалось, постой мы еще немного на одном месте, и этот вечнозеленый кустарник окутает и наши ноги.

– Не пугайся, милая, – заговорила Авигея. Она моментально протрезвела и совершенно ровной походкой быстро следовала вглубь широкой аллеи, которая тянулась далеко вперед. – Это кладбище Ашиян, одно из самых красивых. Здесь покоятся очень уважаемые люди: оттоманские паши, писатели… Вон там, слева от входа, могила великого Танпынара. Ну, ты ведь слышала?

Сложно представить себе человека, который пробыл более месяца в Стамбуле и не слышал имени его великого писателя Ахмеда Хамди Танпынара[362]. Это так же нелепо, как не знать в России о Пушкине или о Байроне в Англии.

– Да, я как раз собираюсь начать читать его роман «Спокойствие».

Книга была только переведена на русский и требовала немедленного изучения каждым, кто хоть как-то мечтал приблизиться к турецко-османской литературе.

– «Спокойствие»?! – И Авигея звучно сплюнула, после чего тут же попросила прощения у Аллаха за неподобающее поведение в священном месте. – Бедный Танпынар наверняка в гробу перевернулся не один раз от такого перевода! Книга называется «Huzur», и никакое это не спокойствие. Это слишком просто! «Хузур» – даже не безмятежность, глубже… – И она начала мучительно искать нужное слово. Как понятны были эти муки мне, находящейся в вечном поиске правильной фразы – тонкой и точной…

– Нашла! – вдруг довольно закричала старушка Авигея и покосилась на домик смотрителя, после чего тихо произнесла: – Равновесие… Роман о душевном равновесии, которое мы ищем всю свою жизнь. Вот как нужно было называть книгу…

Прогулки по кладбищам никогда не пугали стамбульцев. Некрополи, основанные еще в античности, занимали большие площади среди центральных улиц и ни в коем случае не влияли на цены на недвижимость рядом – если только в сторону повышения. Кладбища пересекали жилые кварталы и игровые площадки, выходили фасадами на дорогие особняки и бизнес-центры высотой в десятки этажей. Здесь никого не спугнуть сказками об оживших мертвецах: местные ни капли не боятся удручающих ограждений, над которыми возвышаются причудливой формы каменные плиты, видевшие так много, что и представить сложно. Более того, стамбульцы даже любят прогуляться по поросшим мхом дорожкам, посидеть на мраморных парапетах, которым не страшны тысячелетия. Вначале культура такого легкого принятия загробного мира немного смущала, но после я включилась в таинственный квест «угадай, чья могила» и увлеченно бродила среди покосившихся надгробий рядом с такими же ненормальными жителями старого города. И сколько было восторга, когда удавалась обнаружить случайные захоронения неких Дьяконовых и Золоторевых, Митрофановых и Ивановых, погребенных на Rum Ortodoks Mezarlığı[363] напротив торгового центра «Джевахир» в районе Шишли. Выгравированные кириллицей фамилии казались такими родными – возможно, поэтому я увлеченно изучала даты рождения и смерти, прикидывала в уме продолжительность жизни и долго всматривалась в тонкие черты красивых лиц на черно-белых портретиках, бережно инкрустированных в мрамор.

– А вот и тот, с кем я хотела тебя познакомить. Мой любимый поэт! – И она указала на небольшой камень розового цвета, на котором было выведено имя «Орхан Вели» и годы жизни «1914–1950»…

Тридцать шесть лет… Роковой возраст поэтов: будто сговорившись, гении своего времени подгадывали смерть так, что она непременно приходилась на этот возраст. Пушкин, Байрон, Маяковский, Рембо, Хлебников, Хармс и многие другие… К ним можно было бы добавить плеяду талантливейших художников, но так не хочется омрачать эту страницу столь огромным количеством смертей.

– «Закрыв глаза, я слушаю Стамбул…» – прошептала Авигея. – Гениальные строки, написанные прекрасным Орханом Вели! Ты должна непременно прочитать его, причем в оригинале. Поэзию переводить кощунственно!

Подул ветер, и стало нестерпимо холодно, как будто кто-то гнал нас с этой священной земли, охраняющей сон тысяч молчаливых душ.

– В Стамбуле под землей покоится гораздо больше людей, чем ходит по ней. Слишком старый город… – Старушка покопалась в кармане и отыскала обломок простого карандаша. – Возьми и напиши пожелание. Записку оставь у могилы Вели. Он исполняет желания стамбульцев.

Мне стало смешно и неловко одновременно. Наделять человека, давно ушедшего из жизни, совершенно вымышленными чудотворными силами, определенно нечестно. Но Авигея верила и даже начала царапать что-то на обратной стороне чека из супермаркета. Я порылась в кармане и выудила записку, которую, видимо, Амка подбросила сегодня утром. На ней более чем схематично была нарисована я в окружении снежинок. На минутку задумавшись, я наспех черкнула два слова и засунула бумажку под камень.

– Ну вот, теперь можно домой, – кашлянула Авигея и быстро зашагала к выходу.

– Но вы забыли положить свое желание!

– Все мои желания Вели давно исполнил, а это тебе. Дома посмотришь. – Она сунула записку в карман моего пальто и спешно засеменила.

Я едва успевала за ней. Мы прошли еще несколько метров вместе, после чего она как-то странно начала уходить вправо и так и свернула в переулок, даже не попрощавшись. Я окончательно замерзла и с трудом передвигала закоченевшими ногами, однако нужно было проделать весь путь назад до самого Бебека. Почти бегом, под ледяными порывами ветра, я торопилась в теплый уютный дом. Босфор спешил за мной, пытаясь окатить миллионом крохотных брызг, но каждый раз мне удавалось увернуться. Конечно, можно было идти дальше от воды, но эта игра мне безумно нравилась, и я по-прежнему шла у самой кромки, ощущая прилив адреналина и других гормонов, которые в то утро синтезировались с неимоверной скоростью и устраивали полный раздрай в сознании.

Неожиданно в глазах зарябило, и бледные тени запрыгали, как бесплотные медузы в прозрачных водах Эгейского моря. Крохотные снежинки медленно опускались на красный от холода нос и приятно таяли, на мгновение согревая своим колючим прикосновением. В Стамбуле шел снег: густой, пушистый… Редкие люди, встречавшиеся на пути, в недоумении останавливались и с удивлением рассматривали обыкновенное явление природы так, будто им явилось чудо. Как большие дети, они хлопали глазами и выставляли вперед руки, чтобы убедиться, что снег настоящий. Вдруг меня передернуло. В записке, которая теперь лежала под камнем у могилы Орхана Вели, я написала всего два слова: «Хочу снега»…

Дома был настоящий переполох. Амка носилась по комнатам, собирая варежки, шарфы, морковь и прочие атрибуты возни со снегом. Старшая лениво жалась к подушке в обнимку с любимым медведем. Дип жаловался на головную боль в связи с резким падением атмосферного давления, а я, забившись под плед, изучала крохотный чек из супермаркета, на обратной стороне которого кривыми буквами было нацарапано следующее:

Рецепт

Tuzlu Kurabye[364] для тех, кто верит в чудеса

В чудеса я поверила уже в первый день прибытия в Стамбул: этот южный город закружил в звенящей пурге, едва усадив на посадочную полосу наш самолет, прилетевший из вечно жаркого Ташкента. В окне иллюминатора бушевала метель… «Этот город, определенно, преподнесет еще не один сюрприз», – подумалось мне тогда, а после мысли материализовались, да так четко, что теперь я с трудом отличаю чудо от самого обыденного происшествия.

Итак, рецепт… Написан он был настолько мелким почерком, что я с трудом разобрала некоторые цифры и буквы, однако после нескольких проб и ошибок идеальные пропорции несладкого печенья были выведены и торжественно вписаны в кулинарную книгу, что мирно коротает годы на полке в кухне.

Для 25 штук нежнейшего курабье мне понадобятся:

• 330 г муки (можно использовать первого и даже второго сорта)

• 150 г сливочного масла

• 100 мл растительного масла

• 80—100 г твердого сыра (чем пикантней вкус, тем ароматней будет печенье)

• 2 яйца

• 1 столовая ложка пряной томатной пасты

• 1 чайная ложка разрыхлителя

• 0,5 чайной ложки соли и столько же сахара

• Щепотка молотого перца

• Кунжут, кумин, мак для украшения

Когда описываешь способ приготовления любимого блюда, делаешь это более размеренно и не спеша. Хочется в красках передать все этапы великолепного действа, которое в конце концов приведет к не менее изумительному результату. Единственное, что порой мешает погрузиться в детали рецептуры, так это простота исполнения. Тузлу курабье – невероятно простая выпечка, доступная любому ребенку старше двенадцати лет и даже холостяку, который и яичницу в жизни не приготовил. Хотя яйца разбивать придется… Итак, приступим.

Первым делом я включаю духовку на 180 градусов: пусть хорошенько прогреется, прежде чем погружу в нее противень с ароматными кусочками сырного теста. Сливочное масло следует заранее вынуть из холодильника, однако жизнь в большом городе порой так прожорливо поедает время, что я сделать это попросту забываю. Как быть? Проще ничего нет – натираю масло на обыкновенной терке. К размягченной сливочной массе вливаю растительное масло и следом отправляю все ингредиенты, кроме муки и разрыхлителя, которые, как и полагается в кондитерском деле, идут последними. Так, в одной миске, кроме двух видов масел, у меня оказываются яйца, томатная паста, сыр, соль, сахар и специи. Хорошенько все вымешиваю вилкой и начинаю постепенно добавлять муку, смешанную с пекарским порошком. Терракотовый оттенок теста настолько привлекателен, что оторваться от него практически невозможно. Продолжаю вымешивать уже руками, наслаждаясь тонким сырным запахом, который вместе с пикантным томатным соусом создает тончайшую связь даже без разогрева в духовке.

Формирую шарики размером с грецкий орех и, слегка расплющив их, выкладываю на застеленный пергаментом противень. Казалось бы, вот и все… Но я не забываю, что готовлю турецкое курабье. Посыпаю печенье семенами кунжута, кумина, мака (что больше по душе) или всем сразу и отправляю в духовку.

Двадцать минут томительного ожидания… Дом наполняется сливочно-сырным дыханием. Я раскусываю еще горячее курабье и тут же поеживаюсь от воспоминаний о леденящем лодосе, хрустящем на губах соленом Босфоре, стихах Орхана Вели и непохожей ни на кого старушке Авигее и ее смешной сумочке «помпадур».

25 января, Стамбул

Унылое безразличие и карантинное одиночество. – Девушка Бонда с причудливой бабеттой. – Безглютеновые десерты с безлактозным кремом. – Богемный тембр в холлах легендарного отеля «Пера Палас». – Пикантный адюльтер в колонке «Вы не поверите!». – Уникальная белобрысость графа как вишенка на торте. – Черты истинного аристократа. – Петр Николаевич и багаж из сотен нарядов. – Залатанное платье как связь с Россией. – Тысяча привкусов Стамбула на скрипучем подоконнике. – Боа, корсеты и муаровые банты.

Стамбул в январе едва ли назовешь гостеприимным: он нещадно поливает холодными ливнями не только мостовые, но и не привыкших к измороси прохожих. Они смешно втягивают шеи в приподнятые воротники и спешат поскорее укрыться в уютных кофейнях, разбросанных повсюду в таком несметном количестве, что искать теплое пристанище никогда долго не приходится. Заходите в первую попавшуюся – не пожалеете. Но только не этой зимой. Несмотря на унылую непогоду, все мы, одичалые от карантинного одиночества, словно привидения, безразлично движемся мимо потускневших вывесок и пыльных окон когда-то шумящих ресторанов. Закрыто все: прекрасные галереи, в которых можно было укрыться с возлюбленным за статуей могучего Посейдона; дышащие уютом крохотные забегаловки, где наливают горячего чая столько, сколько вместит желудок, а в январскую стужу вмещает он ох как много… Закрыты театры и стадионы, клубы и небольшие магазинчики, в которых можно часами отводить душу, выбирая наряд сомнительного качества, но уникального кроя.

Соседка Эмель знает толк в подобного рода заведениях и периодически затягивает меня в подвальные шоу-румы, привлекающие к себе внимание еще на противоположной стороне улицы щекочущим запахом нафталина и пыли. В одном из таких бутиков, что стоит на улице Хидает, недалеко от Военного музея, работает известная многим Мадам. Почему я ее так называю? Да потому что в Стамбуле это абсолютно обычное обращение к уважаемой женщине – и кто после этого скажет, что турецкий язык не похож на французский?..

Та самая Мадам, имевшая невероятно причудливую бабетту на макушке, напоминала девушку Бонда в старости и увлекала винтажными манерами в свободные шестидесятые.

– Вы так похожи на Брижит… – поздоровалась я с ней, вспоминая очаровательную Бордо. Это была верно подобранная фраза, которая произвела невероятный эффект: осчастливленная Мадам засуетилась, вынося из закромов безграничного склада наряд за нарядом – один краше другого. Соседка Эмель даже взвизгнула от удовольствия, заприметив в руках у учтивой хозяйки декольтированное платье: в таких пышногрудые баварские девушки разносят литровые кружки с пенным напитком во время веселого Октоберфеста.

Хозяйке было далеко за семьдесят… Укутанная в шелковое кимоно, она, высоко подняв подбородок, скользила в деревянных кломпах, расписанных на манер гжели. Тонкие щиколотки выглядели еще миниатюрнее в массивных колодках и, казалось, могли переломиться, стоит Мадам неверно поставить ногу на одной из ступеней, разбросанных по всему полу непонятно с какой целью.

– У нее лицо француженки, а тело японки, – удивленно протянула я на ухо Эмель, которая пыталась влезть уже в третье платье, на этот раз напоминавшее римскую тогу: мы долго крутили белоснежное полотнище, пытаясь отыскать в нем хотя бы одно отверстие.

– Мадам не простая женщина… К ней ходят такие люди… – И Эмель важно цокнула, что означало высокую степень значимости этого места.

– И кого же может интересовать это барахло «ikinci el»[365], кроме нас?

– Смеешься?! – Нам определенно было тесно в одной кабинке. – У нее покупают костюмы для сериалов. Все звезды носят ее одежду. Например, вон то платье – зеленое, с дыркой на рукаве – мелькало в пятьдесят третьей серии «Великолепного века». А вон те ридикюли вообще кочуют из одного эпизода в другой в «Корольке птичке певчей».

Героев этого фильма – взбалмошную Фериде и идеального Кямрана – я полюбила еще в детстве в экранизации 1986 года. Игравшая главную роль Айдан Шенер казалась самой красивой женщиной на планете, и я мечтала стать такой же – артистично кокетничать и упаковками поедать по ночам шоколадные конфеты, подаренные внимательным возлюбленным. В фильме никто не говорил, как пагубная тяга к сладкому может сказаться на фигуре. И вот спустя много лет правда, как и полагается, выплыла наружу: из дома исчезли коробки с шоколадом, а с ними и очаровательный романтизм нежных отношений.

Эмель как заведенная носилась по залу, спотыкаясь о ступени и корзины с перчатками и платками, невпопад расставленные прямо под ногами. Она тормошила меня, взбадривала эксцентричными возгласами, трясла у лица потрепанными кошелками прошлого века, однако это не помогало, потому что единственной кошелкой в этой комнате была я – угнетенная затянувшейся непогодой и лишенная всякой страсти к подобным аксессуарам.

Последний год показал, как мало нужно человеку: карантин безжалостно просеивал дамские гардеробы. Так, вначале из них исчезли наручные часы, затем браслеты и серьги, капроновые колготки – ну кому в голову пришло бы натягивать их для скорой прогулки в разрешенные пару часов вокруг собственного дома? Каблуки! Будет ли вторая жизнь? Или им суждено кануть в историю, как «лотосовым ножкам»[366] средневекового Китая, уродовавшим женские ступни немногим больше, чем узкие лодочки на двенадцатиметровой шпильке?

Размышления о бренности платьев были бесцеремонно оборваны неприятно брякнувшим колокольчиком на двери. Все поморщились, включая девушку Бонда времен Шона Коннери. Запыхавшись от долгой ходьбы, в магазин ввалился грузный человек лет сорока пяти. Он был одет так же вычурно и безвкусно, какими были большинство продаваемых здесь моделей, поэтому моментально вписался в обстановку и даже слился с нею, как хамелеон сливается с зеленой листвой или желтыми песками пустыни. Утомленная ожиданием не знающей устали Эмель, я принялась рассматривать странного гражданина, который продолжал стряхивать со штанин воду, распространяя вокруг себя тысячи брызг. Неосмотрительность, с которой он оказался в январе на улице без зонтика, выдавала в нем кого угодно, только не заправского стамбульца, никогда не допускающего подобных промахов. Наконец, человек-загадка сбросил с себя винтажный плащ, который, судя по крою, вышел из швейного цеха не позднее тридцатых годов прошлого века. Словно музейный экспонат, господин в подтяжках (еще одна милая деталь!) с видом дворецкого перекинул раритетный тренч через руку и, импозантно шаркнув ножкой, двинулся в мою сторону. И только теперь девичья память наконец раскрыла свои чертоги и идентифицировала загадочного незнакомца.

– Граф Плещеев собственной персоной! – соблюдая великосветский церемониал, заявила я и сделала шаг навстречу давнему знакомому, который был потомком белоэмигрантской интеллигенции.

Еще год назад случай свел нас на прекрасной Гранд-рю-де-Пера, где когда-то вершились судьбы былой русской аристократии до ее последнего исхода в Европу. Это долгая история, рассказываемая мною так часто, что теперь, пожалуй, стоит ее опустить и сосредоточиться на графе, который промышлял прогулками по Стамбулу, рассказывая его тайны за довольно скромное вознаграждение: благородная «голубая кровь» все еще текла в жилах этого тучного господина.

– Какими судьбами?! – он громыхал очаровательным басом, каким, должно быть, говорили в девятнадцатом веке русские баре, расквартированные гусары и прочие серьезные господа. Для такого богемного тембра больше подошли бы холлы легендарного отеля «Пера Палас» или уютный зал нестареющего ресторана «Rejans», нежели скромная обитель Мадам с бабеттой, странным образом съехавшей набекрень, что, впрочем, ничуть не портило ее обладательницу, а лишь придавало дополнительного шарма.

– Вот это встреча! Решили заглянуть в наш кладезь? Правильно, здесь есть достойные вещицы. – И он манерно пригладил поистрепавшиеся борта вельветового пиджака баклажанового цвета. С момента последней встречи «баклажан» заметно подвыцвел и теперь более походил на увядшую сирень с едва заметными вкраплениями кофейных пятен на лоснящихся лацканах.

Плещеев был мил и очарователен, а главное, говорил по-русски, что было своего рода терапией в это гнусное время январского дождливого беспредела. Едва ли не теряя равновесие от резко понизившегося давления, я старалась держаться стойко, хотя воздуха в этом нафталиновом раю определенно было недостаточно для полноценного дыхания.

– Да вам нехорошо, – заволновался граф, заглядывая все еще влажным лицом в мое. Капли дрожали в его пушистых белесых бровях, и мне пришло в голову, что это первый светловолосый мужчина, повстречавшийся за последний год. Жгучие турецкие мачо, томно слонявшиеся по улицам, призывно глядевшие с рекламных щитов, всевозможных экранов и даже из крохотных окошек ресторанов с едой навынос, набили оскомину и уже совершенно не казались чем-то особенным.

– Я снимаю квартиру у Мадам над магазином. Позвольте пригласить вас зайти. Думается, вам нужно прийти в себя и согреться.

Сраженная наповал тактичностью и манерами исчезающего сословия, я приняла предложение, взяв слово с Эмель, что она поднимется к нам сразу, как только завершит примерку. Мадам изобразила кокетливый взгляд, и бабетта закачалась из стороны в сторону в такт ее участившемуся сердцебиению. Старые женщины любят компрометирующие моменты. Однако мой случай не сулил ей ничего пикантного в стиле адюльтера или еще чего-то в духе газетных колонок «Вы не поверите!», которые все еще пользовались популярностью у старожилов этого вечного города.

Квартирка Плещеева оказалась крохотной каморкой, старательно вымытой и наполненной милыми безделушками, на какие только может быть способен мужчина с тонким вкусом и чутким сердцем.

– Так, вы присаживайтесь на софу, а я немного похлопочу на кухне. – Кухней он называл небольшой аппендикс единственной комнаты, которая была и гостиной, и столовой, и элегантным будуаром. – Вам нужно выпить горячего кофе, и вы тут же встанете на ноги, – бормотал он под нос, взволнованно раскрывая один за другим шкафчики и шуфлядки. Было заметно, что гости нечасто радуют эту скромную обитель своим присутствием, поэтому хозяин изо всех сил старался насладиться столь редким моментом и оттого был чрезвычайно галантным и вежливым.

– Моя покойная маман, урожденная Понятовская, пила этот кофе каждый раз, когда ее мучили мигрени. Главное – припомнить рецепт. – И он потянулся за медной джезвой, далеко заставленной на навесной полке.

– Турецкий кофе? – решила угадать я, приметив турку.

– Не совсем! Это османский кофе по-русски. Знаю, звучит как оксюморон, однако в нашем доме его называли именно так и пили исключительно женщины. Маман часто говорила, что всего лишь одна чашка в день спасает ее от мигрени и голода. А это для женщин ценность… Но мне ли вам рассказывать?

– От голода? То есть после этого кофе не хочется есть?

– Очевидно, желание пропадает… Напиток калориен и полон питательных веществ.

– А у вас не сохранилось фотографии вашей мамы?

– Конечно, с радостью познакомлю вас. Жаль, что заочно, но, как говорится, «се ля ви»…

Он ловким движением, совершенно не подходившим к его грузным формам, подхватил книгу с небольшого столика у дивана и, бережно раскрыв ее на нужной странице, выудил старое фото. Две женщины и крохотный малыш на руках одной из них: вздернутый нос мальчишки не оставлял никаких сомнений, что передо мной был сам граф в далеком детстве, а женщина, державшая его, очевидно, его матерью.

– Ваша мама была красавицей, – любуясь, протянула я. Женщина на фото и впрямь обладала внешностью актрисы середины прошлого века: тонкие брови и уложенные по последней моде волосы, а главное, осиная талия, от которой невозможно было оторвать глаз.

– Мама ушла рано, как, впрочем, все лучшие люди… А такие, как я, топчут узкие тротуары без зазрения совести…

– Не говорите так о себе. Не будь вас, кто бы меня обогрел и напоил кофе?

– Ах да, кофе! – всполошился Плещеев и бросился к одноконфорочной плитке в самом углу комнаты. – Сию минуту, я такой нерасторопный…

Улыбнувшись очаровательному хозяину, я принялась изучать фотографию, пытаясь найти скрытые опознавательные знаки, какие обычно ищут любители старины в антикварных лавках. И, что удивительно, нередко находят. У нижней кромки подвыцветший штамп фотоателье «Sebah & Joaillier». Когда-то эта мастерская гремела на весь мир открытками с необычными видами Константинополя. Они разлетались огромными тиражами по ориенталистской Европе, ищущей вдохновения в ярких шелках и тонких ароматах причудливого Востока.

Плещеев пребывал в очевидном волнении, так как постоянно путал ложки с вилками, сахар с солью и начинал приготовление напитка уже в третий раз, так что пришлось прийти ему на помощь.

– Простите, так всегда, когда я вспоминаю о маме, – обреченно произнес этот большой человек, остававшийся в глубине души полнейшим ребенком. Он напомнил детский сад, в котором трехлетние новобранцы стоят у окон и, сопливые, ищут в прохожих любимых мам.

– Так мы приступим наконец к обещанному кофеварению? – попыталась я взбодрить хозяина, и, шаркнув ножкой, он незамедлительно принялся за дело.

декламировал Кюхельбекера[367] мой стеснительный друг, а я, затаив дыхание, внимала каждому движению, каждому порыву – и скоро небольшая квартирка наполнилась чарующим ароматом кофе, рецепт которого был не просто непостижим, но даже абсурден. Пока джезва медленно прогревалась на крохотном огоньке, граф принялся заваривать чай.

– А это уже совсем наш русский обычай, – гостеприимно протянул он. – Сейчас поставим вас на ноги кофием, а уж потом и по чайку. У меня для этого дела припасена замечательная бульотка, привезенная прабабкой из России. Присмотритесь, внизу видите вензель в виде буквы «П»? Это наш, фамильный…

Серебряная бульотка – неизменный атрибут русской аристократии, отказавшейся от простонародных самоваров и отдавшейся во власть небольших самонагреваемых приборов.

– Правда, бульотка моя – эгоист. Впрочем, как и прабабка, что ее привезла…

– Почему эгоист? – Удерживаться больше от вопросов не было сил.

– Эгоист означает маленький, как бы рассчитанный только на одного питока, будто других и нет… Вот нас ведь двое, а старая графиня этого не учла, – с обидой произнес мой необычный друг.

– Вероятно, бежали впопыхах, брали необходимое, малогабаритное…

– Да-да, именно поэтому она привезла с собой несколько сотен нарядов, а вот коллекцию передвижников со стен снять позабыла. Рассказывали, Петра Николаевича она шокировала багажом!

– Простите, а Петр Николаевич – это кто?

– Ну как же? – удивился граф так, будто я забыла имя собственного мужа или президента Турции на худой конец. – Врангель[368], конечно…

– Ах, да… – попыталась я сгладить собственную недогадливость красноречивым междометием, а в это время граф подмешал к кофе странного вида порошок.

– Это «yabanı hindiba». Уж не помню, как будет по-русски. – И он протянул баночку с коричневой специей. В нос ударил до боли знакомый запах из детства. Определенно, мы пили это в саду. Название крутилось на языке, и я полезла в телефон за помощью, которую благословенный интернет всегда готов оказать.

– Ну конечно, цикорий! – Вспомнить позабытое слово – непередаваемое удовольствие, сродни краткосрочному возвращению на родину.

– Да-да, именно цикорий. Матушка считала, что он полезен для обмена веществ, выводит токсины и что именно этому секретному ингредиенту она обязана тонкой талией, на которую вы обратили внимание. До последних дней она носила то платье, в котором снялась для фото. Оно было залатано всеми мыслимыми и немыслимыми способами, но она всегда твердила: «Это моя связь с Россией». Так-то…

Ловкими движениями очаровательный хозяин, привлекательность которого росла с каждой минутой, закладывал в джезву семена кардамона, гвоздику, присыпал солью с корицей, так что очень скоро, укутавшись в пряное облако теплых специй, я наслаждалась османским кофе по-русски. Осознание невероятной истории белоэмиграции и совершенно случайной связи с ее печальным потомком кружило голову, подкашивало ноги, требовало немедленного осмысления и ручки с блокнотом, в который не терпелось записать имя-отчество Врангеля. Меня словно представили лично отважному генералу, и теперь так не терпелось поскорее вернуться домой и с порога крикнуть Дипу: а знает ли он Петра Николаевича?! Если нет, я недовольно нахмурюсь и протяну: «Ну, как же так, да ведь это же Врангель…»

Входная дверь распахнулась, и в комнату вплыла неимоверных размеров фетровая шляпа шафранового цвета, под полями которой, как выяснилось секундой позже, пряталась та самая Эмель, по чьей милости я повстречала старого знакомого. Граф мог бы раскатисто рассмеяться при виде эдакого чуда, но воспитание не позволило, и он продолжил переставлять чашки с места на место, как будто они был наперстками, а он ярмарочным шулером.

– Вам тоже кофе?

– Конечно! – беззастенчиво воскликнула соседка и театрально смахнула шляпу, которая портила теперь не только ее, но и интерьер без того удручающей скромностью комнаты.

Плещеев неохотно потянулся за еще теплой джезвой, и это недовольство приятно согрело эгоистичную душу соотечественницы: кофе для меня он варил с бóльшим рвением…

Эмель отнеслась к напитку «а-ля рюс» недоброжелательно и скептически.

