Правили тогда Поднебесной империей ваны из племени Чжоу. Народ был для них глиной, из которой они, подобно Нюйве-прародительнице, лепили человечков, но не для того, чтобы давать им жить и веселиться, а чтобы они подчинялись и служили. Столица Ло-и находилась на том месте, где небо сходилось с землею, в середине всей земли. Дворец вала был в центре столицы, покои вала – в центре дворца. Вану помогали править три верховных советника. Им подчинялись шесть министров. Министрам подчинялись шесть губернаторов. Чиновники шести рангов были распределены по ведомствам и отделам. Восемь семей объединялись в общину, работавшую сообща на царском поле, и кормили чиновников всех рангов, царских слуг, губернаторов, верховных советников и самого вала.

В поселении одной из общин жила тогда девушка, не похожая на других. И однажды, когда девушки собрались для гадания о суженом и каждая мечтала о том, чтобы выйти замуж за чиновника высокого ранга, она убежала в поле и обратилась с мольбою к небу:

– Не хочу я мужа-чиновника и сына-чиновника. Мне бы родить сына, который видел бы дальше всех и наставлял бы людей в их свободной и праведной жизни.

И вняло небо этой мольбе. На горизонте вспыхнула звезда и стала медленно опускаться на землю. Следя за нею, девушка ощутила, что ее пронизало нечто, подобное жару небесному. Через девять месяцев у нее родился младенец с седыми волосами и осмысленным личиком. Впоследствии ему дали имя Лао-цзы (старый мудрец).

Когда Лао-цзы подрос, начальник ведомства назначений на службу долго ломал голову, куда бы определить подростка, обладающего необыкновенным умом. Он переписывался со многими начальниками, предлагая им Лао-цзы. Но все от него отказывались наотрез, ибо никому не нужен был чиновник, умеющий размышлять. Наконец кто-то надоумил начальника ведомства назначений: «Да направь ты его в царский архив. Бамбуковым табличкам вреда он не принесет».

И стал Лао-цзы хранителем государственного архива в столице Срединного царства. К нему сходились принятые к исполнению указы вана и донесения чиновников. Он сразу запоминал любой документ, и, если требовалось получить какую-нибудь справку, уже не рылись среди запылившихся бамбуковых табличек, а обращались прямо к нему. Вскоре были замечены другие странности нового хранителя. Он любил то, что других пугало или раздражало. Так, из вверенного ему помещения он удалил мышеловки. После этого кто-то подсмотрел, что он кормит мышей, при этом разговаривая с ними и убеждая их не грызть бамбуковых дощечек. Он также не трогал паутины, и его застали наблюдающим за работой паука. Когда же его спросили, почему он это делает, то услышали странные слова: «У каждого живого существа есть свое дао, которому оно следует. Наблюдая за движением паука, я постигаю и высшее дао».

Слова эти были переданы главному архивариусу, а затем и далее по назначению, и, хотя Лао-цзы ценился как превосходный работник, он был уволен по пятьдесят восьмому пункту закона о службе, подпункту «слабоумие».

Оставшись без работы, мудрец стал обходить Поднебесную и учить всему тому, что он понял, наблюдая за людьми, животными и насекомыми, о чем он узнавал из вещих снов. И как же не похоже было его учение на расписанный по пунктам и подпунктам «Кодекс поведения подданного», развешанный во всех присутственных местах.

Однажды Лао-цзы устроился на ночлег в стоге сена. Вдыхая его аромат, он видел сквозь травинки освещенную луною дорогу, а над нею загадочно сверкавшие звезды. В пустоте между звездами он разглядел еще какое-то свечение, возможно исходящее от невидимых звезд, и из его груди вырвалось:

– О туманное! О неясное! В тебе заключены все образы. О неясное и туманное! В тебе заключены все вещи. О бездонное! О туманное! В тебе заключены все семена. Семена твои совершенно достоверны, и в каждом истина, существующая для обозначения всех мельчайших начал.

Заснув далеко за полночь, Лао-цзы пробудился от стука копыт, грохота колес и криков. Дорога была в движении. В столице ван издал какой-то указ, и все сорвались со своих мест. Гонцы скакали в провинции с предписаниями чиновникам. Навстречу им скакали другие гонцы с донесениями о выполнении прежнего указа. Лошади сталкивались друг с другом и ржали. Пропуская гонцов, повозки торговцев сползали на обочину. И все совершалось с такой серьезностью и энергией, будто от того, дойдет указ в назначенное место к определенному сроку или нет, перевернется мир.

Переведя взгляд, мудрец увидел людей, стоящих у дороги в ожидании, когда появится просвет, чтобы ее перейти. Он вылез из стога весь в травинках и, не отряхнувшись, поспешил к людям.

– Дао – это недеяние, – сказал он тогда. – Для того чтобы управлять страной, нужно воздерживаться от действий, от перемен. Надо сделать так, чтобы один пешеход не видел другого. Правительство не должно быть деятельным, а государство большим. Надо сделать так, чтобы вместо письма вновь употреблялись узелки. Надо сделать жизнь спокойной и веселой.

Может быть, мудрец сказал бы что-нибудь еще, но как раз образовался просвет в движении, и люди рванули на ту сторону дороги, оставив Лао-цзы одного. Но он не обиделся – он знал, что брошенное семя не сразу пускает ростки, а распространяющий учение должен быть терпелив.

В другой раз Лао-цзы свернул с дороги в селение и услышал глухие удары и вопли. Возбужденная толпа окружила стражников, бивших вора. Мудрец подошел к людям и спросил:

– Что украл этот человек?

– Он сделал подкоп в лавку ювелира и вынес драгоценности, – ответил кто-то, не оборачиваясь.

– Пять цветов притупляют зрение, пять звуков притупляют слух, пять вкусовых ощущений притупляют вкус. Драгоценные вещи толкают к преступлениям. Если не ценить драгоценных предметов, то не будет и воров, – сказал мудрец. – Если зал наполнен золотом и яшмой, то никто не в силах это сберечь. Если богатые и знатные горды, то они обворовывают сами себя. Если будут уничтожены хитрость и нажива, исчезнут воры и разбойники.

Слова Лао-цзы были услышаны. Люди обернулись. Стражники опустили палки, а один из них спросил:

– Что ты там говоришь?

– Действие рождает противодействие, – продолжал Лао-цзы. – Кто стремится к многому, тот теряет. Кто бьет, тот будет битым.

– Да ты смутьян! – рассвирепел стражник. – Ты хуже вора! – Он хотел схватить мудреца, но толпа преградила ему дорогу.

– Это мудрец Лао-цзы! – слышались голоса. – Это наш учитель!

И не посмели стражники тронуть Лао-цзы. И он ушел своей дорогой.

Как-то шагал Лао-цзы по дороге и услышал удары. Он подумал, что снова поймали вора, но оказалось, рубят дерево.

Лао-цзы. Статуэтка эпохи Мин

Толпа окружила рубящего, и по блеску топора Лао-цзы понял, что этот топор из железа, которое научились добывать совсем недавно. Лао-цзы уже видел железные предметы и, испытывая неприязнь ко всему новому, к ним не прикасался. Железный топор в действии он увидел впервые.

Подойдя ближе, он услышал.

– Вот это топор! – восторгался один. – Вгрызается в дерево, как тигр.

– Эх, было бы серебро, – вздохнул другой, – и я бы такой топор купил…

– Да уж, кто бы от него отказался, – вставил третий.

И сказал тогда Лао-цзы:

– Люди, соблюдающие дао, не желают многого. Не желая многого, они ограничиваются необходимым. Они не изобретают нового.

Услышав эти слова, рубящий обернулся.

– Зачем ты караешь это дерево? – обратился к нему Лао-цзы. – Оно тебя обидело? Отняло у тебя свет? Или оно мешает проезду? Нет! Оно дает тень путникам в зной, и они, завидев его издали, радуются ему и ускоряют шаг. Наверное, ты хотел использовать его, чтобы убедиться в том, что железо рубит лучше бронзы. Но тогда почему ты не начал рубить бронзовым топором? Тогда бы ты успел навредить вполовину того, что сейчас. Ты бы присел отдохнуть, взглянул бы на дерево и, убедившись, как оно прекрасно, отер со лба пот и ушел бы вместе с топором. Я же тебе скажу: не нужно никаких новшеств. Люди с бронзовым топором жили лучше нас, а те, у которых были топоры из камня, жили еще лучше, ибо они пользовались материалом, который есть в природе. Ты, рубящий железом, можешь стать рабом железа. Рабами его станут твои сыновья. Подумай об этом.

Произнеся эти слова, мудрец вернулся на дорогу и зашагал по ней к закату, охватившему полнеба. Рубивший и зеваки смотрели ему в спину. Потом дровосек, бросив топор, побежал к дороге, чтобы догнать мудреца, но он уже был далеко.

Прошло много лет. Лао-цзы обошел всю Поднебесную. И почти не осталось людей, которые бы не слышали его имени. Но не было ни одного мудреца, который бы прочитал что-либо им написанное. Ведь письмо создала не природа, а сам Лао-цзы призывал вернуться к тому времени, когда вместо иероглифов пользовались узелками. И возникали между мудрыми споры, как понимать то или иное из его изречений. Осмелиться же разыскать его и спросить – не решался никто, ибо известны были его слова о людях, кичащихся своей мудростью и проводящих время в бесплодных спорах.

И все же нашелся мудрец, который не побоялся встретиться с Лао-цзы. Это был прославленный мудростью Кун-цзы[1], достигший высокого положения в царстве Лу.

В тот день Лао-цзы остановился в пустом доме у дороги. Он был уже стар, чтобы ночевать в открытом поле или в стогу сена. Кун-цзы зашел в дом, и за ним закрылась дверь. Через некоторое время он вышел из дома и вскоре встретился со своими учениками, с нетерпением ожидавшими учителя.

– Увидев меня, – начал Кун-цзы, – Лао-цзы покосился на мой наряд и спросил, кто я. Когда я назвал себя, он сказал, что слышал обо мне и расходится со мной в понимании гуманности. Я запомнил его слова: «Небо и земля не обладают гуманностью, они относятся ко всем существам, как к траве и животным. Мудрый человек не обладает гуманностью и не нарушает естественной жизни народа. Когда будут устранены мудрствование и ученость, тогда народ будет счастливее во сто крат, когда будет устранено то, что ты, Кун-цзы, называешь «гуманностью» и «справедливостью», тогда народ возвратится к сыновней почтительности и отцовской любви, о которых ты так много рассуждаешь».

– И ты ни о чем его не спросил и не возразил ему?

– Я не посмел открыть при нем рта, хотя и не был согласен с ним.

– Тогда разреши мне сделать это за тебя! – воскликнул самый нетерпеливый из его учеников.

Конфуций, Лао-цзы и буддийский архат. Свиток эпохи Мин

– Поторопись, – улыбнулся снисходительно учитель, – Лао-цзы не остается подолгу на одном месте.

И ушел упорный ученик в надежде познать, что такое дао, в беседе с самим Лао-цзы.

Он явился в дом, где учитель встретился с мудрецом, но застал его пустым. Соседи, у которых он стал расспрашивать, какой дорогой ушел Лао-цзы, молча показали ему ту, что вела на запад.

И двинулся ученик этой дорогой, никуда не сворачивая. И дошел он до такого места, где дорога была перегорожена бревном, а у бревна стоял человек с железным мечом.

– Не проходил ли здесь мудрец? – спросил ученик.

– Как же, совсем недавно прошел.

– Где же он? – заволновался ученик.

– В пути, за пределами Поднебесной, – сказал страж, показывая на запад.

– И он ничего тебе не сказал, покидая Поднебесную?

– Нет. Он молча передал мне вот это.

Страж достал из-под плаща связку исписанных иероглифами табличек.

– Я пытался прочесть, но ничего не понял. Возьми, может быть, тебе удастся.

Ученик шел навстречу восходящему солнцу и, ничего не замечая вокруг, читал: «О! Как хаотичен мир, где еще не успели установить порядка! Все люди радостны, словно присутствуют на торжественном угощении или празднуют приход весны. Лишь один я спокоен и не выставляю себя на свет. Я подобен ребенку, который еще не явился в мир. О! Я несусь. Кажется, нет места, где я мог бы остановиться. Все люди полны желаний, лишь я один смог отказаться от всего. Я подобен тому, кто несется в морском просторе и не знает, где ему остановиться».

Царь сколотов сидел, поджав, по обычаю кочевников, под себя ноги. Острые колени выпирали из кожаных штанов. В свете факелов блестели и переливались на нем браслеты, серьги, нагрудные бляхи, черпак в его руке. Тяжелые ковры устилали земляной пол и свисали со стен, оставляя свободным лишь клочок неба в отверстии над дымящимся очагом.

В варварском великолепии одежд, утвари и убранства шатра терялся пришелец в скромной дорожной хламиде и с пегасом на голове, из-под которого свисали тронутые сединой волосы. Широко расставленные глаза смотрели с недоумением.

– Кто ты такой? – послышался голос сразу же после того, как Анахарсис приветствовал царя и священный очаг достойной их речью.

Вопрос этот, в котором звучало презрение, обжег, подобно бичу. Но Анахарсис не вздрогнул и не отвел взгляда. В нем лишь появилась какая-то отрешенность, словно бы оскорбленная память перенесла его в то скопление из каменных шатров на берегу теплого и ласкового моря. Там его поначалу тоже не могли понять. Но ведь тогда он и впрямь был чужеземцем, и его язык для эллинов был все равно что лепет ручья или вопль настигнутого арканом зверя. Кто-то в толпе, окружившей деревянный помост, где продавались обнаженные пленники, прислушивался к звукам чуждой речи, кто-то с любопытством вглядывался в его лицо и обменивался замечаниями о его внешности. Но такого оскорбительного равнодушия, такой нескрываемой вражды Анахарсис не ощутил даже тогда, когда вместе со свободой утратил имя, когда он приобрел кличку Скиф, ибо эллины называют его кочевой народ скифами.

Скифом его продолжали называть долгие годы, пока каморку не посетил гостеприимец хозяина Клеомен, сын Алкмена, которому потребовалась его, Анахарсиса, помощь. Анахарсис помогал суетливому эллину перетаскивать в повозку корзины с какими-то предметами, наподобие кусков свернувшейся березовой коры. Это были свитки папируса, о существовании которых у себя на родине он не догадывался.

– Осторожнее! – умолял Клеомен. – Ради богов, не рассыпь моего Питтака[2]. До того как вращаться среди царей, Питтак, впрягшись в лямку вместе с ослом, вращал каменные жернова. Будущие законы Питтака рождались в мучной пыли и скрежете камня. Поэтому они стали народу, уставшему от произвола знати, хлебом спасения. Поставь корзину сюда, к Фалесу[3], уверявшему, что все сущее произошло из некоего влажного первовещества, что Земля держится на воде и окружена со всех сторон океаном. Не потому ли свитки Фалеса отсырели. Но это им не повредило, ибо мудрость вечна.

– А разве мудростью наполняют корзины? – спросил тогда Анахарсис.

– Как ты сказал? – удивился Клеомен, не рассчитывавший встретить собеседника в лохматом и на вид угрюмом варваре.

– Я хотел сказать, – продолжал Анахарсис, – что мудрость нельзя держать взаперти. Ей нужны воздух, полет птиц, запахи трав.

– Любопытно! Любопытно! – бормотал эллин. – Но кто в таком случае обладает наивысшей мудростью?

– Дикие животные, – отозвался Анахарсис. – Они живут по природе.

– А наибольшей справедливостью? – спросил эллин.

– Дикие животные, – повторил Анахарсис столь же невозмутимо. – Они предпочитают природу закону.

– А наибольшей храбростью?

– Дикие животные! – воскликнул Анахарсис. – Они мужественно умирают за свободу. А сразу за ними я поставлю свой народ, кочующий в степях близ Борисфена, называемого нами Данаприем[4].

– Что я слышу! Ты скиф?! – удивился Клеомен.

Он знал, что афиняне используют скифов вместо свирепых собак, считая их непригодными к иной службе. Этот варвар ниспровергал мнение, сложившееся о его народе.

Знакомство эллина и скифа могло бы оборваться, как тысячи других случайных встреч. Но бессмертным богам было угодно связать Клеомена и Анахарсиса дружбой. Забыв о цели своего приезда, Клеомен провел много времени в жалкой каморке привратника. Там ему открылся мир, о существовании которого эллины не подозревали. У варваров оказались свои Гомеры, повествовавшие о сражениях с чудовищами, свои Эзопы, создававшие лукавые притчи о зверях. А сам Анахарсис, в этом Клеомен не сомневался, был скифским Фалесом.

Клеомен выкупил Анахарсиса и вместе с ним отправился в Кизик, что на Пропонтиде[5]. Кизикийцы гордились, что в их городе родился некий Аристей, считавшийся учителем Гомера и автором поэмы об аримаспах, загадочном народе севера. Начитавшись Аристея[6], они привыкли к невероятным историям, наподобие басен о чудовищных птицах, стерегущих золото, и путниках, превращающихся в волков. Скиф-философ поначалу удивил кизикийцев больше, чем аримаспы. Они долго и придирчиво выспрашивали Анахарсиса о его отце, деде, о его племени, с недоверием рассматривали татуировку, покрывавшую грудь и плечи, и, только удостоверившись, что он скиф, а не эллин в скифском одеянии, позволили ему предстать перед народным собранием.

К этому времени Анахарсис уже понял, что волновало и мучило мыслящих эллинов: они разочаровались в возможности разумного устройства жизни, ибо люди думают не о благе государства, а о собственной выгоде.

Но, может быть, другие народы, у которых нет многолюдных городов, храмов, театров, палестр, тюрем, устроены по-другому?

– Да! – ответил Анахарсис.

Он поведал эллинам о бесхитростных номадах[7], гордящихся не богатством, а меткостью стрельбы из лука, о тех, кому служит обувью кожа ног, ложем – вся земля, храмом – небесный купол, кто насыщается сыром и мясом, кто пьет проточную воду и молоко. Он обрушился на стремление эллинов к роскоши. Он говорил, что роскошь ввергает людей в худшее из рабств и лишает самые мудрые законы смысла, ибо богатые рвут законы, как паутину, а слабые и бедные запутываются в них и гибнут, как мухи.

День этот вошел в историю Кизика. Специальным постановлением народного собрания кизикийцы причислили Анахарсиса к семи эллинским мудрецам и наградили его венком из дикой оливы, посаженной, по преданию, Аристеем.

Но Клеомену и этого было мало. Он записал притчи и высказывания Анахарсиса. Снабженные его собственными рассуждениями о природе мудрости и мудрости природы, мысли Анахарсиса растеклись по эллинским городам.

Так к Анахарсису пришла слава. Недавно у него не было имени, а теперь оно повторялось вместе с именами Питтака и Фалеса. Не веря, что он недавно был рабом, придумали, будто он брат скифского царя и прибыл к эллинам, чтобы научить их своим законам. Кто-то воспользовался именем Анахарсиса, как щитом, выдав за мудрость Анахарсиса свои собственные мысли. В Коринфе[8] некий горшечник призывал разделить достояние богачей и установить царство Анахарсиса. Бунтовщика побили камнями.

Вскоре желавших увидеть скифского мудреца оказалось больше, чем посетителей кизикийских храмов. Среди них были алчущие мудрости киренцы, тарентийцы, массалиоты и даже жители далекого Гадеса, лежащего у входа в Океан.

Благодарные кизикийцы избрали Клеомена в городской совет, Анахарсису же определили невиданные для варвара почести: на бронзовой доске, выставленной у булевтерия[9], сообщалось о награждении «великого скифа» – так официально именовали Анахарсиса – почетной статуей.

Анахарсис. Гравюра XVIII в.

И вскоре, проходя по агоре, Анахарсис мог любоваться своим двойником из проконесского мрамора. Скульптор изобразил философа в шароварах и кафтане, которые Анахарсис давно уже не носил. В складки лба и выражение глаз была вложена восхищавшая эллинов широта мысли, родственная раздолью степей, и его тяга к природе, источнику разума и справедливости.

Анахарсиса не радовала шумная известность. Ему опостылел восторженный шепот, надоела почтительная покорность учеников. Он поверил в существование справедливых сколотов, которых обрисовал в своих речах перед эллинами. Его потянуло в степь…

– Кто ты такой? – повторил царь свой вопрос.

Анахарсис распрямил плечи.

– Такой же сколот, как и ты! – молвил он гордо. – Я не забыл речи отцов и не разучился натягивать тетиву лука.

– А это? – Царь показал на одежду Анахарсиса.

– Да. На мне эллинская хламида, – сказал мудрец. – Но ведь даже птицы в чужих краях меняют оперение, а земля, куда они возвращаются, дает им приют и пищу.

– Мы, сколоты, не имеем крыльев, – возразил царь. – Папай[10] не научил нас летать. Папай даровал нам степь и показал, как ходить по ней и скакать на конях.

– А я поднимался в горы, – произнес Анахарсис мечтательно. – С их вершин виднее и наша степь. Там ощущаешь себя равным богам.

Раздался ропот. Сколоты испуганно замахали руками. Чтобы не слышать кощунственных слов, некоторые закрыли ладонями уши.

– Почитающие богов гор ценят свободу, – отчетливо выговорил Анахарсис. – Духом в горах свободен даже раб.

– О какой свободе ты говоришь? – презрительно протянул царь.

– О свободе, рождающей мудрость. Мог бы я здесь стать мудрецом? Да и нужна ли здесь мудрость?

– Ты прав, – кивнул царь. – Нам не нужна эллинская мудрость. С тех пор как в устьях наших рек появились каменные стойбища чужеземцев, мы получаем оттуда вино, нам продают золотые чаши, которые мы носим у пояса. Но обойди всю нашу землю от Истра[11] до Танаиса[12], и ты не встретишь ни одного сколота, который согласился бы отдать за чужую мудрость хотя бы наконечник стрелы!

Гул одобрения наполнил шатер.

– Мы живем своими законами, – продолжал царь. – Они дарованы нашими богами.

Он подчеркнул слово «нашими», и Анахарсис понял, что ему не простят того, что он пришел из чужой им земли и приносил жертвы чужим богам.

Судилище продолжалось всю ночь. Анахарсис уже не видел лиц, а лишь ощущал холодный и враждебный блеск глаз. Он слышал голоса, скрипучие, как колеса расшатанных арб, задыхался от зловония пропотевших кож. Его, Анахарсиса, «скифы» такой же миф, как аримаспы Аристея, миф, порожденный тоской о справедливости и отвращением к обману.

На рассвете Анахарсиса вывели из шатра. Он шагал, высокий, широкоплечий, легко вскидывая длинные руки. За ним следовали два воина, на которых пал жребий. Они должны исполнить приговор. Кажется, это их тяготило. Почетно и радостно убить в бою врага, но нелегко отнять у человека жизнь, если он безоружен.

Изображение скифов на золотой чаше IV в. до н. э. Курган Гайманова могила

Анахарсис жадно вдыхал свежий утренний воздух. Встревоженные стрекозы с сухим треском выпрыгивали из травы. В небе парили беркуты, и Анахарсис внезапно ощутил себя птенцом, выпавшим из гнезда. Он возвратился, следуя голосу крови, как из-за моря прилетают птицы к отчим гнездовьям. Но степь его не приняла. Он понял, что обычай, осудивший его на смерть, создан не людьми, а самой степью, неизмеримой и неизменной в своих превращениях. Степь привыкла к постоянной смене трав и людских поколений, ей чужды и враждебны законы, возникшие под чужим небом. Каждый, кто находит в них смысл, – чужеземец.

Вдали замаячили холмы. Они четко вырисовывались на утреннем небе. Это были гробницы сколотских царей, горы, созданные людьми. В этой земле признанием и славой пользуются только мертвые. Это был тоже закон степи.

Корабль того типа, который финикийцы называют «гаула», вошел в гавань Самоса на заре и не привлек внимания портовой стражи. Отыскав место причала у маяка, кормчий едва коснулся берега бортом и тотчас отвалил. Этого было достаточно, чтобы на мол спрыгнул муж, босой, но в пестром одеянии, в войлочной тиаре на голове, подстриженный на висках, как араб. Повернувшись лицом к морю, сошедший на берег смотрел, как уменьшается в размерах черный карлик на носу гаулы, как алый ее борт сливается с волнами, окрашенными перстами Эос.

Переведя взгляд за дамбу маяка, он нащупал у подножия господствовавшей над островом горы нечто, вызвавшее его удивление, и рванул туда, огибая кучу тюков с шерстью. В движении своем он чуть не сбил человека, стоявшего на коленях, шаря рукой по земле.

– Ты что-нибудь потерял? – спросил пришелец, едва удержавшись на ногах.

Человек, поднимаясь, взглянул на вопрошавшего. Его еще молодое загорелое лицо было спокойным и выразительным. Такие физиономии называют запоминающимися. Широко расставленные глаза как бы пронизывали насквозь.

– Драхму! Дали за охрану этих тюков.

– Драхму жаль. Попытаюсь ее отыскать, а ты отвернись.

Сторож машинально отвернулся, а странный, неведомо откуда взявшийся незнакомец нагнулся и провел ладонью над землей в клоках шерсти. Что-то подпрыгнуло и прилипло к его ладони.

– Драхма! – воскликнул сторож, повернувшись. – Моя! Вот след от зуба. И чем тебя отблагодарить? Не нуждаешься ли в ночлеге?

– Пока не нуждаюсь. Лучше скажи, какому богу или богине посвящен тот великолепный шестиколонный храм?

– Это храм Геры, владычицы нашего города. Чужеземцы считают, что из всего, построенного Поликратом[13], он заслуживает наивысшей похвалы. Хотя самосцы полагают, будто самое великое из его сооружений – это тоннель, пробитый сквозь гору и подающий в Самос свежую воду.

– Прости меня, – сказал незнакомец. – Но не будешь так любезен пояснить, откуда родом этот великолепный архитектор?

– О боги! – воскликнул сторож. – Из какой же ты прибыл дыры, что не слышал о нашем Поликрате, которого все называют баловнем счастья! Ведь он самый богатый из эллинов. Египетский царь Амасис[14] пожаловал ему свою дочь в жены и сам ее сюда привез!

– Сейчас я из Вавилона, – отвечал пришелец. – Там за недосугом с эллинами я не встречался, а вавилоняне о Поликрате не знают. Когда же я из Самоса отправлялся в Египет, не было ни этого мола, ни этого храма. Но Самосом правили лучшие люди.

– Так ты самосец! Постой, не твой ли отец почтенный Мнесарх?

– Да. Это мой отец, а я его сын Пифагор…

– Вот будет ему радость! Обрести потерявшегося сына – это не то что найти драхму! Почти каждое утро он приходит к маяку и спрашивает, не прибыл ли корабль из Египта. И никто не может утешить его вестью о сыне…

– Кстати, – перебил Пифагор, – ты, случайно, не знаешь, где теперь дом моего отца?

– Близ Новой Агоры. Туда всех переселили с Заячьего лога. Понадобилось место для храма Геры…

– Вот оно что, – вырвалось у Пифагора. – А где теперь Новая Агора?

– Там, – сказал сторож, протягивая руку. – Для этого тебе придется возвратиться к маяку той же дорогой, какой явился, от маяка же держаться правее, на квадратную башню. Ее строили пленники в оковах. Они же копали ров вокруг всего города.

Руины античного Самоса. Фрагмент Герейона

Пифагор, не отрывая глаз, смотрел в направлении, показанном сторожем. Голова его была закинута назад. Губы стиснуты. От напряжения на щеках выступили желваки.

– Что ты там высматриваешь? – поинтересовался сторож.

– Так, – проговорил Пифагор, расслабившись. – Давай попрощаемся.

Нимфодор подал руку, но Пифагор не ответил рукопожатием. Он наклонился над протянутой ему ладонью.

– Радуйся! – наконец сказал он, вкладывая в ладонь драхму. – Твоя жена родит близнецов. Назови их Алкмеоном и Тимофеем. Когда Алкмеону будет шестнадцать, пусть он меня отыщет.

Нимфодор застыл с полуоткрытым ртом, будучи не в силах даже пошевелиться. Когда же он очнулся от оцепенения, Пифагор уже приближался к маяку.

Пифагор узнал отца по фигуре уже издалека и быстрым шагом двинулся ему навстречу. Отец же, внезапно обессилев, опустился на бревно. Еще издали Пифагор услышал всхлипывание.

Подойдя, он прижал седую голову к груди.

– Ну довольно, отец, – произнес он нежно. – Помню я тебя веселым, гневным, рассеянным, решительным, раздраженным. Однажды – пьяным. Плачущим вижу впервые.

– Все изменилось в нашей жизни, изменились и мы, – сказал отец, вытирая глаза. – Я перестал узнавать людей, которых уважал с детских лет. Перестал верить обещаниям. Порой и за собою замечаю странности. Вот сегодня проснулся так, будто меня кто-то схватил за грудь и тряхнул. А до того я видел тебя с каким-то человеком. Слышал твой голос. Ты сказал: «Давай попрощаемся». И я поторопился, чтобы скорее тебя встретить. Дыхание же отказало…

– Нет, это не странности. Сегодня – особый случай. Когда-нибудь я тебе это объясню. Но почему ты один? Где мой младший братец? Я рассчитывал видеть и его.

Мнесарх встал и сделал несколько шагов к старой дуплистой оливе, обошел ее и, возвратившись, проговорил шепотом:

– Твой брат Эвном – беглец!

– От кого же он бежал?

– От Поликрата! Тиран выслал лучших людей, представителей самых знатных родов и фамилий, и всех, кто пользовался влиянием и мог быть ему опасен. Он отнял у них земли и рабов и обогатил ничтожных людишек. Эвном бежал, чтобы воевать с тираном. Об этом пока никому не известно, но сколько времени это удастся скрывать? Ты ведь еще не знаешь, как мы живем! Боимся собственной тени. Всюду соглядатаи тирана. Доносы вознаграждаются. Будь осторожен, сын мой! Поначалу я сердился на то, что ты не захотел вырезать геммы, как твой отец и дед, и самовольно покинул родительский дом. Потом понял, что богиня, которой служил наш род, избавила тебя от всего того, что пришлось пережить нам. Представь себе, один человек решает за нас, самосцев, как нам жить, с кем дружить, с кем воевать. Он разбазаривает наши богатства, чернит нашу славу! Ему ничего не стоит продать с торгов земли храма, отчеканить оловянную монету, покрыв ее позолотой. А ведь на монете изображена Гера!

– Я уже держал эту драхму в руках, – вставил Пифагор.

– Он вступил в союз с варварами и воюет с эллинами. Содержит стражу из критских стрелков и скифов. Они врываются в наши дома. Да он сам хуже любого варвара!

Мнесарх надрывно закашлял и схватился за грудь.

– Не волнуйся, отец, – сказал Пифагор. – Все пойдет на лад. Твою астму мы вылечим. За это я возьмусь сразу. Недаром ведь у египтян учился. Тирана одолеем. Изгнанников вернем. Власть снова получат лучшие люди. А Поликрата мне жалко! Его ждет неотвратимый конец.

Всего лишь два дня провел Пифагор с родителями. Не покидая дома, он рассказывал им обо всем, что узнал и испытал на чужбине. На третий день через гонца он получил приглашение посетить дворец.

– И откуда о тебе узнал Поликрат? – удивился старик. – Наверное, рабы донесли. Это ведь первые доносчики.

– Не думаю, – отозвался Пифагор. – В гавани я разговорился со сторожем, с первым, кого встретил. От него и узнал, где наш новый дом.

Мнесарх покачал головой.

– А! Это, конечно, Нимфодор. Лучше было бы не называть ни своего, ни моего имени. Он человек безвредный, но болтун. Что же он мог о тебе рассказать такого, что до Поликрата дошло?

– Я ему драхму нашел и одно предсказание сделал.

– Тираны боятся предсказателей, хотя и пользуются их услугами. Поликрат с острова всех халдеев изгнал. Поостерегись!

– Постараюсь! Ты же не беспокойся. Не боюсь я этого Поликрата, а взглянуть мне на него интересно.

Дворец Поликрата напоминал крепость, занимая скалу, круто обрывающуюся в море. От суши он был отделен рвом. Посредине перекинутого через ров мостика стоял страж, широко расставив ноги. Когда Пифагор себя назвал, он дал дорогу. Потом еще были стражи дверей и лестниц, сытые, с колючими глазами. Дверь в покои не охранялась, и Пифагор решительно вступил.

– Да! Да! Это ты! – донеслось из дальнего угла зала.

Пифагор повернул голову. К нему навстречу шел человек в пурпуре. Лицо его показалось Пифагору знакомым.

– Ты Пифагор, сын Мнесарха, – продолжал Поликрат. – Я понял это сразу, услыхав твое имя.

– А я как-то не связал твое имя с Поликратом, сыном Эака. Я и думать не мог, что ты взлетишь так высоко. Но потом, бродя по городу, я это понял из надписей, покрывающих твои великолепные сооружения. Прекрасно помню твоего отца. Ведь живую рыбу мы покупали только у него, а соленую – у Евтихида. Но тот был нечестным человеком и засаливал то, что выбрасывал на берег разбушевавшийся Посейдон.

Поликрат разговор об отце не поддержал.

– А что ты можешь сказать о городе? – спросил он.

– Я его просто не узнал! Это совсем новый город! И как тебе только удалось отыскать таких великолепных архитекторов? Я о них расспрашивал. Но никто не запомнил их имен. Все говорят, что это построено тобою, а не при тебе.

– И справедливо говорят! Ведь я главный архитектор Самоса. Город построен по моему плану и на мои средства…

– И на средства твоего тестя, – вставил Пифагор.

– Разумеется! И я этим горжусь! Амасис – мой благодетель, достойнейший из царей и фил эллинов. Он предоставил для эллинов город Навкратис[15]…

– Прекрасный город, – согласился Пифагор. – Я провел в нем пять лет. Разъезжал по всему Египту и опять возвращался в Навкратис.

– И чем ты торговал?

– Не торговал. Только приобретал. Я имею в виду знания. У египтян есть чему поучиться нам, народу молодому и еще ничем себя не проявившему. Да что я тебе это говорю. Ты ведь должен знать египтян лучше меня.

– Не говори! Жена у меня египтянка, и служанки ее египтянки, но в Египте я не был, по Нилу не плавал, в лабиринте не бывал. Тестя видел недолго, но он меня не забывает. Письма его для меня радость. Давай выйдем на террасу, ветры мне заменяют опахала.

Терраса, огороженная перилами, высилась прямо над волнами, локтях в сорока от них.

– Отсюда, – продолжал Поликрат, – мне видна гавань и входящие в нее суда. Вчера пришел царский корабль из Египта. Письмо Амасиса меня несколько удивило. Поздравляя с успехами моих начинаний, он напоминает, что счастье недолговечно, что ни один из известных ему счастливцев не кончил хорошо. «Поэтому, – таковы его подлинные слова, – тебе надо шагнуть самому навстречу несчастью». Как ты думаешь, что он имеет в виду?

– Видишь ли, – сказал Пифагор после раздумья, – египетские мудрецы, а вслед за ними и некоторые эллины, полагают, что счастье и несчастье – это две гири на чаше весов у богини судьбы. Египтяне называют ее Шу. Судьба человека также колеблется на этих весах, и если счастье сильно перевешивает, то это может привести к такому резкому повороту, что человек летит в пропасть и ничто его не может удержать. Поэтому нельзя допускать чрезмерного счастья, надо самому регулировать весы. Именно так в египетских текстах толкуется выражение «сделать шаг навстречу несчастью».

– Как же мне поступить?

– Например, отказаться от какого-либо приобретения, которое более всего тебя радует. Если это вещь, то забросить ее так, чтобы она не попадалась на глаза. Если же попадется, значит, боги не приняли твою жертву и жди беды.

– Вот мое последнее приобретение! – воскликнул Поликрат, поднимая ладонь и поворачивая ее тыльной стороной. – Полюбуйся, это работа молодого мастера Феодора, сына Телекла. Согласись, что он превзошел твоего отца!

– И это естественно, – сказал Пифагор, всматриваясь в гемму. – Феодор – лучший ученик моего отца, а ученик обязан превзойти своего учителя. Вот мы ученики Востока, и я уверен, что его превзойдем.

– За эту гемму мне предлагали целый корабль. Но я сказал, что не променяю ее ни на что. Теперь я решил принести это сокровище в жертву Посейдону. И это я сделаю сейчас, при тебе.

– Это твой выбор, Поликрат, – сказал Пифагор. – Я счастлив, что ты выбрал свидетелем меня.

– Смотри, я закрываю глаза – так мне будет легче проститься с любимцем.

Пифагор облокотился на перила. Перстень взлетел над его головой. Пифагор проводил его взглядом, пока он не скрылся в волнах.

– Вот и все! – произнес тиран, открывая глаза. – Надеюсь, работа Феодора понравится Посейдону, и он, когда надо будет, вспомнит обо мне. Я же напишу Амасису, что отказался от самого дорогого мне при свидетеле.

– Мне можно идти, Поликрат? – спросил Пифагор.

– Да. Я рад, что мы с тобою встретились еще мальчиками. Ты, конечно, помнишь, что отец иногда поручал мне заносить рыбу в ваш дом. Признаюсь, это поручение было мне по душе. Ты был моложе меня, но однажды, когда я играл со взрослыми в кости и проигрался, ты за меня заплатил. Я всегда любил азартную игру. Ты же, кажется, всегда был к ней равнодушен.

Поликрат проводил гостя до самой двери. Выйдя наружу, на мост, Пифагор задумался.

Пифагор поднялся затемно и тихо, чтобы не разбудить родителей, вышел из дому. Он шагал, напевая вполголоса, радуясь утру. Тропа, проложенная по скалам, повторяла очертания извилистого в этой части острова берега. Море понемногу светлело. Просыпались птицы, встречая щебетом и хлопаньем крыльев новый день.

Приняв еще вчера решение вернуть перстень Поликрату и избрав для этого способ, Пифагор размышлял о последствиях предстоящего действия. По лицам и поведению людей он мог определять их суть. Одних, навязывавшихся в друзья или ученики, он сразу отсылал. Других, считая небезнадежными, терпел и незаметно для них терпеливо выправлял их характер. Третьими же восторгался, безмерно любил, делил с ними все, что имел, и говорил, что друг – это второе «я». Истолковывая по просьбе Поликрата письмо Амасиса, он относил тирана ко второй категории людей и надеялся, что может направить его к лучшему, но не мог до конца понять, что это принесет окружающим. Ведь неуверенность, которая овладеет тираном после ждущего его потрясения, может быть на руку тем, кто хуже Поликрата.

Пифагор остановился, обернулся и едва не зашагал в обратном направлении, но что-то его удержало, и он рванул вперед, словно его влек кто-то невидимый.

Увидев со скалы, как рыбаки, стоя по колено в волнах, тянут сеть, он еще прибавил шагу, но все равно, когда спустился на берег, покрытый галькой, рыба уже была на камнях и рыбаки – их было пять – ее делили.

– Зачем вы мучаете своих пленных братьев? – обратился Пифагор к рыбакам. – Слышите, как они жалуются на разлуку с родной стихией?

Рыбаки оглянулись и застыли с рыбами в руках, а один из них, седобородый, сказал:

– Эй, ты! Кажется, у тебя плохо с головой?

– О нет! – весело проговорил Пифагор. – У меня просто хороший слух. Нет, я вас не виню, что вы ловите рыбу. Ведь она вас кормит. Но что вам мешает сразу взять по пять крупных и тридцать мелких тварей, вместо того чтобы их перебрасывать?

– Откуда ты знаешь, сколько их? – удивился старик.

– Я их посчитал еще сверху, когда вы тянули сеть. Проверь меня. Если ошибся, оплачу весь улов, если нет, вернете Посейдону всех рыб, какие еще будут дышать. Одну же я выберу для себя.

– Идет! – воскликнул рыбак, и все бросились разбирать рыб.

Пифагор следил за крупными рыбинами, все время поворачивая голову.

Прошло немного времени, и куча рыб исчезла, и вместо нее появилось пять одинаковых кучек:

– Выбирай своего брата, какой тебе по душе, – уныло протянул рыбак.

– Вон того! – сказал Пифагор, показывая на рыбину в одной из кучек. – Вот тебе три драхмы.

– Так много, – застеснялся рыбак.

– Но ты еще отнесешь рыбу, которую я тебе показал, во дворец. Денег за нее не бери. Скажи, что это дар Посейдона.

Солнце уже стояло высоко, когда пробудился Поликрат. Настроение у него было благодушным. Вчера вечером прибыли послы из Коринфа, и им уже назначен прием, где будут оговорены условия союза. Если они на него согласятся, самосцы-изгнанники, стоявшие лагерем близ Трезен, окажутся в безвыходном положении.

Потянувшись, Поликрат опустил ноги, и ступни утонули в ворсе ковра.

Внезапно в опочивальню вбежал повар с рыбой в руках.

– Что такое! – возмутился Поликрат. – Как ты посмел!

– Рыбина… рыбак, – бессвязно лепетал повар.

– Говори толком, что случилось!

– Недавно какой-то рыбак принес рыбу тебе в дар, уверяя, что она от самого Посейдона…

– Шутник. Но рыба-то была свежей?

– Еще била хвостом. Но когда я ее выпотрошил, то нашел в ней вот это.

Повар разжал кулак, и в ладони блеснул перстень.

Поликрат закачался и стал бледнее стены. Повар немедленно исчез, и через несколько мгновений в сопровождении слуг появился медик. Тиран лежал на ковре, с тупой обреченностью повторяя: «Не принял! Не принял!»

С этого дня на баловня судьбы обрушились беды одна страшнее другой. Первую из них пригнал Ливиец[16] на парусах египетского посыльного судна: скончался Амасис, лучший из царей, друг эллинов, почитатель эллинских богов и эллинского образа жизни…

И облекся остров в траур. Были запрещены все увеселения. Раскрашенные деревянные статуи, изображавшие Амасиса в полный рост со знаками его власти, – он сам привез их на остров – обвешаны ветвями кипариса, дерева смерти. Нанятые плакальщицы бродят по городу, разрывая на себе одеяния. Сам Поликрат облекся во все черное, однако выставил в гавани, на агоре и вокруг дворца вооруженные отряды, опасаясь, что, воспользовавшись смертью Амасиса, на остров вторгнутся самосские изгнанники, обосновавшиеся на Пелопоннесе.

Но новая беда пришла также из Египта. Узнав, что на египетском троне ничтожный наследник Амасиса Псамметих, царь персов Камбис двинулся на Египет с огромным войском из всех покоренных им и Киром народов. Свергнув Псаметиха и казнив его, вытащив из гробницы мумию Амасиса и наказав ее плетьми, коронованный безумец пошел войной на народы Ливии безо всякого для этого повода или вины с их стороны. Впрочем, для войны с царицей морей Картхадашт, которую эллины на своем языке называли Кархедоном, повод нашелся: знатные картхадаштцы в виде особого деликатеса лакомились щенками, собака же у персов считалась священным животным Ахура Мазды.

И приказал Камбис финикийцам прислать ему все свои корабли, военные и торговые, для похода на Картхадашт, она же была апойкией[17] главного из финикийских городов Тира, и воевать со своей дочерью финикийцы отказались наотрез. Камбис был не настолько безумен, чтобы не понять, что воевать силой не заставишь, а лишиться поддержки финикийцев означало вообще утратить свой флот, на котором те были кормчими и матросами.

И тогда вспомнил Камбис о зяте и союзнике Амасиса Поликрате и отправил ему грозное послание: «Я – Камбис, царь великий, царь царей, повелеваю тебе прислать мне сорок триер с командой для войны с собакоедами картхадаштцами. Раньше ты был союзником врага моего Амасиса. Теперь же царь Египта – я и требую от тебя немедленной присылки кораблей по справедливости. Если же ты этого не сделаешь, то будешь посажен на кол, а подданные твои превращены в рабов».