– У нас так не пьют, – язвительно заметила она, при этом опустошив чашку до конца.

– Biz öyle içiyoruz[369], – без капли акцента произнес Плещеев и подлил ей немного еще. – Помнится, матушка любила еще также флердоранж. Она настаивала воду с цветами апельсинов, фиалок, роз и даже лаванды и добавляла ее понемногу в чашку. Аромат стоял божественный! А как сияла ее кожа после такого напоя!

Я мысленно записывала мимолетные откровения добродушного Плещеева и временами слышала нежный голос его матушки, которая в воображении являлась истинным ангелом с тонкой талией. Скупое солнце забилось в окно, и граф поспешил растворить створки, чтобы вдохнуть влажный воздух чистого города.

– Первые минуты – самые важные. Вы когда-нибудь пробовали дышать Стамбулом сразу после дождя? Это нужно обязательно испытать… Подойдите…

Я присела на скрипучий подоконник и высунула голову в проем.

Это был новый Стамбул! Новый кофе! Новый мир, скромно пробившийся сквозь толщу столетия и теперь ставший частью меня.

Всю дорогу домой Эмель тараторила, как чайки перед рассветом, чем тренировала во мне выдержку и благоразумие. Я хорошо усвоила добрую стамбульскую традицию не портить отношения с соседями и потому мужественно сносила попытки болтливой соседки расшатать мою психику.

– Тебе он не показался странным? – спросила она, когда мы поравнялись с углом нашего дома.

– Он просто очень одинок. Так грустно, когда представляю себе его по вечерам в пустой квартире…

– С чего ты взяла, что он один?

Вопрос был странным, потому что, будь у него девушка, он непременно обронил о ней хотя бы слово.

– И тебя не смутили две пары мужских тапочек у входа, пара зубных щеток в ванной комнате, милейшие манеры и, главное, баклажановый пиджак с шелковым паше в нагрудном кармане?

– Ты хочешь сказать, что его девушка… не девушка?

Эмель живо затрясла лохматой головой (шляпа ей уже надоела, и она несла ее под мышкой), а мне только теперь стала понятна причина очарования графа и томной нежности в его голубых глазах. Это было просто прекрасно! Он не одинок!

– Но как ты догадалась? По тапкам и зубным щеткам? Это дедукция, достойная Шерлока!

– Да-да, по всему этому и крохотному намеку Мадам, который был весьма прямолинейным. Его зовут Ни-ко-ляй! И что за имена у вас такие?!

День продолжился долгим объяснением с Дипом, который несколько часов не мог дозвониться на разрядившийся телефон; увлекательнейшим пересказом встречи с милейшим знакомым, которым заинтересовались даже непоседливые дети; продолжительными поисками цикория в просторах интернета, которые в конце концов увенчались успехом, и я с нетерпением принялась ждать доставку, чтобы немедленно исполнить рецепт чарующего кофе «а-ля рюс» графини Плещеевой. Я намеревалась отныне пить его каждый день, всем сердцем веря, что тонкая талия идет приятным бонусом к не менее приятному вкусу исторического напитка.

Магазинчик Мадам с бабеттой я навещала не единожды: оказалось, что все наряды эгоистичной прабабки граф передал Мадам за право жить в крохотной квартирке до конца своих дней. Копаясь в нескончаемых рядах атласа и бархата, мне порой удавалось отыскать изысканную вещицу, которая вполне могла принадлежать беглой эмигрантке из революционной России, позабывшей коллекцию шедевров передвижников, но захватившую десятки боа, корсетов и муаровых бантов на воротники. Вероятно, она была обыкновенной женщиной, для которой вешалки в гардеробе важны не менее чем картины, вазы и прочие интерьерные вещицы, которыми обычно так дорожат наследники, но не знают их истинной цены первые владельцы.

Рецепт

Османский кофе по-русски по рецепту матушки графа Плещеева

Для двух кофейных чашек мне понадобятся:

• 2 чайные ложки турецкого кофе

• 1 чайная ложка натурального цикория

• 2 коробочки кардамона

• 2 ягоды сушеного инжира (или 3 чайные ложки в перемолотом виде)

• 1 бутончик гвоздики

• 0,5 чайной ложки сахара

• Щепотка корицы

• Щепотка соли

Что ж, кофейный аромат творит чудеса независимо от рецептуры… Им можно наслаждаться по утрам, бодрясь терпкими нотками окутывающего дом запаха; днем кофе умиротворяет, сглаживает конфликты и позволяет сделать небольшую паузу между делами; вечером терпкий напиток поднимает настроение и пробуждает глубоко спрятанные чувства. Что же делает кофе по ночам? Гонит прочь скучный сон, когда хочется жить, и наблюдать из высокого окна за мигающими в бездонном небе самолетами, и слушать томный шелест ленивого прибоя со стороны Босфора или Золотого Рога.

Варить кофе лучше в полутьме: приближающегося в мутном зареве утра или уходящего за белесый небосвод усталого солнца. Я осторожно, любуясь каждой поднимающейся над джезвой невесомой пылинкой, закладываю все ингредиенты и заливаю прохладной водой – количество отмеряю чашками, в которых буду подавать. Ставлю джезву на едва заметное пламя и, помешивая, наслаждаюсь минутами предвкушения грядущего кофепития.

Особый компонент – это сушеный инжир. Его ароматные горы, покрытые городской пылью, вырастают в сезон на всех базарах города. Сушить ягоды можно и самостоятельно, однако занятие это утомительное и требует много времени, поэтому я покупаю на развес у опытных фруктовщиков. Для перемалывания, кроме кофемолки, также требуется и навык. Так как ягоды внутри мягкие, их следует предварительно просушить: для этого разрезаю их на тонкие дольки и отправляю в сковороду – пока не затвердеют. Есть способ и проще: кусочки сушеного инжира перемолоть вместе с несколькими кофейными зернышками. Так нежная мякоть ягоды не прилипнет к ножам, и получится идеальной консистенции порошок.

Как только первая пенка начала собираться по краям турки, снимаю ее с плиты и даю время бурлению успокоиться, а потом снова на огонь. Теперь позволяю пенке хорошенько подняться – и самое время разливать. Пенку лучше снять ложкой и разложить в чашки, а после маленькой струйкой вливать по краю горячий напиток через ситечко. Можно обойтись и без него, но тогда придется подождать, пока кофейная гуща осядет. Говорят, гадать на таком кофе – сплошное удовольствие. Нужно только прищурить глаз и пристально вглядеться в рисунок на стенках и дне чашки. Если перед тем как сделать первый глоток, загадать желание, гуща может ответить, сбудется ли оно и когда именно. Как это понять? А вот тут каждому помогает провидение, которое непременно настигает с последним глотком чарующего напитка по рецепту старой матушки моего знакомого графа.

14 февраля, Стамбул

Снежные и эмоциональные бури в заледеневшем городе. – Исцеляющий напиток из антикварной столовой. – Дыхание кокетливого повара со вкусом бозы. – Пробки, «all inclusive» и баскский чизкейк «Сан-Себастьян». – Пластиковые амуры на ветхих подоконниках. – «Подросток-экспериментатор» в античном мраморе и византийской кладке. – Желтые такси, аптеки и удачный шопинг. – Скрюченные радикулитом круглые спины рыбаков на Галатском мосту.

– Вы точно приедете? – раздается волнительный голос в телефоне администратора Влады из хаммама «Семь холмов».

– А что может нам помешать? – не понимаю я и тяну разговор, чтобы подольше насладиться родной речью: в Стамбуле, где проживают сотни тысяч русскоязычных людей, мне нечасто удается поймать «своего», отчего ценность такого собеседника возрастает в разы.

– Ну как же? Снег, февраль… Обычно все отменяют запись…

– Мы обязательно будем, не переживайте! – И я направляюсь к сонному Дипу, чей отпуск выпал на едва ли не самый тоскливый месяц в Турции.

Февраль не щадит никого: ни веселых уличных торговцев безделушками и копиями брендовых сумок, ни продавцов горячих каштанов, ни облезлых котов и таких же собак, что стаями продолжают бродить по заледеневшему городу. Второй месяц нового года проверяет на прочность всех и каждого, посылая в наши жизни снежные и эмоциональные бури, к которым степенные и расслабленные стамбульцы каждый раз оказываются не готовы.

Соседка Эмель в это время мучается мигренями и ежедневно изливает душу, а я лечу ее стаканом традиционной бозы с хрустящим жареным нутом. Это не просто лакомство, а настоящий фейерверк эмоций, испытанный мною, когда я пробовала напиток впервые. Вскоре прочувствовать подобный кулинарный экстаз удалось вновь, когда повар антикварной столовой «Bozacı» на улице с одноименным названием в районе Эминёню нашептал его рецептуру: плотный, как сливки, и с элегантной кислинкой яблочного пюре продукт изготовлялся банальным путем брожения злаковых: зерно (часто булгур), сахар, вода и дрожжи. Что может быть проще?

– А сколько пользы в одном стакане! – щелкнул пальцами разговорчивый повар, чем окончательно убедил меня перейти на сторону слабоалкогольного варева, от которого действительно приятно кружилась голова и вспоминалось детство. В саду нам нередко давали дрожжевой напиток, от которого малыши росли как на дрожжах (что неудивительно!) и выглядели в соответствии со стандартами, отводившимися среднестатистическому советскому ребенку: все как один отличались особой живучестью, холодоустойчивостью и невероятной любознательностью, а большего и не нужно было.

– Но ведь от дрожжей поправляются, – поинтересовалась я все у того же повара, который посыпал стаканы со «сливочным» напитком щедрым слоем корицы: очередь из желающих приобрести бозу навынос выходила за пределы кафе и недовольно гудела. Бозаджи[370] улыбнулся и, шикнув на встревоженную толпу, нагнулся так близко, что я почувствовала легкое щекотание колючих усов прямо у левой щеки. Обязательное ношение масок в период эпидемии многие стамбульцы умышленно игнорируют, считая это бессмысленной затеей, портящей цвет лица и приводящей к недопонимаю между людьми.

– От нашего напитка женщины становятся только краше. – Глаза повара горели озорным огоньком, и он придвинулся плотнее – так, что теперь, кроме щекотки, я отчетливо ощущала его сладковатое дыхание со вкусом бозы, что было совершенно некстати в условиях пандемии. Слова этого милого усача были настолько интригующими, что на этот раз ближе встала я и кивнула головой, давая понять, что слушаю внимательно.

– От бозы женщины худеют красиво, понимаешь? «Armut gibi»[371], как цветок тюльпана! Вверху и внизу много, а посерединке тонко-тонко. – И он щегольски накрутил кончик усов на толстый палец и кокетливо кашлянул в кулак.

Я взяла две бутылки и направилась размышлять о том, как важно для местных мужчин, чтобы на месте талии у женщины было «тонко-тонко» – а вот остальные параметры при этом их особенно не волновали.

Хотя как знать?..

Впереди бледнеет в своей обычной печали Мечеть Принца, или «Şehzade Camii», чья история до сих пор трогает сердца стамбульцев нотками глубочайшей горечи, которую здесь трепетно культивируют и передают по наследству. Каждый раз, проходя мимо, люди останавливаются на несколько секунд, чтобы почтить молчанием один из мрачных периодов великолепной истории, которой гордятся здесь больше, чем собственными заслугами, сколь бы велики они ни были.

Мечеть Принца была построена как вечный знак памяти о любимом сыне султана Сулеймана – шехзаде Мехмете[372]. Коварная игра, не прекращавшаяся ни на мгновение до самого упразднения гарема, имела высокие ставки – и некоторые порой были выше человеческой жизни. История гласит, что первая жена Сулеймана не могла простить ему любви к сыну от другой женщины – мягкосердечному Мехмету. К принцу подослали больную оспой наложницу – неизбежное заражение и скорая смерть не заставили себя долго ждать. Окутанный горем Сулейман приказал лучшему архитектору империи, гениальному Синану, возвести не знающий равных по красоте духовный комплекс. Всего четыре года понадобилось «мимару»[373], чтобы создать великолепный ансамбль из гранитно-мраморных построек, которые положили начало «золотому веку» османской архитектуры.

Напиток боза приятно щекочет в горле, и я спешу домой, чтобы успеть до сумерек, потому что в этом районе в темноте одной девушке делать нечего. Сами стамбульцы ничуть не обижаются, когда говоришь, что город небезопасный. Более того, есть премилое правило: после захода солнца мужчина, повстречав на улице женщину, обязательно обгонит ее и будет идти впереди, таким образом показывая, что злого умысла у него нет. Люди постарше, напротив, станут медленно тянуться позади, пока не доведут незнакомку до подъезда, а после спокойно отправятся по своим домам.

– Еще бы! В наше время нужно держать ухо востро! – восклицает смешного вида Айтач, который приходит к нам починить разболтавшиеся в дверях ручки и сменить лампочки. В Стамбуле мужья подобными делами не занимаются, поэтому шутка про «гвоздь вбить» здесь останется неоцененной и даже грубой. Дип, узнав о местных правилах, со счастливой улыбкой интеллигента-белоручки отошел от домашних дел и спустя неделю после переезда уже не помнил, где лежали гвозди и молоток. Зато к нам зачастил тот самый Айтач с птичьим хохолком на макушке, который считал своим долгом регулярно проверять исправность всех систем, а между делом вел занимательные беседы, чем нередко увлекал настолько, что я забывала выключить молоко и оно неизменно убегало.

Утомленная однообразной жизнью в четырех стенах, я внимала каждому слову разговорчивого техника, понимая, что он является едва ли не единственным окном в мир, а вернее, в окна соседей, ибо разговоры он вел исключительно о том, что и где видел. А так как работал он техником в нашем доме, кругозор его сужался до тридцати квартир и пятидесяти жильцов, живущих в них же. После визитов Айтача Дип смотрел на меня неодобрительно, однако на комментарии не решался, ибо по-прежнему не помнил, где лежат инструменты. Поэтому мастер был все еще вхож в наши апартаменты, служившие ему профессиональным поприщем для совершенно недостойного, однако ценного в период карантина умения разводить сплетни.

Изоляция трепала не только кошельки предприимчивых стамбульцев, но также их нервы и взъерошенные головы, что все реже оказывались в нежных руках куаферов, которые теперь частенько сидели без работы. С тоской в глазах они вглядывались сквозь панорамные окна салонов на полупустые мостовые в надежде отыскать в угрюмых прохожих родное лицо постоянного клиента. Но нет, февраль свирепствовал снежными заносами и ледяными дождями, топившими белесый снег и превращавшими его в липкую грязь, от вида которой осоловелые дворники впадали в панику и отправлялись пить чай в теплых каморках широких парадных.

За неделю до Дня влюбленных, заложенного христианским великомучеником Валентином, многоконфессиональный Стамбул погружается в причудливую эйфорию красных сердечек, которые старательные коммунальщики развешивают вдоль серых проспектов. Ответственные бабушки выставляют статуэтки пластиковых амуров на ветхие подоконники, где еще недавно цвела пышная герань, отпугивающая навязчивую мошкару; на витринах появляются конфеты и плюшевые мишки, а также оповещения о скидках в честь влюбленных – город окунается в атмосферу надуманного праздника, который не идет ему так же, как безвкусная бижутерия благородной даме зрелых лет.

Стамбул неохотно делится красным цветом, который живет в нем алыми полотнищами национальных флагов и багряными бутонами тюльпанов, цветение которых в апреле традиционно отметят горожане и тысячи вновь прибывших воодушевленных туристов.

Смешно постукивая пыльными тротуарами, скрипя фасадами деревянных ялы[374] на покатых плечах Босфора, он оголтело несется вслед за взвившимся бакланом сумасшедшим вихрем крошечных брызг и тут же разбивается о борт кочующей яхты по волнам пролива. Я замечаю, что новый Стамбул краснеет и даже стесняется соленого запаха редкой пеламиды, что навсегда въелся в бетон Галатского моста. Поморщившись, город отворачивается от разбитых лачуг мастеровых и нелегальных кабатчиков, что ютятся тут же, стена к стене, у обрывистого берега седеющего под снегом залива. Халич[375], вскормивший не одно поколение, теперь будто стыдится плохо одетых, но все же красивых людей с удочками, что с надеждой вглядываются в его теплые воды.

Сегодня символами Стамбула называют желтое такси, аптеки и удачный шопинг, за которым едут незадачливые туристы, изучающие города по бумажным путеводителям, что пыльными стопками лежат на стойках регистрации в типовых отелях. Но ведь те самые рыбаки, день и ночь убаюкивающие волнующийся залив едва слышными речитативами малоизвестных песен, они и есть его непреходящий символ – он неизменен на фотографиях старого и современного города, гравюрах заезжих художников восемнадцатого века и в лентах туристов, прибывших только вчера. Те же самые рыбаки, еще недавно будучи мальчишками, вприпрыжку бежали за отцами к Галатскому мосту, гостеприимно и безропотно принимавшему каждого. И сегодня, спустя долгие десятилетия, их круглые спины, скрюченные коварным радикулитом, все еще маячат на фоне встающего солнца: жизни уходят, но рыбаки остаются на тех же местах – сгорбленные, продрогшие и непременно с протянутыми удочками в руках.

Когда Дип тринадцатого февраля спросил, чего бы мне хотелось в подарок на День влюбленных, я долго думала, вглядываясь в бушевавшие вихри неистовой бури за окном.

– Тапочки и пижаму – теперь это символы моей жизни.

– Вот и не угадала! Мы пойдем в хаммам! Я нашел один работающий. Называется «Семь холмов»…

– Странное название… – присвистнул Айтач, который уже час привинчивал выпадавшую в кухне розетку. – И чего только не придумают бизнесмены! Откуда только они эти «семь холмов» взяли?..

– И вовсе не странно, ведь город Византий в седьмом веке дорийцы возводили именно на семи холмах исторического полуострова. Теперь на каждом из них стоит по мечети, каждую из которых нужно посетить, чтобы обрести удачу. Так говорят… – Я быстро выпалила информацию из недавно прочитанного аккаунта популярного экскурсовода и теперь пристально смотрела на Дипа, ожидая его удивленную реакцию. Он же не отрываясь глядел на часы, намекая нашему горе-технику, что пора закругляться.

Айтач почесал отверткой вихрастую голову и принялся поглядывать на укутанную в полотенце банку с ферментирующейся бозой, которую сегодня как раз нужно было открывать для пробы.

– Вот бы бозы стаканчик… Аж в горле першит, – наконец скромно признался он, и мне ужасно захотелось угостить этого милого человека, который зачем-то менял энергосберегающие лампочки каждый месяц, через неделю подкручивал водопроводные краны и трижды за зиму регулировал тройные стеклопакеты – в общем, делал все, чтобы наша квартирка не скрипела, не хандрила и не жаловалась на февральскую непогоду, от которой Стамбул и его ранимые жители становились ужасно плаксивыми и печальными…

Кстати, боза получилась отменной, а главное, она помогала худеть правильно: до тонкости в талии, а остальное не имело значения…

Рецепт

Зимняя боза по рецепту повара-усача, знающего толк в пропорциях женского тела

Для двух с половиной литров ферментированного напитка мне понадобятся:

• 1,5 стакана[376] булгура (220 г)

• 1,5 стакана сахара (230 г)

• 10 стаканов воды (2 литра)

• 1 чайная ложка сухих молочных дрожжей

• 1 чайная ложка ванильного сахара

• Корица для посыпки

• Жареный нут (необязательно)

Бозу в стамбульских семьях готовят литрами за раз, а потом угощают многочисленных родственников и соседей. Дети ложками поедают густое пюре в качестве десерта, а взрослые предпочитают более жидкий вариант напитка и потому разбавляют его водой и после часами потягивают за разговором после сытного ужина.

Готовится боза просто, хотя процесс и растягивается на несколько дней – ферментация зерна требует времени, однако это того стоит.

Для начала я тщательно промываю зерно, замачиваю его в четырех стаканах питьевой воды и оставляю для «пробуждения» на двенадцать часов – то есть одной ночи будет вполне достаточно. К утру крупа становится набухшей и мягкой, так что зернышки легко можно раздавить пальцами – идеальное время для заваривания.

В кастрюлю с вымоченным булгуром добавляю еще шесть стаканов питьевой воды и, накрыв крышкой, отправляю на плиту. Крупа должна покипеть при средней температуре минут сорок. Неудобство лишь в том, что за этим процессом нужно пристально следить, так как, если не угадать с величиной огня, «каша» будет постоянно убегать.

Теперь придется поработать руками. Вооружаюсь погружным блендером и измельчаю булгур в воздушную кашицу, а после пропускаю через мелкое сито – так у меня получается нежнейшее пюре, по виду напоминающее то, чем наполнены баночки с детским питанием. Самое время подмешать ванилин и сахар: пока кашица горячая, она дружелюбно принимает инородные компоненты.

Стараюсь класть сахара я всегда меньше, чем указано в рецепте, однако очаровательный повар настоятельно рекомендовал в данном случае этого не делать: «Сколько булгура, ровно столько и сахара! – категорично заявил он. – Иначе чем будут питаться дрожжи? Без сахара ферментации не бывать…»

Приходится следовать строгим указаниями, хотя на будущее решаю поэкспериментировать с уменьшением сладости вдвое, но это потом – а пока я четко иду по проверенной столетиями рецептуре.

Ну вот, пока вымешивала сахар, пюре остыло, а это значит, что самое время запустить в него немного живности – молочные дрожжи, они же лактобактерии, которые тут же примутся колонизировать содержимое кастрюли, выделяя необходимые газы для естественного брожения бозы. Чтобы было проще, отдельно смешиваю несколько столовых ложек готового пюре с дрожжами – никаких комочков! – и только после этого добавляю в общую емкость.

Уже в процессе вымешивания легкие яблочные нотки начинают атаковать пробуждающиеся рецепторы. Пробую ложечку. И это восторг! Боясь не совладать с собой, торопливо накрываю кастрюлю крышкой и, укутав толстой льняной скатертью, отправляю туда, где никто не будет беспокоить мою бозу дня три. Идеальным местом для этих целей может оказаться духовка (в ней темно и тихо) – при условии, что никому не вздумается воспользоваться ею в ближайшее время. Правда, пару раз я все же открываю крышку и перемешиваю будущий десерт – так мне спокойнее.

И вот три дня позади. Самое волнительное – заглянуть внутрь: пюре заметно загустело, и яблочно-грушевый аромат теперь более явственный и тонкий.

Раскладываю бозу по креманкам, посыпаю корицей и ставлю рядом тарелочку с жареным нутом, который в Стамбуле нежно называют «леблеби». Ложку бозы приятно закусить хрустящим горошком, который придает изысканному десерту уютный домашний ореховый привкус.

Что ж… Еще одно кулинарное приключение позади… Оно принесло в наш дом воздушное ободряющее блюдо, которое слегка кружит голову (как-никак напиток слабоалкогольный) и дарит надежду на тонкую талию, что так желанна в радушном городе еды.

18 февраля, Стамбул

Хромая кобыла торговца апельсинами. – Группы по интересам и мужская солидарность городских пенсионеров. – Отсутствие штор в стамбульских салонах. – Свитера в духовке в доме новоиспеченной Кэрри Брэдшоу. – Мелкие перебежки от плиты к холодильнику. – Мясник-психолог Альтан и его диагнозы. – Преданные «прихожане» органического базара. – Клуб престарелых озорников.

Вы когда-нибудь дружили со стамбульской женщиной? Возможно, у вас был с ней роман? Конечно же нет, ибо это практически невозможно!

– Как только моя жена появилась на свет, я тут же вскрикнул, – исповедуется престарелый торговец апельсинами. – А было мне тогда года три, не больше.

– Что же заставило вас жениться на ней?

– Они не оставляют нам выбора! – И оглядевшись по сторонам, прихрамывающий торговец медленно покатил телегу, груженную спелыми цитрусовыми, вверх по улице. Он частенько появляется в нашем районе: бредет тихонько, ведя под уздцы гнедую кобылу, такую же колченогую, как и он сам.

Ближе к полудню они занимают одну и ту же позицию напротив французского лицея «Сен-Мишель». Его очаровательным мезонином с часами под самой крышей я готова любоваться подолгу, пережевывая сочную мякоть апельсинов, купленных тут же в телеге.

Здание кремового цвета, похожее больше на пирожное безе, скромно прячется среди редкой платановой рощицы, высаженной первыми ученицами еще в девятнадцатом веке. Лицей посещали дети известных семей Османской империи, желавшие говорить по-французски легко и непринужденно. Сегодня ничего не изменилось: учиться здесь по-прежнему престижно и почетно, о чем говорят высокие конкурсы и очередь в несколько лет на поступление.

Торговец ставит телегу прямо на мостовой, так что автомобили с трудом объезжают ее, и вскоре в квартале создается приличная пробка. Я сижу на лавочке тут же в сквере, у памятника (кого бы вы думали?) Ататюрка, и наблюдаю за происходящим: одна за другой машины медленно щемятся в оставленный им стариком проход. Никому в голову не приходит посигналить или выкрикнуть обидное. Все понимающе терпят, если только за рулем не оказывается женщина.

Резко вывернув руль, она едва не задевает беднягу-торговца и, обрызгав его водой, скопившейся после ночного дождя в канаве у тротуара, лихо проносится, разражаясь бранью, о значении которой я могу только догадываться. На мгновение улица замирает, после чего совестливые стамбульцы, виновато глядя вслед умчавшейся фурии, подмигивают побледневшему бедолаге и в знак солидарности покупают у него апельсины.

Вначале такая сплоченность среди мужского населения поражала: я стала пристальней присматриваться к обособившимся группам из трех-пяти особей мужского пола, пытаясь определить причины столь крепких союзов. Возраст? Возможно, это всего лишь молодежная традиция – шататься по улицам, пока ane[377] не напишет грозное эсэмэс «чтобы дома был через пять минут»? Нет-нет, возраст был ни при чем: по городу сновали ватаги всех возрастов, профессий и увлечений. Иногда они присаживаются прямо у дороги на бордюр и молча считают проезжающие мотоциклы. Некоторые прохожие останавливаются и предлагают им сигарету, на что те равнодушно качают головой и говорят, что у них свои. Из соседнего заведения может выйти «чайджи»[378] и угостить их терпким чаем, который они непременно возьмут и будут пить, обжигая горло и приятно морщась от вяжущей заварки. Те, что постарше, кочуют из квартала в квартал медленно и важно. Из каждой локанты или куаферной им машут рукой и желают удачи:

– Kolay gelsin![379] – кричит парикмахер моего мужа, но, завидя меня, быстро прячется обратно. Странно, не правда ли?

Старички доходят до мясной лавки, где цепляются взглядом за только что выставленные в витрине бараньи ребрышки, и принимаются громко спорить, в каком соусе их лучше запекать.

– Лук, помидор и чеснок с петрушкой, – бьет себя в грудь пожилой джентльмен в смешном кепи и с дрожащими руками.

– Тебе откуда знать?! – не унимается его одногруппник. – Ты в жизни за плитой не стоял! Гранатовый сок – лучший маринад.

– Что ты говоришь? Kuzu[380] не любит кислоту, только пекмез[381] и зелень! – возмущается третий эксперт по каре, хотя очевидно, что в мясе не смыслит ни один, ни другой. Наконец в спор вмешивается необъятных размеров kаsap[382]. Он выныривает из приоткрытой двери и, сложив губы невероятно причудливым образом и кивая в сторону посетителей, просвистывает им что-то, что заставляет веселых пенсионеров буквально испариться. Мясник вытирает пот с широкого красного лба и возвращается к прилавку, у которого замечаю пожилую даму. Да ведь это же Хатидже-тейзе, жена того самого господина в кепи, который ратовал за овощной маринад. Тетушка отчитывает мясника за неподобающий товар. Тот же, как мальчик перед учительницей, расхваливает нежнейшие ребрышки и в результате отдает порцию за полцены.