Зная, что финикийцы, отказавшиеся воевать со своими поселенцами, от помощи Камбису в войне с Самосом не откажутся, Поликрат тотчас же разослал наемников, критских лучников и скифов, по всему острову для сбора корабельной команды и гребцов; триеры же у него имелись. И поднялся над Самосом плач, ибо брали молодых и пожилых, особенно же тех, кто был несдержан на язык или проявлял недовольство. Если же их не находили, хватали их отцов и матерей, загоняя в корабельные доки как заложников.

Зная об этом, Пифагор решил объясниться с отцом:

– К нам вот-вот явятся и, не отыскав Эвнома, уведут тебя и мать. Я решил объявиться Эвномом. Лучники здесь никого в лицо не знают и берут по списку.

– Не делай этого! – взмолился Мнесарх, обнимая Пифагора. – Мы с матерью едва обрели тебя и вновь потеряем. Ты погибнешь! Какой из тебя моряк и вояка!

– За меня не надо бояться. Конечно же, я никогда не ходил под парусами и не держал в руках оружия. Но кое-чему научился и сумею постоять не только за себя. Вскоре я вас отсюда заберу, и мы уже больше не расстанемся.

Греческий корабль. Аттический чернофигурный сосуд. Около 520 г. до н. э.

Но отец, кажется, не слышал Пифагора или воспринимал его слова лишь как желание успокоить.

– А почему бы тебе не сходить к Поликрату? Он же тебя помнит…

– Поликрат, как любой тиран, – свинья, лишенная памяти и благодарности. Да и после кончины своего тестя он потерял равновесие и не предвидит последствий своих действий.

– А может быть, от лучников откупиться? – не унимался Мнесарх.

Пифагор пожал плечами:

– У тебя есть золото?

И в это время дверь задрожала от ударов.

– Спокойно, отец, – сказал Пифагор. – Я открою.

И вот уже с мешком на плече Пифагор шагает к военной гавани среди мужей и юношей. По бокам с воплями бредут женщины – матери, жены, сестры и дочери будущих матросов, гребцов и корабельных воинов. Лучники осыпают их бранью, отгоняют палками, но женщины, несмотря ни на что, продолжают идти.

Переменив имя, шагая среди подневольных людей, слыша брань наемников и причитания женщин, Пифагор впервые за все это время ощутил себя не чужестранцем, отделенным от сограждан двадцатью двумя годами странствий и приобретенным на чужбине могуществом, а рядовым самосцем, таким же, как те, кто все эти годы жил под властью тирана. «Как же я мог вести себя так по-ребячески? – со стыдом думал он. – Вылавливать монету, красоваться перед рыбаками?! Наверное, судьба даровала мне тайное знание не для подобных фокусов, а для великих свершений? И не первая ли из поставленных передо мною задач – спасти соотечественников от персидского рабства, но при этом так, чтобы не обрушить на Самос гнев персидского деспота?»

Площадь перед корабельными доками, окруженная лучниками, чернела сотнями голов. Кто сидел на бревнах, кто валялся на кучах стружек. Судя по выражению лиц, согнанные свыклись с неизбежным и страдали от длившегося уже несколько дней ожидания посадки. Писцы, сидевшие со свитками папируса за столом, вызывали пригнанных по одному. Их интересовали имя, возраст, прохождение воинской службы на суше или на море.

Оказавшись перед писцами, Пифагор назвался Эвномом, указал свой возраст, а на остальные вопросы ответил кратко:

– Нигде не служил, но знаю языки.

Писцы переглянулись, и Пифагор понял, что его расчет правилен. Как толмач, он может легче выполнить свою задачу.

– Какие языки? – спросил старший писец.

– Египетский, финикийский, персидский.

– Оставайся тут, при нас. Строиться не надо.

По этим словам Пифагор догадался, что все остальные перед посадкой будут разделены на гребцов, матросов и корабельных воинов и выстроены на площади. Задача для писцов, не знающих математики, далеко не легкая. Ведь надо учитывать и различную вместимость судов: Пифагор заметил, что к молу пришвартованы и старинные пятидесятивесельные суда, на которых плавали еще во времена Гомера, и новейшие триеры, построенные на верфях Тира или Библа, и торговые суда типа гаул. Поликрат решил послать Камбису не самые лучшие свои корабли, так же как и снабдил их разношерстной командой.

Стемнело. Пифагор, положив под голову мешок, расположился у бревен и, как всегда, мгновенно уснул. Он пробудился от легкого прикосновения чьей-то руки и поднял голову. Полная луна освещала юношеское лицо явно не эллинского типа.

– Тебе не спится, мальчик? – спросил Пифагор.

– Я уже муж! – обиженно отозвался незнакомец.

– Но ведь тебе нет двадцати, значит, мальчик. После двадцати будешь юнцом, а еще через двадцать лет, как я, юношей. Впрочем, это мое деление по возрастам. Если я не ошибаюсь, у вас, фракийцев, иная градация.

– Откуда ты узнал, что я фракиец?

– По внешности и по выговору. Помимо того, я предчувствовал, что встреча будет в полнолуние. Но имени твоего я не знал.

– Замолксис, сын Мармака.

– И что ты мне хотел сказать?

– Видишь ли, в корабельные доки загнали людей и заперли. Оттуда доносятся стоны. Ворота же не охраняются. Замок можно сбить.

– У тебя добрая душа, Замолксис. Кстати, что означает это имя?

– Погрузившийся в молчание.

– В великое молчание! – воскликнул Пифагор. – Ибо оно одно открывает путь к великому знанию. В имени твоем твое предопределение. Но дай мне твою руку.

Замолксис протянул ладонь, и через нее что-то горячее прошло по всему его телу.

– Да, это ты! – воскликнул Пифагор. – Один из трех. Тысячелетие, начавшееся Троянской войной, даст трех великих фракийцев. Первый фракийский царь Рес. Второй – это ты. И у вас одна душа.

– У меня кружится голова от твоих слов, – сказал юноша. – И найти жрецы считают, что душа бессмертна. Мы приносим жертвы отцам и праотцам и ищем их помощи. Но о переселении душ я не слышал.

– И я тоже, – сказал Пифагор шепотом. – Это тайное знание, которое не доверяют ни папирусу, ни камню. Его передают из уст в уста избранным. К нему приходят через великое молчание, когда душа погружается в общение со звездами и слышится музыка сфер. Так я узнал, что до того, как стать Пифагором, сыном Мнесарха, я был тирреном Эвфорбом, сражавшимся против ахейцев на стороне Трои. И тогда я познакомился с тобою. Ты прибыл на десятом году войны вместе с двенадцатью спутниками и привел священных коней. Ты был убит во сне коварным Одиссеем. Меня вызвал на поединок супруг Елены Менелай. Я пал. Менелай посвятил мой щит владычице Гере, и он поныне хранится в ее храме под Микенами. Тайное знание откроется и тебе, и тому фракийцу, которым ты станешь через четыреста лет. Он будет великим воином и погибнет, сражаясь.

– Как же мне откроется тайное знание?

– В египетской пещере, как и мне. Через тех же учителей. Они тебе поднимут веки, и ты увидишь мир по-иному…

Пифагор вздрогнул и обратил лицо к небу.

– Слышишь? – спросил он.

– Нет?

– Это музыка сфер. И ты ее тоже услышишь. Ты научишься воспринимать сущее всеми чувствами, обретешь власть над временем, ибо все им стирается, но само оно благодаря Мнемозине[18] пребывает нестареющим и неуничтожимым. А потом… потом ты воцаришься над фракийцами, над скифами, доящими кобылиц, над народами, живущими выше скифов вплоть до моря Гипербореев. Ты будешь так же мудр, как у финикийцев Мох[19], как у персов Зороастр[20], как у евреев Моисей, как у эллинов Лин[21], сын Гермеса. Но пока нам с тобою надо попасть на один корабль и разлучиться, чтобы встретиться в этой жизни еще один раз для создания школы. А теперь я буду спать. Спи и ты, Замолксис!

Едва рассвело, как появились городские рабы с кольями, и вскоре колья, воткнутые на некотором расстоянии друг от друга, покрыли все пространство между доками и молом. Затем писцы прикрепили к каждому колу дощечку с названием судна. К полудню глашатай провозгласил эти названия и имена всех, входящих в каждую из судовых команд. По мере провозглашения вокруг каждого из колов образовалась группа людей, разделенная на три части.

Затем началась погрузка. Но не успели команды занять свои места, как с кораблей послышались вопли. Перевесившись через перила, финикийские кормчие, которым царь царей приказал сопровождать судна до Навкратиса, выкрикивали ругательства, сопровождая их выразительными телодвижениями. Одни вопили, что им дали старцев, которым не под силу и весла поднять, другие – что им достались люди, видевшие паруса лишь с берега.

Пришлось возвратить команды на мол и весь остаток дня заниматься перестановкой. Но на следующее утро все повторилось. Появился встревоженный Поликрат. Спрятавшись за спины, Пифагор слышал, как он распекал писцов, не стесняясь в выборе слов и угрожая посадить их самих на весла.

После того как удалился тиран, Пифагор подошел к старшему писцу и обратился к нему с должным почтением:

– Если мне будет дозволено, я помогу решить тебе задачу с домами, кошками и мышками.

Взглянув на Пифагора как на безумного, писец бросил:

– Проваливай!

– Видимо, ты меня не понял, – сказал Пифагор. – Речь идет о распределении мест на кораблях. От тебя потребуются списки судовых команд и сведения о вместимости каждого судна.

– Но при чем тут дома, кошки и мышки?

– Так озаглавлена задача, подобная той, которую нужно решить, на папирусе времени фараона Рампсенита, когда математика в Египте достигла расцвета. Мне кажется, с нею я справлюсь, хотя по сравнению с египетской она несколько усложнена. Ты же за это время добьешься разрешения выпустить из доков несчастных стариков.

Писец бросил на Пифагора быстрый взгляд.

– Я рискну сам выпустить старцев, ибо, узнав о выходе кораблей в море, владыка простит мне эту вольность. Итак, как только поднимутся якоря, я открою доки. Хочешь, я поклянусь Стиксом?

– Не надо.

Прошло совсем немного времени, и послышалась команда поднимать якоря. Пифагор, к удивлению Замолксиса, отошел от борта и отвернулся, глядя в открытое море.

– Что ты видишь на берегу? – спросил он.

– Всю площадь заполнили старцы и старухи. Некоторые поддерживают друг друга. И все они глядят на корабли, не догадываясь, кто их спас.

– Когда делаешь доброе дело, – сказал Пифагор, – не имеет значения, узнают ли об этом или нет. И пусть они это припишут доброте Поликрата!

– Скажи, – спросил Замолксис, – а в Египте меня посвятят в тайну решения таких задач?

– Это не тайна, – рассмеялся Пифагор. – Подойдем к корабельным канатам, и я тебя этому обучу.

И вот уже участок палубы покрылся кругами и пентаграммами. Появились зрители. Один из них, уже немолодой человек, опиравшийся на копье, неодобрительно покачивая головой, проговорил:

– Не мучай парня! Ведь быть ему не землемером, а воином. Так же как тебе и всем нам. Через три дня мы окажемся в лабиринте, у нового Минотавра…

Пифагор оторвал уголек от доски.

– Никто не может знать наперед, что его ждет. Не знал этого и Тесей, согласившись сопровождать смертников к царю Миносу. Мы же вышли из Самоса не с черными парусами! Если же и тебе придется употребить копье в дело, то геометрия этому не помешает.

Один из зрителей, юноша, выступил вперед.

– Я тоже хочу знать геометрию. Меня зовут Эвримен, – сказал он.

Занимаясь с Замолксисом и Эврименом, подолгу беседуя с кормчим-финикийцем, Пифагор ни на мгновение не отвлекался от главной задачи, не имевшей по сложности себе равных. Как из лап Поликрата не попасть в лапы персидского деспота, как спасти пять тысяч самосцев, которых Борей несет навстречу рабству и гибели? Поднять мятеж на «Эаке» (так в честь своего отца Поликрат назвал эту триеру)? Это будет нетрудно, так же как повести за собой другие корабли. Но тогда Камбис, не дождавшись кораблей, обрушится на Самос и уничтожит вместе с Поликратом все живое. Уговорить финикийских кормчих плыть в Картхадашт? Но они не захотят рисковать свободой и жизнью своих близких, находящихся в Тире и на других финикийских кораблях: царь обратит их в рабов или перережет. Да и для Самоса это будет иметь тот же результат. Единственный выход, если на пути попадется флот Картхадашт, который захватит самосские корабли. Но флот не драхма, не перстень! Его к себе не притянешь!

И вдруг Пифагор вспомнил узкую улочку Тира, образованную шестиэтажными громадами, ликующие толпы, двигающиеся к храму владыки города Мелькарта[22]. Это было в месяце анфестерионе[23], но какого числа?

Оставив учеников, Пифагор рванул к корме. Кормчий-финикиец, узнав, что эллин наблюдал великую процессию, обрадовавшись, пустился в разглагольствования.

– Что там египетские и персидские праздники! Рабы приносят дары господину, и он на день освобождает их от работ. Мы же отмечаем день рождения матери городов, давшей жизнь великим дочерям Гадесе, Утике, Картхадашт…

– Никак не могу вспомнить, когда этот великий день – в начале, середине или конце месяца? – перебил Пифагор.

– Во второе полнолуние, через семь дней, – продолжал финикиец. – И в прошлом году не пришлось побывать в Тире, и в позапрошлом. Зимой нас персы не трогают, а с весны превращают в своих гонцов. Прошлой весной я встретил этот день в Афинах, этой весной встречу его в Навкратисе.

– Кажется, мы спасены, – сказал Пифагор, опускаясь на канаты.

Замолксис и Эвримен подняли головы.

– Появилась надежда избавиться от службы Камбису. Через семь дней в Тире празднуют день рождения Мелькарта. На этот праздник приходят корабли от всех ее апойкий с десятиной, ибо ведь они считают, что сам Мелькарт вел их корабли, помог им обосноваться в новых местах и разбогатеть. Каждый корабль идет своим путем, но корабль Картхадашт обязательно останавливается на Кипре, ибо Кипр был первой остановкой на пути бежавшей из Тира основательницы города Элиссы. Одним словом, мальчики, вас ждет работа.

– Я готов, учитель, – отозвался Замолксис.

– И я тоже, – подхватил Эвримен.

– Мы приходим на Кипр, – продолжал Пифагор, – как раз в то время, когда там стоит священный корабль с дарами Мелькарту Кипрскому и Тирскому. На этом судне знают, где должен находиться военный флот Картхадашт. Но готовы ли они с ним связаться в оставшиеся до праздника дни, это надо будет узнать.

– Нам надо будет передать твое послание? – спросил Замолксис.

– На корабль ты поднимешься один. Эвримен будет тебя ждать и, после того, как ты подашь знак, что все благополучно, вернется на корабль ко мне. Тебе же придется плыть вместе с картхадаштцами священного судна, чтобы передать командующему военным флотом мое послание. Затем ты отправишься в Тир и, отметив там праздник Мелькарта, двинешься в Индию по моим следам. Оттуда же, уже посвященным в тайное знание, покинешь страну, которая тебе его даст, и соединишься со мною…

– Но как же я отыщу тебя, учитель? Ведь я не знаю, где ты будешь!

– Пока я этого не знаю и сам. Но где бы я ни был, я дам о себе знать, ибо мне известно, где будешь ты. Я дам тебе с собою знак, который откроет все двери. Он же поможет тебе найти меня.

Понадобилось трое суток, чтобы набрать воду и дождаться персидскую команду, которая должна была следить за порядком на кораблях и предотвратить возможный мятеж. Но еще до посадки персов вернулся Эвримен. Он дождался не только получения от Замолксиса условленного знака, но и отплытия священного корабля картхадаштцев.

Но сумеют ли моряки священного корабля отыскать в море военную флотилию Картхадашт?! Пифагор не мог скрыть своего волнения. Кормчий-финикиец, не догадываясь о причине беспокойства самосца, пытался его успокоить:

– Зачем волноваться? Ведь еще не известно, удалось ли Камбису отыскать другие суда для похода на Картхадашт? Не начнет же он воевать, обладая всего сорока, да и то не лучшими кораблями?! Кому другому, может быть, неизвестно, а он через свои глаза и уши знает, что в одной восточной эскадре Картхадашт не менее шестидесяти первоклассных триер.

– А где эта эскадра сейчас? Не может ли она на нас напасть?

Кормчий улыбнулся:

– О! Это никому не известно. Ведь передвижение судов хранится всегда в тайне, особенно же теперь, когда Картхадашт объявлена война. Но смотри! Меняется ветер. Как вы называете ветер, дующий с запада?

– Зефир, – отозвался Пифагор.

– Это он.

– Ветер судьбы! – произнес Пифагор вполголоса.

Кажется, кормчий не услышал этих слов, произнесенных по-эллински, а если и услышал, то не понял. Передав кормило помощнику, он поспешил к кормовой мачте, чтобы дать распоряжения корабельщикам, Пифагор же направился на нос к Эвримену.

– Ну как? – спросил мальчик.

– Изменился ветер, и появилась надежда, – ответил Пифагор.

Спустившись к носовой мачте, они подошли к правому борту, подставив разгоряченные лица зефиру-спасителю: он не только задержит корабли Самоса, но и ускорит ход эскадры Картхадашт, дуя в ее паруса.

Едва рассвело, как на пути движения судна стал виден ряд кораблей, преградивших дорогу в Египет. Послышался топот ног. Персидские воины заняли боевые места. Но на каждое самосское судно было не менее двух картхадаштских, при этом с полной боевой командой на борту. То на одном, то на другом судне выбрасывали белое полотнище. Персы сдались без боя.

Вскоре к «Эаку» подошло флагманское судно картхадаштской флотилии и стало с ним борт о борт. Перекинули мостик. По нему с вооруженной свитой перешел командующий.

– Кто тут Пифагор? – послышалось на ломаном эллинском языке.

Пифагор вышел вперед.

– Это я, – проговорил он по-финикийски.

– Приветствую тебя, наварх, – сказал картхадаштец. – Я получил твое послание. Сейчас твои корабли, как ты и просил, будут отведены в наш город, и ты получишь все необходимое для дальнейшего плавания.

– А что будет с персами? – спросил Пифагор.

– Их судьбу решит наш малый совет. Скорее всего, обменяют на наших корабельщиков, захваченных в Египте.

К мостику по одному повели пленных персов. Удалились командующий и его свита. К Пифагору подошел кормчий.

– Так вот почему тебя интересовал день Мелькарта. Теперь я понял… Ты воспользовался священным судном как своим посыльным. Мы же на это не решились.

Три дня спустя Пифагора как наварха дружественного флота торжественно принимал малый совет Картхадашт. За длинным прямоугольным столом сидели советники, с каждой стороны по четырнадцать. Пожилые люди в пестрых одеяниях. На пальцах, а у кого и в носу – золотые кольца. Двойные подбородки. Лысины. Седины. Умные, проницательные глаза устремлены к двери из черного дерева, украшенной серебряным гербом Картхадашт.

Двери распахиваются. На пороге муж в пурпурном одеянии, подпоясанном ремнем из витых золотых нитей, суффет Картхадашт Абдмелькарт и человек, прекрасный, как изваяние эллинского бога, но в потертом дорожном гиматии и босой, – Пифагор.

Шарканье ног, шелест одежд, удивленные возгласы. Все встают. Вошедшие подходят к узкой стороне стола и опускаются на сиденья из слоновой кости. Советники садятся.

Суффет представляет гостя Картхадашт как человека, оказавшего государству услугу, сумевшего известить наварха о возможности захватить без боя флот, который, окажись он в руках у Камбиса, закрыл бы доступ в город с моря, нарушил бы торговлю и доставку продовольствия, а тем временем берегом из Египта двинулись бы несметные персидские полчища, пред которыми не могло устоять ни одно царство, ни один народ.

Пифагор, слушая вполуха, оглядывает зал, великолепное убранство которого соответствует славе и богатству города, создавшего могущественную морскую империю. На стенах поблескивают серебряные чеканные блюда и чаши (три им подобных он изготовил сам и отвез в подарок египетским жрецам), пластины, инкрустированные золотом севера – янтарем, ожерелья из драгоценных камней и раковин неведомой формы, шкуры каких-то животных удивительного рисунка.

– Как вы видите, – говорит суффет, – сегодня в зале нет толмача, который бы переводил сказанное мною гостю. Он в этом не нуждается, ибо превосходно изъясняется на нашем языке.

В зале оживление. Ведь из-за вражды с эллинами Сицилии недавно запрещено изучение и использование в общественных местах эллинского языка, а суффет, подписавший этот закон, привел эллина, говорящего по-финикийски.

– После окончания церемонии, – заканчивает суффет, – наш гость собирается сказать нам несколько слов.

И вот началось то, что Абдмелькарт назвал церемонией. Зачитывается проект постановления об объявлении первого из эллинов, Пифагора, сына Мнесарха, почетным гражданином Картхадашт с правом проживания в городе и во всех его апойкиях, принятия участия в выборах и плавания на военных судах флота.

После принятия постановления под одобрение присутствующих суффет надел на шею гостя массивную золотую цепь со знаком Танит[24], госпожи города.

Затем слово было дано Пифагору.

– Отцы города! – начал он. – Благодарю вас за оказанный мне почет. Я воспринимаю эту награду как напоминание о тех далеких временах, когда еще не было ни Мидии, ни Персии, когда не существовало вражды между финикийцами и эллинами, когда сидонянин Кадм основал семивратные Фивы, а ахейцы беспрепятственно селились близ Библа, когда в воображении эллинских сказителей Океан был рекой, а Внутреннее море было заселено Сциллой, Харибдой, сиренами и другими чудовищами. Открывателями торговли и мореплавания на этом море были ваши предки, отличавшиеся пытливостью и предприимчивостью. Так пусть же золото не разделяет тех, кто живет под одним солнцем, завистью и враждой, а соединяет их как братьев, населяющих одну землю, полную еще загадок и тайн.

Зал совета взорвался аплодисментами. Такой речи здесь не произносил никто.

Пифагор и Абдмелькарт вышли из Дома совета и оказались на узкой улочке, застроенной высокими домами с лавками на первом этаже.

– Совсем как в Тире перед храмом Мелькарта, – сказал Пифагор. – В этом храме я изучал городские летописи сидонян, но не отыскал того, что меня интересовало. Не мог бы я познакомиться с летописями Картхадашт?

– Насколько я понял, тебя интересуют наши плавания?

– В первую очередь они.

– Сведения о наших плаваниях, равно как и о нашем флоте, – государственная тайна, особенно тщательно скрываемая от наших соперников на морях – эллинов. Тебе должно быть известно, что первым из эллинов, проникших за Столпы, был самосец Колей?

– Впервые о нем слышу! – воскликнул Пифагор.

– Но у нас в летописях это имя значится, к сожалению, без указания имени отца. На двухсот седьмом году от основания Картхадашт судовладелец Колей, плывший из Самоса в Египет, был занесен восточным ветром за Столпы Мелькарта, достиг Тартеса и завязал там сношения с царем Аргантонием. После Колея Тартес много раз посещал эллин с другого острова, эгинец Сострат. Именно его деятельность и заставила нас принять закон о том, что каждый эллин, перешедший Столпы, карается смертью.

– Но меня интересует другое, как далеко ваши суда заплывали на запад?

– О, это вовсе не тайна, ибо от дальних плаваний мы имели одни убытки. Однажды после открытия нашими союзниками-тирренами острова к западу от Ливии мы на трех кораблях поплыли от этого острова на закат и достигли моря, непроходимого из-за водорослей. Так, во всяком случае, сообщается в отчете наварха. Но почему тебя это интересует?

– Это долгий разговор…

– Я к нему готов. Пойдем ко мне. Поговорим за трапезой. Уверяю тебя, собачатины не будет…

– Надеюсь, что также телятины, говядины, баранины и свинины, – проговорил Пифагор с улыбкой.

– Как! – воскликнул суффет. – Ты вообще не употребляешь мяса?

– Камбис объявил вам войну из-за собак. Мне бы его власть! Я бы ополчился против всех, кто питается теми, в ком бессмертная душа.

– Ну как? – спросил Абдмелькарт, показывая на накрытый фруктами стол. – Это ты, надеюсь, ешь?

– Еще как! Тем более такого разнообразия фруктов, признаюсь, мне не приходилось видеть со дня посещения Стовратных Фив. В моем представлении Картхадашт – город мореходов. Оказывается, им не уступают те, что выращивают плоды Семлы.

Хозяин и гость уселись друг против друга.

– Я вижу, тебя удивило слово «Семла», или в варварском произношении «Семля». У фракийцев оно обозначает и почву, и наш мир. Родственные фракийцам фригийцы, обитающие против нашего Самоса, Семлю называют Семелой и почитают как великое божество…

– Может быть, ты все-таки вкусишь плод этой Семлы, или Семелы?

Пифагор потянулся к серебряному блюду с яблоками и взял самое крупное, но, к удивлению Абдмелькарта, не поднес его ко рту, а стал ловко вертеть пальцами.

– Этот плод евреи, которых я посетил, признают лучшим и уверяют, что его вкусила первая из женщин, сотворенная из бедра первого мужа. Нелепая басня! Я же хочу обратить твое внимание на форму этого плода. По закону подобия такую же форму должен иметь и наш мир.

– Но ведь все считают, что наш мир – диск.

– Нет, не все. Мой учитель, египетский жрец, уверен, что земля – шар. В те дни, когда он был еще мальчиком, египетский фараон Нехо поручил финикийцам обогнуть на кораблях Ливию…

– Я знаю об этом плавании, – вставил Абдмелькарт.

– Мой учитель обратил внимание на сообщение финикийцев в их отчете фараону, что они достигли, плывя на юг, выжженной солнцем земли, южнее которой становилось все прохладнее и прохладнее.

Пифагор пододвинул к себе светильник и поднес к нему яблоко.

– Представь себе, что светильник – солнце, а яблоко в моей руке – наш мир. Солнечные лучи падают на выпуклую часть. – Он провел ногтем полоску. – Вот здесь невыносимая жара, а здесь и здесь, по обе стороны полосы, прохладнее и прохладнее. А здесь…

– Здесь сплошной лед! – воскликнул суффет.

– Как ты догадался?

– Не догадался, а знаю от побывавшего в этих льдах. Это наварх, о котором я тебе уже говорил, не называя его имени. Это Гимилькон. После своего плавания на закат он отправился к Оловянным островам на север. Буря занесла его гаулу в места, где большую часть дня мрак. Судно вмерзло в лед, и вокруг него ходили медведи цвета тех же льдов. Я сам слышал это от Гимилькона, уверявшего, что, после того как лед растаял, он добирался до Оловянных островов четыре месяца. И хотя это невероятно, я ему верю.

Бюст Пифагора. Римская копия греческого оригинала II–I вв. до н. э.

– И я тоже! Жаль, что ему не удалось добраться до гипербореев. У нас ходят басни об их стране, будто бы посещенной Аристеем из Проконесса. Но басни кое в чем сходятся с рассказом твоего наварха. Сообщается о вечных снегах и о мулах, совершающих весною пляски из-за самок. Я думаю, что это какие-то другие животные, которых Аристей назвал мулами. А вот о медведях цвета льда – ни слова.

Пифагор поднес яблоко ко рту и вонзил в него зубы. Брызнул сок.

– Бедные гипербореи, – проговорил он с полным ртом. – Они даже не знают о таком чуде, как это.

– А все-таки почему тебя заинтересовали наши плавания на закат?

Пифагор отложил яблоко.

– А я думал, что ты это понял. Ведь раз земля – шар, а ты с этим согласился, то, плывя на запад, ты попадешь в Индию. – Он повернул яблоко. – Я уже ее отъел… А потом окажешься в Картхадашт, за этим столом.

С верхней палубы «Эака» Пифагор прощался с красавицей Картхадашт, одевающейся прозрачной дымкой, как шалью. «Вряд ли, – думал он, – какой-либо из эллинских городов оказал бы нам такое гостеприимство. Одни страшатся владыки эгейских вод Поликрата, другие – персов, третьи попытались бы нас втянуть в свои распри. Картхадашт же снабдила нас провизией до Пелопоннеса, а водой до Кротона, ибо в сицилийские воды нам, как друзьям картхадаштцев, заходить нельзя».

Приказав кормчим плыть в Кротон открытым морем, Пифагор продолжил занятия с Архиппом. Теперь это был единственно близкий ему человек, и он не только развивал его сообразительность, но и делился с ним мыслями и планами.

– Я побывал в твоем возрасте на Лесбосе. Позднее посетил египтян, финикийцев, евреев, халдеев и магов. Познакомился с обычаями этих столь не похожих друг на друга народов. Если бы ты, Архипп, спросил меня, какой из них живет по лучшим законам, я бы ответил, что все живут по плохим, но из этих законов можно извлечь разумное и создать наилучший закон для всего человечества, определяющий устройство государства, обязанности властей и граждан, отношения между родителями и детьми, поощрения и наказания. Тебе известно, что у эллинов, свободных от тиранов, власть принадлежит собранию народа и буле. Так было и у нас в Самосе до Поликрата. Я был в Картхадашт несколько дней, но узнал много интересного. У них не одно буле, а два. Я также введу малое буле. Оно будет состоять из мудрецов, хранителей справедливости и законности. Если бы такое буле было во времена наших отцов, оно не допустило бы, чтобы великий фригиец Эзоп[25] был рабом ничтожнейшего из самосцев Иадмона. Оно вырвало бы его из рук дельфийских жрецов, сбросивших мудреца со скалы по лживому обвинению. Малое буле не позволило бы спартиатам поработить мессенцев. Да и вообще откуда бы появились эти тупые и жестокие люди, если бы воспитанием ведали мудрецы? Буле в будущем будет состоять из тридцати мужей, исполняющих обязанности с тридцатилетнего возраста тридцать лет. И избирать оно будет из своей среды не двух судей, как в Картхадашт, а трех.

– Но почему ты, учитель, отдаешь предпочтение этому числу?

Пифагор встал. Глаза его зажглись священным блеском.

– Потому что в нем тайна космоса, великое, нерушимое единство. Это единство Творца, Земли и Человека, а также Солнца, Человека и его тени. Не будь Солнца, не было бы ни Земли, ни Человека, но не будь Человека и Земли, кто бы мог измерить время и составить календарь, кто бы мог соорудить храм, как подобие мироздания и его приближение к жизни?! Ощущая это, еще дикари, жившие родами, создавали триединые общности. Италийцы называют их трибами. Фракийцы устраивают поминальные пиршества из трех частей, называя их тризнами. Египтяне воздвигают пирамиды из треугольных плоскостей. У тирренов города имеют трое ворот, и боги разных народов испокон века соединяются по трое. Что еще можно к этому добавить? У многих народов, отличающихся языками, у эллинов, фригийцев, тирренов, венетов и даже далеких северных варваров, число «три» звучит одинаково и состоит из трех звуков. Триада соединяет, сплачивает богов, миры и людей.

Архипп восхищенно смотрел в глаза Пифагору.

– Когда ты занимался с Замолксисом, учитель, меня словно кто-то толкнул к вам, и я стал третьим.

– Да, нас пока трое, но будет тридцать, триста, три тысячи. Пока же мы основа будущей школы, фундамент мужского объединения и товарищества.

За занятиями и беседами время сгущалось, как молоко, взбиваемое сильными ударами, и вот уже кормчий объявил, что по ходу судна Кротон.

Триера входила в бухту, имеющую форму двух серпов, соединенных рукоятями, но не сходящихся концами. Она могла вместить и триста кораблей, дав им надежную защиту от непогоды и неприятеля. На берегу можно было построить город, не уступающий размерами Милету, но, в отличие от него, скрытый от Борея северными горами. Эти горы лиловели на горизонте, и Пифагор не отрывал от них взгляда, словно бы пытаясь что-то за ними разглядеть.

Сам же Кротон был мал и с виду ничем не примечателен. Спустившись на мол, Пифагор решил, как обычно, по старшинству навестить сначала мертвых, а потом живых на агоре. Но, попав по пути к некрополю на агору, он изменил свои планы. Разговорившись с продавцом пиявок, Пифагор, к немалому своему удивлению, узнал, что городок, известный ему лишь как апойкия ахейцев, – центр самой крупной в эллинском мире школы врачевания и что глава ее Демокед[26], сын Каллифонта, пока еще в городе.

– Вот его дом, – сказал продавец. – Сразу за храмом Асклепия. Ты увидишь самого Демокеда, о встрече с которым мечтают многие.

Пифагор впервые слышал о такой знаменитости, да и вообще не имел представления о том, что в Великой Элладе процветает медицина.

В прихожей указанного продавцом дома, перед дверью с нарисованной на ней змеей, пьющей из чаши, толпилось несколько десятков страждущих в эллинских и варварских одеяниях. Пифагор хотел было уйти, чтобы выполнить намеченный им план знакомства с Кротоном, но в это время дверь отворилась и на пороге показался немолодой муж в неподпоясанном белом хитоне и кожаном фартуке поверх него. Встретившись с Пифагором взглядом, он спросил:

– А ты откуда?

– Я самосец, – ответил Пифагор.

Всплеснув руками, асклепиад[27] притянул Пифагора к себе.

– Видишь ли, – объяснил Демокед, – я как раз собираюсь на Самос. Меня пригласил Поликрат. Не нашлось бы на твоем корабле места для меня?

– Под началом у меня сорок кораблей, – объяснил Пифагор. – Мест сколько угодно. Но плывем мы не на Самос, а из Самоса и не по своей воле.

Кратко рассказав, почему корабли Поликрата оказались в столь далеких от Самоса местах, Пифагор спросил:

– На какую же болезнь жалуется Поликрат?

– Этого он не объяснил, но из письма я понял, что заболевание потребует длительного лечения. Я пробуду у него год, а затем посещу Гиппарха[28]. Это мой старый пациент. Ведь я лечил еще его отца, наблюдая одновременно и за ним.

– Я вижу, ты врачуешь тиранов?

– О да! Еще в юности я вылечил Периандра[29], и в благодарность он воздвиг у нас в Кротоне храм Асклепия. Среди моих пациентов и поэт Анакреонт. Я слышал, он сейчас на Самосе, у Поликрата. Вообще же я лечу всех, кто нуждается в моей помощи. Могу поставить диагноз и тебе.

– Благодарю тебя. Но в Фивах египетские жрецы ввели меня и в медицину. Я сам ставлю себе диагноз. Вавилонские лекари дали мне знание о целебных травах.

– Ты был в Египте и Вавилоне! Счастливец! Но я даже не знаю, как тебя, наварх, зовут.

– Пифагор, сын Мнесарха. Как я уже тебе объяснил, я наварх поневоле. Я вернулся на Самос после двадцати лет странствий. Хотел открыть школу, чтобы знания мои не ушли вместе со мной. Но вот…

– А почему бы тебе не открыть школу у нас? Здесь жизнь спокойнее, чем в старой Элладе. Персы далеко. Автохтоны[30] пока не тревожат, у нас хорошая вода, хороший воздух.

Пройдя через раздраженных задержкой пациентов Демокеда, Пифагор оказался сразу же среди самосцев с разных кораблей, явно чем-то взволнованных.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

– Нет, – ответил за всех муж лет пятидесяти, имени которого Пифагор не знал, хотя он уже попадался ему на глаза. – Корабли готовы к отплытию. Твой ученик исчертил всю палубу…

– Это не он исчертил, это оставили свои следы боги, – вставил Пифагор.

– Пусть боги! А мы, смертные, ходили по этому городу, как и ты. Посмотрели. Поговорили с людьми. И теперь хотим спросить тебя: куда ты нас ведешь, Пифагор? На Самосе – Поликрат. В других местах нас никто к себе не ждет, а отсюда никто не гонит. Мы можем избрать себе в Великой Элладе любое место. Поселиться в Кротоне, Метапонте, Сибарисе, Таренте. Где захотим.

– Как твое имя? – спросил Пифагор.

– Телекл, сын Аристодема.

– Ты прав, Телекл. На Самос нам нет пути, а отсюда нас никто не гонит. Но корабли, которыми мы овладели, принадлежат Самосу и их ждут самосские изгнанники, ведущие войну с Поликратом. И им решать, как с этими кораблями поступать. Я надеюсь, что, завладев Самосом, изгнав Поликрата, они вывезут сюда на этих и на других кораблях, какие захватят, всех самосцев. Ведь мы их не можем бросить в беде, в персидском рабстве. Но в этом случае нам надо будет не расселяться по эллинским городам, а отыскать место для нового Самоса. Возьми на себя это, Телекл!

– Я согласен! – отозвался Телекл.

– Мы останемся с ним! – послышались голоса.

– А мы будем с тобой, Пифагор!

Корабли вошли в гавань Трезен. В окрестностях этого города, как узнал еще на Самосе Пифагор, находился стан самосских изгнанников. Городок был маленький, но старинный, знаменитый как родина Тесея и место гибели Ипполита[31].

После благоприятного плавания следовало принести жертву Посейдону. Пифагор сразу и двинулся к храму Посейдона, покровителя Трезена, в сопровождении сорока начальников кораблей. Сопровождать их взялся один из местных старожилов, для которого, видимо, указывать путь чужеземцам было источником существования. Он повел мимо участка Ипполита с древним храмом и статуей, через акрополь, поскольку храм Посейдона находился у его подножия, со стороны моря. К удивлению самосцев, обязанности верховной жрицы Посейдона исполняла миловидная девушка. Она оставалась в этой должности до замужества. Заплатив ей деньги за жертвенных животных и дав их заколоть у алтаря Посейдона, самосцы прямиком направились к стану изгнанников, место которого указал тот же проводник. Не успели они пройти и стадия, как к Пифагору бросился стоявший на обочине юноша.

– Пифагор! Как ты тут оказался? – воскликнул он, обнимая брата.

– Я привел сорок своих кораблей, – ответил Пифагор с улыбкой.

– Да ты шутишь! Откуда у тебя корабли?

– Не шучу. Вот их начальники. Они подтвердят, что находятся под моим командованием, а до того подчинялись Поликрату и едва не оказались у Камбиса. Я же от своего имени прошу тебя или кого другого их принять, ибо быть навархом не мое дело и меня ждут иные дела.

И все же Эвном не поверил сказанному и пожелал взглянуть на корабли. Желание его было удовлетворено. И, уединившись с Пифагором в каюте, он услышал историю о захвате кораблей во всех подробностях, заодно и о странствиях брата, а затем спросил:

– Какое же дело может быть важнее, чем освобождение родины?

– Мне кажется, – начал Пифагор, – приведя сорок кораблей, я не уклонился от священных обязанностей гражданина. Но, вернувшись на Самос, я надеялся основать там школу. Остров же оказался под властью слишком суровой для свободного человека и свободных занятий. Даже если его удастся освободить от тирана, в десятке стадиев от нас захваченный персами Милет. Нельзя жить на вулкане! На пути из Картхадашт в Трезен я посетил Великую Элладу. Из земель, заселенных эллинами, это самое тихое место, хотя варвары, как и всюду, под боком. Мне же нужно десять – пятнадцать лет спокойствия, чтобы написать справедливые законы, чтобы вывести породу эллинов, не уступающих в мудрости египетским и вавилонским мудрецам, но служащих эллинской идее.

– Какое же прекрасное дело ты избрал, брат! – воскликнул Эвном.

– Если ты меня одобряешь, – продолжал Пифагор, – я надеюсь, у тебя найдутся время и желание приехать ко мне. Привезешь также и родителей. Пока же посодействуй, чтобы мне для дела, которое ты назвал прекрасным, была выделена одна триера – я укажу тебе какая. Со мной поедет лишь один ученик, другой у меня сейчас в Индии.

– Когда ты намерен нас покинуть?

– Через месяц. Позднее начнутся зимние бури. Мне же надо взять из Древней Эллады в новую плоды ее мудрости в свитках, посетить Аргос и его храм Геры, побывать в Олимпии.

– А мы тем временем высадимся на Самосе. Ведь у нас теперь благодаря тебе есть корабли. Поликрат же гостит в Магнезии, у сатрапа Орета.

Пифагор побледнел. Глаза его расширились.

– Тебе плохо? – всполошился Эвном.

– Свершилось… Смутно я это ощущал. Предчувствовал, что он плохо кончит… Но ведь не так… Не так! О, как же он мучается… Спасите его, боги…

– Да объясни же наконец, что с тобой? О ком это ты вещаешь, как пифия? Кого должны спасти боги?

Распятие Поликрата. Художник Сальватор Роза. 1664 г.

– Слушай меня, Эвном! В космосе извечно действуют могущественные силы притяжения и отталкивания. Незримые, они во всем – в камнях, деревьях, в водах. Но есть на земле места, где они, выходя наружу, наиболее могущественны. Там происходят страшные бедствия, совершаются чудовищные преступления. Там нельзя жить. Люди оттуда бегут, не в состоянии понять почему. О, если бы чувством опасности обладал несчастный Поликрат! Ведь одно имя Магнезии должно было бы его напугать. Ведь там камни притягивают камни!

– Ничего не понимаю. О свойствах магнезийской руды и выплавленного железа мне известно. При чем же тут Поликрат, для которого любая смерть хороша?!

– Запомни этот день, Эвном! Поликрата притянула Магнезия. Сейчас он погибает на кресте, как последний раб.

– Так ты еще и провидец! Раньше я за тобой этого не замечал!

– Раньше я им не был. Но в Индии меня повели в глубокую пещеру, где сила притяжения превышает магнезийскую в тысячу раз. И я приобрел свойство притягивать людей… Тех, в которых присутствует та же сила…

– Людей… Как магнезийский камень?

– Да! Вспомни у нас на Самосе статую Геры. Богиня выходит из камня, обретая человеческий облик. Так и человек, наделенный магнезийским свойством, может извлечь из пустой породы все, достойное вечности! Теперь я сказал тебе все, брат.

Округлые склоны холмов, плавно сходя в низину, напоминали лепестки асфодели, а розовевшие от перстов Эос колонны – тычинки.

– Цветок Геры! – ликующе пропел Пифагор. – Взгляни, Архипп, разве эти три холма, сходящиеся у храма, как у сердцевины, не напоминают цветок?

– Правда, цветок! – ахнул Архипп.

– Тогда давай соберем для нее цветы и поднесем ей, владычице городов и героев, выросшей на этой засушливой почве и пленившей Зевса.

И вот уже Пифагор и Архипп у колонн святилища с охапками полевых цветов. Но вход в храм им преградила старуха в белом одеянии со злым лицом.

– С цветами в святилище нельзя! – проговорила она хриплым голосом.

– А с чем можно? – спросил Пифагор.

– С жертвами, чужеземцы. Входя в теменос[32], вы должны были видеть коров и телят, трех павлинов. Кукушки же раскуплены. Приобретя что-либо из имеющегося или изображение животных и птиц из серебра, бронзы или дерева, вы будете допущены к лицезрению Геры.

– А я уже ее видел! – сказал Пифагор. – У нас на Самосе точная копия вашей Геры и тоже из грушевого дерева.

Старуха отступила:

– Самосцы, входите! Но ваши дары оставьте у входа. Мы их скормим возлюбленным Герой животным.

Опустив цветы на землю, Пифагор и Архипп вступили в храм. Он встретил их полумраком и блеском пожертвованных владычице драгоценностей. Жрица шла сбоку, поясняя:

– Эта золотая кукушка – дар властителя Самоса Поликрата. Это изображение павлина на серебре из драгоценных камней – приношение Креза, это деревянная раскрашенная корова с золотыми рогами – подарок Амасиса.

Когда же дошли до оружия, Пифагор вгляделся в один из старинных щитов, воскликнул:

– А это мой щит.

– Твой?! – протянула жрица. – Но это же дар Менелая, лжец!

– Ты меня не поняла, я не сказал, что я принес этот щит в храм. Его действительно принес Менелай, супруг Елены, брат Агамемнона. Но щит принадлежал мне, когда я был троянцем Эвфорбом, точнее тирренцем, союзником троянцев.

– Нет, ты безумец, – проговорила старуха. – Как твое имя?

– Пифагор, сын Мнесарха!

– Вот видишь. А Эвфорб, побежденный Менелаем, жил за восемьсот лет до тебя.

– Я это знаю. Тогда я и был Эвфорбом, сражавшимся на стороне Трои. И поэтому этот щит мой, и я хочу его иметь.

– Для этого тебе придется представить доказательства, а не болтать.

– Я согласен, ты же поклянись, что, если я докажу, что щит – моя собственность, ты мне его вернешь.

– Клянусь Герой, ты его получишь!

– Если ты повернешь щит, ты сможешь прочесть имя Эвфорба, которое я носил, а не Менелая или Агамемнона. Нет, не торопись поворачивать! Мое имя будет написано не нынешними финикийскими, а древними письменами, где каждый знак, как в письме одной из египетских систем письма, передает слог.

– Мне трудно это понять. Я никогда не поворачивала этого щита, если на нем действительно имеется два знака…

– Не два, а три, ибо имя мое потеряло одну гласную.

– Ну пусть три, ты получишь этот щит, лишь бы они там были.

– Договорились! Теперь поворачивай!

Жрица повернула щит и, осмотрев его, торжественно сказала:

– Тут нет никаких знаков, ни двух, ни трех, ни четырех.

– Так ты их не найдешь. Ведь щит скреплен в этом месте пластинкой, чтобы он не разваливался, разумеется, не Менелаем. Сейчас я ее приподниму. Вот они, эти три знака.

Жрица остолбенела. На лбу у нее выступил пот.

– Это чудо! Чудо! – забормотала она. – Чудо в храме сотворено Владычицей! Это она привела тебя в храм. И вскоре сюда соберутся паломники, если ты, конечно, оставишь этот щит на время, взглянуть на него! А я еще не хотела тебя пустить без даров!

– Зачем на время?! Навсегда! Пусть он остается навечно. Но только не забывай объяснять посетителям, что это щит Эвфорба, ставшего Пифагором, возвращенный ему, но оставленный в храме как его дар Гере.

Одна из семи ведущих в Олимпию дорог проходила над храмом Геры. Поднявшись на холмы, Пифагор и Архипп оказались среди людей, двигающихся в одном направлении. Среди них не было ни одного знакомого лица, но, поскольку у всех идущих была лишь одна цель, в раскаленном неподвижном воздухе сквозило нечто всех сближающее, и праздник эллинского единения начался задолго до его торжественного открытия. На привалах у источников или в тени деревьев люди охотно делились запасенным на дорогу съестным, а те, кто уже бывал в Олимпии, – воспоминаниями. И хотя каждый из говоривших с гордостью сыпал именами олимпиоников[33], прославивших его город и удостоившихся необыкновенных почестей, все ощущали себя эллинами и были единодушны перед страшной тучей, идущей с востока.

Не раз в разговорах всплывали имена Креза и Амасиса, а также и Поликрата, соперничавшего с варварскими царями в щедрости к Олимпии. Многим уже была известна страшная смерть сына Эака на кресте, и рассказ о том, как дочь тирана пыталась удержать отца в гавани, предсказывая беду, обрастал по пути в Олимпию все новыми и новыми подробностями.

Обычно, узнавая, что Пифагор и Архипп – самосцы, спутники сочувственно умолкали, но однажды какой-то фессалиец проговорил:

– Эх! Был бы ваш Самос блуждающим островом, как Делос до рождения на нем Аполлона, перетянуть бы от Азии к нашему берегу.

– Видишь, – сказал Пифагор Архиппу, когда они остались одни, – не только нами, но и посторонними людьми осознано, что на Самосе жить больше нельзя. И если Самос нельзя перетянуть на запад, туда надо перетянуть самосцев.

По мере приближения к долине Алфея дорога заполнялась все больше и больше и напоминала священную улицу на Самосе в день Геры, на который собирался весь остров. Было жарко, как на сковороде. Одеяния и обнаженные части тел идущих покрылись густым слоем пыли, но сквозь пыль блестели устремленные к Олимпии глаза.

Да вот и она! Возникли, как мираж, сверкающие кровли храмов, вознесенные над густой зеленью священной рощи, над белокаменной оградой альтиса[34]. Самосцы прибавили шагу и оказались перед целым городом из разбитых в тени платанов шатров – временных жилищ тех, кто успел прибыть заблаговременно, среди шума и гомона толпы, собравшейся со всех сторон населенного эллинами мира, от берегов Танаиса и предгорий Кавказа, места кары Прометея, до Столпов, носящих имя Геракла.

В толпе, словно иглы в густой ткани, сновали водоносы, торговцы пирожками и глиняными фигурками животных для тех, кто не мог или не хотел раскошелиться на покупку телки или барана для заклания Зевсу Олимпийскому. Самосцы растерялись, не зная, куда идти. Но тут послышался крик: «Пифагор!» – и к ним, расталкивая толпу, пробился немолодой человек.

– Пифагор! – кричал он, обнимая поочередно земляков. – Это я, Нимфодор. Помнишь, ты мне нашел в куче шерсти драхму, а я отыскал в такой толпе тебя!

– Ты знал, что я буду в Олимпии? – удивился Пифагор. – Откуда?

– У нас был твой брат Эвном. Мы встретились на том же месте, где с тобой. И я его проводил домой. И по дороге все к нему бросались! Ведь он брат Пифагора Сотера[35]! Так теперь тебя называют все!

– Как мои старики? – перебил Пифагор.

– Здоровы и ждут с тобой встречи! Когда отец твой Мнесарх приходит на агору, его окружает толпа, и он рассказывает, каким ты был в детстве, как он не мог заставить тебя вырезать геммы, потому что Гера определила тебе не камни, а мудрость для спасения отечества. И я тоже там с Алкмеоном и Тимофеем, они уже ходят на своих ножках, и все смотрят на них как на невидаль. Жена моя связала для них шерстяную обувку, чтобы не носить ничего из убоины. А вот кормить ли их мясом или нет, не знаем. Да что мы стоим? Ведь я уже шатер разбил.

– Но надо же все осмотреть, – заикнулся Архипп.

– Осмотрите после. Ведь завтра уже открытие игр, и надо набраться сил.

И вот наступил тот день, которого с нетерпением ждали все эллины четыре года. Огромный стадион заполнился людьми, а те, кому не хватило места, залезли на деревья. Тысячи глаз устремлены к входу, откуда должны появиться судьи и участники состязаний. Еще на заре в булевтерии мальчики, юноши и мужи столпились перед дымящейся жертвой и принесли клятву в соблюдении правил, и каждый положил ладонь на край алтаря. Теперь же они обходят прямоугольник стадиона перед зрителями, и их земляки выкрикивают их имена и желают победы. Но одно имя заглушает все. «Милон! Милон!» – гремит по стадиону. Он герой не какого-либо города, но всей Эллады! И кажется, все знают, что этот кротонец, которому нет и сорока лет, одержал свою победу в беге на пифийских играх еще мальчиком, а затем шесть раз в Олимпии был удостоен венка из священной оливы как победитель в борьбе, и за те двадцать лет сумел десять раз победить на истмийских играх и девять на немейских. Да это же Геракл нашего века! Никто в мире не может столкнуть его с диска, никто – разжать его огромную ладонь, в которой железными пальцами сжат плод Афродиты гранат[36].

Но куда обращен взор самого сильного в мире человека? Кого он ищет среди зрителей? Вот на лице скорее мудреца, чем борца, появляется выражение радости. Он кого-то нашел! Он отделяется от других и поднимается по склону, и все уступают ему дорогу. И вот он останавливается перед человеком его лет в войлочной тиаре на голове и пестром одеянии. И те, кто был рядом, могли услышать:

– Пифагор! Не удивляйся! Мне рассказывал о тебе мой несчастный зять. Да и сам я был в соседнем помещении и запомнил твой разговор с Демокедом слово в слово! Я видел тебя, ты меня нет. Позволь, я провожу тебя на место, которое достойно тебя!

И они оба идут к местам для почетных зрителей, и известный лишь немногим самосец садится рядом с высшими должностными лицами Олимпии – жрецами, почетными чужестранцами. И все эти люди встают, приветствуя незнакомца, которого привел сам Милон, еще не зная имени этого человека и не догадываясь, что самый сильный человек на земле с этого великого дня стал учеником мудрейшего из мудрых.

Впервые за все время существования Олимпийских игр нарушена их процедура. Но это никого не смущает. Ведь нарушитель сам Милон!

Глашатай, выходя на середину поля, провозглашает:

– Пусть выходят состязающиеся в беге!

И состязания начинаются.

Никогда еще гавань Трезен не знала такого многолюдья. Провожать Пифагора пришли не только самосские изгнанники, не только трезенцы, но и жители Коринфа, Аргоса и других городов Пелопоннеса. Известность ему принесло чудо в храме Геры, привлекшее в святилище тысячи паломников. А вслед за этим распространился слух, что у Пифагора золотое бедро, дарованное ему самим Аполлоном Гиперборейским.

Напрасно Пифагор объяснял, что из золота у него только цепь, которую ему как почетному гражданину подарили картхадаштцы, что с Аполлоном он не общался, у гиперборейцев не гостил, а побывал в землях финикийцев, халдеев, индийцев и евреев и научился многому, что может показаться чудом. Но все равно за ним ходили толпами. Однажды, рассвирепев, он поднял гиматий и хитон и показал бедро зевакам. И после этого все равно нашлись такие, которые уверяли, что бедро у Пифагора золотое.

И тогда Пифагор решил изменить имя судна «Эак» не на «Аполлон», как предполагал ранее, а в шутку на «Золотое бедро». Эти слова Архипп вывел золотом по алому борту под одобрительный хохот команды и рядом с ними изобразил треугольник. На носу же был установлен финикийский карлик из черного дерева с высовывающимся дразнящим золотым язычком.

Матросы вскинули и прижали трап. Отвязан и смотан у мачты канат. Вынырнули из воды и заскрипели по борту якоря. Дружно ударили весла. Между кормой и берегом ширилась пенная полоса.

Первый в мире корабль знаний уходил в неведомое будущее. И вот он уже несется мимо скалистого берега от одного мыса к другому, не теряя из виду землю, словно бы совершая пляску в волнах острова. Внизу гребцы, состязаясь между собой в силе и ловкости, подняли гомон. Скорее! Скорее! Подальше от этого моря, которому впору называться Персидским, этих перенаселенных гор, где спорят из-за каждого клочка земли, на плодородные низины Италии, где нет недостатка ни в воде, ни в хлебе. Путь туда указывает сам Гелиос.

Широко расставив ноги, Пифагор стоит на носу. Седеющие волосы его растрепались. Глаза пылают. В душе звучит музыка сфер.

Профиль хребта напоминал кривой нож виноградаря. Изгибаясь, он опускался в море, а спрямленная часть лезвия уходила к бесформенному нагромождению скал. Лишь в одном месте хребта выделялась огромная впадина с белыми рваными краями.

Юноша долго рассматривал горы, может быть отыскивая черты сходства с чем-то давно знакомым или решая, стоит ли идти дальше. Наконец он двинулся, медленно переставляя ноги. Острые камни ранили босые ступни. По мере того как приближалось ущелье, сильнее дул ветер. Словно бы он подталкивал в спину и гудел в уши: «Иди! Иди!»

И вдруг путник замер. Его взору предстала круглая, как чаша, долина, исчерченная темно-зелеными полосами посадок. Почти в центре возвышался холм, огражденный причудливой линией стен. За стенами розовели черепичные кровли, сверкали бесчисленные ряды колонн. В том, с каким искусством строитель использовал складки холма, отделенного от моря широкой полосой песка, чувствовалась предусмотрительность и экономность эллина, но в обилии храмов и их величавой пышности проявила себя неумеренная варварская душа. По покато выгнутому морю скользили похожие на бабочек корабли.

Юноша вздохнул. «Боги сами ведают, кого карать, кого миловать. Жизнь – лучший из их даров. Не так ли, море?» В легкой зыби угадывалась снисходительная улыбка Посейдона. Кажется, он более не таил зла.

– Человек! – послышалось откуда-то сзади. – Человек!

Долина храмов в Агридженто (античный Акрагант)

Обернувшись, юноша увидел старца, восседавшего на белом камне. Издали он казался его продолжением – белая накидка и того же цвета волосы, оттенявшие загорелое, обветренное лицо. В руке суковатая палка. Кто это? Пастух? Но не видно стада. Не слышно блеяния и собачьего лая.

– Куда ты идешь, человек? – спросил старец, когда путник приблизился.

– Это я сам хочу спросить, куда я иду. Что это за город?

– Ты видишь стены Ферона, – молвил старец бесстрастно, – перед тобою Акрагант.

– О боги! – воскликнул путник. – Да ведь это благословенная Сицилия! А я был уверен, что буря пригнала мою триеру к дикой Ливии. Ее днище не выдержало удара. Острая скала пробила его насквозь. Каким-то чудом меня выбросило на берег. Когда я очнулся, море уже успокоилось. Но чужой берег пугал меня. Я уже завидовал морякам, нашедшим смерть в волнах, ибо что может быть ужаснее рабства на чужбине? А теперь я слышу эллинскую речь, вижу Акрагант. Кажется, здесь правил Фаларид.

– Правил, – неохотно отозвался старец. – Фаларида сменил Телемах, а Телемаха – Ферон, Ферона – Фрасидай. Имена тиранов помнят все. А чем они прославились? Фаларид – медным быком, в котором сжигали несчастных, Ферон – стеной, которую воздвигли рабы. А что тебе известно об Эмпедокле?

– Постой-ка, – молвил юноша. – Не тот ли это чудак, который бросился в Этну? Гора потом выплюнула его сандалию.

Лицо старца на какое-то мгновение помрачнело. Но постепенно морщины разгладились, глаза как бы осветились изнутри.

– Мне было пятнадцать лет, когда в дом явилась беда, – начал он, – заболел Драмей, мой младший брат. Над его головой уже витала смерть. Отец пригласил врача. Это был человек лет пятидесяти, с красивой белокурой бородой. Ни одна из статуй не может передать его взгляда, ясного и пронизывающего, порой гневного и презрительного. Осмотрев моего брата, врач как-то сгорбился. Губы сложились в мучительную складку. Отец и я поняли: Дромея не спасти.

– О боги! – стонал отец.

– Оставь богов, – сказал врач сурово. – Вини ойкистов[37], выбравших это место для города. Ведь он открыт Ливийцу – ветру знойных пустынь.

Так я впервые увидел Эмпедокла и вскоре стал его преданным учеником. Я еще никогда не встречал людей, которые с такой смелостью ниспровергали мнение толпы. Всюду говорили о всемогуществе богов, он же доказывал, что надо своими силами исправлять природу. Послушай, что произошло. Он предложил сломать Белую скалу, чтобы улучшить климат. В городе Эмпедокла ценили – одни как врача, другие как оратора. Но ломать скалу – это было непостижимо. Тут работы на сто лет. Другой бы на месте Эмпедокла оставил эту затею, но не такой это был человек.

– Ты видел, Теокл, – обращался он ко мне, – как Этна выбрасывает раскаленные камни?

– Конечно, видел, – отвечал я.

– А как ты думаешь, почему они летят?

– Люди говорят, что это проделки Тифона.

– А ты как считаешь?

– Не знаю.

– Тогда слушай! Под землею целое море огня. Когда в него попадает вода, образуется пар, как в кипящем котле. Он-то и выбрасывает камни. Вот тебе твой Тифон! Но я о другом. Весь мир един. Частицы вечного огня во всем: и в дереве, и в камне. Надо лишь их извлечь.

В то время я еще не понимал, что имеет в виду учитель. Какой в камне огонь, если он неподвижен и мертв? Но верил Эмпедоклу и помогал ему по мере сил. Несколько месяцев мы искали камни в горах и свозили их к мельнице. Из Катаны пришло судно, нагруженное серой. Ослам, крутившим жернов, хватило работы на год. И еще полгода учитель что-то варил в котлах. Варево распространяло удушливый и едкий запах. Люди обходили нашу мельницу стороной. И никто, кроме меня, не знал, чем занят Эмпедокл. На дне котла появился желтоватый порошок. Я наполнил им кожаные мешки.

– Осторожно! – кричал учитель, словно это было золото.

И еще месяц я возил мешки к пещере, что под Белой скалой. В пещеру Эмпедокл не пускал никого. Он сам вносил туда мешки и укладывал их.

И настал день торжества. Эмпедокл изготовил из тряпок длинный жгут, смазал его маслом и поджег. Потом он бежал, словно за нами гналась тысяча разбойников. Послышался невообразимый треск и гул. В ужасе я упал на землю. Когда поднял голову, столб дыма уже рассеялся. Белой скалы как не бывало. На дне образовавшегося ущелья лежали обломки камней. Ты можешь их видеть и теперь.

Рассказчик сделал паузу, чтобы гость мог убедиться в справедливости сказанного.

– Сорок лет прошло с тех пор, – продолжал он, – горный ветер принес городу здоровье. А где здоровье, там и богатство. Ты хочешь знать, благодарны ли акрагантцы Эмпедоклу? О! Теперь они им гордятся. Тебе покажут дома, где жил Эмпедокл. Можно подумать, что ему принадлежало полгорода!

Голос старца задрожал. Речь стала быстрой и напряженной.

Бюст, найденный на Вилле папирусов в Геркулануме, идентифицированный как портрет Эмпедокла

– Первыми против учителя ополчились владельцы виноградников. Они вопили, что лозы любят тепло, а сквозняк выдует их доходы. Потом в злобный хор втянулись жрецы. Они обвиняли Эмпедокла в святотатстве. «Весь мир создан богами, и не людям его исправлять», – говорили жрецы. Вспомнили, что Эмпедокл призывал не обагрять алтари непорочною кровью животных. Обвинитель приводил на память его стихи:

– Эмпедокл был еще и поэтом? – удивился юноша.

– Да! – с гордостью продолжал старец. – Я ходил с ним по улицам Акраганта. Его волосы, которые он никогда не стриг, были опоясаны пурпурною повязкой. Он был похож на бога. И стихи из его уст лились божественные. О нет! Он не воспевал брань и схватки героев, как Гомер. Его жадный к познанию ум был устремлен к природе, к ее вековым тайнам, тщательно скрываемым в небесных высях, земных недрах и глубинах морей. Внутренним зрением он увидел, как в космосе, образованном кружащимися и сталкивающимися вихрями Вражды и Любви, возникают первоначала всех вещей и корни братских пород людей и животных.

Старец встал. Волнение распирало его грудь. Дыхание его стало хриплым и прерывистым.

– В те дни, выдергивая то одну, то другую строку из его бессмертной поэмы о природе, злобные поборники невежества обращали их против учителя. «Он наставляет неверию, – кричали они. – Солнце для него не божество, а раскаленная скала!» Учителю угрожала смерть. И он это понимал.

Как-то я пробудился от еле слышных его шагов. У меня и тогда был чуткий слух, даже во сне.

Эмпедокл стоял, прислонившись к стене. Лицо его было бледным, но на губах играла улыбка.

– Я не хотел тебя будить, Теокл, – молвил он. – Твой сон был так сладок.

– Нет, – отвечал я невпопад, – мне снилось что-то страшное.

Он провел рукой по волосам и снял с головы повязку.

– Возьми ее, Теокл, на память. Нам надо проститься.

Я вскочил с ложа и стал искать гиматий.

– Нет, – остановил он меня. – Ты еще молод, а моя жизнь на исходе. И если мне не дано жить там, где я родился, я должен умереть, узнав тайну подземного огня.

Я, не поняв его слов, сказал:

– Возвращайся, Эмпедокл! Я буду ждать тебя у Белого камня.

Так он ушел. Через несколько дней Этна выплюнула его сандалию с медной подошвой. Но я не верю, что он погиб. Я его жду. Вот, взгляни!

Старец протянул выгоревшую от солнца повязку.

– Это с его божественной головы. Ведь он дал ее мне на сохранение. Но ты иди! Ведь тебе надо в Акрагант – искать корабль, добираться до дома. Мало ли что нужно молодости?!

Хорошее настроение как солнечный день в ненастную пору. Приходит оно, и становится так легко, будто боги сотворили тебя из пуха. Никакие огорчения и обиды не омрачат твоей улыбки, даже если у тебя суровый господин, а спина в темных полосах, как у дикой ливийской лошадки.

Гетан шел и громко пел на своем варварском наречии. Его темное лицо блестело, словно намазанное жиром. Босые ноги поднимались и опускались в такт песне. Наверное, ни один человек в Афинах не смог бы ее понять, потому что Гетан был родом из далекой страны, где-то за Понтом Эвксинским.

Вчера Гетан нашел у дороги в корнях старого платана один обол. Только те, у кого никогда не было собственных денег, могут понять радость Гетана. Один обол – это куча удовольствий, не доступных рабу: амфора настоящего вина, или пара ячменных хлебцев, или кусок копченого угря, или блюдо, достойное уст богов, – сушеные фиги.

Радость не приходит одна. Утром господин впервые за много дней отпустил Гетана одного в город. Надо отвести на живодерню мула. Он уже стар и спотыкается под ношей. Господин не такой, чтобы кормить бесполезное животное. Гетану строго наказано, чтобы он взял обол за шкуру и поскорее возвращался домой. Но Гетан не настолько глуп, чтобы торопиться. Хорошо бы заглянуть на агору и потолкаться среди рабов, пришедших за провизией. Может быть, удастся отыскать земляка и отвести душу в беседе. Неплохо бы побывать у цирюльников и услышать городские новости. Если господин спросит, почему Гетан пришел поздно, он объяснит, что проклятый мул еле плелся.

А мул в самом деле не спешил. Кажется, у него тоже было хорошее настроение. Ведь ярмо не натирало шею и камни не давили всей своей тяжестью к земле. И никто не бил его и не подгонял. К счастью своему, мул не догадывался, что солнце светит ему в последний раз. Его большую облезлую голову не тревожили мысли о бренности существования. Его не огорчала неблагодарность человеческой породы. Девять лет он вертел тяжелое мельничное колесо, еще два года в лямке с другими животными таскал плиты, барабаны для колонн, пахнущие смолой желтые доски. Он знал каждую выбоину, по которой можно было подняться на Акрополь. Но эта протоптанная чьими-то копытами тропинка была ему не знакома. Может быть, оттого мул останавливался, озираясь на своего провожатого… А может быть, ему нечасто случалось видеть поющего человека… Для него, мула, привычнее были другие звуки. Ему приходилось наблюдать, как люди бьют таких, как они сами, людей по телу, не защищенному шкурой, и слышать человеческие вопли. Так громко и жалобно не кричит ни один мул. Потом эти люди чем попало колотили вьючных животных, вымещая на них свою обиду и боль.

Гетан пел, бредя за мулом, и, может быть, его песни хватило бы до самой живодерни, если бы на пути не оказался человек. Он стоял широко расставив босые ноги. Во всем его облике было неприкрытое желание учинить ссору. Гетан замолк и остановился. Ему был не знаком этот человек со вздернутым носом и шишковатым лбом. «Может быть, ему не по душе моя песня? Или он хочет отобрать у меня мула?» – терялся в догадках Гетан.

– Мул, куда ты ведешь раба? – спросил незнакомец, когда Гетан с ним поравнялся.

Этот вопрос еще больше смутил юношу. Почему этот человек называет его мулом? Может быть, он страдает слепотой или боги лишили его ума? Решив, что разумнее всего не показывать своего удивления и страха, Гетан ответил как можно вежливее:

– Меня зовут Гетаном. Я раб Гилиппа. Мне приказали отвести мула на живодерню. Мул уже стар и не может работать.

– Тогда ты вдвойне осел. Разве тебе не жалко животное? Пусть оно идет своей дорогой, а ты иди своей.

– А обол за шкуру? Я должен принести господину один обол.

Вместо ответа незнакомец вытащил из-за гиматия кожаный мешочек и запустил туда пальцы. Лицо его вдруг вытянулось.

– Странно… – выдохнул он. – Здесь был один обол. Куда же он мог деться? Неужели я его потерял?

И тут словно что-то дернуло Гетана за язык:

– Это не твой? – Он протянул ладонь с монеткой. – Я его нашел вчера под платаном.

– Не думаю, – ответил незнакомец, потирая кулаком затылок. – Да и как бы я мог узнать свой обол? Он был у меня немеченый. К тому же он еще утром болтался в кошельке. Где же я мог его потерять? Ах да, совсем забыл… Я отдал его нищему.

– Ты отдал нищему целый обол? – удивился Гетан, недоверчиво оглядывая собеседника.

Незнакомец понял мысль Гетана:

– Да, моя одежда тебя не обманывает. Клянусь собакой, я не богат. Но этот обол вызывал столько соблазнов, что я решил от него поскорее отделаться. А нищий был без ноги. Он, как я узнал, долбил руду в Лаврионских рудниках, и на него свалилась глыба. Ногу пришлось отнять. Господин отпустил его на волю и прогнал из дому. Кому нужен безногий раб?

Парфенон на афинском Акрополе

Слова эти заставили Гетана задуматься. Его хорошее настроение мгновенно улетучилось. Да, конечно, он слышал о Лаврионских рудниках. Господа отдают туда своих рабов за один обол в день. Этому одноногому повезло. Он получил свободу. Другие через год-два умирают от побоев или затхлого воздуха. «Не поэтому ли незнакомец назвал меня мулом, что я безропотно тяну свою лямку, не задумываясь о будущем? – думал Гетан. – Когда я стану стар, как этот мул, меня вышвырнут из дома, как ненужную вещь. Если бы моя шкура имела какую-нибудь цену, если бы из нее можно было делать ремни или кошельки, меня бы самого отвели на живодерню».

– Ты дал обол нищему, – сказал Гетан, – а я отдам обол господину. Пусть этот мул идет своей дорогой, а я пойду своей.

Гетан повернулся и энергично зашагал по направлению к агоре. Незнакомец бросил взгляд на мула, меланхолически покачивавшего головой, засунул кожаный мешочек за край гиматия и двинулся вслед за рабом.

Утром следующего дня строители Парфенона[38] оказались свидетелями странного зрелища. Несколько десятков вьючных мулов тащили в гору большую мраморную глыбу, из которой сам Фидий должен был изваять статую. Впереди животных брел мул без всякой поклажи. Никто не погонял и не понукал его. Мул часто оглядывался, словно для того, чтобы удостовериться, идут ли животные. Он потряхивал головой, как бы одобряя их рвение. Дойдя до вершины холма и дождавшись, когда мулы освободятся от своей ноши, он спускался с ними вместе вниз и снова поднимался.

Слух об удивительном муле распространился с молниеносной быстротой. Вездесущие цирюльники покинули своих клиентов и прибежали к подъему на Акрополь с ножницами и бритвами в руках. Агора, в это время дня напоминавшая муравейник, опустела наполовину. Около своего товара остались одни лишь торговцы, недоумевавшие, куда бегут покупатели. Кто-то ударил в колокол, извещавший о привозе свежей рыбы, но даже это сильнодействующее средство не могло вернуть на агору падких до зрелищ афинян.

– Да это осел Гилиппа! – крикнул кто-то в толпе.

– Гилипп получил обол за его шкуру! – объяснил другой. – Осел воскрес из мертвых.

– Смотрите! Смотрите! Как он вышагивает, словно смотритель! – подхватил третий.

На белый камень, видимо предназначенный еще для какой-то статуи, поднялся человек с курносым носом и шишковатым лбом. Это был тот самый незнакомец, который остановил Гетана и убедил отпустить мула. Гетан, работавший на постройке Парфенона, сразу узнал своего собеседника, и ему стало необыкновенно радостно. Ему казалось, что все смотрят на него и восторгаются его поступком. Ведь это он, Гетан, отпустил мула, вместо того чтобы отвести его на живодерню. Он не пожалел своего единственного обола. Он не побоялся, что господин может обнаружить обман.

Человек на белом камне поднял руку, и воцарилась тишина.

– Граждане! – сказал он сдавленным голосом. – Боги явили нам чудо, которого не знал ни один из городов эллинов или варваров. Взгляните на этого мула. Спина его в ссадинах и болячках. Два года он таскал камни и доски, из которых вы строите Парфенон. Когда его отпустили, он пришел сюда сам. Клянусь собакой, он хочет воодушевить нас своим примером! В мире еще не было храма, подобного тому, что поднимается на вершине Акрополя. Мир еще не знал рельефа и статуй, которые высекают Фидий и его ученики. Как жизнерадостны эти творения, какой цветущей свежестью дышат они! Красоту этих статуй, белизну этих колонн не должна запятнать несправедливость! Неужели наше государство не в состоянии прокормить мула, состарившегося на постройке храма Афины Владычицы?

Раздался одобрительный рев толпы.

На белый камень поднялся другой оратор, человек лет сорока, с красивым властным лицом.

– Перикл! – закричали в толпе. – Тише! Будет говорить Перикл.

– Афиняне! – сказал Перикл. – Я не собираюсь произносить речь. Друг мой Сократ[39] сделал это за меня. Пусть глашатай объявит, что мул Гилиппа находится под защитой государства. Если это животное набредет на хлебное поле или запасы зерна, его запрещается гнать, пока оно не насытится, а гражданам надлежит внести в пританей[40] деньги, чтобы ему, подобно состарившемуся атлету, в дни праздников было обеспечено угощение. Раба же, спасшего мула, я выкупаю на собственные деньги и дарую ему свободу.

Всю жизнь, Сократ, ты мой спутник и собеседник. Я слышу всегда твой насмешливый голос: «Ну, кого ты еще прославляешь, Платон?» Как будто ты не знаешь, что в моих помыслах никому нет места, кроме тебя, учитель. И если я выводил в своих диалогах Горгия, Протагора и других мудрецов, то только для того, чтобы в споре с ними возвысить тебя. Из исписанных мною свитков смотрят на мир тысячи большелобых, курносых Сократов. И я никогда, учитель, не забывал твоих последних слов, произнесенных там, в темнице, перед стоящим на столе фиалом с цикутой[41]: «Не забудь, Платон, принести петуха Аскепию[42]». Так говорят те, кто после смертельного недуга возвращается к жизни.

Перикл. Римская копия греческого оригинала V в. до н. э.

Но где же город, где бы ты мог начать новую жизнь, народ, достойный твоего ума и сердца?

И я стал искать прибежища для тебя, пропуская в памяти один город за другим.

Афины? В юности Сократ сражался за этот город, еще не задумываясь, достоин ли он быть его родиной. Потом, в зрелом возрасте, он понял, что Афины тяжко больны, и искал средства их излечения. Он теребил и тревожил вас, афиняне, надеясь, что вы осознаете грозящую опасность и найдете путь к спасению. О нет! Он не торговал мудростью, как другие, не навязывал ее никому. Он просто взывал к вашему уму, к вашей совести. И чем вы его наградили, афиняне? Что поднесли ему в дар? Чашу с цикутой! А теперь вы гордитесь тем, что были земляками Сократа, и пьете мед из его уст!

Отвернувшись от Афин, я обратил взор к дальним странам. Есть в Гесперии благодатный остров Тринакрия[43]. Много там городов эллинских и варварских, и самый обширный из них – Сиракузы. «Почему бы не стать Сиракузам городом Сократа? – подумал я. – Там лишена власти своевольная чернь, погубившая Сократа, и правит лучший из правителей, Дионисий[44]». Он примет Сократа в число своих друзей, прислушается к его советам и станет еще мудрей.

Три года прожил я у Дионисия. У меня было все, что может желать человек, кроме разве свободы. Дионисий осыпал меня благодеяниями. Но страх висел надо мной как дамоклов меч. Как бы жил Сократ в стране, где вместо народа – государство, а взамен агоры – дворец. Где бы он отыскал собеседников? Среди тупых наемников, лукавых царедворцев, забитых рабов? Мог бы он льстить, лицемерить, изворачиваться? Нет!

Я вспомнил о Египте. Где древнее наука и богаче искусство? Где величественнее храмы и мудрее жрецы? Не Египет ли дать Сократу? Но, проплыв по Нилу от Саиса до Элефантины, я понял, что в этой стране Сократ был бы чужим. Мог бы он падать на колени перед крокодилом, оплакивать смерть кошки и подставлять спину под палки?

В храме богини, которую египтяне называют Нейт, а эллины Афиной, я услышал о древней стране справедливых царей. Но жрец не мог мне указать, где находилась эта страна. Тогда я поместил ее за Столпами Геракла и назвал Атлантидой[45]. В мыслях своих я воздвиг столицу атлантов, по правилам Пифагора, в виде совершенного круга. В самом его центре я поставил столп из небесного металла – для законов. Оставалось только найти законы, какие делают людей лучше. Мне доставили свитки и таблицы египтян, эллинов, иудеев, персов и даже далеких индийцев, которых называют мудрыми. Но я не смог отыскать в них ни одного закона, достойного страны Сократа. Тогда я обрушил на Атлантиду потоп и погрузил ее на дно. Так поступает Демиург со своими неудавшимися творениями, чтобы дать жизнь лучшим, а глупцы, неспособные понять его замысла, готовы опуститься на дно в поисках химеры.

Если нет страны, достойной Сократа, и никогда ее не было, может быть, ее можно создать? И я начертал план справедливого государства. Я поставил во главе его Сократа. Но Сократ смертен. Кто будет его преемником? Сыновья? Но ведь они могут унаследовать вздорный нрав Ксантиппы и ее низменную душу. Поймет ли Сократ? Ведь он отец! Тогда я оставил Сократу Ксантиппу и дал им детей, но увел из родительского дома младенцами. Я перемешал их с детьми воинов, ремесленников, земледельцев и дал им общее воспитание. Ни один отец не мог бы узнать своего чада, а Сократ выбрал бы лучшего и передал ему власть.

Я уверен, что это было бы справедливо, но мои ученики отвернулись от меня. Лучший из них, Аристотель, сказал: «Природа создает одних господами, а других – рабами. Ты же хочешь перемешать дурных и низких с лучшими и благородными. К тому же где это видано, чтобы государством правили мудрецы? Кто тогда будет заниматься науками и воспитанием? Должны править цари, а мудрецы быть их советниками. Ты мечтатель, Платон!»

Да, я мечтатель! И мне не остается ничего другого, как мечтать. Все же знают, что я искал страну для Сократа и не нашел ни одного справедливого царя, доброго тирана и благодарного народа. Их нет и теперь, я не нашел их в прошлом, а ты, Аристотель, мне советуешь не искать их и в будущем.

Сократ. Римская копия греческого оригинала 380 г. до н. э.

В чем же моя ошибка? Не потому ли я не могу отыскать страну для Сократа, что он совершенство, что он выше и лучше всех людей, кем правят корысть, голод, любовь. В каждом из нас есть частица Сократа, но мы предаем ее, повинуясь своей низменной плоти и страху за нее. И тогда я решил отделить все души от тел, оставить тела на земле, а души, освободив от постылого груза будней, поднять в недосягаемую высь. Так я создал воображаемую страну чистых, прекрасных, неисчерпаемых образов. В ней самый сладкий мед и самая соленая соль, самые верные весы и самые прямые линии. Это страна совершенств, и в ней, только в ней, место совершеннейшему из умов.

И когда я уже создал эту страну и тысячу раз описал ее, ко мне во сне явился Сократ. Он был бледен, как в тот день, когда мы с ним расстались навсегда. И в голосе его звучал гнев: «Чему я тебя учил, Платон? Ты забыл, что истина рождается в споре. Но с кем мне спорить в твоем тоскливейшем из миров? Ты забыл, что я человек и мне надо ошибаться, искать и не находить?»

Прости меня, Сократ. Я самый глупый из твоих учеников. Я не мог понять смысла твоих слов. Ты приказал принести петуха Асклепию, а не Осирису, не Дагону, не Яхве. Ты афинянин, Сократ. И нет Сократа вне Афин и Афин без Сократа. Так вернись же в свой город, где тебе дали цикуту.

Пифос защищал от дождя, но не от шума. Кто-то упорно колотил в его стенку, как в дверь. Год назад таким же образом разбили жилище Диогена, и буле афинян постановило выдать ему новый пифос. «Наверное, это те же щенки, что досаждали вчера», – подумал философ, проговорив:

– Во дворе злая собака![46]

Снаружи послышался оглушительный хохот. Диоген высунул в отверстие облысевшую голову и удивился: «Вчера их было меньше. И среди них появился еще и жрец».

– Ну что вы пристали ко мне! – проворчал старец. – Сходили бы в академию[47]. Там целая орава глубокомысленных выучеников Платона, знающих все на свете[48]. После кончины учителя они еще более поумнели.

– А ты слушал Платона, Диоген? Говорят, что он был красноречив, не уступал Демосфену?

– Пусторечив! – отозвался Диоген. – Наставлял мать природу[49], намеревался поставить над государством таких же пустобрехов, как сам. Как-то раз, встретив его в бане, я спросил: «Отыщется ли в твоем государстве местечко для меня?» – «Отыщется, – молвил он. – В доме для умалишенных».

– А что ответил ему ты?

– Я ему сказал: «До встречи, сосед».

Послышался смех.

– До этого разговора, – продолжил Диоген, – Платон обращался ко мне «собака». После же именовал «безумствующим Сократом». Так высоко меня не ставил никто[50].

В беседу вступил юнец.

– По моему наблюдению, большинство безумцев таковыми себя не считают. Но имеются и такие, что это осознают. К кому ты относишь себя, Диоген, к большинству или меньшинству?

– А я заметил, – сказал Диоген, – что ненормальные от нормальных отстоят всего на один палец: если человек будет вытягивать средний палец, его сочтут сумасшедшим, а если указательный, не сочтут.

– А Аристотеля ты слушал? – спросил тот же юнец.

– Нет. Но он слушал меня и после этого написал книгу о животных. Он пишет, что медведица рожает нечто вроде мохнатого чурбачка, а после вылизывания и обсасывания он превращается в медвежонка с лапками и ножками.

Раздался хохот. Когда он утих, юнец спросил:

– А что же ты понял из Аристотеля?

– Что он высосал свою мудрость из собственного пальца. У его учителя была по крайней мере голова.

– Это Аристотель привел к тебе царственного ученика? – спросил юноша со шлемом на голове.

– А кто это такой?

– Как, ты не знаешь завоевателя Азии?

– Ах да. Какой-то приходил. Я еще его попросил: «Не заслоняй солнце»[51].

– Я слышал, что ты, рожденный богами[52], отрицаешь существование богов, – проговорил жрец.

– О нет! Ведь о таких, как ты, я говорю «Обиженный богом!».

– Диоген! – послышался звонкий юношеский голос. – Есть ли у тебя ученики?

– Один за мной ходил. Я ему дал рыбу. Он носил ее до тех пор, пока она не протухла, и над ним стали смеяться так, как никогда не смеялись надо мной.

И вновь заговорил жрец.

– Ты хулишь богов, а обосновался в храме их матери[53].

– Мать за детей своих не отвечает. Да и она мало их шлепала в детстве сандалией. Городов понастроили. Обучили ремеслам и торговле. Поля истощили. Моря запоганили. Зверье распугали[54].

– А есть ли у тебя друзья, Диоген? – спросил юнец.

Диоген полез за пазуху и вытащил мышонка, забегавшего по ладони.

Александр Македонский перед Диогеном. Художник И.Ф. Тупылев. 1787 г.

– Вот он единственный хвостатый дружок. Живет уже несколько дней в моем доме. Единственное из существ, кормимое мною, а не кормящее меня. Отпрыск пробегавшей давным-давно мыши, которую я назвал своею наставницей. Глядя на нее, я понял, что можно обойтись без подстилки, не пугаться темноты, не искать никчемных наслаждений.

– Неужто у тебя не было наставников среди людей?

– Конечно, были. Вот иду я по лугу и вижу, что к реке бежит мальчишка, бросается в воду и пьет из горсти. Тогда я понял, что можно обойтись и без чашки, и ее расколотил[55].

После полудня Эпикуру стало совсем плохо, и он попросил, чтобы его вынесли в сад.

Боль немного приутихла, и Эпикур оглядел все пространство от дома до забора. «Когда я покупал это место, – подумал он, – все удивлялись, зачем тебе столько деревьев, столько кустов, Эпикур? Не хочешь ли ты забросить свои занятия и стать садоводом?» Действительно, с деревьев свисали сочные плоды. У забора, где было больше влаги, под листьями росло столько огурцов, что их приходилось раздавать соседям. А теперь едва наберешь пучок салата. Теперь это скорее агора, а садом ее называют по привычке. Как тех, кто собирается на Пниксе, чтобы подтвердить голосованием решение тирана, по привычке именуют экклесией. Но ведь я прожил не зря. Из жалких саженцев, которые я нашел в Ликее и Академии, выросла могучая поросль – мои ученики. Кажется, я могу быть спокоен. Мой сад не заглохнет, не зарастет чертополохом. Жаль, нет Метродора! Как это страшно, переживать учеников! Нет и Полиэна.

Оглянувшись, Эпикур поискал глазами Клеарха. Увидев движение, тот подбежал и, наклонившись, спросил умирающего:

– Что тебе принести, учитель?

– Церы, – простонал Эпикур. Боль усиливалась. – Впиши в мое завещание, пусть Амономарх и Тимократ, которым я завещал сад, позаботятся об Эпикуре, сыне Метродора, и о сыне Полиэна, пока они живут при Гермархе. Равным образом пусть они позаботятся о Ласфении, дочери Метродора, если она будет благонравна и послушна Гермарху, а когда придет в возраст, пусть выдадут ее, за кого укажет Гермарх меж товарищей своих по философии.

Послышались скрип калитки и детское щебетание. Эпикур понял, что Гермарх выполнил его поручение и принес жертву.

Бюст Эпикура. II в. н. э.

Подошел Гермарх с девочкой. Она продолжала щебетать.

– Хорошо, Гермарх, что ты привел Ласфению, – с трудом проговорил Эпикур. – Я о ней вспомнил. Прочтешь мои распоряжения.

– Дедушка, ты все лежишь, – проговорила Ласфения. – Тут скучно и жарко. А там тень и много цветов. Вот это я сорвала для тебя.

Эпикур с трудом дотянулся к цветку и, взяв его холодеющими пальцами, поднес к лицу. «Кажется, это ромашка, – подумал он. – А сколько было ромашек вокруг дома отца в Колофоне! На Гермарха можно положиться. Он не забудет приносить жертвы отцу, матери, братьям и Метродору».

– Ты не боишься, Эпикур? – донесся голос Гермарха как будто издалека.

– Ты же знаешь, что нет, Гермарх. – Губы едва шевелились. – Я сказал все, что хотел. Атомы обретают свободу.

Это были его последние слова.

Дверь медленно, как бы нехотя, отворилась, впустив на порог плотного невысокого человека лет сорока пяти. Лицо его было помято после сна, глаза округлы и красны, как у кролика.

– Что тебе надо? – спросил человек, зевая.

Надсмотрщик низко наклонил голову. Плеть заерзала у него в руке.

– Прости меня, Клеандр, – сказал он. – Я знал, что ты отдыхаешь. Я…

– Ну, выкладывай! Что там стряслось? Опять скала обрушилась? Скольких придавило?

– Нет, не скала. Тебя какой-то чудак спрашивает, – быстро проговорил надсмотрщик.

– Может быть, рабов привез? – поинтересовался Клеандр.

– Нет, он один приехал.

– На лошадях?

– На осле. Осел его ревет. А он с ним, как с человеком, разговаривает: «Успокойся, друг. Я сейчас с делами управлюсь, и домой двинемся».

– Почему же ты его сюда не привел, если у него ко мне дело есть?

– Говорит, на яму посмотреть надо. И я подумал: скажу хозяину, может, соглядатай какой. Погоди… Да вот он сам идет. Видишь, большеголовый?

– Да ведь это Архимед! – воскликнул Клеандр. – И что ему надо?

– Он из городского совета? – спросил надсмотрщик.

– Что ты! В совете ему делать нечего. Он и не богат. И голова у него дырявая.

– Дырявая?