Ближе к ужину городские кварталы оживляются: стоит сумеркам опуститься на мощенные булыжником улицы уже ставшего родным района Бомонти, как в одночасье, будто по мановению волшебной палочки, в окнах загорается теплый приветливый свет. Примечательно то, что стамбульцы совершенно не скрытны: они радушно выставляют личную жизнь напоказ, оставляя окна и просторные террасы широко распахнутыми. В гостиных, которые здесь принято называть салонами, почти никогда нет штор: они попросту ни к чему. Удивительная транспарентность, шокирующая вначале, со временем превращается в норму: не задернуть гардины так же естественно, как закрывать дверцу холодильника. В первое время смущение брало вверх, тем более что в нашей квартире французские окна, столь популярные в Стамбуле – городе вечных тайн и хитроумных загадок. Не слишком уж парадоксально?

– Не стоит этому так удивляться, – объясняет мне знакомая Кайра, которая живет неподалеку. Она пригласила меня поболтать вечерком о сарме, которую мне нестерпимо хочется приготовить. – Ну что такого, если тебя и твою семью увидят в окне? Мир разве перевернется?

– А разве мы предпринимаем что-либо лишь для того, чтобы мир оставался на месте? Ведь есть и другие причины…

Кайра задумалась. По ее блуждающему взгляду было видно, что никаких других причин она не видела – тогда я продолжила:

– А как же интимность? Частная жизнь? Ведь ее прелесть и состоит в том, что она скрыта от чужих глаз.

– Ты неправильно мыслишь, – наконец заявила она и отправилась в кухню. «Значит, не забыла о сарме», – обрадовалась я и поспешила за ней. – Чем глубже прячешь, тем более открыта твоя тайна. Если же все на виду, никому и в голову не придет интересоваться тобой. Это же так очевидно…

Порой различия в менталитетах играли злую шутку: не понимая логики, я впадала в некое подобие транса и замыкалась. Но только не в этот раз: мне нужен был рецепт настоящей сармы, поэтому я мужественно отстранилась от темы штор, которые, кстати, в этом доме, несмотря на их наличие, тоже никто не завешивал.

Кухня Кайры, сорокалетней женщины, приютившей плешивую кошку и собаку на трех лапах, скорее напоминала кладовую или небольшой гардероб – прежде всего из-за габаритов. Если салоны (они же гостиные) в стамбульских квартирах достигают нередко восьмидесяти квадратных метров, то кухни, как правило, – крохотные каморки, из которых хочется скорее выйти, чем зайти внутрь. Конечно, многое зависит от предпочтений домовладельца, однако моя знакомая была той самой женщиной, которая знала себе цену и не утруждалась понапрасну. По крайне мере, именно такое определение дала она себе, пока ее муж в соседней комнате вызванивал местного рыбака, чтобы заказать у него чего-нибудь съестного к ужину.

– Никогда не приучай мужа к комфорту, иначе он сядет тебе на голову, – заявила она, когда я поинтересовалась, где плита на ее кухне. – Я ведь не кухарка, так зачем мне плита?

Определенная логика в ее словах прослеживалась бы, если бы не духовой шкаф, запрятанный в угол и без того крохотного помещения. Заметив мои косые взгляды в его сторону, Кайра улыбнулась и произнесла то, что окончательно сбило с мысли:

– Да-да, так неудобно подлезать к нему. И кто только придумал туда его встроить? Каждое утро приходится вставать на коленки, чтобы открыть духовку.

– Именно! – Мне так же было неудобно тянуться к дверце, проверяя по утрам готовность турмерикового омлета: после переезда в Стамбул я добавляла золотистую куркуму везде по примеру местных поваров, считающих zerdeçal[383] главным лекарем человечества.

Часто приправу добавляют просто для цвета – в печенье, супы, соусы, напитки, десерты… На Пасху, не найдя в местных магазинах писанок, я отварила в растворе куркумы яйца – скорлупа окрасилась в нежно-шафрановый цвет и выглядела невероятно празднично.

Итак, я была вне себя от радости, узнав, что Кайра каждое утро выпекает.

– И что делаете в духовке?

– В духовке я храню свитера! – с гордостью заявила она и распахнула дверцу, за которой действительно пряталась стопка пуховых пуловеров, отчего у меня едва не начался приступ тошноты. – А у вас она что, стоит без дела? Столько места! Все равно духовками сегодня уже никто не пользуется, – безапелляционно заявила она так, будто речь шла о дисковом телефоне, кассетном магнитофоне или пленочном фотоаппарате «Зенит» 1952 года выпуска.

– Послушай, но ведь вы любите вкусно поесть… Как же тогда без кухни?

– Современную женщину в кухню не затянешь. Зачем нам тратить часы на манты[385], которые потом съедят за десять минут? Если в доме живет прислуга, другое дело. Но нам с мужем кухарка не нужна. Едим в ресторанах, а сейчас заказываем на дом.

Я мысленно подсчитывала, сколько времени провела сегодня в мелких перебежках от плиты к холодильнику. Выходило действительно много… Неужели можно было обойтись без этого? Без домашнего овощного рагу из мясистых баклажанов; запеканки на топленом масле, купленном на органическом рынке у знакомого фермера; целебного чая из региона Карадениз… Сколько сил и ночей было посвящено изучению основ правильного питания, глютена, глюкозы, лактозы и прочих излюбленных тем современных нутрициологов. А можно было просто позвонить в рыбную лавку и заказать сковороду мелкой хамси, зажаренной в кукурузной муке до золотистой корочки, или костистый паламут…

Да, у Кайры не было плиты, но был муж, который в тот самый момент ждал ужин у входной двери с нетерпением, с каким я ожидала обещанного рецепта сармы. Конечно, можно было залезть в интернет и провести там пару часов на кулинарных форумах местных домохозяек, но так хотелось увидеть своими глазами, как истинная стамбульская женщина закручивает нежный вишневый или, на худой конец, виноградный лист в тонкую трубочку…

– Наверное, сарму ты научишь меня делать в другой раз? – попыталась я закруглить неудавшийся вечер и направилась к двери, у которой все еще томился муж подруги. От слов о сарме его лицо вытянулось так сильно, что само начало походить на изысканную закуску. В соседних комнатах заскулили кошка с собакой, и Кайра бросилась их кормить.

– Иногда я сожалею, что родился человеком. В этом городе намного приятней быть котом. По крайней мере, тебя кормят по расписанию.

Я улыбнулась. Мужчины здесь жаловались на своих женщин так же часто, как женщины жаловались на мужчин. По крайней мере, это было справедливо.

Супруг подруги, желавший быть котом, вышел со мной к подъезду и тут же закурил сигарету.

– Будете? – спросил он так, как будто не хотел в одиночестве ждать доставщика.

– Спасибо, я не курю…

Лицо человека-кота снова вытянулось от удивления, и он, выдыхая кольцами дым, протянул:

– Yabanci…

Я знала, что в данном контексте это означало «чудачка», или «а ну ее», или «эти иностранцы ничего не понимают в жизни», и я медленно побрела по направлению к своему дому, который, как гигантский аквариум, транслировал в горящих теплым светом окнах чужие жизни, неподдельные и непонятные.

На этаже пахло едой – из нашей квартиры. Завидев меня, девочки засуетились и запретили заглядывать в кухню. Обычное дело – сюрприз! Изображаю удивление, а краем глаза отмечаю работающую духовку. Пока Дип сервирует стол, я задвигаю шторы. Мы включаем торшер, зажигаем свечи и наслаждаемся запеченным картофелем в мундире с нежной бараньей корейкой.

Ах, да! Что касается рецепта сармы, который я так и не выведала у эмансипированной Кайры, знающей цену всему, кроме уюта домашний кухни, – продолжение истории все-таки было. На следующий день я отправилась к мяснику Альтану, снабжавшему отборными антрекотами весь район и слывшему невероятно милым человеком. С ним всегда есть что обсудить: словно психолог, он моментально оценивает настроение покупателя и безошибочно выдает ему точный диагноз. Если протягивает обваленные в сочной зелени стейки, значит, вечеру быть необычным – он это видит по крохотным огонькам в глазах, заметных ему одному. Предлагает сформированные кёфте – ужину быть скорым, незамысловатым и семейным. Если же постоянный клиент и вовсе валится с ног от усталости, Альтан-бей в жизни не продаст ни вырезку, ни баранью ногу (пусть даже замаринованную). В лучшем случае всунет бумажный пакет с только что слепленными мантами:

– Воду подсолить не забудь. Пять минут кипения, ложка масла, и все. А потом спать, иначе больше ко мне не приходи.

Витрина в лавке Альтана до блеска начищена старательным подмастерьем. Словно заводной, мальчонка проворно снует по кафельному полу, оттирая въевшиеся разводы. Осталось протереть вывеску над дверью, и можно отправиться на первый перекур со стаканчиком чая. На свисающем над самым входом балконе с утра и до позднего вечера подремывает выкрашенная хной одинокая тетушка, без которой фасад старого здания кажется уже не тем. Она сливается с потертой балюстрадой и неподвижностью напоминает готическую капитель в виде каменной головы с выпученным взглядом. Задираю голову и кричу ей: «Merhaba!»[386]. Она каждый раз вздрагивает от неожиданности, однако машет мне непослушной рукой: полгода назад ее подкосил инсульт. Из-за пандемии помощь припозднилась. Теперь старушка дышит воздухом только на балконе, а соседи по очереди приносят ей щедрые подарки Альтан-бея, добросердечнее которого никого прежде не встречала.

– Что смотришь? Не знаешь, чем мужа накормить? – смеется он, мастерски разделывая тушку только что привезенного барашка.

– Я хотела приготовить сарму, но рецепт не узнала…

– Ayıp valla![387] – И он хватается за голову, приближая тончайшее лезвие к самому лицу, отчего мурашки пробегают по коже. – Ваша сарма мне как кость в горле!

Глазами той самой yabanci, которой меня не называл в этом городе только ленивый, я цепляюсь за круглое раскрасневшееся лицо добряка Альтана и пытаюсь понять, что не так в сарме и чем она так досадила веселому мяснику.

– Иди-ка сюда, – и он подзывает меня ближе к прилавку, после чего шепчет, едва сдерживая улыбку. – Скажи мне, в сарму мясо кладут?

– Нет, конечно, – уверенно заявляю я, гордясь осведомленностью о процессе приготовления популярнейшего в Стамбуле мезе[388].

– Aferin sana![389] Все-то ты знаешь! Тогда зачем пришла за сармой к мяснику? Совсем дела плохи, да? – и он по-отечески заглядывает в глаза, которые готовы наполниться слезами только потому, что в них давно так никто не смотрел.

Альтан смешно щурится, и тысячи крохотных морщинок разбегаются по его крупному лицу.

– Делаешь так и так, поняла? – мясник неумело двигает толстыми пальцами, делая сложный рецепт предельно понятным. Еще бы! Учит сам Альтан-бей! Закатив глаза кверху и закусив губу, я мысленно проворачиваю в памяти все услышанное, чтобы запомнить наверняка.

– А теперь yarım kilo karışık kıyma[390]. Добавишь к начинке.

Округляю глаза, потому что мне доподлинно известно, что турецкая сарма вегетарианская. Доказательства этому – в меню всех стамбульских ресторанов, на столах ночных босфорских таверн, прилавках старейших продавцов мезе и страницах множества книг по кулинарии, которые я честно проштудировала в попытке познать суть фракийской кухни.

– Но в сарме мяса нет, – пытаюсь бороться за аутентичность рецепта и отодвигаю бумажный сверток с фаршем.

– Я из Коньи[391], – выпрямился высоченный Альтан и слегка побагровел, потому что прежде никто не отказывался от его мясных деликатесов. – Моя сарма должна быть с мясом. – Он улыбнулся и мягко добавил: – Попробуй, это очень вкусно.

Интересно, нашелся бы кто-то, кто поспорил со столь авторитетным мнением? Я поспешила на рынок, который как раз сегодня баловал своих преданных «прихожан» органическими продуктами. Мне предстояло запастить нежными листьями винограда, свежей зеленью, кедровыми орехами, птичьим изюмом… Трепетно, как молитву в детстве, я повторяла про себя длинный список ингредиентов, боясь позабыть хотя бы слово…

Холодный дождь начал накрапывать, и я прибавила шагу. Компания знакомых старичков пряталась под навесом у старого подъезда: все трое тайком от жен курили самокрутки и выглядели самыми счастливыми – словно школьники, гордые тем, что улизнули с уроков. Уверена, скоро их очаровательные женушки, возвращаясь с того же рынка, нагрянут и разгонят секретный клуб престарелых озорников и потянут домой прочь от усиливающегося дождя. В большой гостиной они зажгут свет и будут медленно наслаждаться горячим чаем, любуясь унылым небом за незанавешенными окнами.

Когда подходила к дому, на башенке старинной католической церкви, что прячется среди невысоких пальм Теофраста, забил колокол: значит, полдень. Его мягкий звон медленно растворялся во влажном воздухе. Я крепче прижала к себе бумажный пакет с зеленью, и нежное облако мятной свежести вынырнуло наружу, создав еще одно невероятное воспоминание о едва ли не лучшем городе планеты, в котором я хандрила, смеялась, плакала, но при всем этом была неудержимо счастлива…

Рецепт

Турецкая сарма с мясом по настоянию добродушного Альтан-бея из Коньи

• 500 г фарша (лучше взять бараний и говяжий в равных пропорциях)

• 400 г листьев винограда (свежих или маринованных)

• 250 г круглого риса (можно использовать дробленый)

• 2 крупные луковицы

• 1–2 столовые ложки вываренного гранатового сока (nar ekşisi)

• 1 столовая ложка сушеной мяты

• 1 пучок кинзы и щедрая жменя листьев свежей мяты

• 4 столовые ложки коринки[392] или птичьего изюма

• 2 столовые ложки кедровых орехов

• 4 столовые ложки оливкового масла

• Половина столовой ложки соли

• Специи: по чайной ложке черного перца, кориандра и пол чайной ложки корицы

• Несколько долек лимона

Соус для сармы

• 250 г йогурта (можно заменить сметаной)

• 2 зубчика чеснока

• 1 чайная ложка сухой мяты

• Соль и сахар для баланса

Сарма – блюдо несложное, однако требующее определенных знаний. Главное же то, что после освоения нехитрых секретов его приготовления жизнь навсегда перестанет быть прежней, а вместе с ней изменения претерпит и ваша кухня. В ней поселятся новые запахи и привкусы: они будут приветствовать каждое утро, взлетая с поверхности старой деревянной доски, которую давно пора отправить в утиль, но разве со старыми друзьями так поступают? Несколько капель гранатового сока, упавших на любимое полотенце, также еще долго будут радовать приятными воспоминаниями, если, конечно, вам не вздумается хладнокровно вывести их хлоркой. Пятна на полотенцах – как морщинки на лицах стариков. Каждое может рассказать удивительную историю своего появления, о которой бы все давно забыли, если бы не они, смешные веснушки на выстиранных полотняных отрезах.

Как правило (если только вы не живете в южной стране), для сармы используют маринованные листья. Кто-то любит вишневые, кто-то – липовые, другим и вовсе черешневые подавай. Я обычно останавливаюсь на виноградных: их форма идеальна для закручивания, да и легкая кислинка довольно неплохо звучит в готовом блюде.

Заливаю листья теплой водой и оставляю на час, периодически меняя воду, чтобы ушла лишняя соль. В это же время отвариваю до полуготовности рис в пресной воде – пяти минут кипения вполне достаточно. Сливаю и оставляю его рядом дожидаться своего часа.

Наконец, начинка! Сложного ничего, однако ингредиентов много, поэтому заглядываю в блокнот с рецептами, чтобы ничего не забыть. Репчатый лук нарезаю мелкими кубиками и слегка пассерую до прозрачности в двух ложках оливкового масла. В большой миске смешиваю фарш, размягченный лук, рис и все остальное по списку: мелко рубленную зелень, специи и кедровые орехи. Последние, кстати, можно не добавлять, ибо на вкусе их отсутствие отразится несильно, однако Альтан-бей за такую вольность погрозил бы мне толстым пальцем, поэтому я послушно засыпаю жменю в миску.

Начинка получается сочная и ароматная, так что ее так и хочется лизнуть языком, но достаточно всего лишь глубоко вдохнуть… Вы знаете, как пахнут рубленые листья мяты? А кинзы? Пожалуй, парфюмерным компаниям пора поработать над этим сочетанием запахов, полным страсти и нежности, каких хватило бы на три дюжины семейств, как наше.

Я никогда не закрываю окно, поэтому соседке Эмель доподлинно известно, что мы едим на завтрак, обед и ужин. В зависимости от собственных предпочтений, едва заслышав звон посуды, расставляемой на столе, она является ровно в срок, так что мы дополнительную тарелку даже не убираем.

Все когда-нибудь сворачивали голубцы, но сарма – это нечто другое, требующее сноровки и опыта. На виноградный лист, глядящий на меня матовой стороной, выкладываю чайную ложку фарша со стороны черенка. Это важный момент, так как в любом другом случае форма сармы будет неправильной, а мне нужна тугая «сигарета». Альтан называет ее «kalem gibi»[393], и я точно следую его предписаниям. Загибаю боковинки и плотно сворачиваю зеленую трубочку. Процесс движется быстро, так что минут через пятнадцать на блюде возвышается ароматная горка «сигар» или «карандашей» – у кого на что хватает фантазии…

Дно тяжелой кастрюли (лучше взять что-то чугунное или даже казан) застилаю несколькими слоями листьев – как правило, использую рваные или некондицию по размеру. Плотно друг к дружке выкладываю первый ряд сармы, поверх бросаю несколько тонких ломтиков лимона. Приступаю ко второму ряду, к третьему…

Некоторые сарму заливают водой, но Альтан-бей убедил меня этого не делать. «Маленький огонь и никакой жидкости!» – несколько раз напомнил он, пока не убедился, что правило прочно укоренилось в девичьей ветреной голове. Совет от меня: для подстраховки хотя бы половину стакана питьевой воды добавить можно, ведь никогда не знаешь, как поведет себя именно ваша сарма… Включаю конфорку на режим четыре из десяти, накрываю кастрюлю крышкой и приступаю к соусу.

Проще соуса к сарме нет ничего. Закладываю в йогурт пропущенный через пресс чеснок, сухую мяту, а щепоткой соли и сахара выравниваю вкус до идеального. Нужно однажды приготовить это нежное великолепие, чтобы навсегда покориться его незатейливому вкусу и не мыслить себя более без него. Моя любовь к нему случилась давно, и все же пылкость до сих пор не угасла…

Сарма должна томиться на огне около часа, но я не выдерживаю и приоткрываю крышку спустя пятнадцать минут. Тонкие свертки, действительно напоминающие сигары, набухли и выпустили столько жидкости, что вода, очевидно, была бы лишней. Все-таки Альтан-бей был прав!

Спустя час раскладываю ароматные, еще шипящие внутри рулетики на блюдо, рядом с которым непременно поставлю йогуртовое чудо. Сарму, если она уже остыла, можно взять рукой, обмакнуть в соус и тут же отправить в рот: тысяча невероятных вкусов – от сладкой коринки до терпкого граната – тут же примутся щекотать ваши рецепторы. Ощущение счастья? О, да! Это именно оно! Приятного аппетита!

1 марта, Стамбул

Языковой акцент сродни фальшивомонетничеству. – Ракы vs пастис. – Монахи-францисканцы и неудобные ступени к собору преданных левантийцев. – «Родной самовар» на таможне Турецкой Республики. – Каррарский мрамор для бледного палаццо. – Служба безопасности в роли неподкупного Цербера. – Раскидистый букет из артишоков в медном зольнике. – Курульное кресло, обитое бархатом. – Копия галереи Шуазель на проспекте Истикляль. – Бары «спик-изи» на темных улицах пустого города. – Энгинар[394], или Король средиземноморской кухни.

Где бы ни находился человек, его всегда будут манить новые земли, обетованные либо нет… Именно неутолимое желание перемещаться в пространстве когда-то породило привычку массовой миграции, которой ученые-антропологи находят десятки объяснений. Правда, все они допускают одно важное упущение, из-за чего научные теории выглядят не такими уж стройными и правдоподобными. Кто-то объясняет перемещения человека поисками новых вкусов – и это истинная правда, ибо я сама готова за считаные минуты преодолеть три километра до фермерской лавки «Gurmedenal», торгующей такими сырами, аромат которых преследует воспоминаниями меня в эту самую минуту. Другим ученым больше по вкусу климатическая теория о том, что человек шел от засухи на север. Вполне возможно, что тысячи лет назад так оно и было, однако современные люди приложили массу усилий, чтобы эту версию опротестовать: на последние сбережения они перебираются на южные склоны Анталии, подставляя бледные щеки палящему солнцу, и, изнемогая от зноя, коротают бессмысленные часы на побережье. Человек бежал от войны и разрухи, от землетрясений и сходящих лавин, он умудрялся уходить от диких зверей и несимпатичных соседей с наточенными копьями в жилистых руках. И все же была еще одна причина, которую не найти ни в одном учебнике по истории:

Иностранцы в Стамбуле всегда бросаются в глаза: они редко говорят по-турецки, а если и пробуют, делают это так неправдоподобно, что любой, обладающий хотя бы намеком на музыкальный слух, тут же определит лингвистическую подделку, что в местном обществе так же жестоко карается, как и фальшивомонетничество. Если вам кто-то скажет, что в городе на Босфоре говорят по-турецки, не верьте: здесь говорят по-стамбульски, а это совершенно другой язык, придуманный местными сепаратистами, не допускающими в свое царство никчемных иностранцев. Со всего мира сюда тянутся вереницы весельчаков, ищущих приключений, себя и способы дополнительного заработка.

– Нам самим не хватает работы, а тут еще приезжие! Им разве дома есть нечего? – возмущается таксист на стоянке прямо у моего дома: уже десять утра, а у него ни одного заказа. – Мой сын окончил университет, а устроиться на работу не может, потому что иностранцы со своими модными дипломами заняли его место. Разве это честно?!

Нет, это определенно несправедливо. Сочувствующе киваю его горю и прошу подвезти до парка Мачка, хотя изначально планировала пройтись пешком.

Неудивительно, что первые сетевые отели начали строиться в непосредственной близости к нему. Так, в середине прошлого века рядом с зеленым массивом появилась кубическая громада Хилтон, которая в те времена, вероятно, смотрелась футуристично, однако теперь – серо и убого. Мачка, как и полагается, полна бездомных котов и бродячих собак, от одного вида которых стамбульцы впадают в экстаз, а иностранцы – в депрессию.

– Сколько же на них блох! – поморщилась одна милая француженка, ребенок которой обсыпал мою Амку песком на площадке. – И откуда у этих людей столько терпения к диким животным?!

Я шикнула на крадущуюся к детям кошку, и в тот самый момент мы с француженкой поняли, что у нас общего гораздо больше, чем могло казаться поначалу. Мы обе сносно говорили по-английски, что окончательно сблизило нас настолько, что на следующий день мы уже сидели в премилой патиссерии одного из многочисленных отелей района Пера и наслаждались солнечным утром, бокалом просекко и сливочным круассаном, который был очень даже неплох, однако Од (невероятно короткое имя, не правда ли?) была им недовольна. Она смешно морщила заостренный носик и двигала им из стороны в сторону так, будто у нее был насморк.

– Нет, это определенно не то! – бунтовала женщина, отодвигая в очередной раз тарелку с рогаликом, и все же каждый раз откусывала снова. Мне было вкусно, но совестно: слоеная выпечка не входила в строгий диетический режим, но ради новой знакомой я сдалась, причем легко.

– Сумасшедший город! – вдруг захохотала Од. – Посмотрите! Ну зачем этому человеку тянуть на руки уличную кошку?! Он молод, хорошо одет, красив… – И она задумалась, подарив мне ценнейшие минуты для того, чтобы исподтишка понаблюдать за ней и сделать выводы. Способностью глядеть в упор на человека я никогда не обладала, считая это невероятной наглостью или бесстрашием.

Од было слегка за сорок. Худощава, как все француженки, манерна, истерична, с редкими седыми вкраплениями в русых волосах и абсолютно без макияжа – одним словом, до безобразия уверенная в себе женщина. Родила первенца поздно – классика эмансипированных европеек, рядом с которыми всегда неловко тем, кто родил до тридцати, побывала не единожды замужем, да еще и сделала карьеру. В таком биографическом стечении обстоятельств европейская женщина непременно усмотрит прецедент давления, отсталости или даже морально-физического насилия – именно поэтому часть данных о себе я предусмотрительно умолчала.

За соседним столиком три стамбулки отмечали новую квартиру подруги и то и дело пригубливали тонкие стаканчики с ракы. И хотя солнце уже стояло в зените, моя очаровательная француженка не преминула надуть губы.

– Vulgairement![395] – сорвалась она на французский и, зажав нос, принялась кривляться, показывая, как отвратительно пахнет то, что пьют местные женщины.

– Это анисовая настойка, сладкая и в разведенном виде вполне мягкая, – я попыталась защитить напиток, который лично мне напоминал сироп от кашля в далеком детстве. Од продолжала кривиться и опустила нос в бурлящий крохотными пузырьками фужер, чтобы хоть как-то вернуть себя к жизни после совершенно разбившей ее сцены с ракы. И тут меня осенило.

– А как же пастис?[396] – И как только я позабыла о сладковатом привкусе анисового ликера, который впервые попробовала за крохотным столиком в кафе у самой Сены.

– Пастис?! – удивленно произнесла Од. – Но это совершенно другое… Ведь мы не сравниваем Бюш-де-Шевр с Фурм-д’Амбером…

При всей любви к французским сырам я едва ли могла понять, о каких из них шла речь: отличить Камамбер от Рокфора мне было под силу, но добавьте к ним кусочек ароматного Бри – и я уже вряд ли могла бы распознать оттенки плесени и тонкие нотки послевкусия.

Од была одной из тех самых иностранок, которые приезжали в Стамбул за впечатлениями. Как и ее многочисленные предки, обивавшие когда-то пороги константинопольских дворцов в поисках экзотической изюминки, которую можно было бы включить в трактат о восточных гаремах, в список ингредиентов османских блюд или видов утех избалованных женщинами шазхаде, Од старалась обнаружить секрет местной жизни, чтобы, вернувшись в Париж, щегольнуть перед подругами эксклюзивными знаниями о восточном быте.

– Я журналист, всю жизнь писала статьи для домохозяек. Знаешь, как создать уют в доме? Приготовить ужин за час до прихода свекрови? Организовать пикник за три минуты? Убрать в квартире играючи и соблазнить мужа, когда у тебя пятеро детей и няня в отпуске? Я легко отвечу на все эти вопросы, потому что по сто раз отвечала на них. И главное то, что все, о чем я писала, полная ерунда.

Од снова скроила смешную гримасу – на этот раз она выдавала в ней маленькую девочку, которая провинилась и боится признаться в этом строгой маме.

– Год назад мне заказали статью «Как влюбить в себя мужа после двадцати лет брака?» Я написала огромный трактат, а ровно через день после публикации мой Анри ушел. – Она тихонько засопела носом, и на нас начали поглядывать с соседнего столика. Одна из стамбулок налила стаканчик ракы и поднесла его Од:

– Iç biraz, sakinleştirir[397]. – И она по-свойски улыбнулась, как будто была давнишней знакомой.

Од, несколько минут назад морщившаяся от одного только вида турецкой анисовки, выпила стаканчик залпом и тут же улыбнулась.

– Мерси, – всхлипнув, сказала она, а я подумала, как здорово, что «мерси» – не только французское слово. Совершенно независимо оно существует и в турецком языке, придавая ему столько романтики и парижского флера, что и передать невозможно.