– Однажды по главной улице нагишом пробежал, – сказал Клеандр, давясь от хохота. – Эврика! Эврика! – кричит. И что ты думаешь? Он клад нашел или отыскал способ разбогатеть? Какую-то задачу решил. Вот смеху-то было!

Человек, которого назвали Архимедом, остановился и снял войлочную шляпу. Его высокий лоб обрамляли густые седые волосы, а борода была еще черная. На широком лице выделялись большой нос и толстые губы. Глаза смотрели открыто. Все мысли отражались на лице, как в зеркале.

– Архимед! Тебя ли я вижу! – воскликнул Клеандр с деланым удивлением. – В такую жару пожаловал.

Архимед с криком «Эврика» бежит к царю. Гравюра Г. Маззучелли. 1737 г.

– Неважно, – сказал Архимед, движением руки останавливая Клеандра. – Пойдем к яме – я тебе все объясню.

Они встали на краю ямы. Так называли место разработки камня. Яма имела почти отвесные края. Только в одном месте наружу вела пологая дорога. Десятки полуобнаженных людей тянули канатами огромные квадры, подкладывая под них катки. Раздавались крики и ругань надсмотрщиков. Слышалось щелканье бичей.

– Этого я и ожидал, – быстро проговорил Архимед. – Чтобы поднять квадр наружу, его волокут по земле, преодолевая силу трения. Каждый квадр проделывает путь в два стадия. А не проще ли поднять его по воздуху? Ведь здесь не глубже тридцати локтей.

– Двадцать пять! – уточнил надсмотрщик.

– Подъемником, чертежи которого я принес, смогут управлять трое. Они поднимут за один день вдвое больше квадров, чем сотня этих несчастных, которых твои люди погоняют бичами.

– Трое? – протянул Клеандр. – А куда я дену остальных?

Архимед на мгновение задумался. Его высокий лоб прорезали морщины и сошлись у переносицы.

– Остальные будут обтачивать камни! Инструменты, которыми работают невольники, никуда не годны. Надо сделать точило в виде гончарного круга. И еще: камни надо не откалывать, а взрывать.

– Как ты сказал? Взрывать?

– Я вижу, тебе моя идея кажется нереальной… – проговорил Архимед. – Но ведь ты слышал о Ганнибале?

– Ганнибале? – еще больше удивился Клеандр. – Но при чем тут ломка камней?

– Я тебе напомню, почтенный, что во время его перехода через Альпы огромные камни преградили дорогу карфагенянам. И если бы у Ганнибала не было взрывчатой смеси – невежды называют ее уксусом, – римляне не пережили бы Канн. Мне известен состав этой смеси. С ее помощью ты сможешь облегчить труд работников.

– Облегчить труд?! – Клеандр выпучил глаза. – Ты предлагаешь мне облегчить труд рабов? Другое дело – свободные…

– У тебя работают и свободные?! – воскликнул Архимед.

– Видишь ли, – произнес Клеандр, стараясь придать своему лицу серьезное выражение. – Я вовсе не противник усовершенствований. Со своим умом и знаниями ты мог бы принести большую пользу нашим каменоломням. Изобрети машину, которая облегчит труд надсмотрщиков.

– Надсмотрщиков? – удивился Архимед, не заметив насмешки.

– Конечно, – невозмутимо продолжал Клеандр. – Эти несчастные целый день жарятся на солнце. У них нет ни мгновения отдыха. Целый день они машут плетью и чешут рабам хребет. Создай машину, которая бы порола ленивых рабов, и тогда выработка увеличится не в два, а в пять раз.

Архимед покраснел. Он понял, что над ним издеваются, и ему, казалось, стало стыдно за этого человека. Резко повернувшись, ученый зашагал к своему ослу.

– Куда же ты, Архимед? – кричал ему вдогонку Клеандр. – На этой машине ты смог бы разбогатеть. Ее приобретет каждый хозяин.

Но Архимед шел не оглядываясь. Подойдя к ослику, он поправил попону и сел боком. Ноги его в сандалиях с матерчатыми завязками почти задевали землю. Ослик медленно тронулся, уныло покачивая головой. Архимед положил руку на голову животного и обратился к нему:

– Мой четвероногий друг! Ты прослыл самым глупым среди зверей и высмеян баснописцами. Но, клянусь Гераклом, твой хозяин не умнее тебя, а может быть, не менее упрям. Помнишь нашу поездку в гавань? Тогда тебя напугал слон, спускавшийся с корабля по сходням. Конечно, это простительно. Ты никогда не видел боевого слона и, наверное, решил, что это какой-то уродливый осел непомерного роста. Каждый осел обо всем судит по себе.

Словно в ответ на эти слова ослик закрутил головой и засопел.

– Тогда я носился с машиной, которая приводит в движение весла, – продолжал Архимед. – Это было лучшее из моих изобретений. Но ему не суждено было осуществиться. Корабельщики высмеяли меня: «Куда мы денем гребцов? – спросили они. – Рыбам на корм?» А помнишь мельницу, где твои собратья, белые от мучной пыли, крутили жернов? На глазах у них были повязки, чтобы им казалось, будто они идут вперед, а не движутся по проклятому кругу. Тогда я еще подумал, что глаза людям застилает такая же пелена и они крутятся на одном месте, не видя ничего впереди. Моя механическая мельница была отвергнута. Меня приняли за сумасшедшего… Иди, Хрис, иди! Ты мой старый друг. Неудивительно, что всего умнее бываю я с тобой… Я продолжал надеяться, что мои машины найдут применение. И вот мы с тобой в Латомии. Разве не странно, что в нескольких стадиях от моего дома добывают камень так, как это делали тысячу лет назад? Я думал, что эти люди не читали моих книг о механике, что им неизвестны блок и рычаг и поэтому они работают по старинке. Оказалось, что они боятся всякой новизны. Но я не считаю, что бесцельно провел сегодняшний день. Я имел возможность поразмыслить и поговорить с тобой. Правда, я подозреваю, что ты не все понял из моих слов. Но благодаря твоему вниманию я сумел сформулировать свои мысли. А это не так мало.

Не будь Архимед так занят своими размышлениями, он бы, наверное, обратил внимание на царившее в городе необычное оживление. Люди стояли кучками, о чем-то возбужденно переговариваясь. К городским воротам прошли воины с копьями на плечах. Слышались ржание, топот, понукание. Рабы нагружали арбы господским добром. Встревоженно хлопали крыльями петухи. Лаяли собаки.

У дома Архимеда стояла толпа. Выделялись фиолетовые плащи членов буле. На многих были рабочие фартуки.

– Архимед! – послышались голоса. – Помоги, Архимед!

– Кому понадобилась моя помощь? – спросил Архимед, слезая с осла.

– Твоему отечеству! – ответил один из советников. – Разве тебе не известно, что на город движется римское войско? Ты один можешь спасти нас.

– У меня только две руки, – сказал Архимед. – И я стар для того, чтобы сражаться в строю.

– Нам не нужны твои руки! – воскликнул советник. – Нам нужен твой ум!

– Почему же вы не обратились ко мне раньше? Я бы посоветовал не принимать Ганнибала. Что нам, эллинам, до вражды римлян и карфагенян?

– Теперь уже поздно об этом говорить, – нетерпеливо прервал советник. – Мы должны сражаться или станем рабами. Ты предлагал машину для поднятия огромных глыб. Но такая машина сможет бросать камни на врагов. Тебе известен секрет взрывчатой смеси. Он заменит тысячи рук. Вот эти люди пришли, чтобы работать. Они сделают все, что ты скажешь.

– Вот видишь… – сказал Архимед, заводя осла в конюшню. – Отечество вспомнило о нас. Над нами уже никто не потешается. Если я создам машины, от которых раньше отказывались, они наградят нас венком. Если мы победим, нам поставят памятник. Мраморный Архимед будет величественно восседать на мраморном осле. Ты войдешь в историю, как до тебя вошел Буцефал – конь Александра, как прославилась волчица, вскормившая Ромула и Рема.

Римские легионы стояли под стенами Сиракуз. Высокие, сложенные из массивных каменных блоков, они ошеломляли каждого, кто видел их впервые.

Первый натиск не принес успеха. Огромное войско отхлынуло, отброшенное тучей стрел и дротиков. Под стенами, словно огромные насекомые, лежали изуродованные и обгорелые римские военные машины и осадные лестницы. Из уст в уста передавался слух, в который трудно было бы поверить, если б не сотни очевидцев. Когда одному из римских таранов удалось пробить в стене брешь, со стены спустилась огромная железная рука. Зацепив таран, как игрушку, чудовище подняло его и обрушило на головы римлян.

Слухи о чудовище, прирученном сиракузянами, были нелепы и опасны. Марцеллу пришлось построить легионы и объяснить, что фокус с тараном подстроил один наглый грек, который будет за это примерно наказан. Имени грека консул не назвал. Кроме того, желая успокоить воинов, он объявил им, что Сиракузы на днях будут взяты. О том, как это случится, Марцелл также не сказал. Но воины знали, что флот давно уже готовится для атаки на город с моря.

Деталь фрески Луиджи Париджи с изображением когтя Архимеда. 1599–1600 гг.

Ранним утром римский флот приблизился к Сиракузам. Марцелл знал, что стена, защищающая гавань, ниже той, которая была преградой со стороны суши. Поэтому он отобрал корабли с высокими бортами и поставил лучших стрелков на мачты, приказав им засыпать стрелами осажденных. Кроме того, он скрепил восемь судов балками и приказал кормчим подвести это сооружение прямо к стенам. На связанных таким образом судах поместили тараны и баллисты. Ничто не мешало им действовать, как на суше.

Корабли разделились на два клина. Один двинулся налево, чтобы ударить на стены Сиракуз со стороны островка Ортигия, другой клин нацелился на малую гавань в той части города, которая называлась Акрадиной. Марцелл видел со стороны моря эту часть города. Храмы сверкали мрамором. Краснела черепица особняков. Марцелл вспомнил, что его дом в Риме крыт дранкой, как у многих других.

Стены Сиракуз приближались. Уже видны их каменные блоки. Город спал, не ожидая нападения с моря.

Консул взмахнул флажком. Один из кораблей рванул вперед, другие стали разворачиваться в цепь, прикрывая справа и слева восемь связанных кораблей. Стены по-прежнему были пусты. Корабль подошел к ним почти вплотную. Но что это? Из-за стены поднялась огромная железная рука, оканчивающаяся крюком наподобие клюва. Внезапно она упала на палубу и, зацепив люк, стала тащить корабль вверх. Еще несколько мгновений – и корабль начал бешено раскачиваться в воздухе. Замелькали человеческие фигурки. Одни падали в воду, другие перелетали за стены и исчезали в, казалось бы, безлюдном городе.

Вдруг огромный камень, весом, наверное, в десять талантов, обрушился на неповоротливую восьмерку кораблей. И тотчас на стенах появились люди, сотни людей. Они наблюдали за тем, как из невидимой со стороны моря машины вылетают огромные глыбы. Восьмерка трирем стала отличной мишенью. Ни один снаряд не миновал ее.

Марцелл отступил, бросив на произвол судьбы соединенные триремы. Все стихло. А потом послышался громкий крик. Это не были обычные для греков победные возгласы. Кто-то управлял огромным хором.

– Ар-хи-мед! – кричали жители Сиракуз.

– Ар-хи-мед!

Это слово било по отступающим, как удары молота.

– Ар-хи-мед!

За стеной гремели раскаты смеха. Так хохочут здоровые и крепкие люди – от соленого ли словца или от милетской истории, рассказанной заезжим балагуром. Так смеются рыбаки на Капрее, моряки в Путеолах, пастухи в Пренесте – люди, умеющие ценить веселье.

Стоявший за дверями человек недоумевал. У него было вытянутое личико с округлившимися глазками. Он поматывал головкой, словно бы старался отогнать мысль, навязчивую, как овод: «Да сюда ли я попал? Разве Сократ смеялся, когда ему подносили цикуту? Хохотал ли Катон, падая на меч?»

Человечек нажал на створку двери и проскользнул в таблин[56]. Хохот прекратился мгновенно. Старец повернул голову. Мученические складки на лбу, горестный изгиб губ. Неужели рокочущие звуки исходили из этих уст? Но ведь в таблине нет никого другого.

– Чему обязан? – спросил мудрец, приподнимаясь на ложе.

– Меня зовут Оригеном, – пробормотал человечек. – Титом Оригеном. Случайно прохожу… мимо.

– Случайно! Ха! Ха! Расскажи другому!

– Мне показалось странным. Смеяться в такое время. Может быть, нужна моя помощь?

– Что же ты предлагаешь – веревку или нож?

– Нет, я медик! Клянусь Геркулесом, медик, – залепетал человечек.

– Тогда поклялись Асклепием!

– Клянусь Асклепием! – повторил он покорно.

– Допустим! – согласился философ. – И что же? Тебя одолело любопытство? Ты полагал, что в этих случаях визжат, как свиньи, бьются головою о стену? Или ты вычитал: «Беспричинный смех – признак безумия». Врут твои Гиппократы[57]. Я, Луций Анней Сенека, умираю в здравом уме. А что касается смеха, то я могу тебе кое-что рассказать, если у тебя есть время.

– Да, да! – закивал человечек. – Я не тороплюсь…

– Так вот! Много лет назад я оказался на Корсике. Как тебе известно, туда не попадают по доброй воле[58]. Корсика лечит от опасных мыслей, как Байи от болезней ног. А если мысли остаются на острове вместе с головами, палатинским медикам еще лучше. Молодость неосторожна на язык. Я попал в ту дыру вместе с тремя друзьями. Болота, зараженные миазмами, комары, суровые и дикие нравы. Медленная смерть. Я был и впрямь любопытен и нетерпелив. Ходил по гиблым местам, заселенным некогда тирренами и граиками[59], разглядывал могилы и руины башен, в которых они родились. И вдруг вижу между камнями пучок травы необычной формы. Сорвал пару былинок, растер машинально между пальцами и к губам поднес. И что же? Мир предстал передо мною в ином свете, и я захохотал. Почему-то вспомнилось, как Калигула[60] в сенат жеребца ввел. Хохочу еще громче. Вокруг никого. Только скалы эхом отзываются: «Ха! Ха! Ха!»

Сенека остановился словно бы для того, чтобы набрать в грудь воздуху, и продолжал другим тоном:

– Смех меня и спас. Ведь он целителен не только для людей, но и для государства, если оно не безнадежно больно. Афины в годы войны с пелопоннесцами были спасены Аристофаном[61]. Никто не мешал ему смеяться над тем, что заслуживает осуждения. Вместе с Аристофаном в театре под акрополем хохотал, на радость богам, демос. А я смеялся в одиночку. Кашлять перестал, словно смех прочистил не только душу, но и легкие. Медик был один на всю Корсику. Мы его Хароном[62] прозвали, потому что он никого не лечил, а только на тот свет провожал. Вот он и подходит ко мне: «Как, мол, здоровье?» – «Лучше, чем у Геркулеса». – «А чем лечишься?» Я ему про травку рассказал, о том, что ее из Сардинии южным ветром занесло. Он глаза вылупил. Решил, что я рехнулся. Друзей похоронил. А меня вскоре помиловали, ввели в сенат. Агриппина[63] пригласила во дворец, чтобы я сына ее воспитывал.

– А лечиться ты продолжал? – поинтересовался Ориген.

– О да! – воскликнул Сенека. – И я уже обходился без травки. Смех вошел в привычку. Там, где другие скулили, стонали и плакали, наполняя своими жалобами письма и сочинения, я хохотал над не знающей границ лестью сенаторов, над чванством выскочек-вольноотпущенников и, конечно же, над собственной слабостью. Я ведь был не лучше других.

По губам Оригена скользнула вежливая улыбка.

– Вот видишь! – спохватился Сенека. – Тебе наскучил мой монолог. Так и мне надоел смех в одиночку. Я возмечтал о славе Аристофана. На мое счастье, Клавдий не без помощи своей супруги ушел в лучший из миров. А над ушедшими смеяться пока еще можно. Так я написал «Отыквление». Ты помнишь эту сатиру о Клавдии, явившемся на небо в качестве новоявленного бога?

– Еще бы! Весь Рим покатывался от хохота, – вставил Ориген. – Здорово его оттуда турнули. И вместо короны тыкву на голову напялили.

– Но смешнее всего было то, что одновременно с «Отыквлением» мне нужно было составить похвальную речь Клавдию для моего воспитанника. Ведь Нерон стал императором, а я его советником. И позднее, на протяжении целых пяти лет, я продолжал составлять для Нерона речи. А он бессовестно говорил моими словами в сенате, в судах, на открытиях Игр. В Риме это понимали и все, что он болтал, стали также приписывать мне. Даже в глазах друзей я стал обрастать чешуей, как некое чудовище из греческого мифа. На меня уже показывали пальцами. Все были уверены, что я пристрастил Нерона к театру и научил его декламировать. Тем более что ему нравилось выступать в пьесах моего сочинения.

– Да! Да! Я сам видел твою трагедию «Геркулес в безумии» с императором в главной роли. Кажется, публика осталась безразличной, но ты аплодировал.

– Зато публика ликовала, когда он превращал в театр Форум, обещая подвести море к Капитолию и омыть калиги легионов в теплом Индийском океане. А в это время наших легионеров на Кавказе проводили под ярмом и едва не была потеряна Сирия. С каким воодушевлением слушал его народ, веря всему, что он набалтывал. Я уверен, если провести опрос, по крайней мере четверть римлян отдали бы за него голоса.

Сенека вытер со лба пот и, пройдя несколько шагов, прислонился к стене.

– Он возненавидел Агриппину, хотя, накормив Клавдия белыми грибками, она открыла сыну дорогу к власти. Он решил избавиться от матери. Любой другой негодяй на его месте попросту подсыпал бы яду или подослал убийцу. Но ведь это Нерон! У него все как в театре, где боги не просто ходят по сцене, а спускаются на канате. Бог из машины! Нерон задумал сделать над спальней Агриппины падающий потолок. Дернешь за веревку, и он рушится. Придавить, как мышь! Эффектно!

Ориген разразился хохотом.

Дождавшись, когда он успокоится, Сенека продолжал:

– Да! Да! Это смешно, но и страшно, как и все, что он делает. Как-то ночью Агриппине захотелось пройтись. А может быть, ее кто-нибудь предупредил. Потолок обрушился, но она осталась жива. И этот жалкий актеришка устроил торжественное жертвоприношение богам, спасшим любимую родительницу. А сам в это время готовил ей другую эффектную кончину. На воду был спущен корабль такого же свойства, как потолок. Приглашения сопровождать Агриппину он разносил сам. Я наблюдал за ним, не зная о его планах, но чувствуя по выражению лица и подслеповатым, покрытым поволокой глазкам, что готовится что-то недоброе. Нерон был уже во власти извращенного воображения. Он представлял себе приглашенных барахтающимися в воде и взывающими о помощи.

– И тебя он тоже пригласил? – спросил Ориген.

Луций Анней Сенека (двойная герма Сенеки и Сократа). III в. н. э.

– Нет! Меня эта честь миновала. Я был еще ему нужен. Хитроумное устройство, как тебе известно, на этот раз не подвело. Корабль рассыпался, и все приглашенные утонули. Все, кроме матери. Она выплыла на берег с помощью вольноотпущенника. Мы с Нероном обсуждали какое-то не терпящее отлагательств дело, когда спаситель вбежал в таблин, мокрый, разгоряченный и радостный. Несчастный рассчитывал на награду. «Твоя мать спасена, – кричал он. – Случилось чудо!» Посмотрел бы ты, как менялось выражение лица у Нерона. Тогда я подумал, что он впрямь не лишен актерских способностей. Сначала растерянность, потом злоба, затем властная сила – таким он изображен на монетах. Он сорвал со стены кинжал в дорогой оправе, подаренный ему Агриппиной, и бросил его под ноги вольноотпущенника. «Стража! – завопил он. – Арестуйте злоумышленника! Он хотел меня убить!» Остальное тебе известно. Мать была убита в тот же день. И никто не возмутился. А я должен был произнести речь, оправдывающую убийство. И я это сделал. С тех пор убийство Агриппины также приписывают моим интригам.

Ориген всхлипывал. Слезы текли по его личику. Он их не вытирал.

– Странный ты человек. Говоришь о смешном, плачешь. Послушай, что было дальше. Я больше не мог оставаться во дворце. Нерон принял отставку. «Я не держу тебя, мой Луций», – сказал он. У него было такое же выражение лица, как в то время, когда он беседовал со спутниками своей матери. Уже тогда я понимал, что меня ожидает. Когда корабль ведет такой кормчий, лучше не быть на борту.

Мысль бросить обезумевшего кормчего за борт не казалась мне неразумной, – продолжал Сенека. – Но я ее не высказывал. В своих сочинениях я призывал к терпимости и милосердию. Пизон и Лукан[64] сами поняли, как надо действовать. Да, они мои друзья. Я горжусь этим. Еще ближе мне Петроний[65], хотя он мне и не друг. Его «Сатирикон» будет разить и через тысячу лет. Свело нас нешуточное дело. Но пьеса не удалась. Мы не сумели войти в роли и вынуждены сойти со сцены. Спектакль досмотрят другие.

Сенека подошел к Оригену и положил ладони ему на плечи.

– Теперь я хочу знать правду: ты врач?!

– Да, я медик.

– Пришел ко мне сам?

– Нет, но…

– Можешь не продолжать. Нерон любопытствует, какой я избрал способ смерти. Он хочет знать, не струсил ли тот, кто всю жизнь учил: «Смерть – это благо». Передай ему, что Сенека умер от смеха, что Сенеки уже нет. Но ведь смех остался. Он будет длиться века.

Каменная плита отодвинулась со скрежетом, и сноп солнечных лучей ворвался в подземелье, высветив шероховатые каменные стены, растрепанную соломенную подстилку и неподвижно распростертую на ней человеческую фигуру.

– Встань, Ипувер, – послышался властный окрик.

Человек послушно поднялся. Сверху спутанные космы грязно-серых волос казались шапкой из верблюжьей шерсти.

– Взгляни на меня!

Человек вскинул голову. Узкое лицо с высоким, изрезанным морщинами лбом. Широко раскрытые пустые глаза.

– Назови меня, Ипувер!

– Ведающий слова бога, прославляющий его имя, не знающий лжи, учащий справедливости, – скороговоркой произнес узник.

– Как ты здесь оказался?

– Не помню! – раздалось после долгой паузы.

– Что ты делал в Доме памяти?

– Не знаю!

– К тебе являлась Маат, дочь Ра? Она водила твоею рукой?

– Нет! Нет! Нет! – закричал узник.

Эхо прогудело и замерло под сводами храма.

– Тогда выходи!

Человек неуверенно ощупал босой ступней спущенную вниз лестницу. Кажется, он не понимал, что это такое, и не радовался свободе и свету.

И вот он уже стоит на краю ямы, заливаемый и обжигаемый лучами. Делает несколько шагов. Скользит взглядом по огромным колоннам, покрытым раскрашенными фигурами. Протягивает руку, обводя пальцами выпуклые изображения, как слепой.

– Иди прочь, Ипувер! – слышится тот же властный голос. – Пусть твои ноги забудут дорогу к Дому бога, как забыла твоя голова причиненное ему зло.

Человек обернулся и побежал, если только это можно назвать бегом. Он старался поднять ноги как можно выше, но они не слушались. Словно к ним были привязаны невидимые каменные ядра, тянувшие к земле.

Ипувер очнулся от прикосновения чьей-то руки. Но это была не рука, а стебель растения, колеблемый ветром. Схватившись за него, он долго думал, что это за растение, но вспомнить не мог.

– Эй! – раздался сдавленный, незнакомый ему голос.

Ипувер повернул голову. Шагах в десяти от берега был человек. Он лежал на животе. Ноги же его были на деревянном возвышении. Даже издали было видно, что ступни опухли и посинели.

– Что с твоими ногами? – спросил Ипувер, подходя ближе.

– Ха! Ха! Да ты с неба, что ли, свалился?

Смех незнакомца напоминал клокотание воды в котле под огнем.

– Нет! – отвечал Ипувер с такой серьезностью, словно ему нужно было убеждать в ином. – Я оттуда…

Он ткнул рукой в сторону храма.

– У меня что-то с головой, – пояснил он. – Ничего не могу вспомнить и понять.

– И ты не видел, как садятся на спину, загибают ноги и бьют, бьют? С тобой этого не делали?

– Нет! Да! – невпопад ответил Ипувер. – Что-то вспоминаю. Папирусный свиток. И запись: «Тридцать ударов». И снизу приписка Знающего слова бога: «Тридцать ударов. На третьем году правления Сенусерта».

– Объявили тридцать! – выдавил из себя лежащий. – Но стражник прибавил от себя еще пять. Ведь я ему ничего не обещал. На поле у меня ничего не выросло. За воду я не смог заплатить. А наш добрый бог теперь Аменемхет. Уже восемь лет, как Сенусерт уподобился Осирису.

– Восемь лет! Восемь лет! – испуганно шептал Ипувер. – Я думал, что это было вчера.

– Значит, тебя били по голове! – заключил наказанный.

– Восемь лет в камне! – шептал Ипувер, раскачиваясь. – Гладкие стены. Каменная гробница. Камень съел память.

– Теперь я понял, – вставил лежащий. – Ты похититель сокровищ. Это о тебе поется в песне: «То, что скрывалось в пирамиде, стоит теперь пустым».

– Откуда это?! – воскликнул Ипувер. В голосе его появились какие-то мучительные нотки. – Я припоминаю эти слова. Как они к тебе попали?

– Откуда? – протянул лежащий. – Их все поют, а я их услышал от гончара в моей деревне на краю пустыни. Отыщи его хижину. Он весь день крутит свое колесо и поет. Да куда же ты бежишь? Что с тобой? Конечно же, тебя били по голове.

Последних слов Ипувер не расслышал. Он бежал на этот раз по-настоящему. Земля, на которой он спал, дыхание Хапи[66] вернули ему силы.

Быстро вращался гончарный круг, и под его монотонное жужжание из серого, бесформенного комка глины рождался красавец кувшин. Помогая ему принять совершенную форму, гончар затянул полюбившуюся песню:

Сквозь шорохи круга, хлопки ладонью и звуки песни пробилось чье-то порывистое дыхание. Гончар оглянулся и остановил колесо. Перед ним стоял изможденный человек с горящими глазами и тянул к нему руки:

– Дальше! Дальше! – умолял он. – Продолжай…

– Кто ты? – спросил гончар. – У меня заказывают кувшины, а не песню. Я пою, когда мне хочется.

– Я Ипувер, утративший память, – отрывисто отвечал странный посетитель. – Восемь лет я провел в каменной яме у Дома бога, пока Знающий слова бога не сказал мне вчера: «Иди!» Но на что человеку жизнь без памяти? Он как мотылек, живущий одну ночь, как рыба из сети, выброшенная на берег. У реки побитый палками дал мне нить, и она привела к тебе, знающему песню. Скажи мне, откуда она у тебя?

Гончар развел руками.

Речение Ипувера. Папирус эпохи Среднего царства. Между 2040 и 1640 гг. до н. э.

– Ты хочешь знать, откуда песня? А тебе известно, откуда течет Нил? Откуда дуют ветры? Лучше спроси меня, где яма с глиной, где заводь, куда я хожу с кожаным ведром. Вот мои руки. Я ими леплю кувшины. А слова и звуки шелестят в воздухе. И я их беру, потому что с ними легко. И я не могу показать на кого-нибудь пальцем и сказать: «Это тот, кто вылепил песню».

Гончар отвернулся и сердито толкнул колесо. Кувшин заплясал, как эфиопская танцовщица перед Домом бога в день Озириса. Приглаживая края сосуда, мастер запел:

– Вот оно! Вот! – закричал Ипувер с таким торжеством, будто встретил единственного друга, считавшегося мертвым.

Его память внезапно раскрылась, как цветок лотоса при первых лучах Ра. Он вспомнил, как это все случилось. По приказу Знающего слова бога Ипувер разбирал скопившиеся в Доме памяти долговые расписки, распоряжения, донесения писцов о недоимках и наказаниях. И душа его переполнилась страданиями. И он представил себе, что все эти жнецы, рыбаки, каменотесы и прачечники, работающие на Дом бога и на царский дворец, изгнав из сердец страх, стеклись отовсюду и, взяв то, что произведено их руками, добились справедливости. Они прогнали стражников, выломали двери амбаров и кладовых, растащив все их содержимое, облекли свои голые и грязные тела в одеяния из тонкого полотна, ворвались к царю и перевернули его трон, вытащили из усыпальниц мумии и разбросали их сокровища.

И потом он вспомнил, как его пальцы схватили тростник и он заскрипел по папирусу, заполняя его скорописью. Ему показалось, что за спиной появилась величественная женщина с пером в волосах, сама богиня истины, справедливости и закона, и, схватив его уставшую от напряжения руку, стала ею водить. Исписанный папирус занял весь стол. И тогда Маат исчезла, и появился один из младших жрецов и склонился над свитком. Лица читавшего Ипувер не запомнил, но произнесенная им фраза до сих пор звучит в ушах:

– У тебя, Ипувер, светлая голова!

Это было последнее, что он услышал в тот день. Ибо, вылив из себя все, чем его наполнила Маат, он погрузился в сон, подобный смерти.

Он очнулся от голоса Знающего слова бога утром следующего дня, если только он не был в беспамятстве более ночи.

– Я прочел написанное тобой! – проговорил Знающий слова бога, отчеканивая каждое слово. – Я выдвинул тебя, червя, ввел в Дом памяти, доверил письмена, сокрытые для непосвященных. Тебе было приказано отыскать путь к умножению имуществ, а не призывать к бунту. Откуда ты взял эти мерзкие и лживые слова?

– Это Маат, – отвечал Ипувер, глядя старшему жрецу в глаза. – Это она раскрыла папирус и водила по нему моей рукой. Раньше я не знал этих слов.

– Ты лжешь, Ипувер! – с яростью выкрикнул Знающий слова бога. – Это не Маат, соблюдающая неизменность вещей, а принесенный злым ветром пустыни дух мятежа. Это он вдунул в тебя слова «Земля перевернулась, подобно гончарному кругу». Знай, этого не будет никогда. Богатый сохранит свою власть и богатство, а бедный будет ему прислуживать и терпеть боль. Поэтому я приказал разорвать свиток с мерзкими словами, отнести его в пустыню, чтобы ветер унес твои злые слова к нашим врагам-кочевникам. Сам же ты будешь скрыт от всех, пока тебя не забудут, пока твоя память не очистится от зла.

Древнеегипетский писец эпохи Среднего царства

Потом было подземелье. Ночь без просвета длиною в восемь лет. Кто же тогда пустил по земле его слова? Тот, кто сказал: «У тебя светлая голова, Ипувер»? Или тот, кому было поручено отнести свиток в пустыню? Свиток уничтожен, но слова, угодные Маат, не улетели прочь. Ветер не разметал их, не унес к кочевникам. Они живут в стране Великого Хапи и передаются из уст в уста. Ипувер теперь помнил все, что он тогда написал, и всю свою жизнь с того дня, как отец отвел его в Дом бога, чтобы он мог постигнуть все премудрости, какие оберегают от непосвященных. И как он гордился, когда ему обрили голову и дали льняные одежды. С какой радостью он узнавал тайны богов и бытия, пока его не посетила сама Маат.

Ипувер запустил ладонь в свои волосы и расправил грудь. Будто только теперь он вырвался из бездонного колодца с гладкими каменными стенами и оказался в саду с переплетением камней, путаницей трав, разноголосицей птиц, в гуще самой жизни.

Гончар, остановив круг, с удивлением смотрел на незнакомца. Он весь как-то выпрямился. Лоб очистился от морщин. Лицо просветлело. В глазах заиграли отблески той мятежной песни.

– Слушай меня, гончар, – сказал незнакомец, протягивая ладонь. – Я знаю, как отрывают от печени комок, как его замешивают на крови, как лепят из него песню, не прилагая рук, как ее обжигают на огне вечности. Запомни, что я тебе скажу. Это будет речение об Ипувере, нашедшем память.

Аристарх вошел во двор и остановился. Сидонянин, опираясь на палку, улыбаясь, шел ему навстречу.

– Видишь, мой спаситель, я на ногах, пока на трех. Конечно, одна из них ноет, и вряд ли я смогу выходить в море. Но разве я не найду в Сидоне другого занятия?

– Конечно, найдешь, – сказал Аристарх. – Главное, что ты жив и должен всю оставшуюся жизнь за это благодарить богов. Ведь уцелел ты один.

– И не только своих, но и твоих. Ведь в ту ночь меня мог подобрать не ты, а кто-нибудь другой, который позарился бы на мою одежду, приколол бы меня, а труп столкнул в море. Или еще хуже – оставил бы мне жизнь, но продал в рабство. И не только это. Столько времени ты находился со мною, и уже теперь я понимаю твою речь и могу изъясняться сам. Вернувшись в Сидон, я смогу быть толмачом при царе, и, если кто-либо из милетян окажется у нас, он поймет, что сидоняне, которых вы называете коварными, умеют быть и благодарными.

– Я вижу, ты сегодня в духе, – сказал Аристарх. – Чувствуешь себя родившимся заново. Поэтому я могу тебя вывести и за пределы моего дома. Сегодня к басилею приведут Гомера. Он будет петь о плаваниях по тем морям, где вам, сидонянам, известен каждый мыс, каждый подводный камень.

– А кто этот Гомер? Корабельщик?

Аристарх улыбнулся. В первый месяц знакомства с сидонянином его раздражало каждое суждение этого человека, которому он спас жизнь. Теперь же он начал понимать, что нельзя злиться на тех, у кого другие представления о жизни, чем у него. Сидоняне – люди практичные, и поэтому Иттобаал поверит с трудом, что о странствиях по морям может петь человек, не только не бывавший в море, но и не видевший его никогда.

– Нет, он певец. Песни его кормят и поят. Разве у вас в Сидоне нет таких певцов?

– Есть, – ответил Иттобаал. – Я сам в детстве их слышал. Но ни один из них не пел о плаваниях, а только о богах и героях, о муже исполинском Даниилу, о войнах, которые они вели.

– И наш Гомер раньше пел о войнах из-за города, развалины которого и теперь можно увидеть в пяти днях плавания к северу от Милета. Это Троя. Ты о ней, конечно, слышал?

– Нет. Но, наверное, о ней говорится в наших летописях. Я же, хоть и мог их прочесть, не имел для этого времени.

– А у нас летописей нет, и песни Гомера их заменяют. Да и писать мы, как тебе известно, еще не научились. Впрочем, я слышал, что в те времена, когда стояла Троя, наши предки пользовались каким-то письмом, но я не знаю каким. Так вот, Гомер, ранее певший о войнах, решил петь о плаваниях по морям. И мне самому интересно, как у него это получается. Если же сможешь дойти до дома басилея и захочешь это сделать, услышишь и ты.

– Конечно же, смогу. И мне это очень интересно. Но как басилей отнесется к тому, что ты приведешь чужестранца?

– Он как раз и просил привести тебя – ему интересно познакомиться с человеком, своими глазами видевшим земли, о которых поют аэды.

Едва Иттобаал и Аристарх прошли квартал, как нога сидонца дала о себе знать. Пришлось замедлить шаг, и к началу чтения они опоздали.

Из-за открытых дверей разносился мерный торжественный гекзаметр.

Иттобаал оглянулся, ища глазами стражников, но Аристарх, не останавливаясь, подтолкнул его ко входу.

С удивлением рассматривал Иттобаал жилище того, кого Аристарх назвал басилеем. Какой же это царь, если дом его никто не охраняет, да и сам-то дом ненамного просторнее, чем у Аристарха, и так же, как у Аристарха, посреди мегарона очаг, а гости развалились на скамьях, окружающих огромный стол, с такой непринужденностью, словно их пригласил сосед, а не царь. Впрочем, Иттобаал тут же вспомнил, что, судя по старинным песням о Даниилу, муже исполинском, и у сидонян в древности к царю мог войти любой, даже не показав страже, что при нем нет оружия, и пиры, пожалуй, мало чем отличались своей обстановкой.

У пылающего очага сидел певец. Его седые волосы резко выделялись на фоне почерневшего от копоти деревянного столба. Неподвижные глаза были устремлены куда-то вдаль, песня лилась, укачивая, словно волны морского прибоя.

Первым в потоке слов он уловил знакомое «тáласса» – море. Скоро он стал различать и другие слова. Привыкнув к ритму речи, он начал понимать и целые фразы, и вот уже он охвачен миром моря, разворачиваемым поэтом, подобно свитку.

– Как великолепно и точно сказано, – прошептал сидонец на ухо Аристарху. – Словно о моем корабле, когда Баал, владыка неба, скачущий по облакам, не хуже вашего Зевса Громовержца метнул в него свою палицу…

Аристарх не ответил. Он, словно завороженный божественными звуками, не отрывал глаз от иссеченного морщинами лица аэда.

«Как же удивительно передана борьба человека с морской стихией! – думал Иттобаал. – Хотя они и не знают грамоты, их певец не уступает нашим. А море… То ласковое, с поднимающейся из него лазурнокудрой головой их бога, то покрытое тяжкими, гороогромными волнами… И всегда многошумное… Сколько лет бороздил я его просторы, а ведь не смог же сказать так хорошо! Или о потерявшем управление судне…»

Иттобаал закрыл глаза и повторил на родном языке понравившиеся строки, неожиданно для себя самого сохранив их ритм:

Но вот певец перешел к той части своего неспешного повествования, где герой приближается к берегу покрытого зеленью острова.

«Интересно, где он его высадит?» – с волнением подумал Иттобаал. В памяти его встали знакомые бухты, куда столько лет заходил его «Мелькарт» за продовольствием и водой, где можно было выгодно обменять товар, а то и обзавестись захваченными пленниками.

Гомер. Римская копия греческого оригинала III в. до н. э.

«Не увидеть мне уже больше этих берегов… – защемило сердце. – Хоть услышу о них, перед тем как расстаться навсегда…»

Иттобаал напряженно вслушивался в мерные звуки стиха: «Какая-то Фринакия… Судя по тучным быкам и баранам, наверное, это остров нашей Астарты, ниспосылающей любовь… Интересно, как он обрисует огнедышащую гору, которую местные жители называют Этной?

Нет! Здесь что-то не так! Где хоть один из знакомых берегов, который не обойти мореходу в западных морях? – с нарастающим раздражением думал Иттобаал. – Можно, в конце концов, не попасть в храм владычицы Астарты, но как не заметить покрытой снегом вершины, изрыгающей столб дыма и огня?! Это уж слишком! Словно не только певец, но и его Одиссей был слеп! Хоть бы одну бухту описал правильно! Какие же это странствия в западные моря, если не где-нибудь за столпами Мелькарта или на подземных полях Муту обитают бесконечные чудовища и великаны?! Словно не предки этого Одиссея были нашими соперниками на морях? Да любой новичок, впервые взошедший на палубу, растолкует его Одиссею, как ему плыть, чтобы добраться до своей Итаки!»

Певец закончил. И едва он отстранил от себя кифару, как мегарон заполнился восторженным гулом. Но старец, двигаясь за своим поводырем к выходу, кажется, ничего не замечал. Более двух часов пения, пролетевших для слушателей незаметно, явно утомили его, и он поспешил покинуть дом басилея, даже не притронувшись к поставленному перед ним кубку вина.

Гости, шумно обменивавшиеся впечатлениями об услышанном, умолкли, когда поднялся басилей.

– Среди нас находится человек, – торжественно произнес он, взглянув на Иттобаала, – который побывал во всех местах, о которых пел нам любимец богов Гомер. Что скажет он?

Низко поклонившись басилею, Иттобаал проговорил:

– Я вижу, как все взволнованы пением и величественным обликом самого певца. Но я торговец, и, наверное, спрашивая мое мнение, ты и твои гости интересуетесь, насколько соответствует то, о чем пропел Гомер, местам, где проходило плавание вашего героя? Ведь вы оттуда получаете серебро, янтарь и другие товары.

Присутствующие дружно закивали, и, ободренный их вниманием, Иттобаал продолжал:

– Наверное, вы хотели бы отправить туда свои корабли? Будь на моем месте любой другой сидонянин из тех, что прибывают сюда с товарами и не намерены задерживаться, он бы сказал, что чистая правда все, о чем здесь пелось, – что действительно чудовища западных морей заглатывают корабли, а женщины с птичьими телами заманивают сладкогласным пением мореходов. Ведь это удержало бы вас от плаваний и не грозило бы нашим доходам. Мой же корабль разбился, да и если бы он был цел и невредим, я настолько обязан вам, как отечеству моего спасителя, что не могу поддерживать обман, сколь бы красив он ни был. И вот говорю я вам: ничего из услышанного вами в этих морях нет.

Наступила тишина. Конечно, басилей и его гости удивлены откровенностью и благородством Иттобаала и не могут опомниться от радости, что сейчас услышат от него то, чего не мог знать Гомер.

Иттобаал окинул взглядом мегарон и вдруг по нахмуренным лицам понял, что ошибся.

– Ты, чужеземец, назвал нашего Гомера лжецом, – начал муж, сидевший по правую руку от басилея. – Его нет, чтобы тебе ответить. Да если бы он и присутствовал, вряд ли бы захотел опровергать купчишку. Скажу тебе от имени всех, кто здесь сидит. Мы верим Гомеру, а не тебе. Твой корабль разбился. Но ты хочешь, чтобы и наши корабли поразбивались о скалы сирен, чтобы их всосала Харибда, забросали камнями циклопы. Гомер ушел, но из нашей памяти не выветрились его слова о сидонянах как лживых мужах, готовых на любую хитрость, на любой обман. Не будь ты гостем всеми нами уважаемого Аристарха, я бы сломал тебе и вторую ногу, чтобы ты на всю жизнь запомнил, как хулить великого Гомера.

При полном молчании Аристарх и Иттобаал покинули мегарон.

– Что я наделал! Что я наделал, – причитал Аристарх, хватаясь за голову. – Я же мог предвидеть, что басилей поинтересуется твоим мнением, и должен был предупредить тебя, что можно и чего нельзя говорить о том, кого считают чуть ли не живым богом. Но разве ты, прожив со мной столько времени, что успел изучить наш язык, не понял, что имеешь дело с людьми, в которых еще бурлит кровь воинов, осаждавших, как я тебе уже говорил, Трою. И если они верят тому, что Гомер пел о Трое, почему же будут сомневаться в существовании сирен, Сциллы и Харибды, лотофагов или циклопов? Да и Гомер поет не для корабельщиков, не для купцов – он поет для тех, кому все равно, есть ли на свете сирены или нет. Он передает чувства людей, гонимых судьбой. А ведь и ты, Иттобаал, также принадлежишь к ним.

Гелиос, пройдя половину своего дневного пути, склонялся к скалам Киферона, но Пникс еще чернел сотнями голов. Утомленные жарой и голодные, афиняне уже не сидели, а полулежали. Кое-кто, достав захваченные из дому припасы, хрустел редькой или головкой лука, другие пускали слюни. Кто-то храпел. Сквозь хруст, шелест и храп с трудом продирался голос притана.

– Афиняне! Приступим к обсуждению последнего вопроса сегодняшней экклесии. Я вижу, что вы устали. Но мы обязаны дать ответ на просьбу Спарты оказать ей помощь в войне с мессенцами.

Слова эти были столь неожиданны, что мгновенно наступила тишина. Только полуглухой старец, проснувшись, вопрошал:

– Что случилось? Что он сказал? А?

Тысячи глаз были обращены к притану.

– Есть одно обстоятельство, которое заставляет отнестись к просьбе нашего исконного, наследственного врага с вниманием. Спартанцы обращаются к нам через Дельфы. А проявить неуважение к Аполлону значит навлечь на город бедствия. Итак, граждане, какие будут суждения?

Последних слов никто не услышал. Пникс огласился яростными криками: «Гнать! Отказать! Помочь мессенцам!» Многие повскакали с мест и, сложив три пальца, выражали свистом отношение к просьбе спартанцев.