Мы вышли из кафе и побрели вверх по улице Мешрутиет, мимо старинного особняка венецианского композитора Доницетти[398] времен Османской империи. Он посвятил двадцать восемь лет жизни служению чужой империи, которая, по его словам, стала ему родной. Сегодня прах великого музыканта, написавшего десятки военных маршей и гимн великой империи, покоится в мраморной крипте Нотр-Дам-де-Сион[399], недалеко от моего дома. Каждый раз, проходя мимо, я испытываю неимоверное желание заглянуть, но всегда останавливаю себя от этой невеселой затеи, за которой непременно последуют часы раздумий и прослушивания незамысловатой музыки композитора, под нежные пассажи которой принимались серьезные решения султаном Абдул-Меджидом Первым. Один из таких парафраз исполнял сам Ференц Лист, прибывший в Стамбул с концертом и немедленно покоривший публику виртуозной игрой на фортепиано. Вероятно, он гостил в этом самом особняке, мимо которого мы медленно прогуливаемся с новой подругой. Я болтаю без умолку, рассказывая о местных достопримечательностях и известных жильцах прекрасных неоклассических зданий, взмывающих к небу стройными колоннами и упирающихся в него резными портиками. Унылые кариатиды обреченно глядят на нас с высоты своих постаментов и поражаются беспечности или даже чудаковатости женщин двадцать первого века.

Недалеко от церкви Святой Марии Драперис[400], основанной в шестнадцатом веке, расположился с переносным лотком низкорослый торговец овощами. Солнце припекло его безволосую голову, и он, прячась под портиком у соборных ворот, едва слышно подзывает не замечающих его прохожих.

– Enginar, efendim, – уважительно обращается он к нам, едва заметным жестом утомленного человека указывая на груду мясистых стеблей с гигантскими шишками на концах. Я киваю, соглашаясь купить, но только немного позже: сейчас нужно показать Од любимую лестницу, ведущую прямо от улицы Истикляль ко входу в церковь. На ее бесчисленных ступенях у каждого кружится голова: то ли от чрезмерной крутости, то ли от осознания времени – долгих столетий, полировавших неудобные ступени кожаными подошвами преданных левантийцев[401], считавших Богородицу главной заступницей на чужой земле. Осторожно ступая по мраморному полу внутреннего дворика, мы отчетливо слышим монотонные голоса монахов-францисканцев, ведущих службу на итальянском.

– Да нет же, это испанский, – исправляет меня Од со знанием дела, и я верю ей, полагаясь на тонкий слух и знание столь близких к ее родному языков.

Мы быстро уходим, так что я едва успеваю захватить глазом образ Святой: над самым входом, распростерши руки, Мария в алых одеждах парит в невесомости, создавая невероятное ощущение легкости. Еще бы взглянуть на часы, спрятанные в сводчатом окне слева от дверей: говорят, если кто-то заметит движение стрелки, обретет благословение. Сказка, конечно, но разве можно не попытаться? Однако Од настойчиво выдворяет меня из мира безмолвия и смирения.

Мы снова оказываемся на шумном проспекте Истикляль, звенящем всеми голосами мира на свой манер: от тихого шепота арабской женщины в чаршафе[402] до резких фраз немецкого туриста, спорящего с услужливым гидом в ярком узбекском чапане[403], абсолютно не идущем стамбульским улицам. На что только не идут находчивые экскурсоводы ради привлечения доверчивых ябанджи, мечтающих открыть тайну едва ли не самого скрытного города за каких-то три дня и пару тысяч потертых лир, выменянных у бесчестного валютчика по заниженному курсу.

Неопытный новичок, попав в сети великолепного города, оставит здесь немало сил, прежде чем выберется, усталый и опустошенный. И только поднявшись в самолете и сделав размашистый круг над безразличным Босфором, он снова обретет себя и ощутит ни с чем не сравнимое желание вернуться снова.

– Город-наркотик, – говорила про Стамбул одна знакомая бизнес-леди, которая частенько останавливалась здесь во время длительных стыковок трансатлантических рейсов. – Он туманит мозг, путает воспоминания и обязательно тянет к себе с еще большей силой. Опасное место…

Об этом стоило хорошенько подумать и, возможно, даже поделиться соображениями с пессимистичной Од, выбравшей Стамбул в качестве терапии после расставания с мужем.

– Поживу годик-другой, а там посмотрим, – призналась она после стакана ракы, и теперь я постоянно думала о ее решении: не ошиблась ли? Почему не Рим, пышущий необузданным темпераментом и не менее богатым культурным наследием? Почему не Бали, куда отправляются зализывать душевные раны и искать себя в омуте прошлой жизни? Как могло молодой женщине прийти в голову приехать избавляться от тоски в город, который сам погряз в ней настолько, что вот уже не одно столетие не может привести себя в чувство и навести хотя бы косметический марафет на искореженных выбоинами мостовых и изуродованных дырами фасадах…

– Я отведу тебя сейчас в одно место, в котором мне по-настоящему хорошо. Это недалеко, – заявила Од, и мы уже почти бросились перебегать пешеходную улицу, как вдруг я вспомнила о бедном торговце под стенами собора. Оставив подругу, я быстро сунула ему двадцать лир, получив взамен букет роскошного энгинара, который в это время года зелеными горами возвышался на прилавках базаров. Оттуда прямиком прекрасный цветок попадал на тесные кухни стамбульских квартир, где опытные хозяйки готовили из него такие блюда, о которых я ни разу не читала ни в одной кулинарной книге.

– Артишоки? – поморщилась Од, завидев меня со свертком гигантских соцветий. – Мы идем во дворец, а ты с овощами, – пробурчала она, но я почти ее не слышала из-за проезжавшего мимо исторического трамвайчика. Он трезвонил что было силы, распугивая неповоротливых прохожих, заполонивших пути. Двое босоногих чумазых мальчишек, болтаясь на задней подножке, со счастливыми лицами безбилетников промчались мимо.

– И куда смотрят их матери?! – с негодованием погрозила пальцем им вслед Од.

– У их матерей нет няни, как у тебя, – решила я вернуть ее на землю, однако лишь получила строгую гримасу неодобрения. Отсутствие чувства юмора всегда настораживает, но не стану ведь я сейчас об этом говорить. Вначале нужно посмотреть, что за место собирается показать своенравная Од, а после я познакомлю ее с соседкой Эмель, которая в считаные минуты объяснит, где нужно оставлять «свой самовар» при пересечении границы Турции – на таможне! Именно это она сказала мне при первой встрече, и тогда я решила обзавестись стамбульским «самоваром», дабы не раздражать никого в этом городе своей исключительностью и личным мнением, до которых здесь никому нет никакого дела.

Бледный палаццо, созданный сто пятьдесят лет назад итальянскими архитекторами, скромно выглядывал из недавно приодевшихся в зеленую листву деревьев. Гигантские мраморные глыбы, украшающие фасад здания, привезены когда-то из Апуанских Альп специальными тяжеловесными судами. Прибытие их из Средиземноморья в Золотой Рог было событием, в красках описываемым на страницах местных газет «Meschveret» или «Wakit»[404]: на разгрузку сбегалась местная шпана, съезжался свет Константинополя, чтобы оценить белизну и чистоту каррарского мрамора, равных которому не было во всем мире.

Расточительность генуэзского купца из старинного рода Корпи, заказавшего себе необыкновенный палаццо, не знала меры: лучшие материалы стекались со всей Европы, чтобы реализовать амбициозные замыслы честолюбивого синьора и получить достойное вознаграждение за труды.

Сколько раз я проходила мимо загадочного палаццо, знают лишь камеры, установленные по периметру здания и тщательно следящие за каждым, кто хоть на мгновение замешкается и поднимет взгляд на великолепный дворец. С фасада палаццо украшен воздушными арками и глубоко посаженной террасой, поддерживаемой четырехугольными колоннами с замысловатыми капителями, совершенно реалистичными львиными головами и прекрасными ликами то ли дев, то ли юношей, но в общем ансамбле это не имело никакого значения.

Полный просвещенной гармонии, палаццо возвышен и тонок, в нем все совершенно и бесподобно, за исключением одного «но»: в него невозможно попасть. Периметр тщательно охраняется частной службой безопасности, которая ведет себя так же, как неподкупный Цербер, не оставляя никакой надежды на незаметное проникновение. Мне нужен был Орфей, который усыпил бы бдительных стражников[405]. И кто бы мог подумать, что таким Орфеем окажется моя новая знакомая. К превеликому удивлению, ей даже не пришлось петь: Од всего лишь продиктовала магические несколько цифр – и перед нами разверзлись ворота неприступного до этого античного храма, тщательно скрываемого от мира за раскинувшимися кронами пушистых акаций.

С той минуты, как мы перешагнули порог заветного хранилища тайн и загадок (а именно таким представлялось это здание снаружи), я поняла, почему судьба привела меня к Од, и непрестанно в мыслях благодарила ее (судьбу) за невероятную благосклонность к моей слабости открывать запертые двери. Француженка бросала отточенные слова приветствия и получала взамен любезные улыбки услужливого персонала, по всей видимости, видевшего ее не в первый раз.

– Это закрытый клуб, – наконец соизволила меня посвятить в первую тайну женщина, вокруг головы которой отныне светился тонкий нимб – конечно, исключительно в моих глазах. – Сюда пускают лишь тех, кто прошел определенные процедуры и внес, конечно, ежегодный взнос. А он далеко не маленький. – И она задумчиво посмотрела вверх, как будто вспоминала сумму, о которой так недвусмысленно выразилась. Я поежилась.

– Вы масоны? – Мне нужно было как можно скорее расставить все точки над «i». В конце концов, я читала Дэна Брауна и была хорошо осведомлена о деятельности иллюминатов и прочих братств, в ряды которых попадать совсем не хотелось – даже под крышей столь замечательного палаццо.

Од посмотрела на меня, как на ненормальную, засидевшуюся на карантине дома и потерявшую связь с реальностью:

– Это обыкновенный закрытый клуб для успешных людей. И знаменитостей. Просто очень дорогой. Так что не говори глупостей и расслабься. Мы можем здесь делать все, что угодно. Читать, работать, обедать, слушать музыку…

После слов «все, что угодно» я снова напряглась и крепче прижала к себе букет из артишоков, который был все еще со мной. На фоне великолепия, фонтанирующего из каждого угла старинного особняка, я выглядела инородным элементом, который необходимо было немедленно убрать на кухню, запрятать в кладовку или в крайнем случае попросить постоять в сторонке и не путаться со своим веником под ногами у важных завсегдатаев элитного заведения.

Мне хотелось освободить руки и начать немедленно рассматривать убранство роскошно обставленных комнат. Стены и потолки украшали искусные фрески, сюжеты которых так и просились быть узнанными. В углу стояла пара антикварных кресел в коже кофейного цвета. Повеяло тонким запахом пчелиного воска – так пахла мебель в старом бабушкином доме. А может, это благоухает пол? Невероятного рисунка паркет, создававший иллюзию объема и за считаные секунды доводивший до головокружения, очевидно, частенько вощили заботливые руки работников – теперь он блестел, отражая теплый свет, лениво пробиравшийся сквозь высокие окна. Ни в креслах, ни на полу оставлять колючие пыльные артишоки было нельзя, и я стала осторожно продвигаться к высокой двери, за которой виднелся коридор – не менее торжественный, чем основная зала. И снова дверь: за ней я услышала знакомые звуки, от которых потеплело на душе и выровнялось дыхание. То гремели кастрюли – так звонко и мелодично, как будто подпевали в такт игравшему откуда-то сверху квартету виолончелистов. Возможно, это был и квинтет, но я отчетливо слышала четыре партии и готова была в этом поклясться.

Будто заговоренную, где бы я ни оказывалась, меня непременно влекло на кухню, словно невидимые силы дули мне в спину. На этот раз я попала в сервировочную комнату, где украшали готовые блюда, раскладывали причудливой формы десерты на огромные тарелки и просто ошивались официанты, сумевшие улизнуть от требовательного начальства. Мое появление привело присутствовавших в некоторое движение, и все моментально испарились, как будто их придумала моя разбушевавшаяся фантазия. Что ж… Заявиться с охапкой колючих артишоков лучше, чем оказаться с ними в библиотеке или комнате отдыха с настольными играми (краем глаза я успела ее захватить). Нужно было временно пристроить их в незаметном месте, однако, как оказалось, задача эта была не из легких. Длинный стол в центре комнаты был сплошь заставлен стеклянными клошами, под которыми скрывались похожие на бургеры объемные пти-шу и тонкие, как дамские пальцы, эклеры, украшенные всеми видами шоколада, о которых и помыслить не мог сам Мари Антуан Карем. Здесь были и коробки с баклавой, нашпигованной засахаренными фисташками и фундуком, пропитанной козьим молоком и присыпанной пыльцой из кардамона и шафрана – точь-в-точь как завещал Аль-Багдади в кулинарной сокровищнице «Ат-Табих»[406]. На тумбах у панорамного окна, смотрящего в сад, высокими стопками были расставлены тарелки, так что и там я не могла оставить раскидистый букет.

Ругая себя за то, что пошла на поводу у навязчивого торговца и прикупила этот веник, я почти потеряла надежду, как вдруг мой взгляд упал на совершенно очаровательный зольник, стоявший у старинного камина в углу комнаты. Удача! Я быстро опустила слегка подвядшие артишоки в медный котелок, расправила их для большей эстетики и, вполне довольная собой, отошла подальше, чтобы рассмотреть оригинальную композицию: ну чем не букет? В конце концов, артишок – это дальний родственник чертополоха и даже астры, так что вполне может сойти за гигантскую бутоньерку или, если повезет, и вовсе останется незамеченным, так что мне даже не придется никому ничего объяснять. Я поспешила к выходу, чтобы поскорее найти Од, смех которой был слышен издалека – судя по интонациям, она снова пила просекко. Но не успела я выйти, как в комнату влетела миниатюрная женщина средних лет в идеально сидящей форме служащей и лакированных туфлях на плоской подошве. Очевидно, это была одна из тех мадам, которые, словно сканирующие аппараты, за несколько секунд определяют, кто есть кто, и молниеносно принимают судьбоносные решения, никогда не сомневаясь в их правильности. «Типичная старая дева» – подумалось мне, ибо эта женщина была настолько безупречна, что никак не могла позволить себе рядом кого-то, лишенного этого качества. А, как известно, редкому мужчине свойственны безукоризненность и изысканность, если он, конечно, не тот самый из рода Корпи, воздвигший сказочный дворец.

– Merhaba, – почти беззвучно прошептала я и, ступая как можно тише, попыталась улизнуть, но тут произошло нечто, что сбило меня с толку и заставило броситься к женщине, которая буквально на глазах из уверенной вышколенной домоправительницы превращалась в испуганную жертву с трясущимися руками. Едва переступив порог комнаты, она окинула ее профессиональным взглядом и, остановив его на секунду на артишоках в зольнике, вдруг принялась трястись и вжиматься в стену, бормоча что-то невнятное себе под нос.

– Bana gelen sana gelsin ya…[407] – неразборчиво шептала она, покрываясь капельками холодного пота. Конечно, я бросилась к ней и, как могла, удерживала ее на ногах, но Алтын-ханым (именно это имя каллиграфически было выведено на бейдже) меня будто и вовсе не видела.

– Aman Allah’ım, ne yaptım ben?[408] – твердила она, не сводя глаз с зольника, который, как мне казалось, вполне оживился благодаря зеленым артишокам и выглядел неплохим натюрмортом – точь-в-точь как на холсте любого консервативного фламандца или даже самого Караваджо, писавшего живописные карчофи[409] так же часто, как и потреблял их в бесчисленных тратториях и остериях Лацио и беспокойного Рима – причем в невероятных количествах.

С трудом я усадила едва ли не терявшую сознание женщину на пол – вблизи она оказалась намного старше, что ситуацию с приступом делало серьезней.

– Могу я чем-то помочь? Вам плохо? – пыталась наладить контакт с той, что по-прежнему меня не видела и лишь показывала дрожащей рукой на нераспустившиеся почки причудливого цветка.

– Вам не нравится мой букет? Я уберу. Я думала ненадолго оставить их в зольнике…

Алтын-ханым выпучила глаза и, пристально вглядываясь в меня, с надеждой пропищала (стамбулки любят говорить на высоких тонах: они считают, что это делает их моложе):

– Vallahi![410] – И она принялась обнимать меня так, словно мы были давними подругами после долгой разлуки. – Что же ты оставила их здесь?! Я чуть не умерла от страха! Allah Allah!

Я поднялась с колен и, отряхиваясь, продолжала пристально рассматривать странную женщину, испугавшуюся вполне безобидного овоща. Волевой подбородок подсказывал, что страх был не главной ее слабостью. Это еще больше запутывало и наводило на мысль о том, что я чего-то не знаю.

– Расскажите, что произошло. Почему вы испугались артишоков? – Мне никогда не удавалась роль строгой мамы, поэтому дети стояли в нашем доме на головах, но в тот момент я действовала решительно, понимая, что ситуация того стоит. Алтын слегка покраснела и смутилась. Заикаясь, она принялась извиняться и просить не говорить никому о случившемся. Через несколько минут мы сидели в углу слабоосвещенной кухни, которую давно не использовали в этом здании.

Казалось, время над этим помещением было не властно, ибо оно, совершенно не изменив своему первоначальному виду, выглядело все еще достойно.

– Ремонт до этой части так и не дошел, – как бы извиняясь за старого друга, произнесла Алтын и нежно провела рукой по толстой столешнице высокого комода с замысловатыми антикварными ручками. – Компания, которая арендует здание сейчас, вложила сумасшедшие деньги в реставрацию, а сюда так и не добралась. И хорошо. Здесь все по-старому…

Очарование и грусть, с которыми пожилые люди говорят о своей молодости, ни с чем не спутать.

– Вы давно здесь работаете? – Я знала, что она кивнет в ответ. Это было так же очевидно, как и то, что меня ждет невероятное путешествие в прошлое загадочного особняка. Всеми фибрами соскучившейся по впечатлениям души я ощущала приближение фантастической истории, связанной с деньгами, любовью и, конечно, с артишоками – да будет благословенен этот благородный овощ!

– Так и быть, я расскажу то, что мне известно, но вы дадите слово, что немедленно позабудете все это и не станете болтать с моим руководством о том, что сегодня случилось.

По-стамбульски я резко запрокинула голову назад и звонко цокнула, давая понять, что на меня можно положиться, и поудобнее устроилась в мягком курульном кресле, обитом ярким бархатом с ручной вышивкой. Алтын в крохотную рацию дала несколько поручений, и через пару минут нам принесли серебряный поднос с ручками в виде шишек тех самых артишоков и невероятно ароматным чаем с сахарными курабье и лукумом, к которым рука тянулась, не посоветовавшись со здравым рассудком. Он говорил сладкому «нет», но его в моем теле никто никогда не слушал.

– Про этот дворец мало кто знает… Ходит легенда о загадочной смерти бедняги хозяина. Наверняка вы слышали?

Конечно, о ней невозможно было не услышать на шумных улицах прекрасной Перы, где каждый старожил считает своим долгом поделиться захватывающими преданиями минувших столетий. Поговаривали, что богатейший представитель семейства Корпи, обосновавшийся в Константинополе во время строительства семейного гнездышка, повстречал как-то на пристани цыганку. Это было в тот самый день, когда пришел груз из Пьемонта с дубовыми дверями и окнами для палаццо. Солнце нещадно палило, и мошкара роем вилась вокруг разгоряченных носильщиков, разгружавших корабль. Синьор Корпи лично давал указания и контролировал нерасторопных работяг: он боялся, что от перепада температур ценная древесина может рассохнуться и товар будет испорчен.

– И вот тогда, – перешла на шепот Алтын, пережевывающая клейкий кусок лукума, который так и норовил прилипнуть к зубу, – к синьору якобы подошла цыганка и предсказала, что он умрет в тот же миг, как войдет в достроенный дом.

Все верно.

После злополучного разговора с цыганкой генуэзец по понятным причинам начал притормаживать возведение палаццо и затянул его на десять лет, что, однако, ему не помогло. Чуть только строительство было завершено, он распахнул двери великолепного особняка – и тут же упал замертво. Так думала я и, кажется, все, кто хоть раз интересовался этой историей, однако у моей собеседницы была совершенно другая теория.

– А что вы скажете на то, что в тот злополучный день у Корпи состоялась встреча вовсе не с цыганкой, а с кредитором, который сообщил о неуплате огромного долга?

Откуда у Корпи долги? Возможно, он не знал об истинных масштабах финансовых проблем своей судостроительной компании? Или не хотел знать, потому что все последние годы занимался исключительно одним проектом – палаццо, в который вкладывал баснословные деньги на зависть всему имперскому двору?..

– Вы хотите сказать, что он придумал встречу с цыганкой и ее страшное пророчество, чтобы оттянуть работу, потому что испытывал дефицит средств?

– Вот именно! – едва не вскрикнула Алтын. Ей было приятно, что я так скоро уловила суть исторического подлога.

Бедняга Корпи продолжал набирать долги у всех, кто только мог дать взаймы, и с большим опозданием завершил строительство, объяснив задержку собственным нежеланием торопить дела. Палаццо был смыслом его жизни, единственным способом утереть нос конкурентам – иного пути в те времена не было – и, вероятно, исполнить обещание, данное любимой женщине. Ну конечно! Без женщин не обходится ни одна история сомнительного толка: cherchez la femme![411]

– Но отчего же он умер? – Этот факт самым очевидным образом выпадал из общей картины случившегося полтора века назад, хотя теперь казалось, что события происходят сейчас, у меня на глазах, словно в параллельной реальности.

Алтын-ханым придвинулась еще ближе и интригующе прошептала:

– А он и не умер. Обыкновенный фарс…

Невероятно! Блестящая инсценировка, достойная не менее блестящего ума Шерлока Холмса. Честолюбивый генуэзец должен был всем, поэтому единственным возможным способом уйти от обязательств было уйти из самой жизни, что он и сделал – красиво, публично, приправив уход пикантной историей с цыганкой, о которой говорили и писали в газетах очень долго… Кстати, цыганку ту так никто и не видел.

– Но откуда вам известно, что все было именно так?

– А вот это я предпочла бы не говорить, – таинственно произнесла Алтын-ханым и тут же рассмеялась. – Горячего чаю подлить? Пей-пей, шучу я… Как не сказать самого главного? Так вот, я работаю здесь много лет и знаю каждый кирпичик, каждую трещинку… Лет шесть назад в здании был капитальный ремонт. Реставрировали фрески, снимали штукатурку со стен. И как-то вечером, когда рабочие ушли, я переносила вещи из комнаты в комнату, и в случайно открывшемся тайнике (прямо на этой стене под третьим кирпичом) отыскала старый блокнот, в котором по-итальянски было написано все это.

– Вы говорите по-итальянски? – недоверчиво посмотрела я на расхрабрившуюся собеседницу, которая так легко выдавала секрет за секретом.

– Еще бы не говорить! Я училась в Италии, да и в клуб наш без знания как минимум трех языков не устроиться.

– А кому принадлежал блокнот?

– А вот принадлежал, видимо, той самой красавице, ради которой весь сыр-бор с палаццо и был затеян.

– Но ведь он как бы умер… – Детали сумбурного повествования все же ускользали от меня.

– Не умер, а бежал, а вот возлюбленную с собой прихватил. После его смерти она вернулась и не раз посещала палаццо, в котором располагалось Посольство Соединенных Штатов, а состарившись, оставила в потайном отверстии в стене свои записи. Не знаю, правда, зачем… Не для меня же…

– Возможно, для меня, – самонадеянно произнесла я, о чем немедленно пожалела, так как Алтын не собиралась ни с кем делить лавры собственноручного открытия и была ревнива ко всему, что касалось загадочной истории.

Чай давно остыл, да и время бежало быстрее, чем этого хотелось. Прежде чем покинуть унылое помещение, я попросила еще минуту, чтобы получше рассмотреть стены, углы, неровные плитки на полу – все, что и мне могло сулить ценную находку. Ощущение присутствия кого-то еще не давало покоя.

– Постойте, – снова обратилась я к Алтын, которая уже нервно поглядывала на часы: ей нужно было возвращаться к работе, а мне к забавной Од, которой и след простыл. – А при чем же артишоки? Вы о них ничего не сказали…

– О, артишоки! Это отдельная история… В том блокноте, о котором мы говорили, кроме кратких описаний событий из жизни синьора Корпи, имеются и некоторые упоминания его привычек, увлечений и даже любимых блюд. Вчера вечером я снова заглянула в блокнот и выписала рецепт необычного рагу из артишоков. А после всю ночь уснуть не могла. Как закрою глаза, вижу перед собой эту женщину, и она смотрит на меня с укоризной и говорит: «Вы зачем чужие записки читаете? Артишоки эти для моего любимого». И грустно так вдаль смотрит… Сегодня полдня до вашего появления я ходила сама не своя, жалела, что побередила воспоминания той женщины. О ней я думала в тот самый момент, когда вошла в сервировочную. И вдруг вижу – те самые артишоки! Мои нервы сдали, и я решила, что это знак, оставленный покойницей. Зря я выписала ее рецепт…

– А где же он теперь? – я старалась говорить как можно более непринужденно, совершенно не показывая личную заинтересованность.

– Так вот же он. – И доверчивая Алтын вынула сложенный вчетверо разлинеенный лист из ученической тетради.

– Я возьму его у вас, чтобы вы больше не беспокоились. С глаз долой – из сердца вон!

Полностью успокоившись, Алтын занялась привычными делами, а я отправилась искать ни о чем не догадывающуюся Од, которая, впрочем, совершенно обо мне позабыла и вела премилую беседу с немцем, у которого было лицо «донжуана» и манеры разорившегося буржуа: он был неаккуратно выбрит (а в Стамбуле это еще какой моветон!), бросал липкие взгляды на пробегавших официанток, съел все до последнего бесплатные орешки к пиву, за которое попросил заплатить доверчивую Од, сославшись на забытое дома портмоне.

– Ты не должна тратить на него свое время, – увещевала я подругу, которая собиралась предложить ему номер телефона. – Он скуп и неряшлив, а это страшное сочетание…

– В моей ситуации есть только одно сочетание, от которого я буду бежать: женат и смертельно болен. В остальных случаях я открыта любым отношениям! – безапелляционно заявила Од и двинулась покорять мужчину, который вальяжно раскинулся в антикварном кресле-бержер, обитом цветастым бараканом[412]. Что ж, предупрежден – значит, вооружен, и я почти со спокойным сердцем направилась домой, захватив те самые артишоки, которые сделали этот день совершенно необыкновенным.

Очарование послеполуденной Перы, равнодушно расстающейся с толпами туристов, притягивает и заставляет подолгу рассматривать прекрасные своды великолепных пассажей, мимо которых никак не пройти. Впервые я оказалась в подобных галереях в Милане, однако старые районы Стамбула были буквально испещрены такими же загадочными проходами. Они никогда не выставляют себя напоказ, напротив, их почти невозможно отыскать на бледных фасадах выцветших за долгие столетия зданий. Но если все же разглядеть едва заметные двери, укрепленные кованой решеткой, и бесстрашно нырнуть в их прохладный, почти лишенный света проход, вознаграждение за любознательность окажется достойным. Едва тронутая временем архитектура стеклянных куполов завораживает и уводит на улицы западных городов, по подобию которых когда-то европеизировался восточный Константинополь. Одно из таких мест носит прямолинейное название «Avrupa Pasajı»[413] и является точной копией галереи Шуазель в районе Гранд-бульвара в Париже.

Вымотавшиеся за день туристы словно растворяются в узких улочках, скрытых от посторонних глаз широкими маркизами и раскидистыми платанами. С разбитых мостовых приезжие зеваки разбредаются по крохотным номерам старых отелей и, дав ногам немного отдыха, планируют вечерние забавы на нынче молчаливых, но когда-то звенящих круглые сутки проспектах. И если кому-то удастся отыскать работающее заведение, хлебосольные хозяева которого готовы накормить и напоить увлеченного путешественника, можно считать, что ему повезло.

Проходя мимо закрытых наглухо витрин, запыленных прилавков, под начищенным стеклом которых еще недавно блистали звезды стамбульского стритфуда, становится до боли грустно.

Охапка подвявших артишоков щекочет подбородок, и я скорее бегу домой, чтобы там, в тишине, прочесть заветный листок. Наверняка совестливая Алтын-ханым уже пожалела, что необдуманно отдала его сомнительной незнакомке, однако меня это почти не беспокоит. В конце концов, рецепты, как и искусство, – достояние человечества, и совершенно несправедливо скрывать их от любителей вкусно поесть – особенно в условиях карантинных ограничений.

Готовить артишоки я научилась еще в первый год пребывания в Стамбуле, потому что без этого навыка жить в городе еды практически невозможно. Заветный плод «энгинар» продают везде: на остановках и тротуарах, у входа в кафе, цветочные павильоны, с рук, на развес, поштучно, шишками и очищенным, свежим в лимонной воде и маринованным в банках. Так что избежать участи стать едоком артишока в этом городе так же невозможно, как не есть картофель в Беларуси или не пить кофе в Финляндии, каждый житель которой употребляет в среднем до двенадцати килограммов тонизирующего напитка в год. Кстати, предпочтение финны отдают кофе, сваренному именно в турке. Интересно и то, что первой столицей Финляндии был город Турку, который по сей день остается старейшим населенным пунктом страны. К счастью или сожалению, это всего лишь игра похожих морфем, не имеющая никаких исторических контекстов. Поэтому лучше вернуться к энгинару, который долгие столетия держит позицию аристократичного овоща в лучших кухнях мира – отчасти благодаря изысканному виду и нежному вкусу.

В этом убедила меня подруга Од, которая кривится каждый раз, проходя мимо зеленых развалов великолепных шишек, от одного вида которых пробуждается аппетит и начинается приятное головокружение. Закатывая глаза, она рассказывает о неповторимом вкусе лигурийских и тосканских артишоков, но мне-то доподлинно известно, что выращиваемый в провинции Анталья и на побережье Эгейского моря кардон[416] выше всяких похвал и равных по вкусу и аромату едва ли имеет.

Чаще артишоки продают в очищенном виде: самостоятельно срезать плотные колючие листья, чтобы добраться до съедобной мякоти, не так-то просто. Поэтому заботливые продавцы на базарах с утра до вечера мастерски работают ножами, освобождая ценную сердцевину прекрасного цветка. Стамбульские бабушки подолгу выбирают белоснежные сердцевинки, похожие на круглые куски мыла. Те плавают в огромных тазах в воде с лимонным соком, пока опытные хозяйки вылавливают их натруженными пальцами: «обмылки» должны быть плотными и без грубых волокон, иначе не пережевать даже после долгого тушения, которое здесь не любят. При длительной готовке артишок теряет полезные свойства, поэтому томят его максимум минут двадцать, и то на среднем огне – чтобы не перегреть. Стамбульские женщины знают: сколько бы ни съел энгинара, не поправишься, поэтому следящие за фигурой красотки без зазрения совести поедают его один за другим – чувство сытости сохраняется долго, а бонусом к нему идут упругая кожа и роскошные, ухоженные волосы, благодаря удивительному витаминному составу артишока.

Придя домой, я закрылась на кухне и с трепетом в сердце развернула листок с рецептом любимого блюда генуэзца Корпи – уж кто-кто, а итальянец должен был знать толк в артишоке, который по праву называют «королем средиземноморской кухни». Столбик ингредиентов был наспех выписан по-итальянски – вот это подвох! Метод же приготовления взволнованная Алтын изобразила схематично в виде стрелок, цифр и сокращений, над которыми мне пришлось поломать голову не один час. Несколько раз я возносила похвалы великому переводчику в телефоне, который со всей щепетильностью, свойственной лишь роботам, переводил ценнейшие письмена – к вечеру передо мной лежал совершенно необычный рецепт, за исполнение которого я взялась с неменьшим рвением, чем за перевод. Вечер обещал быть интересным, и затаив дыхание, я принялась за волшебство, которое, словно машина времени, моментально перенесло меня в позапрошлое столетие – очаровательный век изысканных вкусов и несбывшихся надежд…

Рецепт

Рагу из артишоков с креветками в сливках из записной книжки тайной возлюбленной генуэзца Корпи

Для четырех порций мне понадобятся:

• 4 сердцевинки артишоков (можно использовать маринованные из банки)

• 400 г очищенных креветок

• 100 мл нежирных сливок

• 60–80 г твердого сыра

• 8 шампиньонов

• 4 зубчика чеснока

• 1 крупная луковица

• 2–3 ложки оливкового масла

• Сок половинки лимона

• Небольшой пучок петрушки

• Специи: перец, куркума, паприка, соль, сахар – всего умеренно для сбалансированного вкуса

Сочетание креветок и артишоков стамбульцы считают идеальным, и стоит начаться сезону морепродуктов, как из жилых кварталов тут же просачивается нежный запах «karidesli enginar dolması» – донышек молочных артишоков, фаршированных морскими креветками. Их тушат на медленном огне и после подают, приправив лимонным соком или йогуртом – как пожелает душа изощренного гурмана…

Испробовав лишь раз старинный рецепт судостроителя Корпи, я навсегда вписала его в мою кулинарную книгу, которая, как верный друг, в любое время готова поднять настроение точно выверенными пропорциями любимых блюд.

В глубоком сотейнике разогреваю оливковое масло – слегка, чтобы тепло и уютно, но никак не горячо было мелко порубленным луку и чесноку, которые тут же отправляю на огонь для кратковременного томления. Нарезанные тонкими пластинами грибы, очутившись в сотейнике, немедленно выпускают воду, и тушение становится правильным и здоровым. Лимонный сок, петрушка и сухие специи…

Самое время забросить нарезанные небольшими кусочками артишоки – пусть слегка разомлеют, подружатся с соусом. Все занимает буквально несколько минут. Артишоки должны оставаться плотными и хрустящими, иначе их легко можно перепутать с переваренным картофелем.

Далее в сотейник отправляю креветки и даю им немного времени пошептаться с овощами – пусть познакомятся ближе. Заливаю сливками, перемешиваю и раскладываю получившееся рагу в порционные керамические горшочки или в одну форму. Сверху посыпаю тертым сыром и немедленно ставлю в духовку, разогретую до двухсот градусов Цельсия. Так как гювеч[417] (почему бы не называть блюдо на турецкий манер?) практически готов, ждать совсем недолго – пока сыр не расплавится и не покроет ароматные артишоки нежной пикантной корочкой.

Я закрываю глаза, и теперь уже настоящая машина времени уносит меня в далекое столетие бахвальных мужей, преданных жен и исполнительных судебных приставов, благодаря которым в моей крохотной кухне вершится воля рискового генуэзца, синьора Корпи, – изысканное рагу из артишоков на манер «а ла Турка»!

13 марта, Стамбул

Пенка итальянского капучино на мардинском напитке. – Виртуозные фокусы с исчезающими малышами. – Волшебная сила тонизирующего кофе дибек. – «Five o’clock tea» и стамбульские будни. – Комнаты, завтраки и стулья имени Агаты Кристи. – Стамбульские скороходы XXI века. – Многоженец Барыш-бей и сомнительная забегаловка у мечети Тешвикие. – Касса взаимопомощи под прикрытием старинного таинства. – «Dedikodu» и программа защиты свидетелей. – Пряная нотка косточки черешни и курьезы женской дружбы.

Звонок в дверь – непростое испытание, особенно если он раздается в восемь часов субботнего утра. Обычно такое начало дня не предвещает ничего хорошего. Дип знает, что столь бесцеремонным в этом городе может быть только один человек, и накрывается с головой одеялом, а я начинаю медленно выползать из теплой постели, оставляя недосмотренным сон про волшебные весы, уменьшавшие меня до нужных размеров. Крадучись, я приближаюсь к двери, рассчитывая, что нежданный гость отыщет в душевных закромах некое подобие совести и перенесет визит на более позднее время. Но только не Эмель…

– Я слышу, что ты уже здесь! Открывай! – затараторила соседка по ту сторону двери, и, стукнув от бессилия несколько раз головой о стену, я повернула замок. Не успел раздаться щелчок, как бодренькая Эмель в спортивном трико уже стояла напротив, пристально рассматривая измятую пижаму и такое же лицо, потому что я никак не приучусь спать на спине.

– Вид у тебя неважный, – недовольно бросила она и прямиком направилась в кухню, где тут же принялась звенеть турками и хлопать дверцей холодильника.

Совершенно вымотанная рабочей неделей, снова прошедшей в карантинном режиме «школа дома», я рассчитывала на каплю человечности со стороны этой женщины, чья энергия неиссякаемо била ключом, причем всегда по мне. Однако сострадание не является отличительной чертой молодых стамбулок, поэтому лучшим в этой ситуации было затворить дверь, которая все еще покачивалась в танце с гуляющим сквозняком.

Обшитые мехом уютные тапки, в которых Эмель лихо покрывала расстояния от одних соседей к другим, покоились у входа на коврике.

Пока Эмель хозяйничала на кухне, я быстро привела себя в порядок и спустя десять минут уже была готова противостоять очередной сумасбродной идее, которая, вероятно, и привела ее в столь ранний час. Две крохотные чашки с нежнейшими облачками пара над каждой приглашали отведать утренний кофе дибек, который, в отличие от классического турецкого, ничуть не раздражал стенки желудка и, даже напротив, оказывал весьма благоприятное действие на организм.

Родиной удивительного напитка считают город Мардин, покоряющий увлеченных туристов невероятной историей. Уже в четвертом тысячелетии до нашей эры его территорию населяли те самые шумеры, ассирийцы, позже римляне, византийцы и сельджуки, о которых когда-то каждому приходилось читать в учебниках по истории. Сегодня это особый мир совершенно необычных людей. Эти люди живут в тысячелетних домах и работают в мастерских, где уже десять поколений одной семьи промышляют медной чеканкой. Они влюбляются среди необъятных месопотамских равнин, усыпанных нежнейшими миндальными рощами, и ищут ответы в пещерах монахов, что много веков назад нацарапали тайные знаки для недогадливых потомков… И в этой сказке, разбросанной по скалистому склону у самой границы с Сирией, родился невероятный кофе дибек, который нежностью может конкурировать разве что с молочной пенкой итальянского капучино.

Эмель сделала глубокий вдох над чашкой и закрыла глаза от удовольствия.

– А где твои дети? – я решила внести ясность в дело, которое не давало мне покоя: у чудаковатой соседки было четверо прехорошеньких несмышленышей, которых она постоянно спихивала то на няньку, то на родителей.

Я была одной из тех ненормальных мамаш, которые постоянно испытывают чувство вины из-за недостатка времени, уделяемого детям. И если мои подруги разбивали сутки на восемнадцать и шесть часов по принципу интервального голодания, то в моем графике соблюдалась та же пропорция, основанная, правда, на распределении времени, проводимого с детьми и без них.

Каждую ночь, засыпая, я задавала себе череду одних и тех же вопросов: что приготовить на завтрак? Можно ли замаскировать шпинат в яичнице? Как усадить младшую за пианино? Реально ли отговорить старшую от сомнительной вечеринки у подружки, родителей которой я не знала? И еще с десяток тем, приводящих к бессоннице и синякам под глазами, красноречиво кричащих каждому встречному: «Ей хорошо за тридцать!» Возможно, поэтому Эмель, несмотря на взбалмошный нрав, казалась святой: только чудом можно было объяснить ее умение так легко порхать по жизни, изрядную часть которой она проводила на моей кухне. Ее белокурый образ казался еще нежнее на фоне окна, сквозь которое пробивались скромные лучи мартовского солнца. И кто знает, до какого божества в моей фантазии доросла бы Эмель, если бы не Дип, неожиданно вошедший в халате, подаренном мною еще до свадьбы. В нем я его видела дважды: первый раз – когда приезжала мама, и второй – тем самым утром. Означало ли это, что он был недоволен ранним визитом подруги?

Дип равнодушно подхватил мою чашку с кофе и, словно не замечая гостью, поплыл в сторону спальни с самодовольной улыбкой и чувством удовлетворения от обозначенной позиции несогласия. С таким же выражением коты помечают территорию, а доминирующие львы возвещают о себе победным рыком.

– Aman da kimleri görüyorum![418] Вот это альфа-самец! – артистично цокнув и состроив гримасу, заявила Эмель. – Именно поэтому одним похожим утром я и бросила своего мужа! – добавила она достаточно громко, чтобы Дип непременно услышал. Подруги всегда не прочь поучаствовать в разрешении семейных конфликтов.

Историю громкого развода Эмель не раз в деталях пересказывали жильцы соседних домов, официанты ближайших кафе и продавцы артишоков на местном рынке. Им хорошо запомнился несчастный муж, который, не выдержав однажды причуд капризной супруги, бежал, как это бывает в романах, с маникюрщицей в другой город или даже страну. Конечно, Эмель пустила его по миру, однако этого было мало, и теперь она переписывала историю собственной жизни на свой манер, что, впрочем, свойственно всем биографам-бытописателям.

По правде говоря, испортить дибек (а именно так называется излюбленный напиток аристократичных красоток, тщательно следящих за фигурами) практически невозможно. Он совершенно не капризен (в отличие от пьющих его женщин) и абсолютно полезен, что моментально сказывается на работе кишечника и цвете кожи лица. Идеальный вкус столетиями тщательно охранялся от чужаков, ибо редко встретишь случайного человека, кому был бы известен секрет этого дивного напитка, вселяющего силы с утра и мягко успокаивающего ближе к ночи.

Из полезных свойств, о которых легко узнать в лавке каждого травника, я бы выделила облегчение пищеварения, снижение уровня холестерина в крови, укрепление памяти, предотвращение диабета и депрессии, но главное, что впечатляло меня более всего, так это обеспечение чувства сытости и снижение веса. Сам напиток состоит из огромного количества ингредиентов, причем состав и пропорции могут меняться в зависимости от производителя, вернее, от его порядочности, ибо на рынке множество некачественных подделок. Истинный же дибек непременно содержит небольшой процент турецкого кофе; молотые корни дикой орхидеи (в обиходе их называют салепом и употребляют как самостоятельный целебный напиток в зимнее время); плоды дикого фисташкового дерева, известного как терпентинное. Именно этот компонент дает мягкий ореховый вкус и тягучую основу, благодаря которой дибек получается невероятно сливочным без капли молока. Старинная рецептура требует добавок в виде молотого кардамона, корицы, какао, ванили, мастики, аниса и гвоздики, хотя современные варианты напитка могут отличаться. И все же настоящий дибек непременно должен содержать кэроб – порошок из семян плодов рожкового дерева. Он дает напитку теплую шоколадную нотку и насыщает природной сладостью. Перечислять полезные свойства кэроба – занятие бесполезное, так как их количество настолько велико, что им запросто можно посвятить научный трактат, для чего моих познаний о силе этого продукта совершенно недостаточно. Однако с полной уверенностью могу заявить, что кофе дибек стал настоящим открытием, которым я осторожно делюсь лишь с самыми близкими, ибо боюсь, что при излишней огласке некая таинственность, окружающая волшебный напиток, улетучится и я буду горько сожалеть о болтливости.

Эмель заварила мне еще одну чашку маслянистого дибека, который готовится так же легко, как и любой другой вид турецкого кофе. Единственное отличие заключается лишь в том, что его нужно постоянно помешивать, дабы соединить множество основ, и вовремя снять с огня, так как пышная пенка поднимается уж очень стремительно и так и норовит убежать.

Эмель выглядела взбодрившейся и уже собиралась направиться к выходу, как вдруг вспомнила:

– Как я могла забыть?! Мы с тобой идем сегодня на altın günü![419]

Что это такое, я не имела ни малейшего представления. Кроме того, у нас уже были планы заняться разбором детских шкафов и ящиков с игрушками.

– Нет-нет, ты не можешь отказаться, – увидела в моих глазах нерешительность Эмель и тут же начала дожимать, а в этом ей не было равных. – Ты самостоятельная женщина и вправе делать то, что тебе хочется. А с детьми пусть посидит муженек! – И она выглянула в коридор, чтобы ее голос гарантированно долетел до спальни. Матрас заскрипел. Я поняла, что терпение Дипа скоро лопнет, и поспешила выпроводить бунтарскую душу поскорее из дома, пока этого не сделал кто-нибудь другой.

– Начинается все с чаепития в пять дома у моей подруги. Я зайду около того, ладно?

– А почему в пять? – в голове сработал британский стереотип «five o’clock tea», никак не вязавшийся со стамбульскими буднями, в которых чай пили и в час, и в два, и в полночь…

– Haydi ya![420] Нашла к чему придраться! Глупая ты все-таки… Тебе помогают, а ты кокетничаешь. Делай все как говорю – не пожалеешь. – И скрипнув дверью, она ловко натянула меховые тапки и тут же скрылась. Создавать трудности – о, как же это было в духе моей замечательной соседки!

Что сулил мне «золотой день», я не знала, однако объяснений с Дипа за его молчаливый променад в халате потребовать стоило, и я направилась в спальню, в которой застала любимого медитирующим под звуки дождя, льющиеся из смартфона.

– После твоих подруг и не до такого докатишься, – не двигая губами, пробурчал он. – Неудивительно, что муж от нее сбежал. Такую бы даже кот не терпел…

Насчет кота Дип был прав. Как истинная стамбульская женщина, Эмель не раз пыталась притянуть с улицы пушистых красавцев, однако все они удивительным образом исчезали из ее квартиры, не успев даже привыкнуть к лотку и попортить обивку на диванах. Как бы то ни было, она продолжала их любить и рьяно трепала плешивые загривки каждого встречного.

Пока утро раскачивалось в темпе медленного вальса, я решила выяснить, как английская традиция «five o’clock tea» перекочевала в Стамбул и стоило ли относиться к ней серьезно. На улице звенели зеленохвостые попугаи. Пытаясь сделать несколько фото задиристых птиц, которых никак не мог ухватить объектив в молодой листве весенних платанов, я свесилась через парапет на террасе. Теперь мне отлично был виден внутренний дворик соседней фабрики, которая без зазрения совести отшивала коллекции прет-а-порте, невероятно похожие на те, что совсем недавно были представлены на Неделях моды в Нью-Йорке, Лондоне, Милане и, как полагается, в Париже. Первая смена портных (роль швей на местных фабриках исполняют в основном мужчины) высыпала во двор: ослепленные мартовским солнцем, эти большие люди с сильными телами смешно щурились. В руках каждого горел янтарем крохотный стаканчик с тонизирующим чаем. Мужчины задорно смеялись, панибратски похлопывая друг друга по молодецким плечам.

На балкон вышел Дип. Обнаружив меня в странной позе, он тоже выгнулся и с удивлением увидел, что я увлеченно изучала дюжину местных красавчиков в синих форменных халатах. От удивления его брови поползли вверх, после чего он нервно кашлянул и снова свесился, пытаясь найти объяснение такому интересу.

– Ты не знаешь, сколько раз в день они так выходят пить чай? – спросила я.

– Конечно, знаю, – не думая, ответил Дип. – Каждые пятьдесят минут среднестатистический сотрудник должен налить в стеклянный стаканчик чай, пройти с ним по коридорам, спуститься в лифте, полавировать среди турникетов на проходной – и все для того, чтобы оказаться с ним на улице.

– Но не проще ли пить чай на рабочем месте? Это ведь разрешено?

– Конечно, но это совершенно не по-стамбульски. Здесь чай обязательно совмещают еще с одним удовольствием… – И он замолчал на самом интересном. – Посмотри внимательней и поймешь.

Пришлось снова свеситься. И как я раньше не замечала! В одной руке портные держали чай, в другой же аккуратно сжимали пальцами тонкие сигареты. Одни подпирали могучими спинами стены бетонного забора, другие делили крохотные табуретки, сколоченные впопыхах такими же работягами, как и они, но в целом атмосфера царила радостная и умиротворяющая.

– Эмель пригласила меня сегодня на какой-то altın günü… Не знаешь, что это?

– Ну, раз позвала сама Эмель, дело стоящее – нужно идти, – не без иронии произнес Дип, высматривая попугая в листве.

– Там пятичасовой чай намечается. Слышал когда-нибудь о таком?

– Ну когда ты перестанешь слушать эту чокнутую? Сама подумай! Какой в Стамбуле пятичасовой чай? Если только в отеле «Пера Палас», и то лишь в память об Агате Кристе, что на свою беду имела глупость там остановиться. Теперь ее именем склоняют комнаты, завтраки, ужины и даже стулья, на которых она якобы сидела. А вообще в Стамбуле чай пьют постоянно и без перерывов, так что не верь всяким глупостям.

Я с гордостью посмотрела на мужчину, умевшего всегда быстро разложить все по полочкам – в отличие от меня, в голове которой хаос погонял беспорядком и временами они менялись местами.

На обед разносчик с улицы Ферикёй принес нам зажаренные на гриле тушки рыбы-фонаря, к которой идеально шел вываренный гранатовый соус. Его терпкие нотки едва уловимо подчеркивали припудренное солью филе и идеально шли тонкому аромату горячих углей и дыма. Тем же дымом пропах и сам Kanat[421] – парнишка лет двадцати, подрабатывавший в рыбной лавке. У него были крепкие быстрые ноги, а это в Стамбуле двадцать первого века все еще большое достоинство, особенно если тебя устраивают разносчиком. Канат всегда долго переминается с ноги на ногу, будто не торопится уходить – даже когда чаевые уплачены. Вначале мы думали, что он отдыхает после скоростных перебежек, а после поняли: ему просто не терпелось перекинуться парой словечек о том, где был и что видел. И хотя чужие жизни нас особенно не интересовали, все же благодаря разговорчивому Канату мы были хорошо осведомлены о пикантных свойствах уважаемых домов Бомонти: сколько черноморских креветок съедает семейство Бозкуртов в соседнем квартале, на каком масле жарит рыбу экономный повар в забегаловке у мечети Тешвикие, сколько жен у некого Барыш-бея, о существовании которого никто из нас не имел ни малейшего представления, и еще многое другое.

– Я сегодня дома за главного, у женщин «алтын гюню», – перед уходом бросил Канат, не предполагая, какую силу возымеет эта ничего не значащая фраза. Конечно, я не могла оставить ее без внимания и уговорила немного поведать об этом загадочном мероприятии. Хотя «уговорила» – неподходящее слово. Скорее всего лишь намекнула, и разговорчивый Канат во всех подробностях принялся раскрывать тайну за тайной женского ритуала, в который посвящали лишь избранных. На такое везение я не рассчитывала и с раскрытым ртом внимала каждому слову премилого парнишки, выболтавшего заодно все секреты мамы, тетки и двух сестер.

Перед приходом Эмель, которая, очевидно, планировала с важным видом муторно и долго вводить меня в курс дела, я была уже прекрасно осведомлена, что невероятно кружило голову – точь-в-точь как крохотные пузырьки в бокале шампанского.

«Алтын гюню» – прекрасное таинство, придуманное османскими женщинами так давно, что уже и вспоминать нет смысла.

Раз в месяц посвященные собираются дома у одной из «сестер» (почему бы не называть участниц именно так?), где они совершают ряд ритуалов в виде совместной трапезы, кофепития, гаданий, танцев и чего-то еще, что мне предстояло узнать этим вечером. Единственное, что меня смущало, так это тот самый аспект, из-за которого мероприятие и называлось «золотым»: каждая участница добропорядочного шабаша должна была принести золотое украшение или монету весом не более двух граммов в дар принимающей стороне.

– Так это же банальная касса взаимопомощи, – рассуждал Дип, пока я копалась в шкатулке, пытаясь выудить сережку без пары. – Весьма разумно и выгодно. То же, что и кредит, только беспроцентный. Получаешь большую сумму сразу, а потом отдаешь равными долями. Интересно, почем грамм золота в скупке?

Рационалистские рассуждения мужа, ничего не смыслившего в женских делах, были поверхностными и далекими от истины. Его неподдельный интерес к финансовой стороне вопроса полностью увел от настоящего смысла мероприятия, зато меня интуиция и логика неотступно вели к первоначальной задумке «золотого дня», которая крылась, очевидно, в незавидном прошлом и ущемленных правах женщин. При всей своей роскоши и щедрости старый мир изобиловал коварством и предательствами. Пытаясь хоть как-то гарантировать себе безбедное будущее, прозорливые женщины придумали способ накапливать капитал без ведома мужа. Так, к определенному моменту они вполне могли обеспечивать себя сами даже в условиях тотального неравенства, грозившего им на протяжении всей истории вплоть до сравнительно недавнего времени. И даже сейчас, когда темные дни миновали, генетическая привычка иметь собственный доход так глубоко засела в крови предприимчивых стамбулок, что они со всем уважением к давней традиции продолжают доброе дело прародительниц, спасшее не одно поколение.

Эмель заявилась ровно в пять, когда, по ее словам, великосветское чаепитие должно было начаться.

– Ничего, – махнула она рукой, – здесь близко. Все равно вовремя никто не придет.

И в этом она была совершенно права.

И если кто-то будет ссылаться на катастрофический масштаб городских пробок, неисправные часы и прочие неприятности, не верьте: всему виной стамбульская расслабленность и пресловутый кеиф[422], путающий мысли и сбивающий с пути благоразумия и надежности.

У дома по улице Сагдыч толпились нарядные женщины. Уложенные на один манер головы постоянно кивали друг другу, проходя длительный церемониал приветствия. Наряженные тетушки средних лет наспех докуривали сигареты и одна за другой запрыгивали в узкую дверь подъезда – так опоздавшие пассажиры заскакивают на ступеньку тронувшегося состава. По их примеру мы с Эмель проделали то же и вскоре оказались в забитой людьми комнате небольшой квартирки под самой крышей. Хозяйка принимала подношения, делая быстрые записи в блокнот. Подобная бухгалтерия стала для меня неожиданностью, и я еще крепче сжала одинокую золотую сережку в кармане жакета. К моему удивлению и вопреки рассказам парнишки из рыбной лавки, в «кассу» сдавали купюры – все одну и ту же сумму. Я быстро прикинула в уме, что на нее можно приобрести полцентнера картошки или демисезонное пальто, электрочайник с тостером или хорошую сумку «масс маркет», но из новой коллекции, и еще массу всего полезного и бесполезного.

– Это Дамла, моя одноклассница, – шепнула на ухо Эмель. – Со школы ее не любила. Все деньги отнесет на счет в банк. Страшная крохоборка…

Округлившимися глазами я смотрела на Эмель, которая позволяла себе (хоть и вполголоса) подобные обсуждения в метре от той самой Дамлы. Однако удивление увеличилось в разы, когда стоявшие за нами барышни закивали головами, дескать, они тоже замечали тягу к скопидомству за той же подругой. На всякий случай я заранее достала сережку и тихо шепнула соседке:

– Я ее взвесила, должна подойти. Не знала, что можно приносить деньги…

Эмель с ухмылкой глянула на мой дар и, надев маску снисхождения, прошептала:

– Убери, ты ведь со мной… Приносят те, кто потом у себя принимать на «алтын гюню» будет. Такое правило. Я сказала, что ты иностранка и просто хочешь посмотреть, как наши женщины время проводят. Дамла не против…

Мы быстро прошли церемонию описи банкнот и оказались в большой гостиной с длинным столом, уставленным традиционными яствами. Начищенные приборы сверкали, как и бриллианты в ушах гостий, щебечущих премилыми голосами, от которых становилось сладко во рту… Хозяйка важно прохаживалась среди подруг, поочередно обнимая каждую и приглашая к столу, накрывался который, судя по изобилию блюд, не один день и не одной парой рук.