Когда буря негодования стихла, притан поднял руку и вновь обратился к собранию:

– Граждане! Я понимаю ваши чувства. Но крик – это не ответ. Решение может быть принято лишь после выступлений. Итак, кто просит слова? Ты, Евтих?

С третьего ряда поднялся немолодой человек и, выйдя в проход, зашагал к беме. И вот он уже стоит рядом с пританом.

– Афиняне! Вы меня знаете! – начал Евтих. – Я владею кораблями и торгую зерном. Никто больше меня не терпит от спартанцев убытков. Но я считаю, что просьбу надо уважить…

Послышались выкрики.

– Я хочу сказать, – продолжал Евтих, – что помощь должна быть послана. Но какая? Есть в нашем угодном богам городе немало бездельников, мозолящих глаза и зря едящих хлеб. Вот, например, хромой учитель Тиртей, высмеивающий в стихах достойных граждан. Соберем небольшой отряд из косых, хромых, горбатых, поставим во главе их Тиртея и отправим на подмогу спартанцам.

Торжествующий рев потряс Пникс. Он был слышен в любом конце города. Многие женщины и рабы выскочили из домов и кинулись к Пниксу, чтобы разузнать, в чем дело.

Вслед за Евтихом на бему поднялся другой оратор, гончар Каллистрат.

– Опомнитесь, граждане! – начал он свою речь. – Я не буду поднимать вопроса, посылать или не посылать помощь Спарте. Но я решительно против посылки Тиртея. Конечно, я не знаток поэзии. Но когда я вращаю ногой гончарный круг, песня Тиртея мне помогает. Напевая ее, я не чувствую усталости. И вы хотите лишить город такого человека! А то, что он высмеивает в ямбах Евтиха, так тот этого заслуживает своей жадностью и жестокостью. Он торгует зерном, а в его доме рабы не едят досыта. Когда я приносил ему домой заказанный мне килик, жена Евтиха жевала сухую корку. Итак, я против.

– Твое мнение, Каллистрат, ясно. Садись! – сказал притан. – У нас два предложения. Проголосуем как положено. Кто за то, чтобы послать в Спарту отряд во главе с Тиртеем, поднимите руки.

Взметнулся лес рук.

– Кто против?

Против было человек сорок. Ученики Тиртея и отцы его учеников.

Эфоры[67] восседали в своих креслах. Послы, вернувшиеся из Афин, уже сообщили им решение афинян. На помощь отправлен какой-то калека, к тому же еще учитель, никогда не державший в руках копья. Это было явной насмешкой, издевательством. И как на него ответить?

Мнения эфоров разделились. Одни высказались за то, чтобы отослать калеку назад. Второй эфор, Эванор, предложил поступить с ним так, как поступали в Спарте со всеми уродами и слабосильными, – прикончить. Третьим выступил Гиппоном.

– Да, эфоры, – сказал он. – Афиняне отправили к нам то, что не надобно им самим. Они хотели нас оскорбить. В таких случаях умнее всего сделать вид, что мы не задеты: поблагодарить афинян за поддержку и, оставив у себя этого учителишку, соответственно относиться к нему как к союзнику.

– Да! Да! – подхватил четвертый эфор. – Гиппоном прав. Пусть учитель остается у нас и видит, как мы живем. Разрешим ему бывать, где он хочет. Ведь у доблести нет секретов.

Мнение Гиппонома победило тремя голосами против двух.

Тиртей. Художник Г. Моро. Вторая пол. XIX в.

Уже второй день ходил Тиртей по пыльным улицам Спарты. Конечно, здоровый человек, не слишком торопясь, сможет обойти Спарту за час. Но Тиртей хромал и к тому же часто останавливался, наблюдая за всем, что ему встречалось на пути.

В Спарте не было великолепных храмов и общественных зданий, украшавших его родной город. Эфоры, которым принадлежала огромная, ни с чем не сравнимая власть, распространявшаяся и на обоих царей, собирались в жалкой лачуге на немощеной агоре. Дома не отличались друг от друга ни величиной, ни внешними украшениями – последних попросту не было. Но более всего Тиртея поразило, что из домов не шел дым. «Неужели спартанцы не едят горячей пищи?» – думал афинянин. Эта мысль не только интересовала, но и волновала Тиртея. Все эти дни он питался всухомятку тем, что взял с собою в дорогу, и в воображении все чаще возникала дымящаяся миска с ухой или куриным бульоном. «Но ведь они не едят горячего, потому что приучают себя к походной жизни, – подумал он. – Спарта вечно в пути. У нее даже нет стен».

Войско спартанцев выступало из города. Сверкая вооружением, гоплиты[68] двигались, не нарушая строя, ряд за рядом.

Тиртей ковылял позади. Но никто из горожан, вышедших проводить воинов, не смеялся, как в первые дни, над его хромотой. Во взглядах людей можно было уловить уважение и даже восхищение, какое в родном городе к Тиртею проявляли лишь его немногочисленные ученики.

В такт движению грянула песня:

Тиртей выбросил руки вперед с такой силой, словно бы он пытался удержать песню. Да, это была его песня. Он сочинил ее год назад, на лугу за Эвротом, наблюдая, как спартанские юнцы обучаются строевому шагу. Они были тогда безоружны, но в их движении по мокрой от утренней росы траве была грозная сила и неведомая Тиртею красота единения. Тиртей сочинял песню о себе, о своем горьком уделе чужака, но против его воли пришедшие к нему слова сами встали в строй. И на привале ему захотелось сделать что-нибудь приятное этим мальчикам, лишенным радости общения со словом. Ведь их никто не научит ценить красоту поэзии, глубину мысли философов. Они умрут невеждами!

И вот эти юнцы возмужали. Они идут в поход не на мессенцев, а на Аттику. С этой песней быстрее они дойдут до Афин. Его слова придадут их мечам большую силу, а дротикам – меткость. Он, Тиртей, станет убийцей своих учеников!

С каждым мгновением росло расстояние между спартанским строем и Тиртеем, между ним и его песней, которая уже принадлежала не ему, а стала оружием в руках врагов его родины. Не так ли растет полоса воды между берегом и отчалившей триерой.

Поняв, что ему никогда не догнать спартанцев, Тиртей закричал:

– Я не знал… Я не хотел. Отдайте мою песню!

Но, кажется, его не услышали. Увлеченные пением воины слышали только самих себя:

Грузный бородатый эллин и худенький смуглый мальчик шли по улицам Ракотиды, предместья Александрии, называемого также Старым городом. Это было нагромождение запутанных улочек, стиснутых покосившимися, неопрятными домами. В одном из них Ликин – так звали мальчика – служил владельцу оружейной мастерской бритоголовому египтянину Петосиру, пока тот не решил его продать, чтобы купить сильного эфиопа.

– Господин! – обратился мальчик к своему новому хозяину.

Эллин шагал, не обращая внимания на ребенка. Кажется, он вообще ничего не видел и не слышал, ибо был всецело занят своими мыслями. Иногда он останавливался и чертил пальцем в воздухе какую-то фигуру, потом снова продолжал путь, чудом не натыкаясь на встречных. Это был самый странный человек, которого когда-либо видел Ликин на своем коротком веку.

– Господин! – повторил мальчик и при этом дернул эллина за край плаща.

Эллин остановился и взглянул на мальчика так внимательно, словно видел его впервые.

– Никогда не называй меня господином! – произнес он после паузы. – Я не люблю этого слова.

– А как тебя зовут твои рабы? – спросил мальчик.

– У меня нет рабов, – ответил эллин и с хитрой усмешкой добавил: – Я сам раб. Да, раб Библиотеки.

Он произнес это незнакомое Ликину слово с такой гордостью, что мальчик решил: «Эта Библиотека, наверное, очень знатная госпожа и, может быть, даже супруга царя Птолемея». Правда, он слышал, что жену Птолемея звали Береникой. Но у египтянина, которому он служил, было две жены, старшая и младшая. А у царя может быть и сто жен. И Библиотека, наверное, самая молодая и любимая.

– И что же ты хотел у меня спросить?

– Я хотел спросить, далеко ли твой дом? Но если ты сам раб, скажи, где живет твоя госпожа?

– Она живет во дворце, – коротко ответил эллин и, словно бы забыв о существовании мальчика, что-то забубнил себе под нос.

«Значит, я был прав, – думал Ликин, радуясь своей догадливости. – Она – царица. А ведь царским рабам живется лучше, чем другим. Их не обременяют работой, не бьют чем попало. Вот ведь этот эллин – раб, а держится как свободный. И плащ на нем крепкий, сандалии не сношены».

Тем временем они вступили в Новый город, как называли обитатели Ракотиды район Александрии, примыкавший к морю и заселенный эллинами. Улица была такой широкой, что на ней могли разъехаться две пароконные повозки и еще оставалось место для пешеходов, которые шествовали по обе стороны улицы. Слышалась разноязыкая речь – греческая, еврейская, египетская. А какое разнообразие лиц и одежд! Не выезжая из Александрии, можно было увидеть все народы земли.

Площадь перед дворцом была вымощена гладко отесанными камнями. По ней можно было бегать босиком, не опасаясь поранить ступни. Но босым был один Ликин. Остальные люди были в сандалиях с красивыми застежками или в сапогах из тонкой кожи. Они не бежали, а шли, как казалось мальчику, медленно и почтительно, словно опасались нарушить покой тех, кто живет в этом огромном и прекрасном доме. Его можно было бы назвать не дворцом, а храмом, ибо люди, которые в нем жили, считали себя не просто властителями Египта, но и богами, подобными тем, которые когда-то правили этой страной.

Стражник, охранявший дворцовые ворота, был в золоченых доспехах. Но эллин вошел в ворота так, словно они не охранялись, а стражник кивнул ему дружелюбно.

И вот они за стеной, огибавшей со всех сторон Царский мыс, так называлось это место. Справа было большое здание, слева – поменьше. К нему-то и направил свои стопы эллин. Он толкнул дверь, и они оказались в огромном, обрамленном колоннами зале.

Ликин насчитал девять высоких колонн из блестящего белого камня, который, как он слышал, называют мрамором. Перед каждой колонной находилась металлическая статуя. Мальчик почему-то решил, что это изображение госпожи, и поклонился ему в пояс. Между колоннами были высокие двери, всего восемь дверей, кроме той, в которую они вошли.

Посреди зала стоял круглый стол, окруженный стульями. Их спинки были так высоки, что сидевшие на них люди были почти не видны. Однако можно было разглядеть длинные листы наподобие тех, какие старый господин Ликина использовал для ведения расчетов.

Один из сидевших высунул голову из-за спинки стула и спросил:

– Кого ты нам привел, Эратосфен?[69]

Ликин понял, что его спутника зовут Эратосфеном.

– Тебе все надо знать, Зоил[70]! – ответил эллин незнакомцу. – Мальчика зовут Ликином. Он будет бороться с пылью.

– Пойдем, Ликин, – сказал Эратосфен, положив руку на плечо мальчика. – Я объясню тебе твою службу.

Они прошли к двери между двумя колоннами и, пройдя через нее, оказались в вытянутом помещении, одна из стен которого была сплошь заставлена шкафами. У старого господина тоже был шкаф, всегда закрытый. Ликину не разрешалось даже близко к нему подходить, и за три года службы он так и не узнал, что в нем хранится. А эти шкафы были без дверок и напоминали огромные пчелиные соты. Из каждой ячейки торчал какой-то предмет наподобие колчана для стрел, украшенный эллинскими письменами.

– Тебе не приходилось лазить по деревьям? – неожиданно спросил эллин.

Библиотека Александрийского Мусейона. Реконструкция

Мальчик застыл в недоумении. Выросший в Ракотиде, он никогда не видел деревьев, по которым можно было лазить, и никто ему о них не рассказывал.

– Ах да, – проговорил Эратосфен сконфуженно. – Откуда бы в Египте взяться большим деревьям. В общем, не трудно было бы тебе залезть на этот шкаф?

Ликин окинул шкаф взглядом. Отверстия для «колчанов» располагались подобно ступенькам лестницы.

– Нетрудно, – ответил мальчик.

– Вот и прекрасно, – отозвался Эратосфен. – Твой долг протирать шкаф, полки и футляры влажной тряпкой. Библиотека не любит пыли. Начнешь со шкафов Альфы. Потом перейдешь к шкафам Беты, Гаммы. Потом примешься за Дельту и Эпсилон, Дзету и Эту.

И помни, – добавил он после паузы, – футляры надо держать закрытыми и не переставлять с места на место. Библиотека требует аккуратности.

И снова он произнес имя госпожи с таким почтением, что Ликин решил делать все так, как ему сказано. Наверное, Библиотека – строгая женщина и очень дорожит этими «колчанами».

Оставшись один, мальчик бросил взгляд на доверенные ему шкафы и вслух повторил странные имена Альфа, Бета, Гамма, Дельта, Эпсилон, Дзета, Эта. Только одно из них было ему знакомо – Дельта. Так и в Ракотиде называют низовья Нила, имеющие форму треугольника. Но почему Дельтой называют квадратный шкаф, Ликин понять не мог.

Намочив шерстяную тряпку в воде, Ликин тщательно выжал ее и принялся за уборку, или за борьбу с пылью, как выразился Эратосфен. Пыли было удивительно много, видимо, потому, что у рабов Библиотеки, занятых другими делами, не оставалось времени для уборки или им было трудно залезать на шкафы. В некоторых местах пыль лежала сплошным слоем, в других были отпечатки пальцев и ладоней.

Нередко за спиной мальчика появлялись рабы Библиотеки. Он слышал их шаги, пыхтение. Кое-кто из них напевал. Рабы подходили к тому или иному шкафу и удалялись. Приходил и тот, которого Эратосфен назвал Зоилом. Он шипел, как змея. Однажды он больно ущипнул мальчика и сказал:

– Расселся на дороге!

Мальчик поспешно уступил дорогу злому рабу и, когда тот прошел, увидел, что у него на спине горб. Горбун подошел к шкафу Омикрон[71] и вытащил из него «колчан». В течение дня он приходил еще много раз, и все к этому шкафу.

Да, это был странный дом, населенный странными людьми. Они занимались непонятным Ликину делом. Поэтому мальчик решил, что и госпожа тоже необычная женщина. «Наверное, она очень богата, если ей принадлежит весь этот дом с множеством рабов», – думал Ликин, засыпая.

Прошло несколько дней, и Ликин сам смеялся над своей наивностью. Он понял, что Библиотека не госпожа, а помещение для хранения книг, ибо в «колчанах» заключены свитки с произведениями авторов. Он узнал, что статуи перед мраморными колоннами изображают покровительниц наук и искусств, которых эллины называют музами. Отсюда и название этого дворца – Музейон[72]. Кроме зала для занятий и библиотеки в нем были помещения для отдыха и столовая. Люди, которых Ликин поначалу считал рабами Библиотеки, оказались учеными мужами, приглашенными в Александрию из разных частей эллинского мира. Все они находились на содержании у царя Птолемея, считавшего себя покровителем наук.

Одним словом, Эратосфен тогда пошутил. Ведь серьезные люди тоже понимают толк в шутке! А может быть, это была вовсе и не шутка, потому что эллин отдавал Библиотеке всю свою жизнь и работал на нее не покладая рук, как самый прилежный из рабов. А слово «господин» он и вправду не любил и сам рабов не имел.

Что касается имен шкафов, то они оказались эллинскими буквами. В шкафах Альфы были сочинения тех писателей и ученых, чьи имена начинались с нее, да и само слово, обозначающее собрание букв, – алфавит, произошло от соединения букв альфы и беты.

В отдельном доме за Библиотекой была мастерская для изготовления папирусов и помещение для переписки книг. Ликин в свободное время посещал этот дом, наблюдая, как одни из рабочих подготавливают уже переписанные книги для хранения, подклеивая к обоим краям свитка обструганные палочки, подбирая футляр по толщине свитка, а другие линуют свинцовым колесиком строчки и пишут имя автора и заглавие сочинения на футляре.

В помещение для переписки Ликина никогда не пускали. Но он слышал доносящийся оттуда шелест папируса и скрип перьев. Иногда туда вбегал царский гонец, и мальчик догадывался, что в гавань прибыл какой-нибудь корабль и, выполняя приказ царя, оттуда брали бывшие там свитки. Пока судно разгружалось или грузилось, переписчики копировали свиток и в срок возвращали его владельцу.

Мальчик вскоре научился различать буквы алфавита, а с помощью Эратосфена и читать. В свободное от работы время Ликин доставал свитки тех писателей, которых Эратосфен называл наилучшими. Его собеседниками стали Эзоп, Геродот, Эсхил и десятки других насмешливых и серьезных эллинов. Удивительно, что все они обладали своими голосами. Эти голоса звучали в нем, и их нельзя было спутать.

Ликин просмотрел книги самого Эратосфена. Оказалось, что господин, не выезжая из Александрии, измерил размеры Земли и составил доску с чертежом всех материков, островов, морей и рек, что он занимался астрономией, геометрией, историей и многими другими науками.

Как-то мальчик услышал, что ученые-эллины за глаза называют господина «Бетой». Это его удивило, ибо сочинения Эратосфена находились в шкафу Эпсилон. Поэтому, улучив момент, он спросил господина, откуда у него прозвище Бета.

Эратосфен рассмеялся:

– Мои друзья посмеиваются надо мной, полагая, что ни в одной из наук я не достиг первенства. Но, поверь мне, Ликин, быть вторым в науке – это не то же самое что оказаться вторым на беговой дорожке.

Однажды мальчик отправился в Ракотиду, чтобы повидать старых друзей. Они засыпали его вопросами, как ему живется, не обижают ли его эллины.

Он коротко рассказал им о своей жизни. Но, кажется, они не поняли его, и он добавил:

– Меня не бьют. Только один раз на меня подняли руку.

– Вот видишь, – сказал старый египтянин, – эллины остаются эллинами! Давно пора поджечь их дворец и выкурить их всех огнем.

Мальчик отступил на шаг. Глаза его загорелись гневом, и он сказал, выделяя каждое слово:

– Не смей так говорить! Там Библиотека.

Весть, что отец слег, настигла Лукреция в Неаполе в первый же день прибытия из длительного странствия. И хотя он отправился в Геркуланум немедленно, увидел стены старого дома в свежих ветвях кипариса, а родителя вытянувшимся на смертном одре. Нундины были отданы печальному обряду похорон, и лишь после этого он смог обойти отцовский дом, с которым было связано столько щемящих сердце воспоминаний.

Таблин его юности в пристройке к дому оказался на запоре. По словам единственного отцовского раба-грека Диона, отец запретил туда входить, распорядившись: «Пусть все будет таким, каким оставил мальчик». Двери пришлось вскрывать ломом: замок проржавел, да и ключ потерялся. Пахнуло затхлостью. Вещи, книги, бюсты юношеских кумиров Лукреция оставались нетронутыми семь лет. Об этом говорили толстый слой белой пыли, паутина на углах, обвалившаяся во время частых в этой местности землетрясений штукатурка на мозаичном полу.

Подойдя к полке, Лукреций брезгливо снял бюст Цезаря и с размаху швырнул на пол. На шум прибежал Дион и с удивлением остановился на пороге.

– Будь добр, – распорядился Лукреций. – Принеси теплой воды.

Тщательно смывая с рук пыль и, кажется, вместе с нею и юношеские иллюзии, Лукреций попутно разглядывал полку со свитками. Его взгляд коснулся футляра с надписью «Квинт Туллий Цицерон», и Лукреций едва удержался, чтобы не броситься к свитку и его не растоптать. Это было сочинение времени, когда власти домогались Луций Сергий Катилина и брат Квинта Марк Цицерон. Двумя годами позже, во время консульства Цезаря и Бибула, Лукреций попытался воспользоваться советами Квинта для занятия должности эдила, открывавшей дорогу к политической деятельности. Кое-какие деньги для подкупа избирателей прислал отец, но их не хватило. Самое же главное – политическая деятельность во время триумвирата Цезаря, Помпея и Красса потеряла смысл.

Разочарование ищет себе пару. Оно для Лукреция совпало с выходом Ноннии, дочери соседа, замуж за богатого откупщика налогов. А ведь сколько было слез, клятв и взаимных обещаний! Сколько стихов Лукреций посвятил обманщице! Швырнув стихи в печь, Лукреций покинул Геркуланум, а затем и Италию. Начались странствия. Афины, Родос, Пер-гам, Александрия. Менялись города и попутчики. Но друзей не было. Не было и привязанностей. Не было стихов. А ведь когда-то они лились, и их ценил сам Катулл.

Геркуланум. Вилла папирусов

Под свитком Квинта Цицерона в другом ряду оказался футляр с цифрами и надписью на корешке «Из библиотеки Филодема»[73]. Лукреций вспомнил этого забавного старика со вздернутой бородкой и насмешливыми глазами. За год до бегства Лукреция из Геркуланума он туда прибыл то ли из Афин, то ли из какого-то греческого городка в Палестине с огромной библиотекой и с еще большими претензиями на роль властителя умов и был принят Пизоном, отдававшим свободное от спекуляций землями время философии. «Свиток надо отнести, хотя прочитать его я так и не успел, – подумал Лукреций. – Но ведь вилла могла сгореть, а неуживчивый Филодем рассориться с Пизоном или умереть».

– Скажи, Дион, – обратился Лукреций к слуге, собиравшему на полу осколки, – вилла Пизона на месте?

– А куда она денется, – ответил грек. – Теперь ее не узнать. Пизон прикупил две соседние виллы, навез плодородной земли, устроил сад и оградил его высоченным забором. Теперь там собираются философы.

В том, как было произнесено последнее слово, чувствовалась неприязнь не одного Диона, а всей округи к гостям Пизона, которых считали бездельниками.

– Пойду прогуляюсь, – сказал Лукреций, доставая с полки футляр.

Через несколько мгновений, размахивая им, Лукреций спускался узкой тенистой улочкой к морю. За эти годы Геркуланум разросся и украсился, став едва ли не вторыми Байями[74]. Дух бессовестной наживы, охвативший Италию после возвращения с Востока Гнея Помпея, проник и сюда. Торговцы рабами, откупщики и иные денежные воротилы, снеся дедовские обветшалые дома, понастроили вилл и оборудовали их с показной царской роскошью.

Но вот и забор, о котором говорил раб. Гладкие белые квадры в три человеческих роста. Конечно же, такая ограда не могла не вызвать у окружающих раздражения. «Раз глухой забор, значит, что-то хочет скрыть от глаз».

Обходя забор, тянувшийся вдоль моря более чем на стадий[75], Лукреций вспомнил рассказ отца о Ливии Друзе Младшем, устроившем свой дом так, чтобы его жизнь была видна соседям. «Как с тех пор изменилась Италия!» – подумал он.

На воротах не было обычного изображения пса, свирепо оскалившего зубы. На цепочке свисал деревянный молоток. Лукреций трижды ударил им в железную скобу, и вскоре калитка отворилась. Это был не привратник, а сам Филодем.

– Лукреций! – воскликнул старец, бросаясь к гостю. – Тебя не узнать! Возмужал! Окреп! Почему не писал? Наверное, женился? Есть ли дети?

– Не женился, – ответил Лукреций. – Решил последовать твоему примеру. А ты совсем не изменился… А ведь сколько воды утекло!

Они вошли в калитку и оказались в саду.

– Пусть ораторы измеряют время протекшей водой или песком, – продолжил разговор Филодем. – Людям нашего призвания уместнее отмерять его длиной папирусных свитков, которые нам удалось прочитать или исписать. Это истинное мерило нашего труда, если, конечно, мы его выполняем не по принуждению, как рабы.

– Прекрасная мысль! – воскликнул Лукреций. – Но за эти годы я ничего не написал. Странствовал. Испытал много разочарований. В Геркуланум меня привела весть о болезни отца. Но я его не застал.

– Я немного слышал о твоих неудачах, – вставил Филодем. – Но забудь о них. За этим порогом не вспоминают ни о чем дурном. Зло остается везде. Таков закон виллы, который не дано нарушить никому.

– И Пизону?

– Он не исключение. На этих условиях я согласился здесь жить, а Пизон великодушно оплатил все расходы на переустройство виллы в духе великого учения. Ведь в том году, когда мы познакомились, здесь еще не было сада. Пойдем, я его тебе покажу.

Освещенный полуденным солнцем, сад был действительно великолепен. На всю его длину тянулся пруд в форме эллипса. Из позолоченных морд тритонов били фонтаны. Величаво проплывали лебеди. По берегам среди пышно разросшихся кустов и деревьев стояли в непринужденных позах бронзовые фигуры. Среди них не было ни одного из тех, кто ради своих жалких прихотей вверг республику в бездну братоубийственных войн.

– Что это за люди? – спросил Лукреций, не отыскав на базах статуй и бюстов надписей.

– Это его ученики и последователи. Царь. Поэт. Рыбак. Кормчий. Зачем тебе их имена?

Лукреций мысленно согласился с Филодемом. Ему действительно были безразличны имена этих людей, ставших такой же частью пейзажа, как деревья и дорожки, усаженные буксом, как заросшие виноградом беседки. Но о каком учении говорит Филодем? О каком учителе?

Лукреций Кар. Гравюра конца XVII в.

– Извини меня! – вдруг заторопился старец. – Твое посещение было приятной неожиданностью, но скоро соберутся друзья, я же не успел отдать распоряжений. Оставлю ненадолго тебя одного. Вот беседка. Отдохни. Когда вернусь, договорим.

Лукреций зашел в беседку и поудобнее устроился на плетеном сиденье. Свитка он так и не успел отдать и теперь прочтет, перед тем как вернуть. Ведь Филодем может спросить его мнение.

Там, где должно было стоять имя автора, значилось: «Главные мысли»[76]. Поразила уже первая фраза: «Мы рождаемся один раз, а дважды родиться нельзя, но мы должны целую вечность не быть. Ты же не властен над завтрашним днем, откладываешь радость, а жизнь гибнет в откладывании, и каждый из нас умирает, не имея досуга».

Лукреций отложил свиток. Теперь он понял, что сад, устроенный на средства Пизона, подчиняется законам радости, которые определил человек, написавший эти слова. Это он автор великого учения, а бронзовые фигуры в саду изображают его учеников. Поэтому здесь неуместно страдание.

Вторая фраза была совсем короткой: «Надо освободиться от уз обыденных дел и общественной деятельности». Это прямо относилось к нему. Все ему с детства внушали, что надо отдать себя служению обществу. Это постоянно проповедовал Цицерон, излагая учение стоика Зенона[77]. А что дает эта деятельность, кроме разочарования?! Служение обществу – обман, которым ловко пользуются такие прохвосты, как Цезарь, извлекая личную выгоду. Да и сам Цицерон при всем его таланте, разве он не такой же честолюбец? «Как жаль, что я не развернул этого свитка семь лет назад!» – подумал Лукреций.

«Дружба обходит с пляской вселенную, чтобы мы пробуждались к прославлению счастливой жизни».

«Как это прекрасно сказано! – думал Лукреций. – Не просто обходит, а с пляской, вовлекая все человечество, все народы в хоровод! Обходит, разрушая недоверие между народами и людьми. А как же этот забор, отделяющий друзей и дружбу от всего мира? Очевидно, он создан для того, чтобы первые, еще слабые семена дружбы укрепились в почве и окрепли. А потом, потом ветер добра разнесет их по всему миру. И в мире зла и безумия появится множество таких, как этот, цветущих островков, оазисов. И они со временем сольются в сплошной сад, открытый всем».

Одна мысль следовала за другой, и они отрывали от земли, унося в необозримое пространство к звездам. В нем не было и не могло быть богов, потому что человек, высказавший эти мысли, сам был богом. Как же ничтожно было все, что занимало его эти годы, перед открывшейся его взору картиной. Разве можно после всего того, что он узнал в эти мгновения, тратить папирус на жалобы уязвленного самолюбия.

Лукреций утратил ощущение времени. Он не заметил, что начало темнеть. Словно бы чья-то невидимая рука очистила струны его души от всего, что на них налипло, и настроила для звучания. Лукреций чувствовал себя под защитой могучего интеллекта и был уже уверен, что никто и ничто не отвратит его от радости и счастья. Огромная, неслыханная тема звала его к себе, и уже не он искал, а его искали, сначала беспорядочно теснясь, а затем расправляясь и оперяясь, складываясь в душе, слова его великой поэмы. Рождался его Эпикур, преображенный и обогащенный поэзией.

По отрешенному выражению лица Лукреция Филодем понял, что гость не готов к продолжению разговора, что он внимает чуду, рождающемуся в нем самом.

Блаженно улыбаясь, Филодем покинул беседку и, когда уже шел вдоль бассейна, услышал, как бешено застучал каламос[78] по папирусу, и его бледные старческие глаза наполнились слезами радости.

Человек в грубом гиматии шел обочиной мощеной дороги. Как и все другие дороги, сооруженные римлянами, она обязательно приведет к городу на семи холмах. Но цифра «семь» счастлива не для каждого. Да и не всем столица мира откроет свои ворота.

«Рома! Рома!» – Публий повторял это короткое рокочущее слово каждый раз на новый лад, то с надеждой, то с отчаянием, то со злобой и презрением. Его предки превратили эту крепостцу на Палатине в великий город. Они дали ей Форум, величайший цирк, величайшую клоаку, выводившую его нечистоты в Тибр. Они воздвигли Капитолий, научив почитать там своих богов, познакомили со своими праздниками и триумфом, одели в свою тогу. Но от тех, кто вспоен молоком волчицы, не дождешься благодарности. Разрушены сначала Вейи, а затем и священные Вольсинии. Теперь они добрались и до северного этрусского двенадцатиградья, до его столицы Мантуи. Из Рима пришел приказ отнять у него, Публия, надел, ибо Октавиану потребовалось ублажить своих воинов-разбойников. И теперь от того же Октавиана зависит, возвратят ли ему отцовский участок или нет.

Но как найти путь к окаменевшим сердцам властителей Рима? Красноречием? Публий не сумел окончить школу риторов. Речь его медлительна, как река, текущая по равнине. Связями? У покойного отца не было знатных родичей. Стихами? Поймут ли римляне, чей бог Война, бесхитростные сельские напевы?

Публий уже отослал свиток со стихами Меценату[79]. Как он к ним отнесется? Может быть, он выделит Публия среди десятков посетителей своего белоколонного дома? Бросится к нему сам? Скажет: «Я прочел твои стихи, мой Публий. Ты – римский Гомер. Нет, не римский, этрусский. Твоя родина – Мантуя. Моя – Клузий. Мои предки были царями. А твои, я уверен, жрецами. Ты кудесник, мой Публий».

Публий грустно улыбнулся, поняв, что зашел в своих мечтах слишком далеко. «Да, мои предки были жрецами, – мысленно ответил он Меценату. – Недаром я ношу то же имя Марон, что и воспетый Гомером жрец Аполлона. Но мой отец был земледельцем и разводил пчел. Теперь и ульи с пчелами, и земля, на которой они стоят, принадлежат ветерану Октавиана. И мне не нужна слава. Вернуться бы на свою землю…»

Публий сошел с дороги и присел на полусгнивший пень. Справа и слева высились остроконечные этрусские курганы, опоясанные у основания лентой из каменных плит. Курганы напоминали сосцы раскинувшейся на спине гигантской волчицы. Из таких же сосцов пили молоко мудрости Ромул и другие римские цари. Этруски научили их сооружать каналы для отвода сточных вод, строить мосты и храмы, обучили их искусству письма и театральным представлениям. Искусство, подобно солнцу, взошло над этой страной. Но вместе с удовлетворением желаний, вместе с богатством пришла сытость. Тогда и появились эти гробницы, саркофаги со статуями лежащих на них жирных, довольных всем и безразличных ко всему покойников.

Но что это? Косые вечерние лучи? Или паутина, сплетенная из невидимых нитей? Струны давно ушедшего мира? Публий невзначай прикоснулся к ним, и они заговорили голосами предков, запели лепестками цветов, звонкими и чистыми струями потока. Это чудо. Его называют вдохновением, милостью муз. Публий перешагнул невидимую грань, за которой начинается божественное. Теперь он может стать и деревом, и цветком, спуститься в подземное царство, чтобы встретиться там с возлюбленной, подняться на колеснице Гелиоса к звездам. Он может выбрать любого героя и заговорить его устами, повторить его жизнь.

«Я выберу Энея, – думал поэт. – Он был скитальцем и изгнанником, как я. У него отняли Трою, у меня – Мантую. Он ушел, унося на плечах не драгоценности, а престарелого отца. Я уношу отцовскую любовь к родной земле. Потомки Энея основали Рим. Но он мог бы остаться в Карфагене вместе с полюбившей его царицей Дидоной. Тогда бы на Форуме сейчас паслись овцы. По склонам Палатина вместо мраморных дворцов лепились бы камышовые хижины. Ганнибал не шел бы через Альпы на Рим. Римские легионы не стояли бы на Рейне и Дунае. Безбожные ветераны не сгоняли бы земледельцев с участков. И я писал бы стихи не на языке римлян, а на языке своих предков. Все, все было по-другому. Но даже Эней не был властен над своим прошлым. Он ничего не мог в нем изменить. Но будущее… Каждый шаг может для него что-нибудь значить».

Вергилий. Римская мозаика III в. н. э.

Публий шел дорогой, ведущей в Рим. У него было лицо с тяжелым подбородком, с деревенским румянцем, просвечивающим сквозь загар. Со стороны этого рослого, сутулого человека с длинными костистыми руками можно было принять за пастуха. Но тот, кто бы взглянул в его глаза, остановился, ослепленный их блеском. Он бы понял: для этого человека нет невозможного. Меценат откроет ему двери своего дома. Август будет до конца своей долгой жизни рассказывать о встречах с нищим мантуанцем. О его еще не законченной «Энеиде» напишут:

А он останется собой недоволен и перед смертью прикажет сжечь «Энеиду». Ее опубликование современники оценят как спасение возрожденной в его стихах Трои. До последнего дыхания Вергилий будет верить, что еще ничего не сделал, ничего не достиг, что лучшие строки еще не написаны.

Волны еще не смыли очертаний тела на песке, а черная голова пловца уже едва виднелась в открытом море. Издалека ее можно было принять за водяную птицу, плавающую у берега в осенние дни.

Несколько минут назад пловец лежал на животе, бездумно пропуская меж пальцами мокрый песок. Ветер трепал волосы, стянутые на лбу льняной тесьмой. Из камышей, обнявших колючим строем озерцо, доносилось ленивое мычание волов и хруст жвачки. Ненавязчивые звуки успокаивали. А прикосновение волн, зализывавших щиколотки, было приятно, как ласка ребенка.

И вдруг человек вскочил на ноги. Чуткий слух уловил чуждые берегу звуки. Римляне шли, оживленно болтая и смеясь.

Пастух стиснул кулак с такой силой, словно бы в ладони была не горсть песка, а горло недруга. Из кулака потекла желтая жижа. Человек бросился в море и поплыл к плоской, вытянутой косе.

Местные жители, геты, за рубцы и шрамы на теле прозвали его Меченым. Никто не знал его настоящего имени – он был продан в рабство ребенком. Рассказывали, что он провел много лет на римской триреме, поднимая и опуская тяжелое весло, и это его ожесточило. У него не было семьи. Дочери и жены рыбаков избегали его. Он не смотрел людям в глаза, изъяснялся на каком-то странном языке, смешивая греческие и латинские слова с наречием своего народа. Он умел читать не хуже тех, кто приходил из города в рыбачий поселок собирать подать. Но казалось странным, что он никогда не бывал в Томах[80] и при появлении римлян прятался, хотя ничто ему не угрожало.

Пастух вышел из воды, отряхнулся, с опущенной головой зашагал вглубь косы, туда, где из песчаных, надутых ветром холмов поднимались желтоствольные сосны.

И тут ему бросилась в глаза вытащенная на берег лодка. Как он ее не заметил с моря? «Здесь кто-то должен быть…» Едва успев это подумать, пастух увидел сгорбленную человеческую фигуру. Незнакомец сидел спиною к морю. Ветер раздувал его седые волосы. Внезапно он встал, и пастух разглядел белую римскую тогу. Римлянин! Наверное, один из тех, кто прибыл на корабле в Томы. От них и здесь не скроешься! Решение пришло сразу. Этот должен ответить за все. Только так можно покончить с прошлым, которое давило как камень. Рука сама вытащила из ножен на поясе кривое лезвие. Гениохи[81] научили им пользоваться. С десяти шагов оно поражает без промаха.

И вдруг пастух услышал всхлипыванье. Он оглянулся. Трудно поверить, что плачет этот старец в тоге. Но вокруг не было никого. Плачущий римлянин! А ему казалось, что римляне бесчувственны и заставляют плакать других. Кто мог обидеть этого римлянина? Кто причинил ему боль? Пастух прислушался. Удивительный римлянин уже пел. И песнь его была широка, как Данувий в месяц разлива. Откуда в квакающей римской речи появилось столько величавой мудрости, грустного раздумья и хватающей за сердце тоски? Этот римлянин – певец. А все певцы – любимцы богов. Даже дикие звери не трогают их. Дельфины высовывают головы из кипящих волн и внимают их пению.

Пастух засунул нож за пояс и медленно зашагал к поющему. Дождавшись, пока римлянин закончит свою песню, он спросил:

– О чем ты поешь, чужеземец?

Римлянин повернулся. Его лоб был в морщинах, но глаза сохранили юношеский блеск. И в них не было ни испуга, ни удивления.

– Я пою о родине, с которой меня разлучила судьба, – ответил римлянин. – Вот уже десять лет, как меня изгнали из Рима в этот пустынный и безотрадный край. Десять лет, как я взираю на это море размыто-синего цвета, словно бы Нептун пожалел для него лазури. Песни, которые я пою, никто здесь не понимает, и я, записав их на папирус, отсылаю в Рим.

– У тебя есть о чем вспомнить, – сказал пастух. – Ты был счастлив на своей родине.

– У меня есть одни воспоминания.

– Воспоминания бывают разными, – продолжал пастух. – Одни расширяют твое бытие. Ты живешь и минувшим, и настоящим. Другие как тяжелая железная цепь. Идешь, а они тянут тебя назад.

Римлянин удивленно вскинул голову. Он не ожидал услышать от варвара столь мудрые слова.

– Ты хорошо сказал о воспоминаниях. Но у человека должно быть будущее. Я же потерял все, кроме жизни, которая каждодневно дает мне чувствовать горечь бедствий. На мне больше нет места для ран. Римские друзья забыли обо мне. Моя Фабия больше не пишет. А как она рвалась за мною в прощальную ночь. Я не взял ее, надеясь, что в Риме она добьется для меня прощения. Шли годы. Прощения не было. Август не изменил своего решения. Мои жалобные песни не смягчили его сурового сердца. Новый правитель хуже прежнего. Я и мои песни ему ненавистны. Скорее Данувий направит свой бег к истокам! Скорее исчезнет созвездие, что в ночном небе стоит колесницей[82], чем мне разрешат вернуться в Рим.

Овидий среди скифов. Художник Э. Делакруа. 1862 г.

Пастух слушал, проникаясь все более и более сочувствием к этому удивительному человеку. Римлянин плакал от бессилия изменить свою судьбу. У него не было будущего.

Помолчав немного, певец приподнял исхудавшее лицо. Огромные горящие глаза смотрели с ожиданием, но в нем ощущалось беспокойство.

– Я не надеялся здесь никого встретить, – произнес он прерывающимся от волнения голосом. – Этот мыс всегда мне казался глухим и пустынным. Я приплыл сюда, чтобы свести счеты с жизнью. Но раз судьба столкнула меня с тобой, я решаюсь просить тебя об услуге. Руки мои не привыкли к мечу. Мне еще не приходилось вонзать мертвую сталь в живое тело. Удар может оказаться неверным, смерть – долгой и мучительной.

Римлянин наклонился и быстро поднял с земли меч. Его широкое лезвие блеснуло на солнце.

– Вот, возьми!

Пастух отпрянул. Во взгляде его сквозил ужас.

– Нет! Нет! Я не могу, я не хочу убивать. Я слишком много видел смерти и страданий. И разве ты виноват в том, что со мной было?

Сейчас пастух уже не помнил о своем намерении лишить римлянина жизни. Что же произошло за эти несколько минут? «Этот римлянин не такой, как другие, – думал пастух. – Он слишком хорош для Рима. Но почему он не может жить без своего города, принесшего ему горе? Почему ему мало этого простора, этих сосен, этих синеющих на горизонте лесов?»

– Остановись! – кричал римлянин. – Заклинаю тебя богами, остановись!

Пастух бежал по косе, увязая по щиколотки в песке. «У каждого свои счеты с жизнью, – думал он. – А я не могу быть убийцей».

– Уведи мой челн, – донесся голос издалека. – Утопи его в море. Я не хочу, чтобы они узнали, как умер Овидий.

Пастух направился к лодке. «Овидий… – думал он. – Римлянина зовут Овидием». Он никогда не слышал этого имени. Да, этот римлянин не такой, как другие.

– Тринг! Тринг! – пели ступени под ногами у Марциала. От чердака, где его каморка, донизу двести ступеней. Они сгнили и перекосились. Домовладельцу давно бы пора лестницу починить, но, поскольку протекала и кровля, он не знал, с чего начать ремонт. Или, может быть, он решил предоставить свою инсулу разрушительному действию времени, чтобы соорудить на ее месте новую?

Впрочем, у всего есть две стороны. И лестница имела свои преимущества. Не каждый рисковал подняться по ней на чердак. Кредиторы предпочитали оставаться на мостовой, даже рискуя, что на их головы выльется ведро помоев. Иногда же они, приложив ко рту ладони, тоскливо кричали: «Эй, Марк! Где ты?» Или: «Куда ты запропастился, Гай?» На это им кто-нибудь сверху отвечал не без злорадства: «Твой голубок улетел! Фью!»

И «голубятники» – так называли кредиторов в этих городских кварталах, населенных голытьбой, – удалялись, клянясь, что более никогда не будут отпускать товары в долг, и изрыгая проклятия.

– Тринг! Тринг! – пели ступени под ногами у Марциала. Песня лестницы подбадривала и навевала надежды. Ведь сегодня у богатого грека Кассиодора день рождения и можно будет наесться на несколько дней вперед.

Было начало второго часа[83]. Марциал поеживался от холода. Черепицы и плиты мостовой за ночь потеряли тепло, а солнце нового дня еще не успело их согреть. В этот ранний час богиня Фебрис[84] пробирает до костей, а ее сводная сестра Либитина[85] уже выносит носилки для трупов и зажигает погребальные костры. Богачи еще нежатся на своих пуховых ложах. Дрыхнут и их рабы. И только клиенты чуть свет, дрожа от холода, несутся из одного конца города в другой в страхе опоздать к пробуждению патрона.

Марциал. Гравюра 1816 г.

Улица понемногу начинала оживать. Тускло мерцали светильники в руках педагогов[86], провожавших своих полусонных питомцев. Занятия в школах начинались рано, и опаздывавших ждали розги. Стуча деревянными подошвами, в сторону Овощного или Бычьего форума топали с корзинами рабы. Раздавались простуженные голоса зеленщиков и молочников. Телега трещала под тяжестью огромных каменных квадров. Возничий нахлестывал мулов, торопясь доставить груз к строительной площадке еще до того, как над Римом поднимется солнце.

Причудливо петлявшая улица, казалось, сплошь состояла из одних лавок, занимавших первые этажи. Лавочники, зевая, отодвигали скрипящие деревянные ставни, спускали с окон полотнища, дающие тень и одновременно зазывающие прохожих. На одном из них досужий малеватель изобразил в ярких красках кровяные колбасы, зайцев и кабанов в окружении изумрудных листьев салата. В животе у Марциала заныло. Он нащупал в кожаном мешочке одинокую монету. Последний денарий. Когда еще отец пришлет из Бильбила[87] новые деньги и надолго ли их хватит? Поборов соблазн, Марциал зашагал еще быстрее.

В начале Субуры, пристроившись к стене дома, сидела Сабелла, помахивая бритвой. Марциал улыбнулся, вспомнив, как год назад, когда он только приехал в Рим, соблазненный дешевизной платы, он сел на ее шаткий стул, но убежал еще до того, как бритва подошла к подбородку. «Сабелле не мешало бы запастись веревкой, чтобы привязывать новичков, – подумал Марциал. – Какая она цирюльница! Она палач. Но как ловко бреет носатый грек Киннам, переиначивший свое имя на римский лад и называющий себя Цинной. Да ведь я ему задолжал два денария».

Марциал ступил на Мульвийский мост. У обоих берегов реки тянулись бесконечные ряды плотов и барок. Волны священной Альбулы несли на себе богатства самых отдаленных народов, и всего этого было мало, чтобы насытить, одеть и увеселить необъятный город. «Нет, все-таки Рим прекрасен, – думал Марциал, охватывая взглядом великолепную панораму. – Что бы я делал в Бильбиле со своим образованием? Вел бы в судах дела каких-нибудь торговцев или лавочников? Следил бы за отцовскими рабами? На кого бы я там писал эпиграммы и кому бы я их читал?»

Сады Затибрья приняли путника в сень своих цветущих лип. За каменными заборами особняки выставляли напоказ изящество своих форм. Дорожки усыпаны желтым морским песком, и вдоль них – букс, превращенный ножницами садовника в причудливые крепости с башнями и воротами. «Как знать, – думал Марциал, – может быть, и я буду здесь когда-нибудь жить и отмечать дни своего рождения».

А вот и дом Кассиодора с массивной дверью, украшенной медными, вычищенными до блеска бляшками. Марциал взглянул на одну из них и поправил на себе тогу.

Атриум был уже полон. Посетители стояли, прислонившись к колоннам, или сидели на деревянных скамьях вдоль стен. У некоторых сгорблены плечи, наклонены головы. Привычка жить в каморках, где не выпрямишься во весь рост. Может быть, они презирают Кассиодора, начавшего свою карьеру вольноотпущенником в канцелярии императора Клавдия, а при Нероне ставшего одним из самых богатых людей Рима. Но они почтительно ждут его появления.

А вот и хозяин дома. Расплывшееся лицо. Надутые губы.

– Будь здоров, Кассиодор! – раздались голоса приглашенных. – Долгих лет тебе жизни!

Кассиодор, повернув голову, заметил Марциала.

– А, это ты, ибериец, – проговорил он, озирая его с ног до головы. – Тот самый, чьи остроты и шутки знает пол-Рима. Тога помята. Небрит.

– Я самый, – ответил Марциал, поклонившись. – Плохой я поэт, поэтому новой тоги мне никто не подарит и денег на бритье не даст.

Отведя глаза, Кассиодор оглядел клиентов и произнес, протянув вперед руку:

– Целую вас и всех и приглашаю почтить моего гения.

Вокруг столы на тридцать персон поставлены буквой «П», ложа. Наметанный глаз Марциала успел схватить главное: фиалы, по две тарелки на персону. Вино и горячее. Недурно! Но что на десерт?

Раб указал Марциалу его место. Он снял сандалии и, поставив их у стены, где была гора обуви, лег на ложе, облокотившись на жесткую подушку. Справа от него расположился пожилой клиент с желваками на лице, называемыми в просторечье фигами. За ним возлежал какой-то тучный субъект, все время вытиравший обросшую волосами шею платком. Хозяин дома занимал почетное место в другом конце зала.

Рабы разносили очищенные яйца, листья пышного салата, ломтики копченого козьего сыра. Разговор не клеился. Гости были слишком голодны, чтобы использовать свои языки не по главному назначению. Марциал проглотил половинку яйца и заел его ломтиком сыра. Пододвинув фиал, он отхлебнул глоток, и глаза у него чуть не выскочили из орбит. Кислятина из этрусской амфоры. «Скотина! – подумал Марциал, взглянув на Кассиодора. – Сам, наверное, тянет номентанское или фалернское, а гостям подает что подешевле».

Кассиодор поймал взгляд Марциала.

– Ибериец! – сказал он. – У Атректа продается твоя книга. Я слышал, что ее похвалил Сенека. Он прочит тебе славу Горация.

– Увы! Время Горациев миновало! – с ложным пафосом произнес Марциал. – Вывелись Меценаты.

Это был намек, понятный и грудному младенцу, но до Кассиодора он не дошел. Может быть, он не слышал о Меценате и его щедрости к поэтам?

– Меценат подарил Горацию небольшую виллу и избавил поэта до конца его лет от забот о пропитании, – пояснил на всякий случай Марциал.

– А я слышал, что он потом перестал писать, – сказал Кассиодор. – Да и Вергилий стал поэтом, когда божественный Август отнял у него поместье.

Марциал хотел было уличить Кассиодора в невежестве – ведь поместье у отца Вергилия отнял Октавиан, еще не ставший Августом, а потом вернул ему вдвое больше и в лучшем месте. Но вместо этого потянулся к блюду с маринованными оливами.

Тем временем показался раб с большим серебряным блюдом. На нем высилась огромная рыбина с выпученными глазами в застывшем соусе. Черными маслинами в нем было выложено место поимки рыбы – Меотида.

– Восьмое чудо света! – воскликнул кто-то из гостей.

– Принесите весы! – вторил ему другой. – В ней не менее двадцати фунтов.

– Нотариуса! Составить протокол! – кричал третий.

Но вот уже рыба взвешена, и вес ее удостоверен в особом пергаментном кодексе, куда заносятся памятные события из жизни дома, а почетные гости оставляют там свои подписи. Кассиодор дал знак, чтобы блюдо поставили на стол. Вот оно, чудовище! До него можно дотянуться рукой. Но негодный раб с ножом в руке не торопится. Он чего-то ждет.

– Спинку! – небрежно бросает Кассиодор.

Раб вырезает тонкий кусок и почтительно передает его хозяину. Тот берет лоснящийся желтым жиром кусок осетра, придирчиво крутит его перед носом, принюхивается и погружает в мясо зубы.

Внезапно лицо Кассиодора перекашивается.

– Пересолено! – вопит он. – Повар! Где повар?

В зал вбегает человек в кожаном переднике. Он бросается Кассиодору в ноги, умоляя о пощаде. Но Кассиодор неумолим.

– Палача! – кричит он. – Плетей! Плетей.

Пока кто-то мчится за палачом, раб разрезает рыбу. Марциалу достается кусок от хвоста. Мясо тает во рту. Мой Геркулес! И вовсе оно не соленое! Лишь немного переложено перцу.

– А где твой повар Сантра? – спрашивает сосед Марциала. – Я помню, Кассиодор, что ты им гордился.

– Здесь! – отвечает Кассиодор, показывая на блюдо. – Я продал Сантру, чтобы купить этого осетра. Рыбы из Меотиды нынче в цене. А Сантра стал стар. Этого же негодяя, – Кассиодор указал на валявшегося в ногах повара, – я выиграл на скачках. Поставил на голубых[88]. Голубые вышли вперед.

Явился палач, эфиоп в короткой тунике с плетью через плечо. Но, видимо, именинник уже успокоился и отказался от мысли устраивать публичную экзекуцию перед пиршественным столом. Повара увели.

Мысль, что рыба досталась такой ценой, не давала Марциалу покоя. «Значит, я ел не рыбу, а человека. Я людоед, как Полифем!»

Марциал не шел, а бежал. Капельки пота блестели на его юношеском загорелом лице. Край тоги волочился по камням мостовой. Было позднее время, и рабочий люд расходился по домам. Марциал обогнал группу мужчин в заплатанных грязных туниках, пахнущих рыбой и дегтем. Они шагали молча, понуро опустив головы.

Осталась позади Субура. Скорее! Теперь он никого не замечал. Скорее! Наверх! Еще не выросли у бычка рога, а он уже наклоняет голову и рвется в схватку. Тонконогий жеребенок радуется дорожной пыли, предчувствуя будущие скачки. Так и поэт предчувствует появление гневных муз. Завтра весь Рим будет повторять эпиграмму Марциала о Кассиодоре.

Эхнатон быстро вошел в мастерскую и двинулся к пьедесталу, на котором высилась уже почти готовая статуя Нефертити¹.

Увидев Благого бога, Тутмес вскрикнул и бросился к нему. Ведь он не приглашал царя, надеясь через несколько дней отнести работу во дворец.

Ответив на земной поклон ваятеля, Благой бог созерцал статую. Судя по взгляду, он ожидал увидеть царственную супругу другой. Глаза его блуждали.

– Как живая, – сказал Благой бог. – Превосходная работа. Но я пришел за другим. Помнишь, еще в Фивах ты мне показывал Атона.

– У меня нет такой статуи, – растерянно проговорил Тутмес.

– Это был обломок. Но от него идет все.

– Что все? – спросил почтительно ваятель.

Глаза Благого бога зажглись.

– Этот город. Дворец. Храмы. Мои песнопения. Все, что создано мною за эти семь лет, и все, что я надеюсь еще создать. Ты не оставил это в Фивах? – В голосе Эхнатона прозвучал испуг.

– О нет! – сказал Тутмес. – То, к чему прикоснулась рука, нельзя оставить, как часть своей плоти, как ногти, волосы. Ибо велика сила колдовства. Я храню это в подвале, и никто, кроме меня, туда не имеет доступа. Если хочешь, я принесу эту вещь.

Оставшись один, Благой бог ходил перед статуей Нефертити[89], ни разу на нее не взглянув. Его губы шептали: «Ты восходишь на восточном горизонте, красотою наполняя всю землю. Ты прекрасен, велик, светозарен и высок над землею… Зародыш в яйце тебя славословит, Атон…» Услышав тяжелые шаги Тутмеса, Благой бог резко обернулся. Имя творца всего застыло на его губах.

Ваятель поставил обломок на скамью и быстрым движением ладони стер с него пыль.

– Он! – восхищенно проговорил Благой бог. – Все годы Маат[90] держала передо мною эту выпуклую грудь, эти ребра вечно живущего. Они мне виделись лучами, согнувшимися, чтобы охватить всю землю. Еще в Фивах, впервые в твоей мастерской, Тутмес, я ощутил различие между Атоном и Амоном[91]. Амон застыл в величии своей неподвижности, в завершенности. Атон же в вечном движении и рождении. Он вечен, но всегда юн и открыт всему живому, где бы оно ни рождалось. Он велик во всех народах и во всех обличиях. И тогда я впервые отдал свою душу Атону, не иссякающему, как небесный Хапи, меняющемуся, как времена года, сострадающему своим творениям и любующемуся ими. И я отверг Амона, объявил войну супруге его Мут и Хонсу, сыну его, приказав забить их имена на камне и удалить их из сердец. Я изменил свое имя, став сыном Атона. Я основал этот город и вынес Атона из мрака, куда его заточили жрецы Амона, на свет. Отныне он открыт всем рожденным в Атоне, каким бы ни был цвет их кожи, на каком бы они ни говорили языке. Вот что я хотел сказать тебе, Тутмес. Да не иссякнет к тебе милость Атона, дающая тебе ясность взгляда и силу рук. А теперь отнеси свое творение туда, откуда ты его взял. И да не увидит его никто, кроме тебя. Ибо нет страшнее греха лицезреть изображение Атона в человеческом или зверином облике. Ибо у Атона нет тела. Он живет, сияя над горизонтом, для тех, кто в него верит и кто в нем рождается.

Фараон Эхнатон и Нефертити совершают подношения Атону. Между 1372 и 1355 гг. до н. э.

Была середина ночи. Город, устав от жары и дневных забот, погрузился в спасительный сон. По дороге в Пирей шли двое. Худой бородатый старик в длинном гиматии еле волочил ноги. Поддерживавшему его стройному юноше можно было дать лет двадцать пять. Стук педил[92], колотивших о камни, сливался со звоном цикад. Из освещенной луною зубчатой стены три раза резко прокричала сова.

Старец остановился и, положив ладонь на плечо юноши, сказал:

– Давай остановимся, я немного отдышусь, Геродор.

– Хорошо, Фидий, – отозвался юноша. – Отдохни!

Фидий сошел с дороги й устроился на гладком плоском камне. Через несколько мгновений он повернулся, обратив лицо к темной громаде Акрополя. И сразу же память вернула его к тому теперь уже далекому дню, когда он был молод и взбежать на Акрополь не стоило ему труда…

Площадь Акрополя напоминала поле битвы. Коры и куросы[93], сбитые со своих мест, лежали как павшие воины с застывшими улыбками на едва окрашенных лицах. Между обломками расколотых колонн торчали пучки желтой травы. Под ногами хрустели черепки драгоценных сосудов, некогда украшавших стены святилища.

«Долго ли еще останутся следы неистовства варваров, разрушивших нашу святыню? – думал он тогда. – Кажется, афинянам достаточно того, что нечестивец Ксеркс наказан богами за осквернение храма богини Девы. Никому нет дела до возвращения Акрополю былой красоты».

Чуткий слух Фидия уловил за спиною едва заметный шум. Так он увидел узколицего юношу со странно вытянутой головой. Пройдя какое-то расстояние, незнакомец развернулся и двинулся в обратном направлении, пока не наткнулся на преграждавший ему путь обломок колонны.

Фидий поспешил юноше на помощь, и они вдвоем откатили колонну.

– Я – Перикл, сын Ксантиппа, – представился юноша.

Если бы не удлиненная голова, его можно было назвать красивым. Широко расставленные серые глаза дышали умом, слегка приподнятый подбородок выражал волю.

– Я слышал о твоем отце, – сказал Фидий. – Он прославился в войне с персами. Мой отец Хармид воевал под его началом. Меня зовут Фидием. Не правда ли, печальное зрелище? С какой бы радостью я приложил руки к восстановлению Акрополя! А мне приходится высекать погребальные плиты…

– Ты скульптор? – радостно воскликнул Перикл. – Сами боги послали тебя. Только что я наметил место для нового храма Афины, который должен прославить наш город…

– Позволь! – перебил его Фидий. – По чьему поручению ты действуешь?

Перикл гордо вскинул голову:

– По своему собственному! Но когда меня изберут стратегом[94], я уговорю демос, чтобы было начато восстановление Акрополя.

– Ты в этом уверен? Но ведь Кимон[95] пользуется благоволением демоса. Он богат и щедр. И, насколько мне известно, не собирается на покой.

– Ему придется уйти! – уверенно произнес Перикл. – Демос не нуждается в щедротах частных лиц. Щедрым к своим неимущим согражданам должно быть государство. Я добьюсь, чтобы оплачивалось участие в работе суда. Бесплатным станет посещение театра, и тогда демос поддержит все мои планы.

Сколько лет прошло после первой встречи с Периклом? Фидий не мог этого припомнить. Ведь мерой отсчета в его жизни были не годы, а творения его рук, статуи. Они встретились незадолго до того, как он начал работать над колоссальной бронзовой статуей Афины-Воительницы. Для Перикла же время измерялось постановлениями, предложенными им демосу и ставшими при его поддержке законами. Перикл вырвал суд из рук ареопага, оплота аристократии, и передал демосу. Был изгнан Кимон, безмерно богатый, настолько же щедрый и одновременно ограниченный и малообразованный; скорее спартанец, чем афинянин.

Изгнание Кимона совпало с завершением работы Фидия над статуей Афины-Воительницы. Она поднялась над Акрополем, уже очищенным от обломков. Повернув голову, Владычица как бы охватывала взглядом весь город, и в ее неподвижном взгляде можно было уловить призыв. Как бы подчиняясь ему, в Керамике и других городских районах, заселенных ремесленниками, мастера одевали кожаные фартуки, повязывали волосы лентами и шли на Агору. Их ждали там Перикл и Фидий. Разделив мастеров на отряды, они повели их на Акрополь, чтобы начать труд, который прославит величие афинской демократии, ее победу над хаосом, в который были ввергнуты Афины, захваченные врагом, великое единение демоса, освобожденного от внешнего врага – персов – и внутреннего – аристократии.

Древний город, воодушевленный планами Фидия и Перикла, перестал походить на самого себя. Он превратился в огромный эргастерий[96], заполнившись стуком молотов, шумом раздуваемых горнов, визгом пил, скрипом колес. Из Пентеликона, где в недрах горы добывался прекраснейший белый с голубыми прожилками мрамор, в телегах везли заготовки из мрамора в виде барабанов для будущих колонн. Могучие быки, до того как их впрягли в телеги, паслись на склонах Марафона и, как говорят, происходили от того огнедышащего быка, которого убил под Марафоном великий афинский герой Тесей. Под огромной тяжестью колеса входили в каменистую землю, высекая искры. Путь от Пентелекона до Афин обозначила глубокая колея[97].

Со стороны моря, из Пирея, на повозках, запряженных мулами, везли медные слитки из Кипра, кедровые доски из Ливана. Всем запомнился день, когда Пирейской дорогой прошли в Афины чернокожие рабы со слоновьими бивнями на плечах. Казалось, сама Ливия[98] прислала Афине свои дары! Но так мог думать лишь случайно затесавшийся в толпу чужеземец. Каждый афинянин знал, что три года назад из Пирея в Египет была отправлена триера с тридцатью эфебами на борту. Им предстояло пройти по Нилу к его загадочным верховьям, чтобы там поразить целое стадо слонов и отнять у лесных великанов бивни. Где же эти смельчаки? Да вот они идут, обожженные до черноты ливийским солнцем, едва узнаваемые в своих пестрых одеждах, в сандалиях на невероятно толстой подошве из шкуры гиппопотама[99]. Их всего семеро… Остальные раздавлены слонами, утонули в Ниле или просто не вынесли тяжести пути. Кто знает?

Но всем известно, что на ливийскую охоту было затрачено двадцать золотых талантов[100], и вот разгорелся спор, во сколько раз окажется дороже слоновая кость для лица и обнаженных частей статуи Владычицы, чем золотые пластинки, из которых будет составлена ее одежда.

Все афинские граждане уже знали, как в общих чертах будет выглядеть статуя, которая должна украсить новый храм Афины. Ведь Фидий представил десяти стратегам, а затем Совету пятисот и народному собранию ее модель в человеческий рост. Одобрение было дано. Но ему предстояло не только увеличить эту модель в семь раз, не только заменить воск, дерево и глину золотом и слоновой костью. Он должен был найти вместо условного обозначения женского лица такие его неповторимые черты, такое выражение, которое вобрало бы в себя и образ богини, созданный мифом, и его собственное понимание красоты. Таких статуй еще не создавало греческое искусство. Все олимпийские богини старых мастеров – Афина, Артемида, Афродита – были похожи друг на друга, как сестры-близнецы. Они одинаково улыбались. Улыбка была как бы приклеена к нижней части их лиц. Она должна была придать их лицам движение, а придавала какую-то искусственность, натянутость. Улыбались одни губы, а глаза и щеки оставались серьезными. Неумение художника передать игру человеческих щек и глаз обедняло божественный облик. Все в мире изменяется. Ничто не стоит на своем месте. Почему же должно оставаться неподвижным искусство, созидающее божественную красоту?

Эти мысли одолевали Фидия, когда он работал над мраморной головою Афины, которой предстояло стать моделью для деревянной головы, обтянутой пластинками из слоновой кости. Пол мастерской был завален обработанными кусками мрамора. Фидий никак не мог отыскать подходящий образ.

– Сколько камня ты уничтожил! – воскликнул Перикл, посетив мастерскую.

Он наклонился над мраморной головой с надбитым носом, поднял ее и стал рассматривать, поворачивая из стороны в сторону.

– Чем тебе не понравилась эта голова? – спросил стратег.

– Видишь ли, – протянул Фидий, – в ней чего-то не хватает. Но я могу ошибаться.

– А мне она нравится. В ее лице какое-то благородство. Мне кажется, что она не афинянка. Такой разрез глаз бывает у эллинских женщин, чьи отцы или деды были лидийцами[101]. Может быть, это правнучка Креза[102].

– Действительно, это неплохо! – сказал Фидий, ощупывая пальцами мрамор. – Только придется несколько удлинить лицо и сделать круче нос. Приходи, мой друг, через месяц. Я поработаю над этой головой…

Занятый работой – кроме головы Афины, ему приходилось разрабатывать эскиз скульптурного украшения фриза[103] будущего храма, – Фидий не заметил, как прошло два месяца. И он не ведал о том, что в Афинах, и не только в Афинах, во всей Элладе, имя Перикла уже соединяли не с его именем, с именем Аспасии. Перикл и Аспасия! Аспасия и Перикл!

О, эти женщины! Греки верили, что от них все беды. Ведь не какой-нибудь бог, а терзаемая любопытством Пандора[104] открыла ларец, в котором были заключены все людские пороки, несчастья и болезни, и они перешли к людям. Как будто она, Пандора, а не боги виноваты в этом несчастье? А Елена? Ведь ее Гомер сделал виновницей гибели Трои, хотя она была похищена Парисом и прибыла в город Приама не по своей воле. Аспасия явилась в Афины из малоазийского города Милета сама, чтобы полюбоваться статуей Афины-Воительницы. На Акрополе ее увидел Перикл и, пораженный ее красотой, не мог отвести от нее глаз. Первый стратег отослал свою нелюбимую жену и взял в дом Аспасию. Такова история знакомства и любви Перикла и Аспасии, как ее рассказывают умные и независтливые современники. Иные же говорят, что милетянка околдовала Перикла и будто бы все несчастья Афин от нее.

Фидий. Римская копия греческого оригинала III в. до н. э.

Фидий ничего не знал об этих пересудах, так как ушел с головой в работу. Но однажды в мастерскую пришел Перикл, и не один! При виде Аспасии ваятель вздрогнул.

– Это моя госпожа Аспасия, – проговорил Перикл, сдерживая себя. – Она хотела познакомиться с создателем Афины-Воительницы в день своего первого посещения Акрополя. Но мы решили тебе не мешать…

Между тем Фидий бормотал себе под нос, не отводя от Аспасии глаз. Потом он поднял руку и, шевеля пальцами, что-то ощупывал в воздухе.

– Аспасия, – продолжал Перикл с натянутой улыбкой, – не удивляйся! Мой друг видит тебя впервые и, наверно…

– Не то! – перебил его Фидий.

Он отдернул полотно, накрывавшее мраморную голову.

– Не находишь ли ты, Перикл, что моя Афина похожа на твою госпожу? Приглядись!

– Поразительно! – воскликнул Перикл. – Те же слегка удлиненные глаза. Но что скажут афиняне?! И так меня обвиняют, что я поддерживаю неверие в богов и поощряю безбожных философов. А увидев твою Афину, меня обвинят в кощунстве…

– Но я могу представить свидетелей, – вмешалась в разговор Аспасия, – что меня никто не видел. Если дело дойдет до разбирательства, в твою защиту выступят всеми уважаемые афиняне, Софокл, Гипподам[105], которым я много раз говорила, что хочу познакомиться с Фидием. Мое сходство с моделью Фидия случайно.

– Случайно ли? – усмехнулся Фидий, обратив взгляд на Перикла. – Ты же сам отыскал мраморную голову, ставшую мне моделью. И похоже, что она сделалась моделью и для тебя.

Аспасия обворожительно улыбнулась:

– Значит, Фидий, я обязана своим счастьем не кому другому, как тебе.

– Видимо, это так, – проговорил Перикл. Но лицо его было серьезно. На гладком лбу обозначились морщины.

Фидий показывает друзьям, в том числе Периклу и Аспасии, фриз Парфенона. Художник Л. Альма-Тадема. 1868 г.

– И все-таки, Фидий, – проговорил он после долгого молчания, – сделай так, чтобы сходство не бросалось в глаза.

– Это нетрудно, – сказал Фидий. – Смотрите.

Пройдя несколько шагов, он поднял с земли бронзовый шлем и накрыл им голову Афины.

– Восхитительно! – воскликнула Аспасия. – Я всегда знала, что петас[106] изменяет внешность, но шлем делает ее совсем неузнаваемой. Смотрите, как эта женщина с моим лицом превратилась в воинственную амазонку.

– А мне теперь жаль, что наши потомки через многие годы будут только слышать о красоте Аспасии, – сказал Фидий. – И также несправедливо, что, посещая Парфенон, они не увидят тех, кто его создал.

– О чем ты, Фидий? – испуганно спросил Перикл.

Фидий вместо ответа улыбнулся.

Прошло еще три года, и на Акрополе вознесся величественный храм Афины Девы, Парфенон. Его воздвигли архитекторы Калликрат и Иктин, но скульптурное украшение фриза и фронтонов принадлежало Фидию и его ученикам. Рукою мастера он намечал фигуру, указывал ее место среди других, а ученики завершали работу. Иногда в готовую статую ваятель вносил поправки, так что могло показаться, что все скульптурное обрамление Парфенона принадлежало одному Фидию. Фидий был очень требовательным, но справедливым учителем. Он ценил в юношах талант и творческое горение, ненавидел лесть, не принимал от учеников подарков. Всем запомнилось, как он выгнал богатого кораблевладельца Афенодора, который хотел изменить с помощью даров отношение к его сыну Менону, старательному, но неспособному ученику. Фидий стал поручать Менону такие несложные работы, которые мог выполнить любой ремесленник, а потом и вовсе отказался от его услуг.

Освящение храма произошло во время праздника Великих Панафиней[107]. В ночь 28-го числа месяца Гекатомбеон[108] в городе проходил бег с факелами. Победителем считался добежавший первым с непогасшим факелом. На заре участники праздничного шествия собирались в Керамике. Из специального здания у Дипилонских ворот доставались используемые каждый год священные сосуды и иная утварь. Глашатаи по указанию жрецов в белых одеждах, напоминающих одеяния на статуях, указывали порядок, которому должна была следовать каждая группа участников торжества. Впереди шли юноши, несшие модель корабля, на мачте которого, в виде паруса, развевался сверкающий золотом пеплос[109] богини. Девять месяцев его ткали непорочные девы, лучшие мастерицы города. Это одеяние в день Панафиней должно было покрыть плечи богини, которая сама считалась величайшей из мастериц. Юные ткачихи вкладывали в пеплос все свое старание и мастерство, но никому не приходило в голову хвастаться своим умением. Все помнили, как поступила Афина с хвастуньей Арахной: она превратила ее в паука.

Затем шли девы в высоко опоясанных хитонах[110], несли на головах священные дары: высокие сосуды, ларцы с драгоценностями, складные сиденья из черного дерева и слоновой кости для богов и богинь – черные предназначались подземным богам, белые – небесным. Молодые служители в белых хитонах, подпоясанных красными платками, вели откормленных белых быков с позолоченными рогами и лентами на могучих шеях, а также белых овец. Все эти животные будут принесены в жертву Афине, и их мясом будет угощена вся община. Люди разделят пир вместе со своей покровительницей. Не успела улечься пыль от копыт и копытец, как показались музыканты с украшенными лентами трубами и флейтами. Они поднесли их к губам, и священная мелодия наполнила сердца афинян молитвенным экстазом, казалось бы приблизив их к великой богине. За музыкантами потянулись седобородые, седоголовые, но еще бодрые и красивые для своего возраста старцы. Это были участники боев с персами, бессильные свидетели того, как Ксеркс, захватив Акрополь, предал его огню. Старцы размахивали оливковыми ветвями. И люди в толпе, приветствовавшей процессию, плакали от радости. Довелось все-таки участникам боев при Марафоне, Саламине, Платеях дождаться восстановления Акрополя, да и какого! Акрополь, разрушенный персами, стал неизмеримо богаче и краше.

Но что это за мерные звуки? Стук копыт. Показались всадники, по четверо в ряд, на белых породистых конях. Толпу охватило ликование! Конница Афин! Ее слава! Афиняне знали каждого из наездников. В первой четверке был Алкивиад, племянник и воспитанник Перикла. У него были лучшие кони, лучшие перепела[111], и за что бы ни брался, он одерживал победу.

Статуя Афины Воительницы на афинском Акрополе. Реконструкция

Через монументальные мраморные ворота – Пропилеи – праздничная процессия вступила на Акрополь. Мимо уходящей в небо статуи Афины-Воительницы она прошла к сверкающему мрамором Парфенону. Огибая его, участники процессии любовались рельефами на фризе. Там были изображены такие же Панафиней. Их участники и участницы были изваяны из мрамора Фидием и его учениками. Им суждено славить Афину не год, не несколько лет и даже не десятилетия, а века или, может быть, даже тысячелетия, пока твердый камень не превратится в пыль.

И вот процессия вступает в храм. Видящие богиню впервые падают ниц, ослепленные твердостью ее взгляда и блеском ее одежды из чистого золота. Богиня стоит, опираясь на щит. Не в силах отвести взгляд от лица богини, они не обращают внимания на изображения, покрывающие щит. Но вот эта кучка людей, прижавшихся к колоннам, кажется, уже побывала в храме не раз. Они перешептываются. «Видишь этого воина в шлеме? Ведь это лицо Перикла. А этот лысый старец с молотом? Конечно же, это Фидий». – «Кощунство».

Перикл и Фидий, стоящие неподалеку, слышат этот шепот. Пусть шипят недруги! Такого храма не знал мир. И снова по всему городу ликующе звучат имена: «Перикл и Фидий!», «Фидий и Перикл!».

Фундамент демократии заложил Солон. Клисфен его укрепил. Перикл и Фидий воздвигли на этом фундаменте великолепный храм, памятник демократии…

– Фидий, пора! – послышался голос. – Скоро рассвет, и в тюрьме тебя могут хватиться.

– Иду, Геродор, – ответил Фидий.

И вот они вновь шагают рядом, учитель и ученик. Но память, которой Фидий дал волю, не отпускает. И он уже не в Афинах, а в Олимпии. Пустырь за священным участком, искры от костра летят в ночное небо, и кажется, что там становится больше звезд. У него здесь еще нет учеников. Геродор был первым. В ту ночь его привел отец, объяснив, что он кормчий и не может взять мальчика в море, а мать умерла несколько месяцев назад. Утром он сказал Геродору:

– Покажи, что ты умеешь.

Мальчик вылепил из глины бегущую лисицу.

– Неплохо! – похвалил Фидий и добавил: – Я буду тебя учить.

Потом появились другие ученики, но Геродор оставался самым любимым и способным. У них появилась мастерская с огромным котлом посередине[112]. В тот день, когда они завершили модель статуи Зевса из глины и воска, пришла весть о гибели корабля Аполлония, отца Геродора. Мальчик заменил старому ваятелю сына.

О, как странно смешивает завистливая судьба радость с горем! Они только закончили работу над мраморной головой Зевса, как пришло письмо из Афин с сообщением, что его, Фидия, обвиняют в краже государственного золота, предназначенного для одеяния богини. Фидий сразу же понял, что, обвиняя его, хотят нанести удар Периклу, и, бросив все дела, стал собираться в дорогу.

О, как умолял его Геродор остаться!

– Подумай, учитель, – говорил он, показывая на уже готовую мраморную модель головы Зевса, – кто, кроме тебя, сможет воплотить твой замысел в слоновую кость и золото? Твоя статуя должна украсить храм общеэллинской святыни в Олимпии.

– Но я афинянин. Моя родина грозит мне бесчестием. Если я не явлюсь, меня объявят вором. И сможет ли вор работать над статуей отца богов?!

– Но там на тебя набросятся недруги. Я слышал, что обвинителем стал твой бывший ученик Менон.

– Он хотел быть моим учеником, но им не стал, – отозвался Фидий. – Я отослал его за неспособность.

– Но такие ничтожества более всего опасны, – проговорил Геродор. – Враги будут тебя терзать, как злобные псы. Вправе ли ты сам подставлять себя этой своре? Ведь ты слава всей Эллады!

– Кончим об этом, – сурово проговорил тогда Фидий. – Я знаю твою преданность. Твои доводы разумны. Но я – заложник Афин. Если я не вернусь, тень падет не только на меня, но и на моего друга Перикла.

Случилось то, что предрек Геродор. Разве можно оправдаться перед людьми, ослепленными ненавистью?

Пятьсот гелиастов[113], разбиравших донос ничтожного сикофанта[114], якобы наблюдавшего, как Фидий, садясь в Пирее на корабль, сгибался под тяжестью золота, видели в исполнении своих обязанностей средство удовлетворить страсти и предрассудки. Доказательством вины Фидия было для них уже то, что он отправился в Олимпию, во враждебный Пелопоннес. Им ничего не говорило то, что Фидий был приглашен украсить общеэллинское святилище. Им неважно было, что обвинение сразу же было опровергнуто: ведь Перикл, хорошо знавший своих сограждан, посоветовал в свое время другу сделать золотые части статуи съемными, и, когда перед ними было взвешено снятое с тела богини золото, все увидели, что все 40 талантов металла на месте. И все равно процесс длился еще целый месяц. Сначала обвинители принялись говорить о краже слоновой кости, но, когда и это обвинение было отметено, судьи приговорили его к тюремному заключению за святотатство. «Он оскорбил Владычицу, – говорилось в судебном постановлении, – изобразив на ее щите Перикла и себя самого».

Фидий был убежден, что судьи оттягивали время, выдвигая одно обвинение за другим, ибо получали за каждое заседание по два обола. Деньги доставались без труда. Можно было не долбить каменистую землю, не раздувать горн, не бить молотом. Два обола только за то, чтобы сидеть, слушать и голосовать. «Значит, Перикл ошибся, платя за участие в работе совета и заседания в суде? – мучительно думал Фидий. – И лучше было бы, если бы право суда принадлежало знатным? Но ведь и их можно было подкупить: недаром ведь триста лет назад поэт Гесиод назвал судей-аристократов «пожирателями подарков».

В памяти внезапно возник образ Афины, его Афины, украсившей самый прекрасный храм Акрополя. Не будь закона Перикла о двух оболах за участие в суде, не было бы Парфенона… Как странно сцеплены в судьбах смертных факты и события, казалось бы не имеющие между собой ничего общего. Два липких обола, назначенные каждому из этих бедняков, чтобы они могли оторваться от своих дел и заседать в суде, и храм из сверкающего мрамора; статуя богини в золотой одежде и несправедливый приговор, бросивший его в тюрьму… Перикл, отец демократий, не мог ничем помочь своему другу. Созданная им система обратилась против него самого. Первого стратега обвинили во всех бедах и неудачах, обрушившихся на государство. Сначала осудили его учителя Анаксагора, величайшего из мудрецов, первого, кто выдвинул принципом устройства вселенной не волю богов, не случай, а разум. Анаксагора обвинили в том, что он считал солнце не богом, а огромной раскаленной массой. Философ был приговорен к смерти заочно и погиб бы, если бы ему не удалось бежать. А его, Фидия, приговорить к смерти им не удалось, но они хотели подослать убийцу в тюрьму и не просто отравить его, но обвинить в отравлении Перикла, будто бы испугавшегося, что ваятель знает что-то позорящее первого стратега. О, подлецы… Если бы не Геродор, узнавший об этих планах…

Фидий остановился и обнял Геродора.

– Спасибо тебе, мальчик. Нет, страшна была не смерть… О боги! Где же справедливость!

– Идем быстрее, учитель. Я уже вижу корабль. Нас ждут.

Корабль быстро бежал по утренней, окрашенной розоперстой Эос волне. На кормовом весле был Геродор, сын Аполлония. Фидий держался за плечо ученика. Борей растрепал его седые космы. Скреплявшая их повязка улетела за борт.

– Ты слышал, учитель? – спросил Геродор, не поворачиваясь. – Демос даровал подлому сикофанту Менону свободу от всех повинностей и приказал стратегу заботиться о его безопасности. Не помогло. Этой ночью кто-то его убил.

Фидий ничего не ответил. Может быть, он не слышал этих слов. Или ему было уже безразлично это новое проявление ненависти демоса к нему, и его не радовало, что доносчик наказан по заслугам. И его не интересовало, каким образом Геродор узнал об убийстве Менона, если был всю ночь с ним, Фидием! Или он был настолько недогадлив, что не понял, что голосом совы в полночь кричал человек. А может быть, он все это понял, но ему было не до всех этих мелочей. В его глазах вставал величественный облик Зевса Олимпийского, вытеснив из памяти Афину, рожденную из головы Зевса.

Вел стремительно поднимался по склону Капитолия. На его некрасивом угловатом лице с желтоватым оттенком кожи резко выделялись глаза, внимательные и одновременно насмешливые. Иногда он нетерпеливо взмахивал руками, словно желал сбросить с плеч невидимую тяжесть.

После бессонной ночи воздух бродил, как молодое вино, и он вспомнил, как его старый учитель в теперь уже разрушенных Вейях наставлял его: «Работай хоть до упада, но решай на свежую голову!» Да! Да! Целые нундины не хватало именно свежей головы и свежего взгляда.

Отсюда уже виден Тибр. Вот там, где изгиб, течение выбросило корзинку с младенцами. На месте Форума зеленели болотца, окруженные кустами. Сквозь них продиралась волчица, преследуемая собачьим лаем. Псы пастухов не подпустили ее к загону с овцами, и ей оставалось надеяться лишь на падаль, какую могут выкинуть на берег вздувшиеся мутные воды. И вот она услышала детский плач. Она остановилась и повернула голову. Но как? Как изобразить этот поворот – нет, не только головы, но и колеса Фортуны. Ведь не услышь волчица плача младенцев, не Рим, а Вейи правили бы Италией. Здесь бы осталось болото и квакали бы не римляне, а лягушки.

Римская монета с изображением Капитолийской волчицы. Около 264–255 гг. до н. э.

Всю ночь он пытался поймать это движение, этот ускользающий образ. Он ходил из угла в угол по мастерской, но ничего не выходило. Хоть вой на луну. Вот младенцы удались сразу. Но кому нужны эти сосунки без волчицы? Может быть, все дело в том, что он никогда не видел зверя вблизи? Однажды на него напала волчья стая, но он тогда меньше всего думал о том, как выглядят эти звери вблизи. И вот теперь он узнал, что сенат решил ознаменовать день рождения Рима установлением клетки с живой волчицей. Но еще до того изваяние волчицы с младенцами Велу заказал один из римских ценителей его мастерства, считавший себя потомком Ромула.

«Хороша же римская благодарность! Волчица вскормила основателей города, а ее дочь, внучку, правнучку лишили свободы и выставили напоказ перед римскими бездельниками. Насколько же звери благороднее и благодарнее людей».

Еще издали Вел увидел толпу, окружившую клетку. Подростки и взрослые пялили глаза на зверя и обменивались мнениями.

– Смотри, как бегает, – говорил один мальчишка другому. – И глаза какие злющие.

Другой, подойдя поближе, просунул между прутьями палку. Волчица остановилась и резко повернула голову.

– Вот! – воскликнул Вел и, обернувшись, побежал вниз по склону.

Никто в толпе его не заметил.

На заре, когда зеваки вновь явились на Капитолий, волчицы в клетке не оказалось. Вместо нее там находилось терракотовое изображение животного с двумя человеческими младенцами.

Жрец, спустившийся со ступеней храма, во всеуслышание объявил это великим чудом, после чего сенатом было вынесено решение поручить отлив по глиняной модели точно такой же скульптурной группы из бронзы и водрузить ее на том же самом месте.

Капитолийская волчица

Фокион увидел его сразу, как только вступил в помещение, где много лет обучал афинских мальчиков. Человек лежал на полу, у самой кафедры, лицом вверх. Это был дряхлый старик с изможденным лицом. Редкие седые волосы слиплись от пота. Хитон, покрывавший тощее тело, весь в дырах. Приглядевшись, Фокион различил рубцы от бичей и ожоги на руках и ногах незнакомца. Конечно, это раб, бежавший от жестокого господина. Наверное, он надеялся найти защиту в храме, но силы изменили ему, и он заполз в школу. Хорошо, что еще ранний час и нет учеников. Надо дать этому несчастному воды и указать дорогу к храму.

Фокион наклонился к рабу, чтобы помочь ему подняться.

– Чей ты? – спросил он.

– Паррасий, – прохрипел старик. – Художник Паррасий. Вот, вот… – Он показывал на следы от ожогов и рубцы.

«Так вот оно что, – подумал Фокион. – Значит, это Паррасий пытал старика. Но зачем?»

Фокион усадил раба спиною к кафедре и взял с пола амфору. Вода в бассейне, недалеко. И Фокион сделал знак, что скоро придет.

Когда он вернулся, раб лежал на спине с запрокинутой головой. Фокион приложил ладонь к его груди. Сердце не билось.

Весь день учитель был рассеян, не замечал проделок своих питомцев. А они, как всегда, были изобретательны на шалости. Недаром в Афинах говорят: легче выдрессировать дикого зверя, чем обучить мальчишку. В портике двадцать сорванцов, и каждый норовит придумать такое, чтобы казаться героем. Но сегодня учитель забыл о своей трости, обычно гулявшей по пальцам непослушных.

Фокион знал Паррасия, сына Эвенора. Художник часто прогуливался под платанами агоры и, случалось, заходил в школу, чтобы послушать, чему учат маленьких афинян. На нем был всегда щегольский, расшитый золотом гиматий, который он высоко подпоясывал по ионийской моде. Волосы тщательно завиты. В дни праздников их покрывал знаменитый золотой венок.

Кто в Афинах не знал его историю! Однажды прославленный художник Зевксис принес в портик свою новую картину, изображавшую голубей на черепичной кровле. Голуби казались живыми. Вот-вот взмахнут крыльями и поднимутся в воздух. Среди восхищенных зрителей находился и Паррасий, тогда еще молодой, никому не известный живописец. Зевксису показалось, что в помещении недостаточно светло, и он подошел к колонне, у которой стоял Паррасий, чтобы отдернуть занавес. И тут только заметил Зевксис, что занавес нарисован на деревянной доске, нарисован так искусно, что его не отличить от настоящего. Это была картина Паррасия. При всех Зевксис обнял молодого художника и подарил ему золотой венок – свою награду за «Голубей». Так к Паррасию, сыну Эвенора, пришла слава, а по пятам за ней поспешило богатство.

– Неужели этот любимец богов оказался негодяем – замучил несчастного старика? – размышлял учитель. – Закон разрешает пытать рабов, чтобы добывать у них показания для судей, если господина подозревают в каком-либо преступлении. Ведь свидетельства человека, раздираемого бичами или растягиваемого колесом, считаются более вескими, чем добровольные признания. Но Паррасий не был под следствием. Зачем же ему понадобилось превращать свой дом в камеру пыток? – думал Фокион. – Конечно, кто не наказывает своих рабов! Но убивать их запрещено законами божескими и человеческими.

Шло время. Фокион начал забывать о взволновавшем его происшествии. Да и самого Паррасия он долго не встречал. Одни говорили, что художник заболел, другие – что он дни и ночи работает над какой-то картиной, которой хочет потрясти Афины. Вскоре слухи стали более определенными: Паррасий заканчивает картину «Прикованный Прометей» и вскоре покажет ее народу. Проступок Паррасия теперь казался Фокиону не таким уж страшным. Наверное, раб совершил какое-нибудь преступление, за что и был наказан по заслугам. Человек, решивший воплотить в красках образ Прометея, не может быть подлецом.

Прометей был любимым героем Фокиона. Когда старый учитель рассказывал о нем своим ученикам, он весь преображался: глаза его загорались, в голосе появлялись незнакомые нотки.

– Прометей – величайший из благодетелей человечества! – говорил он притихшим ученикам. – Правда, он не задушил Немейского льва и не победил Лернейскую гидру. Но он сделал большее: он пожертвовал собою для блага людей.

В то утро, когда новая картина Паррасия должна была быть выставлена на публичное обозрение, Фокион отменил занятия.

Радость мальчишек была неописуемой. В одно мгновение они оказались на агоре, и Фокион повел их к Пестрому портику, где была выставлена картина Паррасия.

Пестрый портик был полон людей. Прикрепленная к колоннам картина еще закрыта полотном. Все ждали художника. Свое новое творение покажет народу сам прославленный Паррасий. А вот и он, как всегда роскошно одетый, в щегольских сандалиях с серебряными пряжками, с золотым венком на голове. У художника красивое выхоленное лицо. Да, этот человек сроднился со славой.

Медленно и торжественно приподнял Паррасий полотно. Показались обнаженные ноги, мощное туловище Прометея и изможденное лицо – лицо страдальца. Высокий лоб испещрен морщинами. Губы сжаты.