– Ничего особенного… Что было, то поставила, – словно оправдывалась Дамла, а сама радостно отмечала восторг, читавшийся в глазах присутствовавших. Вначале в суповые тарелки налили густой mercimek çorbası[423], который все обильно поливали лимонным соком, отчего пряный вкус сытной похлебки становился еще более интересным и пробуждающим аппетит. После приступили к невероятным мезе, которыми был уставлен стол в три этажа: не помещавшиеся блюда словно парили в воздухе над основными благодаря специальным подставкам, которые я нигде не встречала прежде – удивительная изобретательность! Все виды кёфте, которыми изобилует турецкая кухня, дымились прямо перед моим носом, однако я помнила о слове, данном весам, и держалась изо всех сил, пережевывая нежный semizotu[424] со специями и кислым йогуртом. Всевозможные бёреки[425], завернутые наподобие длинных сигар, переходили из рук в руки, оставляя после себя пикантный сырный шлейф, от которого кружилась голова и невероятно хотелось есть еще больше.

– Вы пришли с Эмель? – наклонилась ко мне девушка в персиковом хиджабе, сидевшая по правую руку. Я только кивнула, так как отвечать с набитым ртом было неудобно. – Не хочу говорить за ее спиной… но она очень скандальная, вы не заметили?

Я бросила испуганный взгляд на говорившую и поскорее замотала головой:

– Нет-нет, мне Эмель всегда казалась очень… милой.

Девушка в платке непонимающе выпучила глаза и повернулась к другой соседке по столу: судя по тому, как они обе косились в мою сторону, разговор шел обо мне, причем весьма неприятный, так что вскоре оба уха начали пылать, как турецкие флаги на площади Таксим.

– Если бы моя свекровь сидела на этом самом месте, – неожиданно закричала дама напротив, – я бы все сказала ей в лицо!

– А я вообще не любою говорить за спиной, – встрепенулась третья, – но та рыжая продавщица в магазине меня окончательно достала! – Чтобы выглядеть убедительней, она зачем-то растрепала уложенную прическу, видимо, на манер той рыжеволосой, о которой шла речь. Эмель, абсолютно счастливая, жевала зеленую сарму с рисом и запивала взбитым до пены айраном с мятой – идеальное сочетание!

– Хотела держать в себе, так как недолго мне осталось, – вдруг приподнялась над столом старушка в цветастом платье и жемчужных серьгах на огромных ушах. – Не говорите никому, что услышите сейчас, однако знайте, что моя золовка – змея! Она попросила мой tepsi[426], в котором я запекаю хамси, и не вернула! – Бабушка грузно опустилась на свое место, а я в ужасе от услышанного боялась моргнуть.

Эмель хитро хихикнула и указала на дверь в другую комнату, в которой одна за другой исчезали гостьи помоложе. Улучив удобную минутку между восклицаниями «Amaan!» и «Ay yok artık»[427], я бросила недоеденный плов из булгура и испарилась, надеясь поскорее позабыть услышанное и увиденное: еще чуть-чуть, и мне пришлось бы участвовать в программе защиты свидетелей!

– Ну как? – засмеялась подруга, увидев мое испуганное лицо. – Не ожидала? Так-то… Это традиционные стамбульские dedikodu![428] Будешь знать теперь, чем занимаются женщины в свободное от дел время.

– То есть это все было в шутку? – почти обрадовалась я, потому что мне хотелось вернуться в чистый, бесхитростный мир, в котором жила до этого.

Девушки засмеялись и принялись наперебой рассказывать, что традиция требует и позволяет поперемывать косточки и даже позлословить, но исключительно в строго отведенном месте и среди проверенных людей.

– Но мы это не очень любим, – затараторила Эмель. – И как правило, уходим в отдельную комнату, чтобы поговорить о своем. Делимся рецептами, обсуждаем диеты… – Эти слова подействовали на меня, как валерьяна в бессонницу, и я принялась с увлечением рассматривать второй состав «золотого дня», который казался более дружелюбным и располагающим.

– Скоро будем гадать, – заинтриговала одна из девушек, которой, вероятно, очень хотелось поболтать со мной, и она искала любой повод для приватной беседы. В конце концов, мы уединились на подоконнике и принялись обсуждать особенности жизни в разных странах.

– Ваши девушки так часто приезжают в Стамбул…

– Наши? – подобная формулировка казалось нелепой, ведь Стамбул вполне вмещал в себя карту бывшего СССР. Буквально на каждом шагу слышна была русская речь, по легкому акценту которой и разрезу глаз ее носительницы можно было безошибочно определить страну рождения молодой иммигрантки. Здесь были девушки из Молдовы, Беларуси, Украины, России, всех стран, заканчивающихся на – стан[429], и многих других. Что искали эти милые создания на турецком берегу, какой доли желали, для меня все эти годы было вопросом, равно как и для моей собеседницы, которую волновало то же самое.

– Дело в том, – начала она, заикаясь, – у нас говорят, что ваши девушки приезжают только для того, чтобы выйти замуж.

– Мне думается, все девушки, что бы они ни делали, имеют единственную цель – выйти замуж, – пришлось озадачить несмышленую Су. Пожалуй, это самое короткое турецкое имя – легко запоминается и переводится как «вода».

– Но одно дело хотеть и выходить замуж у себя на родине, а другое – в чужой стране. Ведь их же никто не приглашает!

– Конкуренция, открытый рынок… Видимо, так? Думаете, приезжие девушки понижают цену местных?

Су наивно захлопала глазами и тихо произнесла:

– Но ведь ваши мужчины в таком количестве не приезжают, чтобы жениться здесь… Получается несправедливо…

Хотелось возразить, что конкурентная борьба, очевидно, дисквалифицировала любого иностранца на местном рынке женихов, ибо соперничать с чернобровыми стамбульцами, которых не счесть на улицах города, просто невозможно. На всякий случай, чтобы снять с себя все подозрения, я вкратце описала историю своей жизни, сделав правильные акценты на том, где, когда и с кем я вступила в брак. Су заметно подобрела и стала чаще улыбаться.

Комната наполнилась чарующим ароматом черного кофе, бережно разлитого в фарфоровые наперстки с изображениями алых тюльпанов – символа Турции. Девушки со смехом берут по крохотной чашке и с замиранием сердца отпивают первый глоток – в этот момент нужно произнести свое имя. Со вторым – задумать суженого или назвать имя возлюбленного/мужа. С третьим – загадать желание, а дальше… глотков может и не хватить – лишь черная гуща, терпкая и вяжущая, оседающая на языке маслянистым напоминанием пророчащего напитка. Раньше в подобных компаниях выбирали самую мудрую falcı bacı – всезнающую гадалку, которая и предрекала молодым особам размер камня на подаренном кольце; длину отреза редкого шелка; количество сыновей, за которых положено от мужа щедрое вознаграждение…

И хотя времена сегодня не те, девушки с откровенным рвением переворачивали чашки и, затаясь, рассматривали завитки в кофейной гуще, пытаясь усмотреть нечто особенное, как знак «Шанель» на сумке-мечте либо улыбчивую мордашку померанского шпица, которого давно просили в подарок. А так как умудренных опытом гадалок среди нас не было, девицы тут же залезали в специальные приложения, которые моментально считывали рисунок на дне чашки и тут же выдавали развернутый анализ будущего с мастерством вокзальной гадалки.

Заев горький кофе сладким кусочком розового лукума в фисташковой пыли, красавицы принялись делиться секретами красоты: сколько держать оливковое масло на волосах, какой хной подкрасить седину, как приготовить золотое молоко из zerdeçal[430] для ровного цвета лица и как обрести здоровую белоснежную улыбку на долгие десятилетия. Тема крепких зубов в Стамбуле сразу привлекла к себе внимание. Несмотря на обилие сахарных десертов, доступных всем и повсюду, стамбульцы отличались красивыми улыбками, на которые не обратить внимания было просто невозможно. Правда, наряду со сладостями город так же пестрил тысячами вывесок на домах «Diş hakimi»[431], что говорило о востребованности данной профессии. И все же было что-то еще, о чем молчали белозубые мусорщики и престарелые торговки на рынках, улыбающиеся своими кривоватыми, но все еще крепкими резцами.

Су, не отходившая от меня ни на шаг, после кофейной паузы достала из сумочки небольшую палочку и скрылась с ней в ванной комнате. Интуитивно я последовала за ней.

– Заходи, конечно, я совершенно не против, – добродушно отреагировала она на мой стеснительный стук. – Мне все равно только пожевать мисвак, одна минутка… – И она принялась покусывать светлую веточку, с удовольствием вытягивая из нее сок.

Прокрутив в голове с десяток возможных вариантов насчет увиденного ритуала, который напоминал нечто языческое и непременно антинаучное, я подошла ближе.

– Хочешь, тебе отрежу кусочек? С обратной стороны? – продолжая жевать деревяшку, наивно поинтересовалась Су, что заставило меня отпрянуть: а вдруг это запрещенное растение, обладающее наркотическим либо галлюциногенным эффектом?

– Ты что, не знаешь мисвак? Ну, вы, иностранки, даете! Как же без него можно обойтись современной девушке? – возмущалась Су настолько естественно, как будто речь шла об эпиляции или зубной пасте.

– Откуда же нам, иностранкам, знать об этой штучке, если она нигде не продается?!

– Где же, по-твоему, все мы ее берем?

«Все мы?»

– То есть ты хочешь сказать, что такая палочка есть у каждой девушки Стамбула?

– Именно! Почти у каждой стамбулки есть своя волшебная палочка, и ее мы ни на что не променяем.

Оставалось выяснить, на какие волшебные трюки была способна веточка размером с карандаш, которой были так преданы юные красавицы. И каково было мое удивление, когда я узнала, что на протяжении двух лет жила буквально бок о бок с магическим жезлом, способным на такие чудеса, о которых не знало ни молодильное яблочко, ни живая водица.

С древних времен женщины Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии, где произрастает кустарник с романтичным названием Сальвадора Персидская, или попросту «арак», знали цену целебному растению. Из его корней как раз и изготавливают целебные палочки, секретом которых делилась со мной заботливая Су. Оказалось, содержащее в себе массу полезных веществ приспособление ухаживает за зубами получше любой щетки с пастой, без которых не мыслит ни дня своего существования ни одна современная женщина.

Когда поздним вечером мы с Эмель возвращались домой, всю дорогу я болтала о мисваке как о невероятном чуде, явившемся сегодня ко мне в виде «волшебной палочки».

– И как ты могла не рассказать об этом раньше? – не переставала я спрашивать подругу, которая порядком подустала и с ужасом представляла себе завтрашнее возвращение детей.

– А кто мог подумать, что ты такая глупая? Как можно в твои годы не знать о мисваке? Любая старушка в далеком селении, и та пользуется им, а тут ты, городская…

– И что, если утром и вечером чистить им зубы, они будут белоснежными? – мне требовалось подтверждение чудодейственности сегодняшнего открытия.

– Evet, evet, evet[432], – кивала безразличная Эмель. – Но и это не главное. Зубы будут крепкими, как у молодого скакуна, а аппетит крохотный, как «ханым гебеи»[433]…

Я взяла соседку за плечи и попросила повторить еще раз то, что было только что сказано.

– Ну да, я же говорю, – пыталась вырваться Эмель, чтобы поскорее проскользнуть в высокие двери парадной нашего дома. – В составе мисвака есть и витамины, и эфирные масла. Вкус у него такой интересный… Пожуешь – и долго есть не хочется. Почему, думаешь, наши женщины после таких посиделок все еще стройняшки?

Именно в эту минуту я ощутила себя преданной, страшно обманутой, покинутой и раздавленной. Оказалось, что все это время я была объектом жестокого обмана коварной женщины, чьи капризы я покорно сносила изо дня в день, чьих детей забирала из детских садов, чьи слезы утирала по ночам, когда ей хотелось убить бывшего мужа…

– Но как ты могла так долго скрывать от меня эту тайну? Ведь я нуждалась в ней…

– Дорогая, мы, женщины, такие… – И разведя руками, она с обреченным видом побрела в небольшую квартирку, в которой, я знала, всю ночь будет наслаждаться любимыми сериалами и бокалом розе из винограда «tilki kuyruğu», что переводится как «лисий хвост». Незатейливый вкус – лимон и мята – на финише отдает пряной ноткой косточки черешни – такой неожиданный курьез, какие частенько встречаются и в женской дружбе.

Всю ночь я ворочалась и не давала спать Дипу, который пообещал, что больше не пустит меня на сомнительные сборища с Эмель, потому что после них я сама не своя. От обиды хотелось спихнуть его на коврик, разбить весы и перечистить зубы всеми тремя пастами, что стояли на полочке в ванной. Часов в семь я все же решила встать и поплелась на кухню заваривать успокаивающий дибек.

В дверь постучали. На пороге лежал бумажный пакетик с корешком мисвака. Это была моя первая «волшебная палочка», вернувшая веру в настоящую женскую дружбу. А к полудню на столе у нас стояло блюдо с крохотными пончиками, названными изобретательными султанскими поварами «женский пупок». Я съела всего один, потому что больше мне не хотелось… Или мне просто так думалось…

Рецепт

Миниатюрные пончики «дамский пупок» из поваренной книги султанских кулинаров

Тесто:

• 250 мл воды

• 150 г муки

• 50 г сливочного масла

• 2 яйца

• Щепотка соли

• Растительное масло для обжаривания

Сироп:

• 70 г сахара

• 150 мл воды

• 1 чайная ложка ванильного сахара

• 2 чайные ложки лимонного сока

Секрет десерта заключается в его миниатюрности: можно скушать с десяток «пупочков» – и ощущение легкости не покинет. А если сопроводить угощение крохотной чашечкой кофе дибек, то день начнется удачно, несмотря ни на какие утренние перипетии.

Рецепт прост настолько, что не требует ни включения духовки, ни томительного ожидания подъема теста, которое еще может передумать и не подняться.

Османские повара, работавшие на кухнях придирчивых султанов и их наложниц, должны были раздувать своими блюдами не только аппетит, но и любовь: из крохотной искры в бушующее пламя. И надо сказать, им это удавалось. На какие только ухищрения они ни шли, чтобы передать кусочком теста округлость женского бедра, припухлость юных губ и (о, боги, какая фантазия!) дамские пупки, которые дальновидные наложницы украшали рисунками, лепестками и драгоценными камнями – все ради султана своего сердца. Огромное внимание уделялось сладости, степень которой могла доходить до приторности, неизбежно ведущей к кариесу, диабету и прочим осложнениям, известным только нам, детям двадцать первого века. В те же далекие времена ни повара, ни радетельные лекари, ни уж тем более обладательницы тех самых прекрасных пупков думать не думали о вреде глюкозы и потому потребляли вымоченные в сиропах булочки без зазрения совести. Старинный рецепт, который легко найти в каждой поваренной книге минувших столетий, пришлось слегка видоизменить – в разы уменьшить количество сахара и сократить время вымачивания в сиропе. Можно и вовсе прибегнуть к сухому выпеканию в духовке, а не зажариванию пышек в растительном масле, однако это уже совсем другая история о тосканском поваре шестнадцатого века Пантерелли и известных фамилиях Медичи и Валуа, знавших толк не только в интригах, но и в прекрасных кушаньях. Но разговор ведь совсем не о них…

Итак, приступаю к простейшему варианту заварного теста, на которое мне понадобится не более пятнадцати минут. В сотейнике довожу до кипения воду со сливочным маслом и щепоткой соли. Всыпаю просеянную муку, наспех перемешиваю и тут же снимаю с огня. Даю тесту немного отдохнуть/остыть, по одному вбиваю яйца и тут же разминаю, доводя массу до однородности и удивительной гладкости, свойственной именно заварному тесту. Однако стоит признаться, что вмешать яйца в заваренную муку – задача не из легких, поэтому лично я прибегаю к помощи миксера. Три минуты – и эластичный комок у меня в руках!

Дальше – проще. Начинаем лепку. Если тесто неидеально вымешано и кажется липким, смазываю руки растительным маслом – и процесс идет как по маслу (простите за повтор)! Формируем небольшие шарики размером с крупную ягоду вишни и несильно вдавливаем пальцем серединку – точь-в-точь как пупок. Поверьте, вам понравится!

Приступаем к жарке незамедлительно. Такое тесто (как все нежное и тонкое) не любит высоких температур, поэтому выставляю под сотейником с растительным маслом средний режим и жду. Спустя минуты две аккуратно опускаю изделия, не позволяя им соприкасаться друг с другом. Если масло не покрывает пончики полностью, их следует разок перевернуть для равномерного покрытия хрустящей корочкой – форма слегка может пострадать, однако на вкусе это не отразится.

Выкладываю готовые «пупочки» на салфетку, чтобы собрать излишки жира, и начинаю любоваться анатомической точностью «ханым гебеи»: да, это не великолепный «Давид», но, живи я в шестнадцатом веке, не исключено, что именно мне гениальный Микеланджело поручил бы ваять пупок на известнейшей из статуй человечества. Так что, чувствуя себя ваятелем прекрасного, я с гордостью опускаю воздушные булочки в сироп и тут же выкладываю их на белоснежное фарфоровое блюдо. Очаровательные шарики можно слегка присыпать сахарной пудрой и немедленно приступить к наслаждению – желательно стамбульским утром, которое всегда сулит незабываемые приключения на берегах туманного Босфора…

1 апреля, Стамбул

Особый день «базарлык». – Целебные смузи сонной богемы. – Пестрые гирлянды сушеных баклажанов. – Уязвленная гордость стамбульской свекрови. – Сумка-тележка и никаких компромиссов. – Ритуальные танцы в рядах стамбульских базаров. – Боевое крещение в схватке с несговорчивым торговцем. – Кодекс чести местных лавочников. – Глубокие раны в патриотичных душах торговцев зеленью. – Наслаждение в каждом тусклом дне нашей жизни.

«Базарлык» – это особые даты в календаре каждого стамбульца. На эти дни не принято назначать встречи и планировать важные дела, будь то посещение стоматолога или свадьба лучшего друга. Ведь что может быть важнее похода на ближайший рынок, что в трех минутах ходьбы от дома? Многим этого не понять – как и мне год или два назад… Скептически настроенная к местной базарной традиции, с нескрываемой улыбкой я провожала по утрам вереницы ответственных горожан с брезентовыми сумками на колесиках, тянущиеся по направлению к нашему Feriköy Pazarı[434].

Первые покупатели особенные. «Ранние пташки» – так называет их добродушный продавец зелени и обязательно делает скидку, да тайком подкладывает пучок сочной петрушки в качестве бонуса за раннее пробуждение. По утрам базар сонный и неторопливый: воздух еще не наполнился ароматами, что так и норовят вырваться из-под кожуры розовых помидоров и багряных гранатов, до которых только дотронься – и тут же брызнет терпкий сок, от мыслей о котором сводит скулы и рот наполняется слюной.

Но лишь на мгновение представив аромат горячего гювеча из этих самых каридес[435] в пряном сливочном масле, тут же сворачиваю к рыбакам и беру килограмм отборных десятиногих ракообразных.

Ближе к обеду к прилавкам, усыпанным овощами всех цветов и оттенков, подтягивается местная богема, спящая до полудня и чувствующая себя разбитой до самого вечера. Вцепившись, как в спасательный круг, в картонный стакан пережаренного кофе, что продается здесь же у входа, они лениво тянут за собой полупустые тележки, не решаясь на покупку органического батата, который прямо у их носа расхватывают хозяйственные тетушки – предвкушаю сладкий дымок запеченного овоща, который, вылетая из запотевших окон крохотных кухонь, с сумерками начнет стелиться по кварталу.

Богема приходит за морковью, яблоками и сельдереем, из которых после делает целебные смузи, растворяющие килограммы так же легко, как горячий чай кусочки рафинада.

Эти сонные люди бледны и потеряны среди невероятного изобилия десятков видов «фасулье», каштанов и россыпей золотистого булгура, который умелые руки опытных хозяек скоро превратят в нежнейший пилав, залитый перечными соусами и присыпанный кислым сумахом. Вот, кстати, и он!

Ряды со специями – особое удовольствие, которое я оставляю на самый конец. Дядюшка с длинными желтыми пальцами, сплошь покрытыми пылью куркумы, кориандра и молотого кардамона, ловко орудует деревянным совочком. Ему и говорить не нужно, за чем пришел: набор один – всего и побольше. Он мастерски складывает конвертики из грубой коричневой бумаги и заполняет их магическими порошками, которые творят чудеса, подчас играя более важную роль в блюде, нежели основные ингредиенты. Попробуйте не доложить специй в фаршированные рисом сушеные баклажаны. Это те, которые развешаны пестрыми гирляндами на всех перекрестках города. Прежде чем фаршировать, их несколько минут кипятят, а после вымачивают еще в холодной воде – баклажаны становятся мягкими и податливыми, так что наполнить их пряной начинкой к ужину не составит труда, если только купить необходимые специи.

Бакалейщик с одухотворенным лицом глубоко вдыхает растертый в ладонях fesleğen[436], и довольная улыбка тут же озаряет морщинистое лицо. Через ряд разрывается криком торговец бахчевыми: еще бы! Гигантские тыквы почищены и нарезаны (вернее, распилены метровыми пилами) на дольки, а это товар скоропортящийся, вот продавец и нервничает. Дядюшка с базиликом хмурится и широко раскрывает рот. Видимо, будет просить соседа не шуметь. Но нет… Набрав в легкие побольше воздуха, бакалейщик громогласно призывает покупателей раскупать сладкие сочные тыквы соседа. Солидарность…

– Bal gibi![437] – завершает он мелодичный речитатив и тут же обращается ко мне – так тихо, почти шепотом, что с трудом понимаю его сбивчивую речь, перемежающуюся с сухеньким кашлем заядлого курильщика. Из-за его спины выныривает кругленькая Ширин-ханым, которая хорошо понимает мой турецкий, а я, в свою очередь, ее, и у нас завязывается премилая беседа по поводу того, что лежит в моих пакетах и что я собираюсь готовить к ужину.

– Kuru patlıcan dolması?![438] Вот умница! – кричит мне добрая женщина, чеканя каждое слово так, чтобы я наверняка уловила смысл. – Как готовить-то, знаешь?

– Знаю, – отвечаю я и начинаю вспоминать длиннющий список приправ, который оставила по невнимательности дома.

– Откуда знаешь?! – испуганно округлила глаза Ширин так, будто рецепт этого распространенного блюда держался в строжайшем секрете и никак не мог быть описан где-либо на просторах интернета. Она была явно расстроена и методично насыпала одну приправу за другой, злобно поглядывая в мою сторону. А я, как обычно, ощущала себя опростоволосившейся ябанджи – пустоголовой иностранкой, которая никак не может уловить тонкую нить стамбульского характера. Наконец, она не выдержала, вспыхнула многоговорящим «Уффф!» и, спустив с лица маску, грозно произнесла:

– Я сколько раз предлагала тебе помощь… Говорила, спрашивай, дочка, у меня, а ты…

Ах вот оно что! Пресловутая гордость стамбульской свекрови (пусть и не моей) была задета: кто, как не она, знает лучше остальных способы приготовления блюд всех кухонь мира! Будучи опытной ябанджи, я знала, что лесть никогда не подводит и, надев маску смирения и неведения, попросила Ширин поделиться ее собственным рецептом.

– Вот видишь! – Она тут же засмеялась и с силой пнула в плечо все еще кашлявшего мужа. – Все приходят к твоей жене за советом! Я пока поговорю, а ты клиентов обслуживай. Вон какая очередь собралась!

Упаковав с десяток кульков со специями, Ширин быстро изложила рецептуру до боли знакомого мне блюда и тут обнаружила, что я не купила картофель. А как же ты без него? На завтрак с яйцом что мужу подашь? Я же тебя учила…

– Да, но я решила убрать углеводы, так что пока мы едим некалорийные овощи…

– Вот придумала! – взвилась пухлощекая Ширин и пристально посмотрела мне в глаза. – Худеешь, да? Как моя дочка! Слышишь? – И она снова пихнула мужа так, что бедняга слегка покачнулся. – Она, как наша малышка, не ест картошку. Это поколение точно ненормальное! Allah Allah!

Я нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, желая заполучить специи и быстрее бежать домой, где у меня был еще ворох работы.

– Ладно, идем, – сказала Ширин так, будто согласилась на что-то, о чем я долго ее уговаривала. Но мне-то всего лишь хотелось исчезнуть, испариться, бежать с шумящего сотнями голосов базара, где все, кроме меня, наслаждались фантасмагоричным действом свободной торговли. С трудом перескакивая через широкие колеса сумок-тележек, я старалась маневрировать с шестью пакетами в обеих руках, которые делали меня малоподвижной и раздраженной. Вокруг же, напротив, все радовались, звенели изогнутыми стаканчиками с бодрящим чаем, с аппетитом поедали масленые лепешки гёзлеме, которые пышнотелые бабушки выпекали тут же на больших раскаленных чугунных плитах.

Мы остановились за рынком – в том самом месте, где радетельные стамбульцы прикармливали базарных кошек. Избалованные и обнаглевшие, те бесстыдно выставляли на солнце плешивые животы и перебирали лапками в воздухе.

– Хотят, чтобы мы почесали их, – умилилась Ширин-ханым, а я всего лишь поморщилась: не от котов, а от мысли, что мое возвращение домой откладывается на неопределенное время. Ширин щелкнула пальцами, и услужливый чайджи тут же появился из ниоткуда с круглым подносом на трех металлических цепочках, уставленным десятками стаканов. «И где они их здесь моют?» – подумалось мне, но развивать эту мысль я не стала, так как пить пришлось бы в любом случае.

– Так вот, дорогуша, – начала свое обращение Ширин слегка панибратски, но я не подала виду, что смутилась, так как имела одну-единственную цель – поскорее улизнуть из цепких рук румяной жены бакалейщика. Она была невысокого роста, однако некое подобие грации, бравшееся невесть откуда, всегда сопровождало ее, как и легкий шафрановый флер, приятно щекотавший в носу и оказывавший расслабляющее действие. – Я раскрою тебе секрет женской красоты, а ты пойдешь и купишь картошки, договорились?

При чем здесь картошка, понять было сложно, но я кивнула, так как хотела поскорее завершить разговор и бежать домой дописывать статью, все сроки по которой давно уже вышли.

Ширин обошла меня несколько раз и, резко выхватив из рук пакеты, недовольно отставила их в сторону.

– Где твоя çanta arabası?[439] Разве женщины носят сумки в руках? А еще картошку не ешь! Вот ты на сколько похудеть хочешь, а?

– На килограммов пять-шесть, – равнодушно ответила я, считая этот вопрос слегка неэтичным.

– Хорошо, тогда я научу тебя, как сбросить за тридцать секунд шесть килограммов. Хочешь?

Запасы истощенного терпения подходили к концу, но от меня требовалось лишь тридцать секунд, и я кивнула. Хотя, конечно, в глубине души понимала, что сбросить даже пятьсот граммов за столь короткое время нереально. Вот набрать – да, вполне возможно, а тут сказка про шесть кг…

– Тогда смотри, – бросила мне бакалейщица и принялась изображать такое, на что определенно стоило посмотреть. Она медленно выдохнула воздух и расправила плечи. Спина кокетливо изогнулась в неожиданно появившемся проеме на месте талии, живот автоматически подался назад, подбородок – вверх, очертив плавный контур вполне молодого лица. Ширин преобразилась на глазах, превратившись в кокетливую особу с весьма аппетитными формами.

– Осанка, дорогая моя! – горделиво произнесла она и зарделась румянцем довольной собой женщины. – Проблема не в лишних килограммах, а в том, как ты их распределяешь. Возраст выдает только осанка, поверь мне. Поэтому мы, стамбульские женщины, в жизни не потянем с базара пакеты. – И она бросила брезгливый взгляд в сторону моей ноши. – Только сумка-тележка и никаких компромиссов! И вкусная еда, как мои «куру патлыджан», – чтобы настроение было и у тебя, и у мужа.