Фокион вздрогнул. На него смотрел тот самый раб, который умер у кафедры. В глазах у Прометея сквозили ужас, боль и еще что-то, чему Фокион не мог сразу дать название. Учитель понял, почему художник пытал своего раба. Он стремился правдивее изобразить страдания Прометея. Раб был натурщиком.

Видимо, в толпе не оказалось тех, кто являлся завсегдатаями Пестрого портика и считал себя ценителями искусства. Никто не выражал восхищения вслух. Все молчали, рассматривая прекрасно выписанные детали картины. И тогда в тишине прозвучал голос Фокиона:

– Идемте отсюда, дети! Картина эта не может научить вас добру. Она написана кровью и окроплена слезами. Живописец пытал человека, чтобы правдивее передать муки Прометея. Но разве таким живет в нашей памяти Прометей? В этом образе нет ни любви к людям, ни возвышенного страдания. Взгляните в эти глаза! Видите, в расширившихся зрачках застыли ужас и недоумение? Да, недоумение! Человек, который здесь изображен, умер в нашей школе, так и не поняв, почему его пытают.

Паррасий, ожидавший услышать похвалы и одобрения, оторопело смотрел на Фокиона, осмелившегося порочить его творение из-за ничтожного раба, купленного за несколько драхм.

– Не слушайте этого глупца! – воскликнул Паррасий, обернувшись к толпе, обступившей его картину. – Это был раб и варвар! Вы слышите, граждане, – варвар и раб!

– Всю жизнь я учу детей на агоре, – продолжал Фокион. – Пусть это не принесло мне золотого венка. Но я знаю, что люди верят мне, старому учителю, и никто из вас не называл меня лжецом. Скажите вы, мои ученики, разве Прометей дал божественный огонь одним эллинам? Разве он не облагодетельствовал варваров и все человечество? Вспомните ту сцену у Эсхила, когда исполнители воли Зевса Власть и Сила подводят к утесу пленного Прометея. Вот они заставляют Гефеста приковать его руки и пронзить грудь железным острием. Не просит о милости страдалец, не сожалеет о том, что совершил вопреки воле Зевса. Из его уст вырываются гордые слова, он вспоминает о своих заслугах:

В мастерской художника. Роспись античного саркофага

Вы слышите! Это все сделано для людей, а не для эллинов или варваров!

– Он выжил из ума! – закричал исступленно Паррасий. – Какой-то жалкий учитель берется судить о служителях муз! Что он понимает в искусстве? Какое ему дело, как создавалась моя картина и кто был натурщиком? Взгляните на лицо моего Прометея! Обратите внимание на живость глаз. Кому еще так удавалось передать страдание? Знатоки скажут: Паррасий, ты превзошел самого себя!

Люди молчали. Но в этом молчании таилось что-то враждебное Паррасию. И он почувствовал это.

– Идемте, дети, – сказал Фокион. – Этот человек не художник. Художник и в жизни должен быть Прометеем. Его сердце должно истекать кровью при виде зла и несправедливости. Он не опустит головы перед Властью и Силой. Не тщеславие и жажда почестей должны двигать им, а любовь к человеку. Только тогда внутренним взором, а не со стороны увидит, почувствует он муки титана и сумеет рассказать о них людям.

Учитель повернулся. Толпа почтительно расступилась, чтобы пропустить его и детей. А когда он был уже у выхода, все последовали за ним. Это были люди, читавшие Эсхила, и те, которые, может быть, и не слышали о нем, – воины и ремесленники, разносчики воды и матросы. Это были граждане Афин, знавшие, что не только в великих сказаниях старины надо черпать примеры благородства и мужества.

Люди выходили наружу, где шумела агора, где сияло солнце, освещая камни древнего Акрополя и поднятое к небу острие копья Афины Паллады.

Гелиос пылал гневом. Казалось, он не желал простить смертным, что они приносят жертвы другим богам, и ревниво осыпал землю тысячью огненных стрел. Пергамцы скрывались от них под черепичными крышами, мраморными кровлями портиков, кронами деревьев. Гнев Гелиоса не остановил лишь двух путников, терпеливо поднимавшихся в гору. Может быть, у них не было в нижнем городе пристанища? Или дела не допускали промедления?

На одном была хламида из тонкой милетской шерсти, выдававшая в нем человека богатого и независимого. Другой, в коротком грубом плаще, какие носят обычно рабы, шагал впереди. За его плечами болтался кожаный мешок. В правой руке был кувшин с узким горлышком для вина или воды. Он помахивал им, не замечая, что капли влаги выливаются наружу и тотчас же испаряются на раскаленных камнях.

– Эй, Гнур! – крикнул первый.

Митридат обернулся. За месяцы странствий по городам и селениям Азии он привык к своему новому имени и к роли раба знатного господина. Он принял чужое имя и переменил одежду, чтобы обойти страну, подвластную римлянам. Подобно похитителям золотого руна, они засеяли ее зубами дракона. И вот уже вздымается земля. Семена ненависти прорастают щетиной копий.

Азия жила в предчувствии грозных событий. Какие-то странники, переходя из города в город, рассказывали о страшных знамениях: в святилище Артемиды Эфесской, восстановленном после пожара, мыши изгрызли золотое одеяние богини. Для объяснения этого чуда не надо было обращаться к халдеям. Кому не известно, что богатства Азии также расхищаются римлянами? В многолюдном Милете средь бела дня орел разрушил воронье гнездо на платане, посаженном, по преданию, Антигоном. Смысл и этого знамения был ясен, так как орел показался с восточной стороны горизонта.

Гигантомахия. Фрагмент фриза Пергамского алтаря. II в. до н. э.

Все объединилось в ненависти к пришельцам из Рима, но сами они этого, кажется, не замечали. По-прежнему сенаторы, окруженные свитой, посещали театры и гимнасии. Так же как и раньше, римские всадники собирали подати. На гладко выбритых лицах то же спокойствие, та же надменность. Склоненные головы и согнутые спины они сочли залогом вечной покорности, не разглядев злобы в опущенном взгляде. Они поверили, что Азия, привыкшая подчиняться царям, смирилась и с их господством.

Митридат подождал, пока Аристион с ним поравняется, и почтительно подал медный кувшин. Эллин на этот раз не улыбнулся, чтобы поощрить его артистический талант. В его взгляде Митридат прочел какое-то странное нетерпение.

– Не время! – Философ отвел кувшин.

И вот они снова поднимаются в гору, томимые ожиданием чего-то неизбежного и уже близкого. Их сандалии хлопают по раскаленным камням. И со стороны никто их уже не примет за господина и раба. Это два воина, идущие к цели.

Дорога, огибая дома, сделала еще один поворот, и путники неожиданно оказались перед квадратным строением, разрезанным широкой лестницей. На ее верхней площадке высился лес мраморных колонн, образующих обрамление алтаря.

– Вот! – сказал Аристион, показывая на фриз под колоннами.

Митридат вскинул голову. Перед ним, словно отделившись от стены, выступило лицо с мучительно сведенным ртом и круглыми от ужаса глазами. Воин схватился обеими руками за древко копья, направленного ему в грудь. Над поверженным склонилась божественная голова. В сжатых губах жестокая решимость, и лишь округлость щек и подбородка выдавала женщину.

«Лаодика!» – едва не вскрикнул Митридат, пораженный сходством. Такой он представлял себе мать все годы изгнания. Она убила отца и готова была покончить с ним. Но он вырвал копье из ее рук…

И взгляд Митридата скользит дальше. Змеиные хвосты. Рушащиеся колесницы. Спины, скрученные, как тетива катапульт. Головы, отрывающиеся от плеч, как ядра. Молнии раздирают небо. Гром заглушается скрежетом зубов, воплями, ржанием. Мрамор ожил.

Митридат отшатнулся:

– Что это?

Лицо Аристиона выражало ликование, словно он оказался победителем. Кажется, он радовался тому, что царь ощутил силу эллинского искусства. Фриз Пергамского алтаря выразил все, что он хотел ему сказать, расставаясь, может быть, навсегда.

– Боги и гиганты! – выдохнул он.

Митридат не отрывал взгляда от фриза. У него было много врагов. Некоторых он знал в лицо, других по именам. Иные были безымянными. Он скрывался от них, отвечая ударом на удар, хитростью на хитрость. Но он не понимал до глубины, что такое битва. Здесь, под мраморным фризом, он разгадал ее тайну. Это над ним занес копыта конь! Копье приставлено к его груди!

– Гиганты и боги! – повторил Митридат, словно прозрев.

Наблюдения, мысли, чувства – все, почерпнутое из путешествия, нет, из жизни, – казалось, выплеснуло из него и застыло в этих мраморных фигурах. В мире нет сыновей, отцов, матерей и братьев. Есть лишь гиганты и боги. Между ними не прекращается схватка! Нет жалости и сострадания! Быть втоптанным в землю или занять Олимп!

Митридат напрягся, как лев перед прыжком. Но в это мгновение на плечо опустилась рука, и царь очнулся.

Площадь была пуста. От деревьев и статуй ложились резкие тени. Камни Пергама жгли подошвы.

– Учитель, – проговорил Митридат, – тебя ожидает богиня Клио со своими жаждущими прикосновения каламоса свитками. Меня – Арес, или Марс, как его называют ромеи.

Он сорвал с пальца перстень и молча передал его философу.

– Спасибо, царь, за этот дар, – произнес Аристион, зажимая перстень в кулаке. – Я буду писать историю, чувствуя прикосновение твоей руки.

Митридат, кажется, не слышал этих слов. Взгляд его уже нащупал где-то за горами родной Понт и лежавшие за ним скифские степи. Там было его воинство, сыновья Земли – гиганты.

Модест уже готовился ко сну, когда постучали. Дверь сотрясалась от ударов. Накинув на себя одеяло, он поспешил в вестибул и услышал голос:

– Открой, ради Христа…

На пороге стоял Аполлоний. Бледный, в сбившейся тоге, беззвучно двигающий губами, словно бы не находящий слов.

– Что стряслось? На тебе нет лица. И откуда это «ради Христа»? Ведь еще вечером ты говорил «мой Геркулес»!

– Иду я от тебя домой, – начал Аполлоний дрожащим голосом. – Решил бережком пройтись. Вижу, рыбаки тянут сеть. Вспомнил я твой живой рассказ о галилеянине на Генисаретском озере и остановился посмотреть на рыбаков, наверное, уже христиан, как вся чернь. И вдруг один оборачивается, и я вижу на лбу у него терновый венец со следами крови на шипах. И я вспомнил другой твой рассказ о Савле, ставшем Павлом, о чуде, заставившем его, гонителя веры Христовой, обратиться в христианство. Слушая тебя и уважая, как друг, твои убеждения, тогда я не показал виду, что я думал о подобных чудесах. Ведь в истории нашего Ливия их можно отыскать сколько угодно. В самом начале ее он рассказывает о матери близнецов Рее Сильвии, которую затащил в пещеру какой-нибудь негодяй, она же потом объявила, что это был сам бог Марс. «Знаем мы эти чудеса задним числом, – думал я. – Конечно, бывает такое, но с людьми невежественными или тронутыми умом. Не со мною же?» И вот оно случилось со мной. Прости меня, Модест. Но я не мог дождаться утра. Я больше не могу называться Аполлонием. Дай мне христианское имя. Прими в истинную веру.

Афродита Габийская. Копия работы Праксителя 345 г. до н. э.

Модест положил ладонь на вздрагивающее плечо Аполлония:

– Успокойся. Если бы ты знал, как я рад! Этот день я отмечу белым камешком. Какое счастье, что ты сподобился. Тебе ведь известно, что мать у меня рабыня и христианка. Я впитывал веру с материнским молоком, а ты из дома, куда благословение Божие не ступало на порог. Что же касается имени, то оно приобретается путем таинства. Ведь имя – это наша суть. Дождись утра и иди к Амброзию, епископу нашему. Ему твой приход будет в радость. Не раз он меня наставлял в том, что нужно не только верить самому, но заботиться о спасении душ человеческих.

– Да уже небо светлеет, – сказал Аполлоний, оборачиваясь. – Пока до Амвросия доберусь, совсем развиднеется.

– Иди, брат во Христе. Дай я тебя облобызаю…

И побежал Аполлоний той же дорогой, которой шел, по берегу моря, хотя была и более короткая, через город. Ему хотелось снова побывать на месте чуда. Вот мыс. За ним бухточка. Солнце уже поднялось, и в свете его лучей все розовело, пробуждая надежду на будущее. «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос, – вспомнил он невпопад и, стремясь очиститься от греха, закричал вслух: – Нет! Нет, не Эос!»

Но что это розовеет у самого берега? Какая-то купальщица. Аполлоний мгновенно отвернулся от греха. Но почему не слышно испуганного возгласа? Наверное, «шкура» из соседнего лупанара. «Ноги моей в нем больше не будет, – подумал он. – Омывается! Но почему не слышно шелеста одежды и шагов?»

Аполлоний оглянулся. Купальщица, не двигаясь, стояла в той же позе, наклонившись, чтобы поправить сползшую с груди накидку. Все в этой фигуре излучало красоту. Красота кричала и звала к себе: «Возьми меня, Аполлоний, я твоя. Я жизнь, которая дается однажды. Вспомни, чье имя ты носишь. Ты должен им гордиться. Ведь Аполлон создал искусство. Он мусагет. Муза же вдохновила Праксителя, и он сотворил меня. Не опоздай, Аполлоний, ты смертный, тебя ждет Аид, где мрак и безмолвие».

И кинулся Аполлоний к статуе, вытащенной рыбаками из моря, и стал покрывать ступни поцелуями. Он ощутил на губах вкус соли, той вечной соли, которая и есть жизнь.

– Прости меня, Красота, – шептал он.

Они шли рядом, милетянин Гекатей в сером, подпоясанном гиматии, в петасе на голове, и египтянин Пергор в просторном льняном одеянии необыкновенной белизны, с бритой головой, светившейся, как яйцо. Мощенный плитами спуск вел под храм.

– Откуда ты родом? – спросил жрец, не поворачивая головы.

– Из великого Милета, основанного ионийцами и разрушенного персами[118].

– Первое – неверно, – произнес жрец бесстрастно. – Твой город был основан за тысячелетие до появления явана и назывался до них Миловандой.

Так еще до входа в подземелье началось посрамление Гекатея, длившееся до возвращения на свет. Поначалу Гекатей обижался. «Ведь никто лучше меня не знает о начале Милета, – думал он. – Недаром ведь милетяне поручили мне составление летописи».

– Но откуда здесь известно, как назывался раньше наш город? Почему ты называешь нас, ионийцев, явана?

– Все, что я сказал и еще скажу, мне известно из наших летописей. Явана же вас называют до сих пор наши соседи – иудеи и финикийцы. Явана вместе с ахайаваша, дануна и другими народами моря приплыли к нам вскоре после разрушения Вилуши и были рассеяны в устье Хали.

Глаза у Гекатея расширились. Он догадался, что под Вилуша скрывается Илион, под ахайаваша – ахейцы, под дануна – данайцы, народы, которым Гомер приписал разрушение Илиона.

– Хапи – это название нашей реки. Вы именуете ее Нилом, – пояснил жрец.

Перед путниками выросли медные ворота. Пергор снял с шеи ключ на красном шнуре и отворил их. Из подземелья пахнуло вечностью.

Жрецы фараонов хранили тайны истории Древнего Египта

– Какого ты рода? – спросил жрец, зажигая факел.

– Мои предки были богами в шестнадцатом поколении, – произнес Гекатей с гордостью.

Жрец шагнул в проход, уходящий во мглу, и взгляду Гекатея предстал ряд деревянных раскрашенных статуй выше человеческого роста.

– Сосчитай их, Гекатей, – сказал жрец, поднимая факел над головой.

Одна статуя сменяла другую, кажется, ничем от нее не отличаясь. Однообразие утомляло. «И зачем их считать?» – удивлялся Гекатей.

– Триста сорок три, – сказал Гекатей, миновав последнюю.

– Триста сорок пять, – поправил жрец. – Это статуи верховных жрецов храма Амона. Последней была статуя моего отца. Триста сорок шестой будет моя статуя. Триста сорок пять поколений. И все мои предшественники были людьми. Ни у одного из них отец не был богом. Боги, знающие сущность, жили вместе с людьми до начала почитания Амона в храме, но потом сокрылись от них и наблюдают с неба за своей паствой[119].

Гекатею нечего было возразить, и он уже пожалел, что выдал за истину басню аэдов, которых он приглашал в Милете на пир. Глубина египетского прошлого была основана не на зыбких устных преданиях, а на фигурах, которые можно сосчитать и даже пощупать, если бы это не было кощунством. «Триста сорок пять поколений. Триста сорок пять…» – повторял потрясенный Гекатей.

Дойдя до стены, жрец пошел вдоль нее к выходу.

– И о каждом из этих жрецов можно прочесть? – спросил Гекатей.

– Конечно, если на это есть разрешение. Разрешить могу я, ибо это тайна бога.

– И никто, кроме жрецов, не знает ни имен этих людей, ни того, что при них происходило?

– Зачем это знать непосвященным? Знание, если им овладевают многие, опасно.

Гекатей вспомнил свою беседу с иудейским жрецом по дороге в Египет, в Иерусалиме. Тот поведал нечто подобное: сам бог насадил в саду блаженных Древо познания, а поевшие от него были изгнаны.

– Но почему, Пергор, ты открыл это знание мне, чужеземцу? – спросил Гекатей.

– Ты сам же ответил на свой вопрос, назвав себя чужеземцем. Нам нет вреда от того, что некоторые из вас выйдут из векового невежества и кое-что узнают о себе. Но если вы будете распространять это знание, то не проживете и шестнадцати поколений…

– Благодарю тебя, Пергор, – сказал Гекатей, поклонившись жрецу. – Я буду всю предназначенную мне богами жизнь почитать тебя как второго из моих учителей.

Жрец загасил факел, замкнул ворота и снова повесил ключ на шею.

– А кто был твоим первым учителем? – спросил он.

– Имя это тебе ничего не скажет, но у эллинов оно прославлено – Анаксимандр[120]. Считая, что человек произошел от выпрыгнувшей на берег рыбы, он меня поучал: «Да, мы произошли от рыб, но научились говорить и не должны уподобляться нашим жившим в воде предкам. Наше знание должно стать всеобщим достоянием». Таково его поучение. И он сам ему следовал. Он нанес на медную доску очертания материков, мысов и островов. Теперь этим чертежом земли обладает каждый мореход.

Они вышли на уровень колонн. Совсем недавно в проходе между этими каменными исполинами Гекатей подошел к верховному жрецу, и тот, взглянув на него, почему-то не стал ему объяснять значение начертанного на поверхности иероглифа, а повел в подземелье, куда уходили невидимые корни колонн. «Может быть, его удивило мое редкое имя? Или он, ощутив мое смятение, решил меня успокоить и увел в прошлое?»

– Тот, которого ты назвал Анаксимандром, – проговорил жрец, – истинный виновник бед твоего города, Гекатей. Это он сделал тебя изгнанником и привел в Египет.

– Нет! – горячо возразил Гекатей, впервые в разговоре с жрецом употребив это слово. – Виновник несчастий Аристагор, сын Молпагора, которого персы назначили нашим правителем. Ведь персидский царь Дарий удерживал у себя в Сузах нашего прежнего тирана Гистея, и тот, утратив власть, тоскуя по родине, придумал такую хитрость: он обрил своего раба, выколол на его голове сообщение, будто бы царь решил изгнать Аристагора и посоветовал ему поднять восстание. Дождавшись, когда волосы на голове раба отрастут, Гистей отправил его в Милет. Получив это сообщение, Аристагор загорелся безумной мыслью восстать против персов, чтобы сохранить свою власть. Напрасно я его убеждал: «Аристагор! Подумай! Разве заслуживает веры то, что написано на голове раба? Разве нам под силу одолеть персов?» А он все свое: «Нам помогут наши восемьдесят колоний и другие эллины. Вот и помогли».

Карта мира по Анаксимандру

– И все-таки, – сказал жрец, – виновник несчастий Анаксимандр. Подумай, Гекатей! Почему восстал Милет, а не какой-либо другой из многочисленных городов, захваченных персами. Ты сам только что сказал, что изображение земли, начертанное Анаксимандром, теперь в распоряжении мореходов. Без него вам никогда бы не основать тех восьмидесяти колоний, на помощь которых рассчитывал Аристагор.

Гекатей еще раз поклонился Пергору:

– Благодаря тебе я понял, что не буду писать летопись. Я обращусь не к поверхности вещей и событий, а к их корням. Займусь историей.

– А что это такое?

– Как тебе это объяснить? Когда мой первый учитель пытался узнать, откуда пошел человек, он занялся историей естества. Изучая камни в далеких от моря горах, он открыл там отпечатки рыб, от которых произошли мы, люди. Я же, отбросив эллинские басни, восстановлю происхождение Эллады по подлинным записям, сохраненным египтянами, финикийцами, иудеями, проникну в корни наших бедствий, чтобы они не повторились в будущем. Это и будет историей.

– Ис-то-рия, – произнес жрец по слогам. – Какое же это опасное занятие!

Спит Рим, и только в таблине одного дома на Палатине всю ночь не гаснет свет. Полибий за столом, в ночной тунике, босой. Ни звука. Только шелестит папирус и поскрипывает каламос. Слов не надо искать. Они сами возникают на гребне памяти и, скатываясь на папирус, занимают свои места. К одной фразе пристраивается другая, и все они вместе, заполняя дарованные им места, скрываются за изгибами папируса. Полоса папируса, разворачиваясь под пальцами, кажется дорогой, ведущей в бескрайнюю даль. Путник не испытывает страха от того, что эта дорога длинна, а ощущает неведомую ему радость созидания, непонятную уверенность в том, что никому не удастся остановить его движения к еще неосознанной цели.

А до этого три дня он ходил из угла в угол таблина, не замечая никого. Откуда-то, словно бы из небытия, возникали первые фразы. Он повторял их сначала про себя, а затем и вслух, но они не связывались друг с другом. И он ходил и ходил, пока не свалился в изнеможении и не был разбужен, как пассажир корабельным колоколом во время бури. Он, не одеваясь, подбежал к столу, зажег светильник и вытащил папирус.

Ганнибалу потребовалось девяносто дней, чтобы пройти Иберию, спуститься в земли кельтов с Пиренейских гор, перейти Рону, подняться в Альпы и скатиться оттуда, подобно снежной лавине, в Италию. Полибию понадобилась половина длинной зимней ночи, чтобы повторить этот путь на папирусе, и еще осталось время для того, чтобы рассказать о первых битвах в Италии, о Тицине и Требии, о молниеносных ударах, заставлявших римских полководцев бежать, устилая поля и леса трупами.

Уже запели петухи, когда Полибий дошел до описания перехода Ганнибала через болота Этрурии. Тимей[121], доживи он до Ганнибаловой войны, наверное, уделил бы этому событию целую книгу. Он начал бы с описания самих болот, сравнив их с болотами Колхиды, и заодно бы вспомнил об аргонавтах, будто бы прошедших эти болота тысячу лет назад. Потом бы он перешел к живописанию ужасов блужданий во мраке. Луну нужно спрятать за облака, чтобы читателем овладел ужас, пережитый войском. А чтобы он почувствовал и нестерпимую боль, он рассказал бы о болезни глаза у Ганнибала и о том, как полководец пересел с лошади на слона и индийский погонщик обвязал ему голову черной повязкой. И книга была бы, конечно, закончена длинным перечнем всех одноглазых воителей и описанием их побед.

Воспоминание о Тимее влило в Полибия новые силы. «Ганнибалу приходилось сражаться с Семпронием, Фламинием, Фабием, Марцеллом, Сципионом, – думал Полибий. – А мой соперник – Тимей – историк болтливый и лживый. Фукидиду приходилось отстаивать истину в соперничестве с теми, кого он называет рассказчиками басен. Но он не указал их имен. Я же назову их поименно, разберу их труды, выставлю на посмеяние. Но это будет потом».

Окунув каламос в чернила, он поднес его к папирусу и написал, завершая главу: «Многие лошади потеряли копыта, потому что шли непрерывно по грязи. Сам Ганнибал едва спасся, и то с большим трудом, на уцелевшем слоне. Тяжелые страдания причинила ему глазная болезнь, от которой он лишился глаза».

Розовое солнце, пробившись сквозь окошко у потолка, осветило скользящую полосу папируса и нависшую над ней загорелую руку, совершавшую мерные движения. Полоса, заполненная остроугольными эллинскими буквами, сползала со стола и скатывалась на коленях. Но это уже не был папирус, купленный на Велабре за один денарий, а история, создаваемая на века.

Полибий обвел взглядом стол и возлежащих за ним гостей. Семь мест было занято. Вместе с Публием и Лелием пришло еще четверо юношей, двое в тогах и двое в хитонах[122].

Не было Теренция[123]. Поймав удивленный взгляд Полибия, Публий глухо проговорил:

– Он уехал. В Афины.

– Надолго?

– Кажется, навсегда.

– Но ведь и в Афинах он останется чужестранцем. – В голосе Публия прозвучала обида.

– Чужестранец в Афинах не то, что чужестранец в Риме, – сказал Полибий. – Там нет различия в одеждах, и знание языка уже делает эллином.

– К тому же, – вставил Лелий[124], – Элладу он выбрал для себя сам, в Италию же попал не по своей воле.

– Да! Да! – подхватил Полибий. – Отсутствие свободного выбора – это тяжесть невидимых цепей. Не каждый в силах их вынести. Да и кроме того, как жалуется сам Теренций, в Риме у него не было зрителя.

Полибий. Рельеф II в. н. э.

– Не было, – согласился Публий. – Но видел бы ты, с каким успехом прошло представление его «Братьев» после похорон моего отца, да будут милостивы к нему маны!

– О каких «Братьях» ты говоришь? – спросил Полибий. – Я не знаю такой комедии.

– Он ее занес перед отъездом, когда меня не было дома, и оставил без всякой записки, – пояснил Публий.

– Что творилось в театре! – вставил Лелий. – Люди ревели от восторга.

– А о чем эта пьеса? – спросил Полибий.

– Как сказать тебе покороче? – произнес Публий. – О пользе воспитания, соединенного с уважением к личности, и о вреде грубого насилия, превращающего воспитанника в тупого истукана.

– Да нет, – добавил он, – лучше послушать монолог Микиона, добившегося мягкими и разумными мерами того, что его брат Демея не достиг обычными мерами, наказаниями, суровостью:

– Великолепно! – воскликнул Полибий. – Какой удар по тем, кто слепо следует обычаям предков и отвергает пользу эллинской образованности!

– И Теренций попал в цель! – засмеялся Лелий. – Катон неистовствовал, и, не будь «Братья» включены в поминальные игры в честь нашего Эмилия Павла, он бы добился, чтобы комедия не увидела света.

– Да… – вздохнул Публий. – Мой отец был истинным поборником нового воспитания. Не случайно он привез в Рим библиотеку Персея. Мне не забыть, как после охоты в Македонии он провез меня по всей Элладе, показал Афины и Олимпию. Если бы ты знал, Полибий, как он радовался, что ты пишешь историю…

Открылась дверь, и в таблин вступил пожилой человек в тоге сенатора, слегка сутулый, с волевыми чертами лица. За ним шел мужчина лет сорока, с сединой в бороде, с живыми черными глазами.

Выскочив из-за стола, Публий бросился к вошедшим.

– Дядюшка! Пакувий![125] Как хорошо, что ты пришел! Вот ваши места. Полибий, познакомься. Вот Сципион Назика и Пакувий.

Полибий встал и обменялся с вошедшими рукопожатием.

– Мы не опоздали? – поинтересовался Назика, обратив на Публия вопрошающий взгляд. – Чтение еще не началось?

– Что ты имеешь в виду? – удивился Публий.

– Историю Полибия, – отвечал старец.

Полибий вопрошающе взглянул на Публия, и юноша, несколько смутившись, улыбнулся:

– Откуда ты взял, что Полибий будет ее читать?

– Друзья! – сказал Пакувий. – Это я ввел патрона в заблуждение. Я слышал, что Полибий вернулся в Рим после долгого отсутствия, и подумал: «Ведь не с пустыми же руками!»

– Да, не с пустыми, – согласился Полибий. – Много встреч, мыслей, набросков. Но и несколько глав о Ганнибале. Сейчас я за ними схожу.

Полибий читал тихо, не повышая и не понижая голоса. Его волнение выдавали лишь пальцы, поддерживавшие свиток, и выступивший на щеках румянец. И как не волноваться, когда он, гиппарх, впервые выступает в роли историка, причем историка Рима! Не поднимая глаз, Полибий ощущал, с каким вниманием его слушают, и это его воодушевляло. «Кажется, главы получились», – думал он с удовлетворением, переносясь вместе со слушателями в страшные для Рима дни, когда со снежных вершин Альп, подобно лавине, скатился Ганнибал.

Вот и последняя фраза. Полибий отложил зашелестевший свиток, и наступила полная тишина. Слушатели еще переживали поражение Гая Фламиния.

Первым к Полибию бросился Публий.

Обнимая его, он кричал:

– Мы этого ждали! Мы все этого ждали, Полибий!

– Прекрасно! – воскликнул Лелий. – Ганнибал и Фламиний как живые!

– А как дан переход Ганнибала через болота! – вставил Пакувий. – Словно сам вытягиваешь ноги из трясины!

– Если так обрисован Ганнибал, представляю, каким у тебя будет Сципион, его победитель, – заключил Назика.

– Благодарю вас, друзья! – с чувством проговорил Полибий. – Сегодня я не собирался вам читать, но теперь рад, что так получилось. Ваше одобрение для меня все равно что попутный ветер для морехода. Теперь, я надеюсь, моя работа пойдет быстрее, и я смогу показать вам через год первые две книги.

Мерно и монотонно опускались и поднимались длинные весла. Подталкиваемая ими триера легко скользила по волнам, оставляя за кормой пенный след.

На палубе стояли или сидели люди, подставив себя влажному дуновению моря. Зефир лениво трепал их седые волосы, то обнажая, то прикрывая лбы в густой сети морщин. Лучи Гелиоса высвечивали тесно сжатые губы, синие жилы, вздувшиеся на руках и ногах. Семнадцать лет все эти люди были в разлуке с морем и родиной. Семнадцать лет они ожидали этого дня. Почему же они не радуются? Может быть, вспомнили о тех, кто остался на чужбине, не выдержав ожидания? Или, глядя друг другу в лица, как в потускневшие и покрытые патиной бронзовые зеркала, ощутили себя стариками и поняли, что Рим отнял у них молодость, выпил их кровь, а потом вышвырнул, как паук обескровленных мух. А может быть, долгожданная родина уже не казалась им желанной, как в первые годы изгнания. Умерли их отцы и матери. Живы ли жены? А сыновья? Помнят ли их сыновья?

Полибий вышел на палубу. Всю ночь он при зажженном светильнике заносил на воск не дававшие уснуть мысли. Он начинал двадцать девятую книгу своей истории, которая должна охватить события четвертого года 152‐й Олимпиады[126], переломного в судьбах мира и в его судьбе. В такой же ясный летний день, выполнив посольские обязанности в Египте, он высадился в гавани Коринфа, не догадываясь, что через два дня ему придется отправиться в другое, долгое путешествие. Тогда он был юношей, полным надежд, а его спутники – зрелыми людьми в расцвете сил. Теперь они старики. Тогда на палубе нельзя было повернуться. Теперь можно пробежать на корму или нос, никого не задев. Нет! Он и теперь не исчерпал своих надежд. Но его надеждой стала история. Он думает только о ней.

Давно ли он читал друзьям первые куски своей «Всеобщей истории»? Как мало тогда ему было известно… Теперь он знает все, что происходило в царских столицах и в свободной Элладе. О событиях в Риме ему рассказали Эмилий Павел и Публий.

Он улыбнулся, вспомнив о смешном происшествии в доме будущего триумфатора. Эмилий застал дочурку в слезах. У ног ее лежало неподвижное тельце мелитского щенка[127].

– Сдох мой Персей, – хныкала Эмилия.

– В добрый час, дочка! – обрадованно воскликнул Эмилий.

«Включить ли этот эпизод в историю, чтобы проиллюстрировать присущее ромеям суеверие? Не займет ли оно место, необходимое для изложения обстоятельств войны? Или, может быть, серьезное надо перемежать забавным?»

– Полибий! – послышался резкий оклик.

Полибий обернулся. Перед ним стоял сгорбленный старец с тяжелым неподвижным взглядом. В лице что-то знакомое, но имени его вспомнить не удалось.

– Ты написал историю, – проговорил старец, отчеканивая каждое слово. – И наверное, тебе хочется знать, как нам жилось эти годы?

– Это входит в мои планы, – ответил Полибий.

– Входит в планы, – язвительно повторил старец. – Но завтра мы разъедемся. И ты не узнаешь об ахейцах, бежавших по дороге к местам назначения, пойманных ромеями и распятых на крестах, о тех, кто наложил на себя руки или сошел с ума. Ты видел когда-нибудь своего соотечественника распятым на кресте? Молчишь! – продолжал старец после паузы. – А я не только видел, но и снимал с креста своего близкого друга. Мы вместе с ним выбрали один город, и его привели туда, чтобы казнить при мне. Я до сих пор вижу его выклеванные птицами глаза и ощущаю на плечах тяжесть его обмякшего тела. Ты напишешь об этом, Полибий!

«История не оставила мне времени для товарищей по несчастью, – с горечью подумал Полибий. – Любая человеческая жизнь стоит больше, чем все сочинения, вместе взятые. Но не могу же я писать о каждом из тысячи ахейцев? Историк – это судья, а не составитель эпитафий».

Но вслух он проговорил, не отводя глаз от испытующего взгляда старца:

– Но ведь я пишу историю, не трагедию.

– Так я и думал, – яростно выкрикнул старец. – Твои герои – ромеи. В шестой книге своего труда ты, захлебываясь от восторга, описываешь ромейские порядки, восторгаешься государственным устройством и храбростью смертельных врагов своего отечества, умалчивая об их коварстве и жестокости. И то, что я мог бы тебе рассказать, для твоей истории не подходит.

– Ты не прав, – возразил Полибий. – Кто сомневается в том, что человек честный обязан любить своих друзей и тем более свое отечество, разделять их ненависть и любовь к врагам их и друзьям. Но тому, кто берет на себя задачу историка, приходится порой превозносить и украшать своих врагов величайшими похвалами, когда поведение их того заслуживает, порицать и осуждать ближайших друзей, когда требуют того ошибки в их поведении. И одних и тех же людей иной раз приходится порицать, другой – хвалить. Ведь невозможно, чтобы люди, занятые государственными делами, были всегда непогрешимы, равно как неправдоподобно и то, чтобы они постоянно заблуждались…

– Ты лучше скажи, – перебил Полибия старец, – для кого ты написал свой труд?

Вопрос был настолько неожиданным, что Полибий ответил не сразу.

– Прежде всего для эллинов. Я хотел их предостеречь от решений и действий, гибельных для Эллады. Ведь познание прошлого скорее всяких иных знаний может послужить на пользу людям. Ведь сближая положения, сходные с теми, какие мы переживаем или можем переживать, мы получаем опору для предвидения и предвосхищения будущего, а значит, или воздержимся от каких-либо деяний, проявив осторожность, или, напротив, смелее встретим опасность, используя опыт предшественников. Мы будем глубже понимать свойства вступающих в войну народов. Вот ты полагаешь, что я слишком много говорю о порядках ромеев. А между тем, изучи Персей опыт Ганнибаловой войны, он бы знал, что ромеи смертельно опасны после понесенных поражений и чем сильнее поражение, тем они опаснее. Не усвоил Персей этого урока, пренебрег им. И что же? Пришла расплата. Для него самого, для Македонии, для Эпира, для нас. Неужели же ты не понял, что я должен был объяснить эллинам и самому себе, каким образом судьба дала Риму господство над миром, почему она отвернулась от Эллады.

– Не обманывай сам себя, Полибий, – строго произнес старец. – Не судьба отвернулась от эллинов! Ты отвернулся от Эллады, обратившись лицом к ромеям. Жаль только, что ты так затянул свой никчемный труд. Появись он раньше, мы бы давно возвратились в Ахайю.

Это обвинение было столь оскорбительным и неправдоподобным, что Полибий захлебнулся от ярости. Расталкивая старцев, ставших свидетелями спора, он двинулся к лестнице, ведущей в трюм.

Бросившись на лежанку, он сжал виски ладонями и ощутил бешеное биение крови. «Завершение первой части моего труда и решение сената о нашем освобождении – всего лишь совпадение», – почему-то убеждал он себя.

А в висках стучало: «Но все-таки предложение внес Катон…»

Полибий шел дорогой из гавани в акрополь. Да, это теперь дорога, а не улица: повинуясь приказу консула, легионеры не оставили в городе ни одного дома. Коринф, просуществовавший тысячу лет, был уничтожен за один день[128].

Впрочем, еще оставалась белокаменная стена Акрокоринфа[129], ибо стену в семьдесят стадиев[130] за несколько дней не разрушишь. Забравшись на стену, легионеры крушили ее ломами. Другие, отдыхая, устроились в нескольких десятках шагов от стены.

Руины Акрокоринфа

Полибий шел медленно, стараясь видеть и слышать все.

Первая пара легионеров сидела на картине, брошенной нарисованной стороной на землю. Один, щуплый, развязывал свой мешок, доставая оттуда кусок сала. Другой, рыжий и большеухий, делал вид, что дремлет, но, улучив момент, схватил сало, и оно мгновенно исчезло у него во рту.

Щуплый не обиделся, а только выпучил от удивления глаза.

– Ну и обжора, – выдохнул он. – Не успел вынуть, а оно тю-тю.

– А что! У нас говорят: «От зубов до глотки путь короткий».

– Где это у вас?

– В Пицене. Нас большеротыми кличут.

Другая пара легионеров сидела на картине, лежавшей нарисованной стороной вверх. Они бросали кости, выкрикивая ходы.

Полибий остановился, чтобы рассмотреть картину. «Да, это «Мидасов суд» из коринфского храма Аполлона. В Коринф приезжали специально для того, чтобы увидеть это произведение Эвломпия». Художник изобразил Аполлона в виде эллинского атлета, а фригийского царя Мидаса показал пышно одетым варваром. Это был рассказ красками о победе эллинского духа и эллинской гармонии над варварским великолепием.

Решив, что прохожий заинтересовался игрою в кости, один из легионеров крикнул:

– Присаживайся, папаша.

Консула Полибий застал отдыхающим в своем шатре. Муммий встретил Полибия радостным возгласом:

– Наконец ты со своим Сципионом расстался[131]. У нас в Коринфе не хуже. Смотри, голов-то сколько!

Взглянув в угол шатра, Полибий увидел бронзовые головы. Одни были повернуты к нему лицами, другие затылком. Так выглядели бы и головы казненных, если бы из них составили кучу. Бюсты тех, кто удостоился высшей почести у ахейцев, стали римскими трофеями.

Но что это? Полибий метнулся в угол и дрожащими руками поднял бронзовую голову. Держа ее перед собой, он вглядывался в дорогие черты. «Отец, – думал он. – Вот когда мы с тобой увиделись! Со времени нашей разлуки прошло семнадцать лет. В последний раз ты видел меня заложником среди тысяч других на палубе корабля, увозившего меня в пещеру Циклопа. Я вырвался из нее не так, как Одиссей. Это не была хитрость. Я написал историю и стал другом римлян».

– Хороша? – спросил Муммий, не догадываясь, что привлекло грека к этой голове. – Если нравится, бери. У меня их много.

Полибий отшатнулся. Щеки его вспыхнули, как от пощечины. Все эти годы он старался понять римлян, прощая им их грубость, которую он объяснял необразованностью. В своей «Истории» он всячески пытался подчеркивать положительные черты римлян, их прямоту, верность слову. Он надеялся примирить эллинов с победителями. Но теперь он за прямотой увидел бесчувственность, за верностью слову – неподвижность души и жестокость.

«Конечно, – думал он, – этот римлянин мог и не знать, что мой отец Ликорта был ахейским стратегом. Но ему ведь известно, что я – ахеец. И он даже не догадывается, какие чувства может испытать человек при виде повергнутой славы родины».

Полибий бережно положил бронзовую голову отца в кучу и несколько мгновений стоял недвижно, отдавая честь его памяти.

– А как ты думаешь, – спросил Муммий, – сколько в Риме дадут за голову?

– Коринфская бронза всегда ценилась! – ответил он, оборачиваясь. – Но картины, на которых устроились твои воины, стоят дороже.

– Доски-то! – удивился Муммий. – А что в них ценного? Только что размалеваны.

– Но их расписали великие художники. Мне известно, что за одну из картин храм заплатил художнику пять талантов.

– И ты не шутишь?

– Уверяю тебя, что это так. Но теперь цена картины поднялась.

Муммий вскочил и выбежал из претория. Оставаясь в шатре, Полибий слышал его голос.

– И впрямь на досках сидят! Как будто другого места нет! Зады свои холят! А я сейчас ликторов пошлю с фасциями[132]. Они по задам пройдутся! Вот так! Вот так!

Услышав крик Муммия, но не понимая причины его ярости, легионеры вскочили. Они уже не сидели, а стояли на картинах.

– У! Твари безмозглые! – надрывался Муммий. Заметив трубача, он крикнул ему: – Труби сбор!

Ставшие привычными за годы службы звуки заставили воинов бросить все и выстроиться перед преторием. Видя, как быстро выполнена команда, консул успокоился. Расхаживая перед строем, он мирно втолковывал подчиненным:

– Что вам было сказано? Все ценное не ломать и не мять, а складывать в кучу. Доски, на которых вы сидели, поценней бронзовых голов будут. Центурионы, пять шагов вперед!

Центурионы вышли из строя и замерли.

– Собрать доски, – приказал Муммий. – Пересчитать и снести к кораблям. О числе доложить. Если в Риме хотя бы одной недосчитаюсь, вас малевать заставлю. Расходись!

Полибий шел к морю. Раньше оно было видно из любой части огромного города. Теперь города не было. Было два моря. Голубое море Посейдона и пепельно-черное море Марса. Гребешки волн и руины, в которых не отыскать ни величественных храмов, ни общественных зданий, ни эргастериев, ни жилищ… Разве найти в этом море то, что было домом его друга Телекла? Сам Телекл не дожил до страшного дня своей родины. А его сын Критолай, разбитый римлянами где-то у Марафона, говорят, бросился в соляные копи. Может быть, его найдут там через тысячу лет и по выражению лица, сохраненного от гниения солью, поймут, о чем думал в свое последнее мгновение последний стратег Ахайи.

Полибий остановился, пропуская группу пленных. Видимо, их недавно вытащили из подвалов или других убежищ, где они прятались. Это были старики, женщины и дети. Одежда их была в известке и в грязи.

«Последние коринфяне! – с горечью подумал Полибий. – Больше не будет коринфян, как не будет и карфагенян[133]. Рим расправился с великими городами, как с непокорными рабами».

Последней плелась высокая худая старуха с всклокоченными космами седых волос. Проходя мимо Полибия, она вскинула свои иссохшие руки и исступленно закричала:

– Возмездие! Возмездие! Зерно, брошенное в землю, дает колос, из сливовой косточки рождается слива, а из мести – возмездие…

«Ромеи принимают меня за своего, – с горечью думал Полибий. – Но я тоже раб. Раб Клио[134]. Моя госпожа сурова и требовательна. Она не хочет знать, о чем думает сын, увидев в куче трофеев бронзовую голову отца, и что он чувствует при виде сограждан, которых ведут, как скот, на продажу. Клио говорит мне: «Вытри глаза, Полибий. Они должны быть сухи, как тетива баллисты, иначе ядро твоей мысли, которое ты пустишь через века, улетит в пустоту. Забудь все личное. Ведь далеких потомков будешь интересовать не ты со своими страданиями, а твое время. Они захотят узнать, как это случилось, что пали города великой древней культуры и восторжествовала грубая сила. Они захотят понять, можно ли было этого избежать, а если окажутся в подобных обстоятельствах, попытаются извлечь из твоей истории урок».