Дважды в неделю сюда стекаются многочисленные толпы искушенных покупателей в одухотворяющем паломническом единении. Хаотичная толкотня вдоль рядов – вовсе не беспорядочное хождение и сумбурная сутолока. Это вполне системное движение наподобие ритуального танца, во время которого наступают духовное просвещение и некий дзен. Здесь каждый шаг пусть даже случайно зашедшего прохожего, который заглянул поглазеть на красивый товар, уже подчинен особому сценарию или даже провидению, о котором можно не догадываться, но при этом играть в нем важную роль.

В первые годы бессмысленного оценивания и знакомства с местными традициями, которые во всей красе раскрываются именно на рыночных площадях, я старалась быть незамеченной и неслышной; прислушивалась к мелодике нового мира, который звучал в незнакомой тональности, каждая нота которой была слишком высока для моего жизненного контральто. То было непростое испытание, которое придется пройти каждому, кто однажды засидится в этом необычном городе больше чем на две недели или даже решит перебраться в него насовсем. Стамбульский базар гостеприимно примет каждого, независимо от уровня дохода и вкусовых предпочтений.

«Пазар»[440] – это боевое крещение, после которого ты на щите или со щитом.

Рынки не любят чужаков. Чужаков видно издалека по ковыляющей походке и ненаметанному взгляду, бесцельно блуждающему от нектаринов к зелени, от авокадо к репе – никакой системы. А ведь опытный покупатель непременно начнет покупки с корнеплодного ряда, потому что именно они должны лежать на дне высокой сумки-шопера. Дальше пойдут яблоки и апельсины, потом мягкие фрукты – бананы и авокадо, и в самом конце будут аккуратно уложены пышные пучки шпината, сельдерея и крапивы, без которых не обойтись ни одной достопочтенной хозяйке. Специи и орехи бережно раскладываются по боковым карманам. Но стоит нарушить этот скрупулезный порядок расположения продуктов в тележке, как вы вмиг выпадаете из клана уважаемых клиентов и обращаетесь в изгнание в ближайший супермаркет, где будут обслуживать качественно, но с одним существенным недостатком – без души.

Стамбульского лоточника нередко обвиняют в желании обогатиться, а также в хитроумных схемах, якобы используемых для одурачивания неопытных простаков. Египетский базар[441] – едва ли не главная достопримечательность города – ежедневно разносит эхом разочарованные возгласы обманутых туристов, купивших не тот имбирь, поддельный шафран или обычную паприку вместо сумаха. Эминёню[442] со времен султаната не знал пощады и то и дело оглушал близлежащие районы обреченными криками беспечных жертв, лишенных кошелька и даже жизни в мутных водах Золотого Рога. Однако то территория чужаков, на которую редко ступает нога истинного стамбульца. Коренные жители всегда отыщут укромный уголок с невзрачными лавками, но преданными фруктовщиком и зеленщиком, в крови которых кодекс чести, о существовании которого, к сожалению, я узнала достаточно поздно.

Местные лавочники в старых кварталах Стамбула невероятно уязвимы. И если вначале пребывания в этом городе я по несколько раз спрашивала у торговцев о происхождении фруктов и овощей (несмотря на надписи на картонках крупными буквами), то позже перестала, ибо мои вопросы оставляли глубокие раны в их патриотичных душах.

Стамбульского торговца можно легко призвать к самому страшному из судов – суду собственной совести. Окажись виновным, он будет искренне мучиться и нести тяжкое бремя печали в течение часа-двух, а после позабудет – и жизнь снова заиграет в его добрых глазах прежними красками.

Момент закрытия akşam pazarı[444] особенный. Товар распродан, лишь изредка местами встречаются скудные горстки и жмени того, что килограммами разлеталось в течение дня. Однако торговцы не спешат сворачивать скрипучие прилавки и упаковывать жалкие остатки до следующей торговли. Они терпеливо выжидают смущенных покупателей, скромно являющихся именно к часу закрытия: цены снижены вдвое, а порой товар отдается даром – на радость одиноким старикам и цыганской детворе, примчавшейся полакомиться остатками свежих ягод. Наконец свет гаснет, и грузный сторож, приложив немало усилий, задвигает тяжелые створки чугунных ворот. Базарный день завершен, и это значит, что сегодня на уютных кухнях нашего Бомонти дребезжат медные кастрюли, взбудораженные бурлящими бульонами и проворными клубами обжигающего пара от кипящей «фасулье» или домашней аджики, пробуждающей истинный стамбульский аппетит – объединяющий семьи и дарящий чувство уюта.

В нашей кухне тоже переполох. Вот уже как час томятся в чугуне пряные баклажаны, рецепт которых сообщила розовощекая Ширин-ханым, за что ей при встрече обязательно передам благодарность. И за секрет о шести килограммах за тридцать секунд, безусловно…

Рецепт

«Куру патлыджан долмасы», или Сушеные баклажаны с пряной начинкой по рецепту жены бакалейщика

Для ужина на четверых с добавкой каждому мне понадобятся:

• 40 сушеных баклажанов

• 300 г некрупного риса (можно дробленого)

• 200 г говяжьего или смешанного с бараньим фарша

• 2 средние луковицы

• 2–3 столовые ложки оливкового масла

• 2 столовые ложки салчи[445] или томатной пасты (желательно острой)

• 30 г кедровых орехов

• 1 столовая ложка сушеной мяты

• 0,5 столовой ложки сахара

• 0,5 столовой ложки паприки

• 1 чайная ложка кумина

• 1 чайная ложка сумаха

• 0,5 чайной ложки молотого перца

• 0,5 чайной ложки красного перца хлопьями

• Соль по вкусу

• 4 зубчика чеснока

• Небольшой пучок петрушки

Соус для тушения:

• 1 столовая ложка томатной пасты

• 2–3 столовые ложки оливкового масла

• 200 мл горячей воды

• Соль по вкусу

В сушеных баклажанах сохраняется особый вкус, который невозможно сравнить со свежим вариантом этого овоща – причем именно в теплом и даже охлажденном виде, поэтому рекомендую заняться приготовлением изысканного блюда заранее, чтобы ни в коем случае не подавать его с пылу с жару.

Для начала приведу в рабочее состояние высушенные тушки самого баклажана. Забрасываю их в кипящую воду и обвариваю в течение пяти минут, после чего перекладываю в емкость с холодной водой и забываю о них на время приготовления начинки – на это у меня уходит минут двадцать.

В большой миске соединяю тщательно промытый от крахмалистой пыли рис, перекрученное мясо с луком и все остальные ингредиенты по длинному списку. Оливковое масло заливаю туда же – оно придаст начинке маслянистость, нежность и некоторую пикантность, свойственную маслам первого холодного отжима. Стамбульцы никогда не используют рафинированное zeytın yağı[446] (даже при жарке-тушении), и я легко переняла у них эту привычку: странную, но приводящую к удивительным вкусовым результатам.

Специи для «kuru dolması» – тема, заслуживающая отдельного внимания. Такое изобилие вкусов в одном блюде встретишь нечасто, однако искушенную фракийскую публику столь яркими сочетаниями не удивишь. «Патлыджан[447] любит пряности» – поговаривают опытные хозяйки и, не жалея, насыпают побольше специй: так много, что и запахом насытиться можно.

Когда начинка хорошо вымешана, приступаю к фаршировке. Делать это легко: главное – соблюдать меру и положить начинки столько, чтобы верхушка осталась незаполненной. Эта пустота – около сантиметра высотой – легко исчезнет, когда я плотно соединю стенки баклажана. Получается закрытый благоухающий мешочек, от одного вида которого уже нестерпимо хочется есть. Набираюсь терпения и спешно завершаю начатое.

Тушится баклажан в тяжелом чугуне, но вполне можно обойтись и толстодонной кастрюлей с плотно прилегающей крышкой. Выкладываю начиненные овощи рядами и заливаю соусом, проще которого и быть не может: томатная паста, все то же терпкое оливковое масло, соль и горячая вода. Если соуса вышло мало, доливаем еще горячей воды, чтобы баклажаны были слегка покрыты, но не плавали. С этой же целью, чтобы не допустить движения, сверху лучше положить тарелку с грузом или специальное приспособление в виде каменного диска с ручкой. Такие повсеместно используют в Стамбуле еще со времен Византийской эпохи. Их можно легко отыскать на развалах старьевщиков, в антикварных лавках и даже на полках современных супермаркетов.

Тушится «куру патлыджан долмасы» около часа. Однако периодически я заглядываю под крышку – в случае необходимости доливаю воды. В результате рис должен «выпить» всю воду. Мне остается лишь выключить огонь и оставить блюдо доходить до нужной кондиции: баклажанам нужно отдышаться, максимально набухнуть и напитаться чудодейственными парами пряных трав – процесс этот идет лучше именно при остывании.

Итак, холодная закуска готова, хотя не удивлюсь, если кто-то не вытерпит и полакомится долмой в горячем виде. И, главное, он будет прав, ибо на кухне правила диктует тот, кто готовит.

Любовь стамбульцев к йогуртовым соусам не знает границ. Не буду нарушать правила и подам очаровательные темно-фиолетовые кармашки с нежнейшим кисломолочным хайдари[448]. Как его приготовить? Элементарно! Свежий йогурт, щепотка сухой мяты, пара зубчиков чеснока и несколько капель все того же оливкового «золота»! Все вкусное просто, а еще и полезно!

16 апреля, Стамбул

Плевок в душу кулинарного фанатика. – Вы что, не едите бегонию? – Стамбульский Аполлон в жилетке цвета бордо. – Связь между кончиком носа и счастьем мужа. – Аристократичное безразличие коренных стамбульцев. – «Кесе» как наше скрабирование, но не то. – Любимец султана в тридцать девятой главе романа Сервантеса. – Разговор с банщицей о мужчинах и целлюлите. – Мардинские сотейники в крохотной кухне съемной квартиры. – Медные тазы в борьбе с пандемией. – Приворотное средство в прогрессивном ХХI веке.

Обустройство собственной кухни для человека, который готовит по пять раз в день, – задача первостепенная и требующая немалых вложений. Причем становится она практически невыполнимой в условиях съемных квартир, в которых мы чувствуем себя как перелетные птицы и инстинктивно стараемся не задерживаться: то ли оттого, что боимся привязаться к месту, то ли просто ищем приключений, которые, хотя и несут массу трудов и убытков, одновременно дарят море эмоций, встреч и незабываемых вкусов, отказаться от которых может разве что бессердечный или полный глупец.

Во время переезда в новое жилье все крутится около сроков, бороться с которыми теперь уже никому из нас даже в голову не приходит. Скажем, на разбор коробок на новом месте требуется месяца два, на развешивание картин – полгода, ибо последнее восемьдесят восьмое полотно узбекского импрессиониста Нурилло мы воздвигаем на единственный оставшийся гвоздик ровно на сто восьмидесятый день пребывания в каждой квартире. Но все сроки летят в тартарары, когда речь заходит о кухне, которая доводится до ума в режиме нон-стоп и постоянных потрясений. Потрясения касаются в основном дорогого Дипа, который терпеливо сносит мои авантюрные фантазии и безропотно двигает неподъемные столы из угла в угол, а также часами грустит в магазинах кухонной утвари, в которых я чувствую себя как дома, стоит переступить их порог.

Такие планировки с крохотным пространством для плиты и холодильника, да еще и объединенным с гостиной зоной, в Стамбуле принято называть «amerikan mutfagi»[449], хотя ничего более безрассудного я не слышала. Просторные калифорнийские кухни вряд ли обрадовались бы такому семантическому родству, и еще меньше ему радовалась я. Стесненная девятью квадратными метрами, вытянутыми в длинное подобие пряного суджука, я ощущала себя скованной по рукам и ногам и молила Дипа о помощи, которая, к сожалению, была вне чьих-либо возможностей. Пришлось приложить невероятные усилия, и вскоре наша кухня обзавелась бессчетным количеством винтажных полок, на которых стопками возвышались тарелки и потертые саханы; добрая часть супниц, антикварные кофемолки и посуда с блошиных рынков всей Европы перекочевали в гостиную, в громоздкий буфет позапрошлого века, перевозка которого каждый раз стоила нам состояние, но мы не могли расстаться с ним, так как в душе считали старым другом. Под самым потолком над плитой позвякивали медные джезвы и сотейники, а у французского окна заиграли в деревянных ящиках лаванда, базилик и вечноцветущие бегонии, которые были такими же неприхотливыми, как мои дети, и совершенно не требовали ухода – особенно в дни затяжных рабочих кризисов и приближения сроков сдачи рукописей. Бегонии пылали шафрановым облаком на зависть соседям напротив, которые сменили за лето несколько кадок, но так и не добились ботанических успехов.

– Вы что, не едите бегонию? – спросила у меня однажды хозяйка квартиры, зашедшая проверить, все ли в порядке перед продлением договора аренды, и заметившая цветы у окна.

– Обычно мы ставим цветы в вазы или просто любуемся ими на грядках, – ответила я, на что получила высокомерное покачивание головы и поджатые в ниточку губы. Это означало одно: сейчас преподобная арендодатель снизойдет до уровня ябанджи и начнет объяснять, как нужно жить. Хозяйка за секунду подчистила несколько веточек и, наслаждаясь нежным цветочным нектаром, закатила карие глаза, внешние уголки которых уж очень заметно стремились к вискам.

– Сюда слетаются красавицы со всего мира, чтобы сделать подтяжку или облагородить черты. Вы не знали? – глядел на меня испуганными глазами врач-косметолог, к которому я совершенно случайно попала на консультацию.

– Я думала, что в Стамбул едут за атмосферой и кухней, – промямлила я, отодвигаясь дальше от доктора Мустафы, который выглядел так ухоженно, будто был Аполлоном – впрочем, это сходство с высшими силами свойственно едва ли не большинству стамбульских мужчин, о чем я нередко писала в более ранних заметках. Доктор в жилетке цвета бордо и галстуке-бабочке поверх белоснежной рубашки пристально глядел на мой нос и качал головой из стороны в сторону – так делают учителя, когда заядлый троечник отвечает не тот урок и вот-вот получит злосчастный «неуд». Я знала, что в вопросах салонных процедур была тем самым троечником, однако у меня было железное оправдание, практически алиби: я – ябанджи, которой дозволено осквернять улицы не той формой носа, не тем цветом глаз и, наконец, не той прической, потому что у меня не хватает времени на чудодейственные маски и эмульсии, которые местные женщины намазывают на себя, словно масло на кусок симита.

– Вы не хотите слегка приподнять кончик носа? – наконец выступил с предложением косметолог, от которого требовалось всего лишь нанести на лицо альгинатную маску и оставить меня под лившийся из колонок шум прибоя на полчаса, чтобы я могла вздремнуть и придумать сюжет для главы к новой книге. – Это займет не более пятнадцати минут… Одновременно мы можем обездвижить лоб, провести небольшую пластику подбородка и в качестве бонуса добавить объем верхней губе. – И он слегка коснулся собственных губ, которые неестественно топорщились и смешно вздымались над аккуратно подкрашенной бородкой. – Полчаса – и вы пойдете домой обновленной и красивой! Муж будет счастлив…

Последний аргумент был лишним, так как любой, кто знал Дипа, был в курсе, что у него несовместимая с жизнью аллергия на все виды ботулотоксинов, силиконов и одинаково вздернутых носов.

В тот день я натянула все еще обязательную «антиковидную» маску повыше на свой неидеальный нос и завершила любые поползновения стать лучше. Тем более это было бы абсолютно бессмысленно и опрометчиво в случае с моим мужем, который не отличал меня с макияжем и без, а ресницы частенько ошибочно называл бровями…

Однако теперь я смотрела на новый разрез глаз хозяйки квартиры как на вполне естественное явление и ничуть не удивилась, повстречав ее через неделю: она была с новыми скулами и новой сумкой. И то и другое делало ее истинной стамбулкой, стать которой мне все-таки было не суждено…

Прогуливаясь по низкорослому провинциальному Ортакею, перетекающему с плавными водами Босфора в более аристократичный Бебек, я не перестаю наблюдать и обдумывать местный уклад жизни – такой расслабленно-медленный, окутанный подозрительной дымкой беспечности и приправленный соусом из томной праздности и безразличия. Таковы стамбульцы – независимо от пола, возраста и происхождения. Кем бы они ни были, привычка получать пресловутый «кеиф» – способность наслаждаться малым – всегда с ними. И неважно, бьет ли тебя волна в пропахшей мелкой рыбешкой лодке или плавно качает на палубе роскошной яхты, каждый из этих людей знает цену не просто жизни, а минутам, из которых она складывается.

– Вы совсем не расслаблены, – покрикивает на Дипа кеседжи[450] и продолжает из всех сил растирать ему ступни специальной варежкой. Это обязательный атрибут массажа «кесе», который отдаленно напоминает наше скрабировние, хотя эффект, конечно, совсем не тот. Я приятно нежусь на теплом многоугольном «гебек таши»[451], предвкушая ту же процедуру – моя банщица вот-вот подойдет.

Посещение хаммама – особая глава из жизни стамбульских женщин. Ритуалы, на которые мы решаемся по праздникам или знаковым датам, они совершают еженедельно, не считая это ценностью или роскошью, хотя я, продукт другой культуры, назвала бы это именно так.

Хаммамы разных типов, форм и конфигураций разбросаны по городу благородными помыслами щедрых султанов и их жен, что на века возводили великолепные сооружения для расслабления горожан.

Чистота – богоугодное дело, поэтому знатные вельможи никогда не скупились и украшали банные помещения так, как если бы это были их собственные опочивальни. Хотя еще неизвестно, где они проводили больше времени. В прохладных залах «джамегах» паши вели многочасовые беседы, верша судьбы народа и занимаясь устройством собственных детей, планированием любовных связей; или просто наслаждались чаем, который лился рекой в любом османском учреждении: от султанского дворца до рядовой бани.

Супруги пашей тоже не отставали и устраивали полноценные посиделки, позволявшие им подолгу судачить о происходившем в империи и обсуждать коварные планы, которым страна жила долгие столетия, пока однажды не пала то ли по причине слабохарактерности султанов, то ли по нелепому стечению исторических обстоятельств.

Хаммам Кылыча Али Паши, рожденного в шестнадцатом веке в южно-итальянской Калабрии под именем Джованни Галени, – истинный свидетель периода расцвета и упадка Османской империи. Теперь сооружение печально стоит в сердце исторического Топхане[452]. Одетое в серый камень, оно по-прежнему согревает ищущих тепла посетителей нежнейшим мрамором восточных интерьеров. По сей день люди приходят сюда, чтобы совершить целебный ритуал водой и пеной, и мало кто из коренных горожан замечает присутствие тяжкого бремени веков в аскетичных сводах старинного саджаклыка[453]. Будучи рабом на галерах, бедняга Джованни был несколько раз захвачен в плен, пока наконец не оказался в руках рыжебородого пирата Барбаросса, служившего амбициозному султану. Воодушевившись подвигами отважного мореплавателя (хоть и с криминальным прошлым), молодой итальянец принимает ислам, навсегда прощается с прошлым и становится грозой морей по прозвищу Кылыч[454]. Вскоре его настигает удача и делает главным адмиралом османского флота. Эту занимательную историю не смог обойти стороной и любознательный Сервантес: в тридцать девятой главе романа о Дон Кихоте красноречивый автор обращается к образу того самого находчивого Кылыча, которому благоволила судьба, и ветры дули туда, куда шли его корабли.

В небольшом магазине, находящемся при самом хаммаме Али Паши, я подолгу рассматриваю медные кувшины и тазики, сокрушаясь над неподходящими размерами кухни, не способной больше вместить и крохотной чашки для турецкого кофе.

– Возьмите кесе, – улыбаясь, предлагает мне женщина в платке, отводя в сторону от медного таза, в котором можно было бы парить ноги детям. Лицо незнакомки покрывают маска и пластиковый экран, так что я напрасно пытаюсь разглядеть выражение глаз, без которого беседа совсем не клеится.

– Бери-бери, без кесе женщина не женщина…

Сомнительное заявление, но в Стамбуле чего только не услышишь, и я начинаю перебирать шуршащие пакеты, в которые аккуратно вложены разных цветов и размеров полотняные мешочки, без которых, оказывается, женщиной не стать.

– Смотри, вот эта кесе из верблюжьей шерсти – грубая, для бедер, чтобы были гладкими, как яблоко. А эта, шелковая, – для лица и груди. Три раза в месяц нужно ухаживать за кожей. Вначале распарь в воде, а потом снимай лишнее.

– И что это даст? – Как-то не верилось, что кусочки ткани могут творить чудеса, которые сулила незнакомка. – Тем более у меня есть хорошие мочалки.

– То мочалки, а это кесе! – разозлилась тетушка и даже отошла на несколько шагов, чтобы не расстраиваться, но, увидев, что я снова заинтересовалась тазиками, вернулась.

– Это секрет женской красоты. Наши прапрабабки открыли его, а ты нос воротишь. В гаремах раньше, прежде чем девушку пустить по «золотому пути» к султану для ночных утех, обязательно заранее готовили с помощью кесе. Кожа становилась как бархат – иначе к султану нельзя.

– Но сейчас не те времена, султанов нет, – попыталась защитить я права женщин.

– Все есть! – прикрикнула незнакомка. – Твой муж – твой султан! А ты…

По всей вероятности, она собиралась сказать «наложница», но вовремя остановилась, понимая, что «иностранка» все равно не поймет.

– Тридцать лет я работаю в этом хаммаме. Таких, как ты, делаю женщинами, все спасибо говорят… – И она разочарованно махнула рукой в мою сторону. И тут я спохватилась. Так это банщица! И на мое счастье разговорчивая!

– Простите, я не сразу поняла. Выберите, пожалуйста, для меня кесе, а я куплю.

Хотя лица ее под маской не было видно, я готова была поспорить на что угодно, что в тот момент она поджала губы, точь-в-точь как это делала хозяйка нашей квартиры.

– Ладно, смотри. Вот этой грубой будешь растирать ноги и ягодицы – чтобы целлюлита не было, поняла? Если не получится, приходи ко мне, покажу. Я через день работаю допоздна. Тереть надо по кругу, чтобы старая кожа снималась – много ее будет. Грязная такая – все тут же смывай. Кровь бегать начнет, вся гадость из организма вмиг выйдет. А с ней и целлюлит, которого вы так боитесь. Только нечасто усердствуй: раз в десять дней.

– А мочалкой я каждый день пользуюсь…

– Так я говорю, что не мочалка это. На кесе пены быть не должно, чистая ткань и все.

Я скупила все виды нехитрых приспособлений, завершив все-таки неожиданный шопинг медным тазиком.

Так, моя крохотная кухня еженедельно пополнялась запасами саханов и сотейников мардинских мастеров, клепавших всевозможную утварь на манер месопотамских племен – примитивно, однако исторически верно.

– Наш дом скоро превратится в музей! – взывал временами к моему рассудку Дип, на прикроватной тумбочке которого недавно появился роскошный медный ibrik[455]; детские карандаши и ручки на письменном столе перекочевали в золотистые турки, а на место электрочайника пришел двухэтажный чайданлык с фигурной табличкой на покатом боку: «Bakır»[456].

Помешательство, превращавшее нашу квартиру в пещеру Али-Бабы, имело под собой не только трепетное чувство к винтажной посуде, но нечто большее, о чем мне однажды поведал преподаватель кафедры диетологии Стамбульского университета, ведущего историю от 1453 года. Ибрагим-бей, высокий седовласый профессор, облачившись в белый халат поверх элегантного твидового жилета, с радушием встретил меня в небольшой лаборатории, где незадачливые студенты высчитывали калории, проценты жиров и углеводов в уличном фастфуде. Настроенный на серьезную беседу, импозантный преподаватель слегка изменился в лице, когда я спросила у него про роль медных сотейников, но вскоре так втянулся в беседу, что спустя несколько часов остановить его было не под силу даже перерыву на обед, которым он благородно пожертвовал во имя правды и знаний.

– Когда нам в детстве бабушки варили булгур в медных кастрюлях, – восторженно декламировал он, – не было ни аллергий, ни дисбактериозов. Воду держали только в медных кувшинах без всяких оловянных или стальных напылений. Чистили посуду лимоном с солью – вот и весь секрет здорового кишечника! Даже во время эпидемий чумы посуда из купрума прекрасно справлялась с инфекцией, а ведь тогда наука ничего не знала об антисептиках.

– Так, может, и в условиях нынешней пандемии есть смысл вернуться к старому проверенному способу? – Аналогия в моей голове возникла сама собой, но воодушевления в глазах профессора, к сожалению, не вызвала.

Знакомый шеф ресторанчика с авторскими супами и уникальным чесночным кокоречем убеждал меня, что медная посуда – это прежде всего выгодно.

– Суп готовится в медной кастрюле быстрее чуть ли не в два раза. Представляешь, какая экономия электроэнергии?! – блистал он предпринимательским талантом, хотя именно этот аспект использования посуды интересовал меня меньше всего.

Старушки с городских окраин, чьи подоконники были уставлены медными турками, кувшинами и ковшами, неохотно делились знаниями.

– Нас так приучили, вот мы и готовим, – шамкали они беззубыми столетними ртами, одним своим видом подтверждая очевидную пользу от использования меди.

Возможно, поэтому я так трепетно прижимала к себе только что приобретенный таз, в котором планировала зимой парить детям ноги, а летом варить варенье, которое, по убеждению моей прабабушки, сахара просит меньше, а хранится без порчи много лет. Магия да и только!

Банщица споро семенила за мной, давая ценные указания по поводу правил скрабирования кожи, а я безразлично кивала, напряженно думая о том, где буду хранить новый таз. Дип наверняка рассердится и будет весь вечер подтрунивать надо мной.

– Что, с мужем проблемы? – заглянула в лицо догадливая банщица. – А я говорила тебе, муж – это султан… Если что не так, так ты ему мужской сладости дай и сама поешь – обоим польза будет.

Каждый раз, когда Стамбул начинал говорить со мной на языке, понятном ему одному, становилось не по себе: создавалось ощущение полного бессилия, как если бы мне пришлось разом испытать три самых противоречивых состояния одновременно: дежавю, жамевю и праскевю… Полнейшее сумасшествие, не так ли? В очередной раз «город еды» начинал со мной игру «верю-не верю», предлагая рецептуры сомнительных зелий и живительных снадобий – будто жили мы вовсе не в прогрессивном двадцать первом веке, а в дремучем Средневековье, где вот так запросто незнакомый прохожий мог предложить чудотворное приворотное средство.

– Какая такая мужская сладость? – Я резко остановилась, так что спешившая следом банщица, не рассчитав скорость, налетела, нарушив правило социальной дистанции.

– İncir uyutması, canım[457], что же еще? Десерт, от которого мужья становятся нежными, как шелк, а женщины остаются веселыми и молодыми!

И как только мы жили без «спящего инжира» в ежедневном рационе?! Интересно, расстроятся ли высокооплачиваемые семейные психотерапевты, узнав о том, что их профессия больше не нужна? Загадочный десерт лишит их клиентуры, которая, судя по всему, перебежит к диетологам, потому как инжир – бездонное хранилище фруктозы. В мою историю с весами этот фрукт едва ли вписывался, однако банщица продолжала увещевать:

– Запоминай, раз не знаешь. Потом придешь спасибо сказать и еще подарок принесешь. Всего два ингредиента! Даже ты сумеешь приготовить. – И она принялась сумбурно посвящать меня в тайну магического эликсира, после которого мужья настолько добреют, что уже не замечают на прикроватных тумбочках ни медных кувшинов, ни банных тазиков.

По узким петляющим улицам я пешком добиралась до Таксима, от которого рукой подать до родного Бомонти – каких-то полчаса скорым шагом. Это время мне было необходимо, чтобы обдумать увиденное и услышанное, что так сложно было принять за чистую монету. А может, стамбулки смеются надо мной, когда рассказывают о чудодейственном мешочке кесе и диковинном «спящем инжире»? Выходило, что секрет спокойной семейной жизни заключался всего в двух ингредиентах, которые легко можно было купить в любом супермаркете? Все это мало походило на правду…

Переулок за переулком я проходила состарившиеся кварталы на задворках главной пешеходной улицы Истикляль. Насквозь пропитавшиеся запахом вареной требухи стены выглядели серыми и печальными, как будто собирались заплакать вместе с готовящимся ливнем. Тяжелые тучи, какие могут приплыть только с Босфора, захлопнули единственный просвет неба над головой, отчего обветшалые «пачаджи»[458] стали выглядеть угрожающе. Я заторопилась в сторону Французского культурного центра, расположенного в двухэтажной кирпичной застройке, являющейся собственностью Франции на протяжении трех веков. Когда-то в этом месте располагались карантинные корпуса для бедных французских мореплавателей, а после уютные палаты больницы Святого Луи. Внутри Центра спряталось изумительное бистро, о котором почти не знают прохожие и оттого равнодушно проходят мимо исторического здания, даже не предполагая, что кулинарный уголок романтической Франции так близко. Мне хочется зайти, чтобы отведать сливочного круассана, однако настырный запах уксуса и чеснока, которым хитроумные aşçı[459] маскируют специфический амбьянс несвежей требухи, уводит от мимолетного желания изменить ревнивому городу, с которым нас связывало уже слишком много…

Из мутных окон, лежащих почти на тротуарах, раздается звон дешевой посуды.

В Стамбуле каждый знает, что похмелье прекрасно излечивается похлебкой из бараньей головы и мясистых булдыжек, которых вдоволь на всех базарах в намазную пятницу.

Рецепт

Пудинг «Спящий инжир» для султана моего сердца

Для четырех порций мне понадобятся:

• 8 сушеных инжирин

• 400 мл молока

И в общем-то всё! Изучив химический состав фигового плода, ценность которого нисколько не уменьшается в сушеном виде, я с головой окунулась в эксперимент, так много и красноречиво рекомендованный знакомой банщицей. Польза для мужского организма была очевидна, да и для женщин нормализация эстрогена несла немало плюсов в виде избавления от лишнего веса и прочих бонусов, идущих в наборе с хорошим настроением. Я незамедлительно приступила к приготовлению десерта, который занял времени так мало, что даже признаваться в этом неудобно.

В молоко, разогретое до такой температуры, чтобы можно было секунд пять продержать в нем палец без угрозы ожога, закладываю нарезанный небольшими кусочками инжир. Предварительно его можно замочить и подержать десять минут в теплой воде. Впоследствии я так обленилась, что пропускала эту часть и закладывала его совершенно сухим – на результате это практически не отразилось.

Вооружившись погружным блендером, пробиваю молоко со смоквой до кремообразной консистенции. Тут же раскладываю субстанцию по конфитюрницам и накрываю, чтобы десерт остыл при комнатной температуре, после чего отправляю в холодильник.

Перед подачей десерта непосредственно «султану вашего сердца» можно украсить его свежими ягодами, ореховой крошкой или любым другим продуктом, способным улучшить эстетику и без того живописного блюда.

Дивным образом за несколько часов набухания масса превращается в плотный пудинг с легким фиговым привкусом и сливочным послевкусием. Распробовав десерт, в следующий раз можно экспериментировать с дополнительными ингредиентами, такими как ванилин, корица и даже с процентом жирности молока, – и, может быть, перейти на нежирные сливки.

В моем случае два базовых ингредиента сработали на ура, и теперь медный тазик украшает кабинет Дипа, который, как истинный султан, мыслит высокими материями и не замечает медных безделушек, которыми так озабочена его чудаковатая женушка, безотказно следующая за прихотями и капризами великолепного города…

Очарование любого приключения заключается не столько в самом приключении, сколько в теплых воспоминаниях, что еще долго живут в нас, заставляя порой улыбнуться, а порой взгрустнуть из-за невозможности повернуть время вспять.

Очередное путешествие подошло к концу, и его легкое очарование приятно щекочет кончик языка, которому не терпится поведать еще не одну занимательную историю об удивительных жителях прекрасного города, для упоминания которых не хватило места на страницах рукописи. Все те добрые люди, кому была отведена роль в небольших главах этой книги, сейчас наверняка ютятся в крохотных кухнях, согреваясь горячим чаем и теплыми воспоминаниями о прошедшем годе, что, пожалуй, превзошел все ожидания. Почти год Стамбул спал, погруженный в «ковидное» безумие бесчеловечных ограничений, никак не шедших его буйному нраву и бешеному ритму, сводивших с ума миллионы неспокойных горожан. И стоило только очередной «волне» ужасающей статистики миновать, как город расправил широкие улицы, вытянул длинные набережные, сплошь усеянные чугунными скамьями, и задышал – глубоко, порывисто и страстно, как это может делать только он, чарующий Стамбул…

А между тем жизнь идет своим чередом: в квартирке у одинокой Дерьи по-прежнему протекает крыша, и она это, представьте, считает очаровательным; милейший рыбак по прозвищу Серб продолжает наслаждаться трюфельной яичницей по утрам, а широколицый Осман-бей – терпким сефардским чаем с тонкими нотками темного изюма; знакомую Миле можно встретить все в том же кафе у полуразрушенной византийской арки – она так же печально смотрит вдаль и гладит ленивых кошек, которые не отходят от нее ни на шаг. Наш дом теперь все чаще наполняется нежным сырным запахом «тузлу курабье», которое так полюбилось графу Плещееву, что он стал частенько заглядывать к нам. С порога граф приветствует громогласным «Извольте зайти» и после долгие часы занимает уморительными историями о корсетах аристократичных родственниц. Небезызвестная Эмель, словно бабочка, продолжает порхать с этажа на этаж, веселя соседей заливистым смехом и непрекращающейся болтовней… Спорые дожди умывают пыльные мостовые, по которым медленно тянутся груженные рухлядью сборщики мусора и крикливые торговцы. К вечеру их голоса становятся хриплыми и немного печальными, а после и вовсе растворяются в серой дымке, тянущейся со стороны Босфора. Маревый вечер влажно дышит на сгорбленные постройки уставшего города, обволакивая их полупрозрачным флером стамбульской ночи. Всё как всегда…

Девять месяцев назад я бросила вызов радушному мегаполису, обвинив его в собственной слабости. Расстроенная небольшой прибавкой в весе, я корила Стамбул и его очаровательных жителей, убежденная, что виной всему вездесущее гостеприимство и навязчивая хлебосольность. Самонадеянно, не правда ли?

Но теперь, пройдя долгий путь изучения старых традиций и славных хитростей очаровательных стамбулок, я наконец обрела гармонию с собой, которая, как оказалось, ничуть не зависит от того, сколько вы весите, что едите и когда ложитесь спать. Я так и не смогла прикрыть ставнями огромные окна, впускавшие в тесную спальню крики чаек и шум хриплого Босфора; не получилось у меня болтать без умолку за нескончаемыми завтраками и питаться одними вялеными помидорами… На длительные променады по набережной времени также не нашлось, и чая удавалось осилить в лучшем случае стаканчика три-четыре, что ничтожно мало по сравнению со стамбульскими стандартами. «Так что же со злополучными килограммами?» – спросите вы. Ведь именно с них и началась история, тянувшаяся долгие месяцы, которых вполне могло быть достаточно для создания новой жизни.

Примерно так и случилось: новую жизнь обрела я сама! Весы снова вернули стрелки на прежние позиции, а я возвратилась к привычному укладу, в котором было место и крикливому торговцу артишоками в день базарлыка; и веселому мяснику Альтану, с полуслова определяющему настроение капризного посетителя до блеска начищенной лавки; и приветливым кофейням, пестрящим десятками видов сахарной пахлавы, усыпанной фисташковой крошкой и украшенной нетающим мороженым из козьего молока…

Секрет идеального тела оказался секретом душевной гармонии, согласно которому коренная стамбулка никогда не станет:

• огорчаться по пустякам, даже если в доме протекла крыша и рядом нет того, кто мог бы залатать дыру;

• ложиться спать, не приняв ванну или просто не согрев ноги в тазике с горячей водой;

• встречать с работы любимого нахмурившись, потому что она запоминает все встречи и ценит каждую в отдельности;

• садиться за стол лишь ради еды, а не тех, кто окружает и с кем нужно обсудить столько всего интересного;

• съедать всю порцию сама, не поделившись с проходящими мимо котами, собаками и голодными подругами;

• спать под воющие сирены машин и прожекторы вертолетов – она непременно закроет ставни и задвинет портьеры, чтобы дать глазам и ушам полноценный отдых;

• изнурять себя жаждой – она дни напролет будет наслаждаться целительным чаем из пяти секретных ингредиентов;

• бежать от дальней родни, потому что знает, что кровная близость питает силой, как корни дерево;

• сидеть на месте, когда можно пройти с десяток километров вдоль шумного Босфора, тем более в приятной компании;

• отказываться от стаканчика калорийной бозы прохладным февральским вечером, от которой приятно кружится голова и кожа становится, как у младенца;

• часы напролет проводить у плиты, когда еду можно заказать в ближайшем ресторане; тем более что кухню вполне можно использовать как гардеробную – особенно если в доме не хватает шкафов;

• ворошить былое и тревожить духов, если только они не способны поведать ей страшную тайну палаццо, в котором она работает;

• ограничивать себя в желании посплетничать, ибо все естественное должно вырываться наружу; просто судачить она будет в конкретном месте и в строго отведенное время, внеся за эту возможность предварительную плату;

• извиняться перед подругой, даже если скрыла от нее нечто важное; но обязательно загладит вину с особой изобретательной тонкостью, которая непременно гарантирует ей прощение;

• сидеть на изнурительных диетах из-за каких-то лишних килограммов, которые все равно ее ничуть не портят – уж она это знает;

• тянуть пакеты с базара, пусть даже и наполненные невесомыми пучками зелени – у нее в руках всегда будет сумка-тележка, позволяющая держать осанку и выглядеть моложе и стройнее;

• посещать бесполезные косметические процедуры, потому что регулярно проходит хаммамные ритуалы кесе, избавляющие от целлюлита и прочих неровностей кожи за считаные минуты;

• мириться с носом и скулами неидеальной формы, потому что живешь один раз, а жить нужно, будучи красивой;

• и, наконец, истинная стамбулка никогда не станет огорчаться оттого, что что-то пошло не так, потому что жизнь всегда идет своим путем, каким бы тернистым и сложным он ни был.

И если бы мне только выпал шанс повернуть время вспять и снова пройти по тому же маршруту жизни, я с радостью примерила бы пару-тройку (и даже больше!) лишних килограммов – только бы еще раз сыграть предложенную роль в захватывающей стамбульской пьесе, которую виртуозно ставят талантливые и искусные жители самого противоречивого и все еще неразгаданного города прекрасных воспоминаний…

«Ат-Табих» – кулинарная книга, написанная арабским кулинаром Мохаммедом бен Хасаном Аль-Багдади в начале XIII века.

«Золотой путь» – украшенный золотом коридор, по которому наложницу вели в покои султана. Пройти даже единожды «золотой путь» считалось большой честью и навсегда повышало статус девушки.

«Клошар делюкс», или Clochard deluxe (фр.) – стиль одежды, появившийся во Франции. Особенен тем, что его последователи сочетают несовместимое: образ бездомного при достаточно высоком уровне дохода. «Clochard» в переводе с французского означает «бродяга».

«Лотосовые ножки» – древний китайский обычай бинтования женских ног с целью недопущения их роста. Практиковался с середины Х до начала ХХ века.

«Моденшау» («Modenschau») – популярный в середине ХХ века немецкий журнал моды.

«Прогресс» и «Время» (тур.) – газеты, издававшиеся во второй половине XIX века в Константинополе. Пользовались популярностью среди населения и часто имели сатирический тон описания городских событий и личностей.

«Спик-изи» бар – нелегальный формат заведения во время Сухого закона США, в котором продавались запрещенные крепкие алкогольные напитки.

«Avrupa Pasajı» – Европейский пассаж (тур.).

Азан – призыв к всеобщей пятикратной молитве мусульман.

Армуд – название стакана грушевидной формы.

Асансёр – лифт (тур.).

Ахмед Хамди Танпынар (1901–1962) – турецкий писатель, поэт и историк литературы.

Ачма – традиционная турецкая сдобная булочка. Часто готовится с сыром или маслинами.

Балат – старейший район Стамбула на берегу Золотого Рога, основное население которого до недавних пор составляли преимущественно евреи.

Баракан – плотная шерстяная ткань для обивки мягкой мебели.

Бёрек – популярная в Турции выпечка из слоеного теста юфка с различными несладкими начинками. Чаще готовится в форме закрученной на противне спирали или тугих трубочек со шпинатом, сыром или мясом.

Бозаджи – человек, занимающийся приготовлением и продажей напитка бозы.

Бозджаада – остров, расположенный в северной части Эгейского моря недалеко от города Чанаккале – той самой легендарной Трои, описанной Гомером в «Илиаде». Согласно древнегреческому эпосу, островом управлял прославленный Тенедос, которого Ахиллес сразил во время Троянской войны.

Буглама – густая похлебка из жирной баранины и крупно нарезанных овощей с зеленью.

Врангель Петр Николаевич (1878–1928) – русский военачальник, один из главных руководителей Белого движения в годы гражданской войны. В 1920 году эмигрировал с соратниками в Константинополь.

Гагаузы – тюркоязычный народ, исторически сформировавшийся на Балканах. Молдавские гагаузы говорят на турецком, молдавском и русском языках.

Гебек таши – мраморный многоугольник в хаммаме, на котором делается пенный массаж.

Гёзлеме – традиционная турецкая лепешка из пресного слоеного теста с различными начинками: картофелем, шпинатом, мясом, зеленью или сыром.

Гювеч – традиционное турецкое блюдо, представляющее собой запеченные в горшочках овощи, мясо или морепродукты.

Дамский пупок (тур.) – название популярного в Турции десерта в виде крохотного круглого пончика с выемкой внутри.

Дёнер – едва ли не самый популярный турецкий фастфуд, представляющий собой запеченное на вертеле мясо в лаваше со специями, соусом и свежими овощами.

Джезва – традиционный ковшик для варки турецкого кофе. То же, что и турка.

Джузеппе Доницетти (1788–1856) – итальянский композитор и музыкант, дирижер.

Джумба – выдающийся из основной стены небольшой балкон. Является традиционным элементом османской архитектуры.

Дюрюм – обжаренный на гриле рулет из тонкого лаваша, в который заворачивают разные виды приготовленного на открытом огне мяса, овощей, сдобренных специальной перечной пастой.

Египетский базар – популярный среди туристов рынок специй в европейской части Стамбула, на берегу залива Золотой Рог.

Жоэль Робюшон (1945–2018) – французский шеф-повар и ресторатор, заведения которого получили максимальное за всю историю Гида Мишлен количество звезд.

Икар – герой древнегреческой мифологии, известный своей необычной смертью. Поднявшись в небо на самодельных крыльях, он позабыл совет отца Дедала не подлетать близко к солнцу. Воск, скреплявший крылья, растопился, и Икар упал в Эгейское море, часть которого называют по сей день Икорийским в честь погибшего в его водах смельчака.

Икбал – фаворитка (тур.). Так называли девушек в гареме, чаще остальных бывавших в спальне султана.

Истикляль – независимость (тур.).

Кардон (Cynara cardunculus L.) – испанский артишок, многолетнее растение семейства астровых.

Каридес – креветка (тур.).

Карчофи – Артишок (ит.).

Кеиф – популярное в турецком языке слово, означающее расслабленное состояние и процесс получения удовольствия от таких банальных пустяков, как чашка кофе или любование закатом.

Кеседжи – массажист-банщик (тур.).

Кёфте – блюдо турецкой кухни, представляющее собой котлеты-фрикадельки из мясного фарша.

Кокореч – традиционное турецкое блюдо, король уличной еды. Представляет собой зажаренные на вертеле бараньи кишки, фаршированные всевозможными потрохами. Подается со специями в хрустящем хлебе.

Конья – город в южной части Турции, расположенный на равнинах Центральной Анатолии. Известен богатыми историей, культурой и кулинарным наследием, включающим в себя обилие мясных блюд.

Копчак – гагаузское село-анклав на юге Молдавии.

Коринка (коринфский изюм) – изюм из особого сорта мелкого винограда без косточек.

Куафёр – парикмахер в Турции.

Кумпир – вид турецкого фастфуда, представляющий собой запеченный картофель большого размера с разнообразными начинками внутри.

Кылыч – меч (тур.).

Кэрри Брэдшоу – героиня сериала «Секс в большом городе» Даррена Стара, хранившая одежду в духовом шкафу.

Кюнефе – традиционный турецкий десерт из специального нитевидного теста кадаиф с пресным сыром внутри, пропитанный сахарным сиропом.

Кюхельбекер Вильгельм Карлович (1797–1846) – русский поэт, декабрист, однокурсник Пушкина по Царскосельскому лицею.

Кючук-ханым – маленькая госпожа (тур.).

Ладино – язык евреев-сефардов.

Лахмаджун – запеченная в печи хрустящая лепешка с тонким слоем рубленого мяса, овощами и свежей зеленью, которая подается вместе с четвертинкой лимона и пучком свежей петрушки.

Левантийцы – католики европейского происхождения, проживавшие на территории Османской империи.

Лицей Богоматери в Сионе – французский частный лицей, основанный в 1856 году как миссионерская школа для девочек. Функционирует до сих пор в районе Стамбула Шишли.

Лодос – сильный ветер, способный изменять течение Босфора и создавать многочисленные водовороты.

Локанта – небольшой ресторанчик-столовая в Турции, в котором работают, как правило, члены одной семьи.

Локма – крохотные пончики из дрожжевого теста, пропитанные сахарным сиропопм.

Манты – вид пельменей в турецкой кухне, отличающихся крохотным размером.

Мезе – закуска (тур.).

Мелек – ангел (тур.).

Менемен – яичница с тушеными помидорами. Излюбленное стамбульцами блюдо на завтрак.

Мимар – архитектор (тур.).

Мотовун – хорватский городок на севере полуострова Истрии, который считается трюфельной столицей мира из-за большого количества сумчатого гриба в лесах вокруг этого города.

Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938) – османский и турецкий политический и военный деятель. Известен под именем Ататюрк, что означает «отец турок».

Мыхлама (или Мухлама) – обжаренная в сливочном масле кукурузная мука, перемешанная с расплавленным тянущимся сыром.

Орхан Памук (р. 1952) – современный турецкий писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе.

Охлов – особый вид длинной скалки, предназначенной для раскатывания или растягивания тонкого теста.

Пазар – базар (тур.).

Пастис – популярная во Франции анисовая настойка. Может содержать дополнительные растительные добавки и пряности.

Патлыджан – баклажан (тур.).

Пачаджи – небольшие столовые, в которых подают дешевые супы из требухи и бараньих голов.

Пекмез – густой сладкий сироп, получаемый путем длительного вываривания богатых фруктозой ягод и фруктов.

Пиде – турецкая пицца в форме длинной лодки.

Погача – воздушная сдобная булочка, которую в Стамбуле едят обычно на завтрак. Бывают со всевозможными начинками. Особенно популярны погачи с оливковой пастой и несколькими видами сыра одновременно.

Пойраз – холодный северо-восточный ветер. Название происходит от древнегреческого бога ветра Бореаса, известного по произведениям Гомера «Илиада» и «Одиссея».

Райа – низшее сословие в Османской империи, подлежавшее самому высокому налогообложению.

Ракы – крепкий спиртной напиток, настоянный на анисовом корне.

Ризе – чайная столица Турции. Город расположен на черноморском побережье северо-востока страны.

Румелихисары – крепость, построенная в 1452 году на западном берегу Босфора по приказу Мехмета Второго.

Саджаклылк – название большого помещения в хаммаме, в котором происходит купание.

Салеп – популярный в Турции бодрящий зимний напиток, приготовленный из молотых клубней диких орхидей.

Салча – густая паста из перцев и помидоров. Широко используется в приготовлении первых и вторых блюд турецкой кухни.

Сахан – традиционная медная сковорода в Турции для приготовления омлета и других блюд, не требующих длительного запекания.

Сераль – женская половина дворца.

Сефарды – субэтническая группа евреев, сформировавшаяся на Пиренейском полуострове (преимущественно в Испании).

Симит – традиционный турецкий бублик, усыпанный кунжутом.

Синдром Стендаля – нестабильное эмоциональное состояние (головокружение, тошнота, галлюцинации, учащенное сердцебиение), возникающее у человека в месте сосредоточения произведений искусства, как то: музеи, картинные галереи, улицы старых городов, пр.

Суджук – традиционная пряная турецкая колбаса из баранины или говядины, которую принято подавать на завтрак зажаренной до золотистой корочки с яичницей.

Сanım – душа моя (тур). Распространенное ласковое обращение в Турции.

Тейзе – тетушка (тур.).

Тепси – традиционный металлический лоток для запекания блюд турецкой кухни.

Топхане – небольшой квартал в историческом районе Бейоглу.

Тулум – выдержанный в козьей шкуре сыр с ярко выраженным ароматом и неповторимым вкусом.

Фасулье – фасоль (тур.).

Фенер – рыба-фонарь, она же европейский удильщик или «морской черт» (тур.).

Хайдари – знаменитая турецкая закуска (мезе), главными ингредиентами которой выступают плотный йогурт или сюзьма, мята, чеснок и оливковое масло.

Халич – турецкое названия залива Золотой Рог.

Хаммам – традиционная общественная паровая баня в Турции.

Хюнкар чорбасы (Hünkar çorbası) – традиционный турецкий суп из баклажанов и миндаля.

Церковь Святой Марии Драперис – один из старейших римско-католических приходов Стамбула.

Чайданлык – традиционный турецкий чайник, представляющий собой конструкцию для паровой бани из двух небольших чайников.

Чайджи – разносчик чая в Турции (тур.).

Чапан – широкий халат из плотной материи, который мужчины и женщины носят поверх одежды. Популярен в странах Центральной Азии.

Чаршаф – вид женской одежды в Турции, полностью скрывающей тело, а также часть лица от подбородка до носа.

Шехзаде Мехмет (1521–1543 гг.) – старший сын Сулеймана Великолепного и его жены Хюррем Султан, санджак-бей турецкой провинции Манисы.

Шуфляда – выдвижной ящик стола, комода, буфета.

Эминёню – исторический район современного Стамбула, находящийся внутри городских стен средневекового Константинополя.

Энгинар – артишок (тур.).

Эриште – домашняя турецкая лапша из яиц и муки.

Ялы – название деревянной малоэтажной застройки вдоль берегов Золотого Рога. Ранее ялы служили летними резиденциями известным османским семьям.

Adio, kerida – Прощай, любимая (лад.).

Aferin sana! – Вот молодец! (тур.)

Aha! – Вот так-то! (тур.)

Ailem – моя семья (тур.).

Akşam pazarı – вечерний базар (тур.).

Altın günü – Золотой день (тур.).

Aman da kimleri görüyorum! – Боже, какие люди! (тур.)

Ane – мама (тур.).

Aneane – бабушка (тур.).

Armut gibi – как груша (тур.).

Aşçı – повар (тур.).

Ay yok artık! – Не может быть! (тур.)

Ayıp valla! – Как не стыдно! (тур.)

Bakır – медь (тур.).

Bayan – уважительное обращение к женщине (тур.).

Bekle, bekle! – Подожди, подожди! (тур.)

Bir ye, bin şükret. – Съешь один раз, а поблагодари тысячу раз (тур.). Турецкая пословица.

Biz öyle içiyoruz. – А у нас так пьют (тур.).

Çanta arabası – сумка на колесах (тур.).

Çay içermisiniz? – Будете чай? (тур.)

Cherchez la femme! – Ищите женщину! (фр.)

Dedikodu – сплетни (тур.).

Depo – подвальное хранилище (тур.). Такими оборудованы практически все современные квартиры в Стамбуле.

Diş hakimi – зубной врач (тур.).

Domates – помидоры (тур.).

Dur! – Постой! (тур.)

Erkek – мужчина (тур.).

Feriköy Pazarı – рынок Ферикёй (тур.).

Fesleğen – базилик (тур.).

Kuru patlıcan dolması – сушеные фаршированные баклажаны (тур.).

Harika! – Чудесно! (тур.)

Haydi ya! – Да что ж такое! (тур.)

Hoppala! – Как бы не так! Вот так тáк! (тур.)

Ibrik – кувшин для воды (тур.).

Ikinci el – секонд-хенд (тур.).

Ince belli – тонкая талия (тур.) Название грушевидного чайного стакана в Турции.

Incir apartmanları – Инжирные апартаменты (тур.).

Kalem gibi – как карандаш (тур.).

Kanat – крыло (тур.).

Kapalı – закрыто (тур.).

Karadeniz – Черное море (тур.).

Keme – трюфель (тур.).

Kаsap – мясник (тур.).

Kokla! – Понюхай! (тур.).

Kolay gelsin! – Удачи! (тур.).

Köy eriştesi – деревенская лапша (тур.).

Kuzu – ягнятина (тур.).

Mercimek çorbası – чечевичный суп (тур.).

Merhaba! – Здравствуйте! (тур.).

Mimar – архитектор (тур.).

Mutfak – кухня (тур.).

Oda – комната, помещение (тур.).

Öf – Тьфу! (тур.)

Patisseria – кондитерская (тур.).

Poison – яд (фр.).

Rum Ortodoks Mezarlığı – греческое православное кладбище (тур.).

Sadece bakıyorum – Я просто смотрю (тур.).

Semizotu – портулак (тур.).

Sıcak şarap – горячее вино (тур.).

Sırp – серб (тур.).

Son dakkika – последние новости (тур.).

Tavşan kanı – заячья кровь (тур.). Такое описание применяется для обозначения очень крепкого чая. Иногда используется слово «Demli».

Teşekkür edirim, her şey yolunda. – Спасибо, у всех все хорошо (тур.).

Türk kahvesi – турецкий кофе (тур.).

Tuzlu kurabye – несладкое (соленое) печенье (тур.).

Vallahi! – Правда? (тур.).

Yabanci – иностранец (тур.).

Yavaş-yavaş – потихоньку (тур.).

Yılbaşı ağacı – новогодняя елка (тур.).

Yer mantarı – земляной гриб (тур.).

Yerli – местный (тур.).

Yeşil fasulye – зеленая фасоль (тур.).

Zerdeçal – куркума (тур.).

Zeytın yağı – оливковое масло (тур.).

Вяленые помидоры по рецепту хранителя Галатской башни Бора-бея 41

Трюфельная яичница по рецепту сербского рыбака 59

Yeşil fasulye на завтрак по совету разговорчивой Миле, или Кушанье для тонкой талии 73

Köy eriştesi, или Лапша по-деревенски по рецепту наследницы султаната 105

Турецкий чай с сефардскими нотками по рецепту хитрого Осман-бея 121

«Хюнкар чорбасы» для влюбленных на кухне амбициозного Волкан-бея 136

Tuzlu Kurabye для тех, кто верит в чудеса 158

Османский кофе по-русски по рецепту матушки графа Плещеева 176

Зимняя боза по рецепту повара-усача, знающего толк в пропорциях женского тела 190

Турецкая сарма с мясом по настоянию добродушного Альтан-бея из Коньи 204

Рагу из артишоков с креветками в сливках из записной книжки тайной возлюбленной генуэзца Корпи 235

Миниатюрные пончики «дамский пупок» из поваренной книги султанских кулинаров 260

«Куру патлыджан долмасы», или Сушеные баклажаны с пряной начинкой по рецепту жены бакалейщика 273

Пудинг «Спящий инжир» для султана моего сердца 292