Обещая написать римскую историю по-латыни, Катон утаил, что работает над нею много лет. Ему, как никому другому, были понятны трудности, заставившие Авла Постумия излагать римскую историю по-гречески. Когда Катон изучал написанные греками агрономические труды, ему было легко подобрать для греческих слов подходящие латинские – сошник, саженцы, перегной, хворост, пар. Но сколько он бился над греческим словом «аитиа»! В одном случае оно означает «причина». В другом «вина». В третьем – «повод». Более всего для «аитиа» подходило латинское «кауза», но оно имело еще больше значений, уводящих от понятия «причина». Ведь «кауза» – это и «дело», и «цель», и «связь». В конце концов, без понятия «причина» можно обойтись. Но каким латинским словом можно передать греческое «история»? Многие латинские авторы давали своим сочинениям название «летопись». Но Катон не собирался излагать события год за годом, а ставил своей целью выяснить, как возник римский народ и как он достиг могущества сначала в Лациуме, затем в Италии, наконец, во всем мире.

Ближе всего к «истории» было латинское «исследование». Но назови он так свои писания, его примут за какого-нибудь медика или астронома, наподобие Сульпиция Гала, и спросят: «Ну что ты там, Катон, наисследовал?»

Можно, конечно, назвать попроще: «Молва», ведь он собирает предания, древнейшие и достоверные, а не сочиняет, как греки. Но ведь тогда скажут: «Ты, Катон, всяких слухов понабрал, а мы хотим истину знать». «Истина» – неплохое название, ведь слова «история» и «истина» одну основу имеют. От этого же корня – слова «истый» и «истец». Исследуй, пытайся, узнаешь истинную историю. Но назвать «Истина» нескромно. Скажут: «Ты, Катон, один истину знаешь? А до тебя что, враками пробавлялись?»

После долгих раздумий, сомнений и колебаний Катон решил назвать свой многолетний труд «Начала». Ведь он первым начинает писать историю Италии.

Бездумные изложения событий год за годом, по правлениям консулов, – не в счет.

Шесть книг «Начал» уже написаны. Для седьмой сделаны выписки из греческой «Летописи» Фабия Пиктора, переполненной изречениями Фабия Максима, которых тот не произносил, и изложением вещих снов Сципиона, которых Долгогривый никогда не видел.

Катон отложил свиток в сторону. Память оживила первую встречу с Долгогривым – так Катон называл Сципиона. Его, Катона, вызвали в преторий по жалобе на жестокое обращение. Другой бы на месте Долгогривого сказал: «Центурион! Всыпь жалобщику, чтобы неповадно было кляузничать!» Но консул проворчал: «Как ты, братец, с моими воинами обращаешься!» В этом «братец» чувствовалась спесь патриция, едва удостаивавшего ничтожного плебея вниманием. И что значит «мои воины»? Так и хотелось выкрикнуть: «Это воины республики!» Однако Катон молчал, опасаясь испортить карьеру. Сципион перекинулся несколькими словами по-гречески с легатом Гаем Лелием. Смысла слов Катон не мог понять, но, видимо, Лелий убеждал не принимать никаких мер.

Марк Порций Катон Старший. Гравюра XVI в.

– Иди, братец! – сказал Сципион. – И чтобы на тебя больше не жаловались. Понял?

– Слушаюсь! – ответил Катон.

С того дня Катон, не жалея времени, наблюдал за Сципионом. Войско всегда стояло на Сицилии, хотя ему давно было пора осаждать Карфаген. Сципион же целыми днями пропадал на агоре Лилибея, накинув поверх туники паллий, окруженный философами и другими бездельниками.

Как раз в это время Катону стало известно, что легат Сципиона и его любимчик Племиний захватил город Локры и устроил там чудовищную резню. При этом Племиний разграбил знаменитый храм Прозерпины, остававшийся не тронутым во всех войнах, которые велись на юге Италии. Теперь у Катона был материал для обвинения Сципиона, и он послал в сенат описание «художеств» самого Сципиона и тех преступлений, которым он попустительствовал.

В курии Сципиона не любили и немедленно назначили комиссию для проверки его деятельности. Но Сципион выкрутился, уведя войско в Ливию, где вел себя так, словно карфагеняне его подкупили. Он заключил мир с Карфагеном, вместо того чтобы его разрушить.

Прошло немало лет, пока Катон получил возможность вести против Сципиона открытую войну на Форуме. Он преследовал его без устали. Он выбросил его из Рима. И вот теперь надо писать о человеке, которого ты продолжаешь ненавидеть и после его смерти.

Какая-то мысль озарила Катона. Он развернул папирус, окунул в чернила тростник и стал быстро писать квадратными, как в старинных свитках, буквами.

«Здесь не будет ни одного имени, – со злорадством думал он. – Исключение сделаем для слона Ганнибала – Сура».

Сын Неба приказал стражам ввести Сыма Цяня. Был он не в халате, подбитом лисьим мехом, а в одеянии узника. Упал Сыма Цянь к ногам Сына Неба, и тот сказал сурово:

– Встань. Если ты не знаешь сам, почему находишься здесь, я объясню. Получено донесение о твоих преступлениях против меня и обычаев предков. Написано, что ты занимаешься магией и вызываешь духов, сокрытых от глаз в земле и в водах. Оправдайся, Сыма Цянь.

– Я этого не отрицаю, – сказал Сыма Цянь. – Я и впрямь уже многие годы на службе императору читаю и перечитываю древние записи, впитываю их знаки в свою душу и вызываю из прошлого злых и добрых императоров, их жен и наложниц, мудрецов, осененных Небом, и ничтожных обманщиков, героев-храбрецов и трусов, чиновников всех рангов и всех времен, как добросовестных и честных, так и жадных мздоимцев, которых народ в песнях назвал «большими крысами», гадателей по черепашьим панцирям и стеблям трилистников, поэтов, из чьих уст льется мед, и воров чужой музыки и чужого слова. Они приходят ко мне, и я их допрашиваю, как ты сейчас допрашиваешь меня. И поскольку им ничто не грозит, они сами рассказывают о себе правду, выливают свои горести, делятся несбывшимися надеждами, раскрывают коварные замыслы и преступления, которые унесли с собою в землю и в воду. Я населяю этими людьми мой мир, проливаю над ними слезы, призываю на них гнев Неба так, словно бы они были живыми людьми.

– В этом же донесении говорится, – продолжал Сын Неба, – будто ты занимаешься судейством, не будучи на это мною уполномочен.

– Да, я это делаю, – признался Сыма Цянь. – Судейство мое вытекает из того, о чем я только что сказал. Гуманность, которую проповедовал наш общий учитель Конфуций, не допускает безразличия к тем, кого уже нет. Иначе будут брать пример со Зла, и оно будет множиться. Поэтому я сужу и выношу приговор, но я делаю это на бамбуковых дощечках за закрытой дверью. У меня нет темницы, нет стражей, нет палачей. Ведь тому, чье тело истлело, нельзя отрубить голову. Мои бамбуковые дощечки могут сгореть. Их могут изгрызть мыши. Их можно спрятать в архиве на тысячу лет.

– Все это так, – сказал Сын Неба. – О твоих писаниях смертные могут и не узнать. И это уже мое дело, чтобы они не узнали. Но ведь Небо знает о твоих помыслах через кровлю и через закрытую дверь. Ты же, как здесь написано, судишь и о Небе. Оно же может обрушить свой гнев не только на тебя, если ты его заслужил, но и на тех, кто живет с тобой рядом, кто не запретил тебе думать о том, что выше твоего ума. Оправдайся, Сыма Цянь.

– Я не сужу о Небе, – сказал Сыма Цянь. – Я стараюсь постигнуть его замысел, чтобы помочь людям, занятым другими делами, избежать ошибок и преступлений и не навлечь на себя его гнев. И я кое-что понял. Существуют пять стихий: земля, дерево, металл, огонь и вода. Смертные переходят от царства одной стихии в царство другой. От Сюй к Ся, от Ся к Инь, от Инь к Чжоу, от Чжоу к Хань. После этого круг возобновится. Я, живущий в царстве Хань, ощущаю повеление Неба объять в своих записках все пять стихий, все пять царств. Ибо мы на краю другого круга, когда забудется или станет непонятным то, что ведомо мне.

– Ты не оправдался в третьем обвинении, Сыма Цянь, – проговорил Сын Неба, – и заслуживаешь наказания. Оправдываясь во втором из предъявленных тебе обвинений, – продолжал Сын Неба, – ты назвал имя божественного Конфуция, в своих же писаниях порицаешь его.

Сыма Цянь. Средневековая китайская живопись

Император наклонился над свитком и прочитал:

– «У конфуцианцев слишком обширная ученость, но недостаточное проникновение в сущность, в результате нужно много затратить труда, чтобы их понять, но успех будет небольшой». Это написал ты?

– Да.

– Что же ты понимаешь под недостаточным проникновением в сущность?

– Углубление в подробности жизни Сынов Неба, в их родословную. Между тем в деяниях людей, стоящих у власти, надо искать причину их успеха или неудач, исследовать их конец.

– Кто же тогда умел проникать в сущность?

– Лао-цзы.

– Достаточно, Сыма Цянь. Ты пренебрегаешь учением нашего учителя Конфуция и заслуживаешь наказания[135].

«Исида» медленно ползла по Тибру, повторяя его извивы. Она словно ввинчивалась в холмистую равнину, и каждый виток приближал ее к Риму.

С тех пор как богач Геминий вздумал переоборудовать барку для зерна в прогулочное судно, от пассажиров не было отбоя. Путь от «морской гостиницы», как в то время называли Остию, до самого города занимал всего четыре часа. Кроме того, он избавлял от неудобств – тряски, дорожной пыли, назойливости нищих, бежавших за повозками и едва не бросавшихся под колеса.

В дороге чужеземцы и жители Италии успевали отдохнуть от морской качки и перезнакомиться друг с другом. Тощий сириец, сверкая глазами, рассказывал о своих римских покровителях, которые, если ему верить, были накоротке с самим императором. Пышнотелый колх суетился на палубе возле кожаных мешков, набитых, как все уже знали, подарками для влиятельных земляков. Голубоглазый светловолосый германец, примостившись возле каюты кормчего, что-то расспрашивал на своем варварском наречии. Корма была завалена корзинами, источавшими тонкий запах фиалок. Как цербер, близ них сидел человек средних лет, с загорелым морщинистым лицом. За время плавания он не проронил ни слова. Но стоило кому-нибудь приблизиться, он глядел с недоброжелательством. Можно было подумать, что он охраняет не только свой товар, но и его аромат, не желая, чтобы им пользовались даром.

Чернобородый широкоплечий человек, по наружности грек, был поглощен развертывавшимся с палубы зрелищем и, казалось, не слышал болтовни и не замечал суматохи. В его слегка удлиненных глазах вспыхивали и гасли огоньки. Привлекаемый чем-то на берегу, он переходил с одного борта на другой, ухитряясь при этом не наступать на поклажу.

Около полудня поля и священные рощи Лация начали сменяться городскими строениями. С правого борта видны пришвартованные к берегу баржи и снующие по их палубам полуголые грузчики. Барка входила в Вечный город. Уже виден был мол, на котором волновалась толпа. Люди размахивали руками и кричали. Напрасно было бы искать среди встречающих покровителей сирийца, земляков колха или покупателей, опасающихся, что им не достанутся кампанские фиалки из завязанных рогожами корзин на борту. Это были полуголодные римские клиенты, не гнушавшиеся никаким заработком. Поднести вещи, указать место для ночлега, составить компанию в сомнительной сделке было для них обычным занятием. Судя по измятым и грязным гиматиям и тогам, по спутанным волосам, они проводили ночь под мостом или прямо на набережной.

Тот, кто был в Риме впервые, мог всего этого не знать.

– Что это за люди? – спросил чернобородый у кормчего. – Почему они кричат?

– Глашатаи, – невозмутимо ответил кормчий.

– У нас в Херонее один глашатай на весь город, – отозвался чужеземец. – Когда он что-либо объявляет, все слушают. А эти люди стараются перекричать друг друга…

– Сравнил котенка со львом, – усмехнулся кормчий. И, уже не обращая внимания на чужеземца, заорал: – Эй, на носу! Готовь канат!

Через несколько мгновений барка пришвартовалась к каменному молу, и пассажиры, подхватив свою поклажу и поручив ее носильщикам, поспешили сойти на берег.

Оставшиеся без работы вопили так же отчаянно.

– Весь Рим! Весь Рим! Прогулка по семи холмам за семь сестерциев!

– Достопримечательности Форума и Марсова поля! Не проходите мимо!

«Вот оно что, – подумал грек. – Кормчий пошутил. Нет, это не глашатаи! Скорее их можно назвать торговцами. Они знакомят с красотами столицы».

Впереди возникла какая-то перепалка. Торговец фиалками!

– Бесстыжие твои глаза! – увещевал он какого-то юношу. – Денарий! Избаловали вас даровым хлебом! Тебе бы за плугом ходить, а не приезжих обирать, бродяга!

– Ты что меня хлебом коришь! – огрызался юноша. – Ведь не ты меня кормишь, а император! Хлеб-то не твой, а египетский! И ты ведь не хлеб привез продавать. А?

– Тебе известно, сколько стоит жалкая каморка под крышей? – кричал другой.

– У самого денег куры не клюют! – не унимался первый юноша. – Корзинка цветов – корзинка денег.

– Дай ему, Валерий! Дай! – орал третий.

Неизвестно, чем бы закончился этот спор, если бы не послышался возглас:

– Кто меня проводит по городу?

Толпа сразу же отхлынула, оставив старого крестьянина с его корзинами.

Клиенты окружили чернобородого. Это он искал провожатого.

– Я! Я! Возьми меня! Не пожалеешь! – слышались голоса.

Чужеземец, отстраняя протянутые к нему руки, сказал:

– Валерий! Меня поведет Валерий!

Лицо юноши покрылось румянцем, глаза заблестели. Видимо, его обрадовала перспектива заработка.

Они отошли в сторону и некоторое время шли молча. Вручая юноше серебряную монету, грек заговорил первым:

– Судя по твоему имени, ты из знатного рода?

Бродяга нахмурился и что-то буркнул себе под нос. Чувствовалось, что эта тема ему неприятна.

– Итак, приступим, – оборвал он. – Обрати внимание на этот мост, тот самый, который защищал когда-то Гораций Коклес. На той стороне – Ватиканский холм. Там был лагерь этрусского царя Порсенны, который пришел, чтобы силой вернуть изгнанных римлянами Тарквиниев. Но мужество, проявленное Горацием, Муцием Сцеволой и другими героями и героинями, заставили Порсенну заключить с нами почетный мир…

– Ты так думаешь? – перебил его чужеземец. – Но почему Плиний Старший, описывая условия этого мира, указывает, что римлянам было запрещено пользоваться железом для изготовления оружия? Какой уж там почет!

– Во всяком случае, этруски отступили, – продолжал юноша. – Тарквинии в Рим больше не вернулись. Но они оставили о себе память. Взгляни сюда. Это отверстие с вытекающим из него грязным потоком – окончание клоаки, которую с древнейших времен называют Величайшей. Тарквинии осушили с помощью клоаки болотистую низину, на которой сейчас находится Форум, куда мы идем. За этой стеной цирк. Его называют Величайшим. Он тоже построен Тарквиниями…

– Невольно подумаешь, стоило ли их изгонять, – вставил чернобородый. – Они могли соорудить еще что-нибудь путное.

– Они были тиранами, – возразил юноша. – После их изгнания в Риме утвердилась республика. Теперь взгляни на этот камушек.

– Ого! – воскликнул чернобородый. – Да ведь это египетский обелиск. Я вижу иероглифы. Не из-за этого ли обелиска пострадал несчастный Корнелий Галл?

Бродяга бросил в сторону чернобородого испуганный взгляд. Видимо, имя Корнелия Галла ни о чем ему не говорило.

– Для перевозки обелиска, – продолжал Валерий, – построили специальное судно. За веслами было четыреста гребцов. Пять тысяч рабов перетаскивали и устанавливали эту исписанную колонну. Слава Египта переселилась в Рим. Тибр превзошел семиустый Нил…

– Валерий! – перебил его грек. – Подойдем к обелиску поближе. Меня интересует надпись…

– Ты хочешь прочитать иероглифы! – удивился бродяга.

– О нет! Хотя я не исключаю возможности, что кто-нибудь это сможет сделать. Меня интересует латинская надпись Корнелия Галла, певца Кифериды, друга Вергилия. Ты, конечно, помнишь, как он его утешал, когда изменила возлюбленная: «Все побеждает любовь!» Но Корнелий Галл, к своему несчастью, был назначен префектом Египта. Он прославился подавлением восстания в Филаиде. Да вот мы и пришли.

Грек несколько раз обошел обелиск.

– Я не вижу никакой надписи, – протянул он разочарованно. – Или ее тщательно забили. Или где-то есть еще один обелиск.

– Еще один стоит на Марсовом поле, – подсказал Валерий.

– Видишь ли, – продолжал грек. – В этой надписи Корнелий Галл рассказал о подавлении восстания египтян, а также о том, что он совершил поход туда, куда не доходили ни египтяне, ни римляне, но по свойственной поэту забывчивости не упомянул имени божественного Августа, который его назначил префектом Египта. Как пишет Азиний Поллион, Август предложил Галлу покончить жизнь самоубийством и Галл не посмел.

Плутарх. II–III вв. н. э.

– Позволь мне уйти! – оборвал его Валерий. – Я давно заметил, что ты, чужеземец, знаешь Рим и его историю лучше меня, истершего на камнях немало подошв из бычьей кожи. Мне бы надо оплатить эту прогулку по Риму, позволившую узнать многое из того, о чем я не догадывался. Или, во всяком случае, вернуть тебе денарий. Прими мою благодарность и скажи на прощание, сколько раз ты бывал в моем городе?

– В Риме я впервые, – отвечал грек. – А откуда я его знаю… Видишь ли, в моем городе тихо, не то что здесь. Но я все равно люблю работать по ночам, при зажженных светильниках. Тогда меня посещают гости. По одному. Но чаще всего по двое. Эллин и римлянин. Македонец и римлянин. Бывают и персы. Они рассказывают о себе и о своих городах, об Афинах, Сиракузах, Пелле, Персеполе и Риме. Поэтому я уже не раз мысленно проходил мимо цирка Величайшего, направляясь к амфитеатру Флавиев, а оттуда по Форуму Августа и Цезаря к Капитолию. Я слушаю моих гостей. Никогда их не перебиваю. Иногда задаю им вопросы…

– А они тебе отвечают, Плутарх? – спросил Валерий.

– Как ты догадался? – удивился грек.

– Мне приходится много бродить по городу, – объяснил Валерий. – Однажды я проходил мимо книжной лавки Максенция. Владелец ее, выйдя на улицу, провожая покупателя, приглашал его зайти, ибо должно было поступить сочинение Плутарха из Херонеи о Демосфене и Цицероне. Когда ты сказал о том, что тебя посещают гости парами, я понял, что Плутарх – это ты. Но теперь объясни мне, зачем тебе понадобилось соединять в одном повествовании людей, разделенных многими столетиями?

– Позволь мне не ответить на твой вопрос, как ты не ответил на мой первый вопрос, при нашей встрече, – отозвался Плутарх не сразу. – Но я думаю, что ты это поймешь, когда прочтешь мой свиток. Зайди через несколько дней в лавку Максенция. Он будет оставлен для тебя.

Продолжая путь один, Плутарх столкнулся со странным шествием. По мостовой двигались плотные и упитанные люди. На некоторых поверх гиматиев были фартуки в муке. Передние несли шесты с нанизанными на них круглыми хлебами. Люди что-то выкрикивали. Прислушавшись, Плутарх уловил повторявшееся несколько раз имя – Квинт Скрибоний.

«Конечно, это булочники, – подумал он. – И Скрибоний, наверное, тоже был булочником. Он завещал своим коллегам какую-то сумму, оговорив, что в день его рождения, в июльские календы, они будут проходить по городу, напоминая всем встречным, что он жил. Что я знал о Риме до сегодняшнего дня? Рим моих книг заселен одними великими людьми: Ромулом, Нумой Помпилием, Валериями – бородатыми консулами, основателями Римской республики. В нем не было бродяги Валерия, Квинта Скрибония, продавца фиалок. В нем не было живой обыденности, а она ведь тоже жаждет бессмертия и ее достойна. И может быть, на вопрос Валерия мне придется ответить самому?»

Калигула[136] вопил, вращая безумными глазами:

– Хватайте его! На арену ко львам и тиграм! Нет ничего вкуснее, чем мясо историка!

Клавдий[137] осторожно садился на край постели и доверительно шептал, кривя тонкие губы:

– Кто поймет меня лучше, чем ты, Тацит, жрец Клио и ученик Геродота. Я знаю, что ты еще не родился, когда в Риме и Александрии вслух читали мои труды по истории этрусков и Карфагена. Но я уверен, что ты их читал сам[138]. А известно ли тебе, что до этого я написал еще один исторический труд – о времени Гая Юлия Цезаря? Первый, кому я его прочитал, был приемный сын Цезаря Август. Он молча слушал, а когда я кончил читать, сказал, вперив в меня белесые непроницаемые глаза:

– Мой Клавдий! Ты говоришь сумбурно, а пишешь слишком связно.

Публий Корнелий Тацит. Античный бюст

Я поморгал глазами, не поняв, что он имеет в виду. Но жена моя Антония, к которой я обратился за разъяснением, обозвала меня дурнем и швырнула свиток в огонь. Именно это меня спасло, и я пережил всех своих родичей[139]. Тогда я занялся этрусками и карфагенянами. Меня стали считать безобидным чудаком. И вот тебе мой совет: держись подальше от современности. Напиши историю галлов, которых я облагодетельствовал, дав им римское гражданство и введя в сенат. Как меня за это ненавидели! Как надо мной смеялись, но ты ведь меня поймешь? Ты ведь сам галл[140]! Понимаю, ты не хочешь, чтобы тебя считали провинциалом! Тогда напиши историю эстов[141]. У них свои историки появятся нескоро.

Нерон тряхнул огненно-рыжей шевелюрой.

– Не слушай этого старого идиота. Моя мать Агриппина била его сандалиями и потом отравила, чтобы дать мне власть. Кому нужны его этруски и карфагеняне? Заняв трон, я приказал сжечь эту писанину. Историк должен писать о своем времени. Напиши обо мне. Пусть те, кому не посчастливилось меня слышать, знают, какой у меня божественный голос. Те, кто в этом сомневался, получили по заслугам. Ха-ха! Посмотри на мои волосы. В них отсвет пожара. Но Рим подожгли иудеи, называвшие себя христианами. Кто бы это мог сделать другой! Ведь они не приносили жертв перед моей статуей…

Тацит тряхнул головой, отгоняя сон. Пылинки плясали в острие луча, пронзавшего мрак. На черной поверхности стола белел развернутый свиток. Казалось, тени былого вышли из него и заговорили голосами тиранов. Это был один из тех кошмаров, после которых просыпаешься в холодном поту. Он все эти дни много писал и уснул прямо за столом. Надо обходиться без секретаря. В наши дни нельзя никому верить. Никто не должен догадываться об этом свитке. Иначе он никогда не увидит света.

Тацит наклонился над свитком и пробежал глазами последние строки: «Пет, это не больно!» – молвила Аррия, вынимая из своей груди окровавленный кинжал и протягивая его потрясенному супругу. Так она вошла в бессмертие вместе с сенатором Петом, погубленным Нероном».

– Не больно! – повторил про себя Тацит. – Больнее жить рядом с убийцами и палачами, ходить с ними по одной земле, дышать одним воздухом и молчать. Кинжал или яд? Мгновенная смерть! Но кто-то ведь должен быть свидетелем преступлений, кто-то должен передать последние слова Аррии: «Пет, это не больно!»

Стук в наружную дверь заставил Тацита вздрогнуть. Привычным жестом он открыл стол и спрятал свиток в тайник.

– Регул[142]! – послышался голос привратника.

– Пусть войдет! – крикнул Тацит.

Расправляя тогу, Тацит лихорадочно думал о причинах визита Регула. «Может быть, я выдал себя неосторожным взглядом или намеком в письме? Содержание моих писем Домициан узнает раньше адресата… Регул был частым гостем Пета. Несчастный не догадывался, кто он. Но я ведь беседовал с Регулом только о гладиаторских играх и погоде!»

Тацит придал лицу внимательное и любезное выражение. Это была маска, которую он обычно принимал вне дома. Но теперь пришлось ее надеть. У стены атрия виднелась сутулая спина Регула. Он изучал росписи так внимательно, словно их сюжет мог выдать чью-то тщательно скрываемую тайну.

Заслышав шаги, Регул резко обернулся. Его губы сложились в улыбку. Ее так и называли «улыбкой Регула». Скольких она погубила!

– Какая удивительная работа! – воскликнул Регул, показывая на росписи. – Где ты раздобыл такого художника? У меня на стенах невообразимая мазня. Ничего не поймешь. А тут сразу видно, что это Троил, а в засаде притаился быстроногий Ахилл[143].

Тацит опустил взгляд. «Как понять слова о засаде? Намек? Или я ищу намеки там, где их нет?»

– Я могу прислать тебе художника, – произнес Тацит после долгой паузы. – Это мой раб.

– Что ты! – Регул поднял ладонь, как бы отстраняясь от этой не заслуженной им любезности. А может быть, ему хотелось лишний раз продемонстрировать великолепный перстень, пожалованный Домицианом. Красный рубин. Цвет крови казненных.

– В наши дни, – продолжал гость, – не до таких мелочей. Ты слышал о положении на границе?

– Да, – ответил Тацит, – опять даки.

Он выбрал осторожное выражение, чтобы не показать своего истинного отношения к новому позорному провалу Домициана.

– В этой связи у меня к тебе дело, – проговорил Регул, откашлявшись. – Надо написать Цезарю панегирик от имени сената. У тебя хороший слог, и, главное, ты умеешь держать язык за зубами.

– Я ведь Тацит.

– Знаю. И Цезарь тоже знает. Он мне и посоветовал: «Сходи к Тациту». И добавил: «Нет человека, имя которого так отвечало бы его характеру. Правда, был еще Цицерон. Речи из него сыпались, как горох из дырявого мешка»[144].

– За это ему отрубили голову, – вставил Тацит.

– Этого Цезарь не говорил, – бросил Регул, подозрительно взглянув на собеседника.

«Он это подумал, – едва не вырвалось у Тацита. – Но о моем свитке никто не узнает».

Пересилив себя, он пододвинул гостю кресло. Тацит знал, что свиток, его свиток, должен когда-нибудь увидеть свет. Ради этого стоит вынести улыбку Регула и даже его рукопожатие.

Флор приподнял голову, и его мутный взгляд нащупал грязную стену с отвратительными пятнами от раздавленных клопов. Пошатываясь, он двинулся к столу и, взяв обеими руками чашу, подставил под нее голову. Вода пролилась на бороду и на грудь. Поставив чашу, он нащупал свиток, развернул его и с трудом узнал свой почерк. Буквы тоже были пьяными. Но слова, которые он разобрал, немедленно протрезвили:

«Итак, если представить римский народ одним человеком и рассмотреть всю его жизнь в целом: как он возник, вырос и, так сказать, достиг расцвета сил и как позднее состарился, то можно насчитать младенчество, отрочество, зрелость. От Цезаря Августа до нашего времени двести лет, когда из-за бездеятельности цезарей римский народ состарился и перекипел. Лишь при Траяне-принцепсе он вновь напряг силы, и против всеобщего ожидания старость империи, если так можно выразиться, зазеленела возвращенной юностью».

«Это моя идея – представить историю Рима от Ромула до Августа как жизнь одного человека. Недолго думая, я вчера изложил эту жизнь в одном свитке. Титу Ливию для этого потребовалось сто сорок два свитка и двадцать лет жизни, а то, что при Августе Рим был при последнем издыхании, Ливию не понял. Тиберий, Калигула, Клавдий и прочие до Траяна уже мертвецы. И только при Траяне зазеленело, и то ненадолго.

Надо будет отнести свиток к книгопродавцу. Стихи не пошли, а это может заинтересовать. Догадаются ли, что Луций Анней Флор – это неудачник, отвергнутый на капитолийском состязании поэтов?»

Флор спустил свиток до самого пола. Взгляд его упал на главу «Серторианская война».

«Серторий вовлек сушу и море в свои беды. Он искал счастья в Африке и на Балеарских островах и летел в помыслах по океану на Блаженные острова, пока наконец не вооружил Испанию».

Человек со свитком. Фреска из Помпей. I в. н. э.

«Это мне удалось! – думал Флор. – Ведь никто не сделал для моей Испании больше Сертория. Вот в ком бурлила молодость! А мой дядя философ был стариком и имя такое имел – Сенека[145]. По-глупому ввязался в заговор и Лукана[146] погубил. Отец мой его помнил. Жаль его. Но стихи его тоже старческие».

«Что-то я еще написал, – попытался вспомнить Флор. – Уже после того, как амфору вина трактирщик дал в долг. Или мне это приснилось? И по городу, кажется, ходил?»

В дверь резко постучали. «Трактирщик! – с ужасом подумал Флор. – Ведь я обещал утром расплатиться!»

Перед дверью стоял преторианец в парадном вооружении. Над блестящим шлемом колыхались раскрашенные перья.

– От императора! – проговорил он, протягивая свиток, скрепленный печатью.

И тут Флор вспомнил, что еще он написал вчера. Это были всего четыре строки, в которые он вложил все, что думал об этом слюнтяе:

Флор вспомнил и то, как он отнес этот свиток к Палатину и бросил в ящик для жалоб.

Схватив свиток, Флор вбежал в комнату. Когда он отрывал печать, руки у него дрожали. «Конечно же, это указ о высылке из Рима. Закон об оскорблении величества отменен. А при Домициане голову отрубили бы сразу. Теперь не то время. Ну и что я сказал такого оскорбительного? Не хочу быть цезарем? А разве мне это предлагают? Слово «шляться» может оскорбить. Но ведь это правда. Адриану не сидится на месте. В Риме невесть что делается. Трактирщики до того обнаглели, что за амфору два денария лупят. А при дяде она менее одного стоила».

Раскрыв свиток, Флор прочел:

Император ответил эпиграммой на эпиграмму.

«Обрати свое сердце к книгам!» Я, писец Падиусет, заносил под диктовку учителя на папирус эти слова столько раз, что казалось, они были выжжены в моей памяти. Шесть лет – день за днем – меня приучали к мысли, что в книгах, и только в книгах, заключена высшая мудрость. Я, подобно другим ученикам школы в Фивах, думал, что человек, не читавший книг и не овладевший искусством письма, – жалкий червь. Ветер странствий сдул с меня спесь школьной учености. Я стал уважать людей моря, узнал мир. Послушайте мою историю, как я ее запомнил благодаря владычице памяти богине Маат.

Все началось с того, что в школьную комнату ворвался эфиоп Рету, раб нашего учителя. Вращая белками глаз, он делал ему знаки, из которых можно было понять: кто-то срочно хочет видеть учителя.

Надо ли говорить, что мы всегда радовались возможности отдохнуть от его монотонного голоса и пальмового прута, который он жалел куда меньше, чем наши спины. Мы благословляли Тию, тощую и крикливую жену учителя, за ее обыкновение отрывать супруга от занятий. Наверное, и сейчас что-то стряслось в их доме, полном детьми, как сеть рыбами.

Но на этот раз все было иначе. Показался учитель. Лицо его было не столько строгим, сколько торжественным. Глядя поверх наших голов, он почти что пропел:

– Падиусет!

Я вскочил, но ноги не держали меня. В коленях ощущалась отвратительная дрожь. «За что будут бить? – думал я. – Стукнул Яхмеса? За это уже били. Наверное, ябеда нажаловался отцу, носителю царских сандалий, и теперь всыпят по-настоящему?»

– Падиусет! Пойдем со мной! – Голос учителя звучал, как в тумане.

И, как его отголосок, за спиной раздавалось отвратительное хихиканье Яхмеса. Мало ему одного синяка!

Не помню, как я оказался в прихожей, а затем и в комнатке учителя, справа от входной двери.

Там сидел человек лет сорока, широкоплечий, с коротко остриженными седеющими волосами. На лбу у него был шрам, а на правой руке не хватало мизинца. «Нет, это не отец Яхмеса», – заключил я и, приветствуя незнакомца, почтительно сложил руки на груди.

Разглядывая меня в упор, незнакомец ответил кивком.

– Ваша милость! – обратился учитель. – Это тот мальчик, которого вы хотели видеть, Падиусет. Лучший ученик в моем классе.

Я искоса взглянул на учителя. Что это ему вздумалось меня расхваливать. И ведь только сегодня он назвал лучшим учеником Яхмеса.

Лицо незнакомца осветилось улыбкой.

– В моем деле, – сказал он, – лучший может оказаться худшим. Умеет ли он у тебя драться?

– Этому я не учу! – обиженно отозвался учитель. – Но, насколько мне известно, Падиусет сможет постоять за себя.

– Вот и хорошо, – сказал незнакомец миролюбиво. – Прошу тебя сообщить родителям этого юноши, что им оказана честь. Я, Хебсен, посол ее величества Хатшепсут, да будет она жива, здорова и невредима, принимаю Падиусета в экспедицию и назначаю писцом.

– У Падиусета нет родителей, у него дядя, – молвил учитель.

Наш учитель любил точность во всем. Мы к этому успели привыкнуть, а царский посол, как мне показалось, не любил излишних подробностей.

– Пусть дядя, – оборвал он раздраженно, – скажи ему, что его племянник отправляется в страну Пунт, где не бывал ни один египтянин.

– Позвольте, ваша милость, – торопливо проговорил учитель. – В древних книгах говорится, что при фараоне Сахура в нашу страну было доставлено 80 тысяч мер мирры[148] и 2600 кустов черного дерева. Кормчий Хви посетил страну Пунт одиннадцать раз…

– А когда жил этот Хви? – перебил царский посол.

– Полторы тысячи лет назад! – выпалил учитель, как хорошо заученный урок.

– О! Так давно! – небрежно отозвался посол. – Кто запомнил дорогу в страну Пунт? Скажи ты, знающий свитки, как туда плыть? Сколько времени отнимет плавание? Будет ли ветер дуть в нос или на корму?!

Учитель молчал.

– Вот видишь. Твой Хви об этом не написал, а он, – посол торжественно ткнул рукой в мою грудь, – напишет. Через много лет люди будут знать, где находится страна Пунт, какой народ ее населяет, какими он владеет богатствами. Идем, Падиусет.

Я простился с учителем, поблагодарив его за то, что он обучил меня грамоте.

Мне показалось, учитель доволен тем, что Хебсен одобрил его выбор. Мог ли он предложить Яхмеса или другого какого-нибудь ученика, у которого знатные и богатые родители? С ними было бы много хлопот. А я не знаю отца. Моя мать не назвала его имени.

Уже на улице я услышал голос учителя:

– Падиусет, привези мне маленькую обезьянку! Не забудь!

Мы двигались по красным, раскаленным от солнца пескам, изнемогая от жары и жажды. Труднее всего было рабам-носильщикам. Сколько их осталось в пустыне! Не счесть.

На шестой день пути вдали показалась голубая полоска. И только тогда Хебсен нарушил угрюмое, сосредоточенное молчание, в которое был погружен все эти дни:

– Выше голову, мальчик! Вот и наши корабли!

Глаза Хебсена сверкнули яростным блеском, словно в них проснулась усыпленная зноем пустыни жажда странствий.

Я прибавил шагу. Полоска становилась все шире и шире. Уже можно было увидеть покачивающиеся у берега корабли. У них были загнутые носы, невысокие мачты с широким парусом и два весла на корме. Корабли были раза в два больше тех, что плавают по Нилу.

Я обрадовался, решив, что мне придется описывать море, берег, корабли, и вспомнил, какие для этого требуются иероглифы. Но работа оказалась совсем неинтересной. Сидя на корточках, я под диктовку Хебсена записывал, что грузилось в трюм каждого из пяти кораблей нашей экспедиции.

– Двадцать мешков ячменя. Шесть бурдюков черного пива. Тридцать бурдюков воды.

Я удивленно повернул голову. К моему стыду, я тогда еще не знал, что в море вода соленая.

– Из моря не напьешься! – пояснил Хебсен. – Воды надо запасти хотя бы на месяц.

– Луков шесть, – продолжал он после паузы. – Колчанов со стрелами двенадцать.

Один из рабов споткнулся и выронил свою ношу. Из мешка высыпались десятки металлических зеркал, и в каждом из них сияло солнце.

– Никогда не видел столько зеркал сразу, – признался я простодушно.

– Любят они эти побрякушки, – сказал Хебсен, воспользовавшись перерывом в погрузке. – Однажды меня послали на один из островов. – Он показал в открытое море. – Там за каждое зеркальце платили драгоценным жемчугом.

Поняв, что слово «жемчуг» мне ни о чем не говорит, он добавил:

– Это такие блестящие камешки в раковинах. Чтобы их добыть, нужно спуститься на морское дно. Поэтому они ценятся на вес золота.

Его слова были прерваны появлением шести рабов, согнувшихся под тяжестью какого-то предмета. Да ведь это статуя нашей владычицы Хатшепсут с наклеенной бородой[149]. Я почтительно склонился. Мне, конечно, никогда не приходилось бывать во дворце и лицезреть Лучезарную на троне, но в новом храме Амона, куда меня водил дядя, на каменных стенах было множество рисунков с изображением Хатшепсут.

– За день до нашего отправления из Фив, – сказал Хебсен, – владычица вызвала меня во дворец. В возвышенных словах, какие приличествуют дочери творца и владыки мира Амона, она объяснила мне, как важно, чтобы я открыл путь в страну Пунт и доставил оттуда в храм ее родителя[150] мирровые деревья. В знак благоволения дочь Амона разрешила мне взять это изваяние и водрузить его на носу первого из кораблей, чтобы немеркнущий взор владычицы первым коснулся возлюбленной ее сердцу Страны благовоний.

Корабль на пути в Пунт. Прорисовка рельефа из храма Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри. XV в. до н. э.

Быстро стемнело. Погрузка продолжалась при свете факелов. Полуобнаженные рабы все таскали и таскали мешки и ящики. Моя рука делала почти механические движения. Слипались глаза. Потом я узнал, что смежил их во время записи погрузки на третий корабль. Хебсен приказал отнести меня на палубу первого судна. Я не видел, как были подтянуты тяжелые каменные якоря[151] и как флотилия отправилась в плавание.

Великая Зелень[152] развертывалась передо мною, как свиток папируса, и корабли оставляли на ней письмена из белой пены. Корабли писали по морю своими килями, но еще не родился писец, который мог бы прочитать ими написанное.

За время плавания я изучил не только каждый уголок корабля, но и познакомился с людьми моря. Сердца их поистине неустрашимее, чем у льва, а взор острее, чем у сокола. И возвещали они бурю до наступления ее и грозу до прихода ее. Один был отважнее другого, и не было среди них недостойного.

Большинство мореходов было родом из Библа, славившегося людьми, искусными пальцами. В Библе были и построены корабли, отправившиеся по приказу владычицы Хатшепсут на поиски удивительной страны Пунт.

Справа по борту тянулся пустынный берег. Это жалкая страна Куш[153], которую боги лишили воды. Люди, приходившие сюда за золотом, умирали от жажды. По словам Хебсена, каждый из прежних царей приказывал прорыть здесь колодец, но всех постигала неудача.

Я смотрел по сторонам. Иногда из воды высовывались огромные рыбы с зубастыми пастями, как у крокодилов. Впервые увидев их, я закрыл лицо руками. Хебсен сказал:

– Не закрывай от страха лица своего, Падиусет. Это морские гиены. Не опасны они тем, кто на корабле. Хочешь, я брошу за борт крюк и выловлю одну из этих тварей?

– Не надо, Хебсен, – взмолился я. – Пусть морские гиены плывут своим путем, а мы своим.

После двух месяцев пути вид берега изменился. Повсюду можно было видеть ярко-зеленые деревья, покрывающие холмы. Еще через неделю берег повернул вправо, и корабли, следуя его изгибам, вступили в обширный залив.

– Страна благовоний! – торжественно проговорил Хебсен.

Он пал на колени, прославляя Амона. Я и все, кто был на палубе, последовали его примеру. И только гребцы мерно поднимали и опускали весла, направляя корабль к берегу.

Нашему взору открылось необычайное зрелище. Мы увидели деревню: тростниковые хижины стояли на столбах, как на ходулях. Люди были чернее смолы. Они удивленно вздымали вверх руки. Видимо, им еще не приходилось видеть корабли.

А еще через некоторое время произошла удивительная встреча, которая запомнилась мне навсегда. Мы стояли на берегу. Навстречу нам двигалась процессия: вождь этой страны, его жена, женщина невероятной толщины, восседавшая на осле, несколько менее толстые дочери и придворные. Еще издали я заметил в руках у царя какую-то кривую палку.

– Почему у вождя кривой жезл? – удивился я.

Хебсен не смог сдержать улыбки.

– Какой это жезл? Кривых жезлов не бывает. Это «вернись дубинка».

– Ты хочешь сказать, что эту палку можно бросить и она возвратится?

– Вот именно. Мне неоднократно приходилось наблюдать, как это делается. Так заносят руку…

Хебсен внезапно замолк, очевидно поняв, что сейчас не время для объяснений.

Вождь обернулся и что-то произнес на своем гортанном наречии. От его свиты отделился человек и, обращаясь к Хебсену, как к старшему, произнес на нашем ломаном языке:

– Пусть хранят тебя боги!

– И тебя также! – ответствовал Хебсен.

– Мой повелитель хочет знать, – продолжал он, – как вы прибыли в его страну – морем или спустились с неба?

– Мы прибыли на кораблях, – невозмутимо ответил Хебсен.

– Кто вы такие? – последовал вопрос.

– Я посол царицы Хатшепсут, владычицы Египта, повелительницы страны Куш. По ее приказу я привез вам дары.

Хебсен сделал мне знак. Я развернул свиток и стал его читать, перечисляя захваченные нами товары. Толмач едва успевал переводить. Вождь одобрительно покачивал головой. Его жена и дочери щелкали языками, предвкушая радость обладания невиданными сокровищами. А потом Хебсен назвал то, что хотели бы иметь мы.

Стемнело. Небо покрылось звездами. Мне показалось, что они крупнее, чем у нас в Египте. Воздух был напоен одуряющим ароматом. И даже завывания, уханье и хлопанье каких-то зверей или птиц не могли отвратить меня ото сна. Я уснул тут же на берегу.

Правитель Пунта встречает египтян. Рельеф из храма Хатшепсут в Дейр-эль-Бахри. XV в. до н. э.

Едва протерев глаза, я помчался к кораблям. Там уже кипела работа. Гребцы сносили на берег наши богатства и, вынимая из мешков, раскладывали на земле. Моряки наполняли бурдюки водой. Одновременно пунтийцы расставляли свои приношения. Чего тут только не было! Шкуры леопардов, слоновые бивни, черное дерево, ароматная смола. На поводках провели павианов и борзых собак. Шествие замыкали черные человечки ростом с восьмилетнего мальчика и рослые чернокожие мужчины в деревянных рогатках. Но что это? С места сдвинулся лес? Я не ошибся. Носильщики несли кадки с цветущими мирровыми деревцами. С палубы Хебсен к ним обращался:

– Отправляйтесь с нами в дом Амона. Будет вам там место в саду Хатшепсут, да прославится она.

На следующий день мы подняли паруса и распростились с прекрасной страной Пунт. Не буду утомлять вас рассказом о трудностях, которые встретили нас на обратном пути. Вам может показаться невероятным, но он отнял у нас более двух лет. Не буду рассказывать о буре, посланной враждебными богами, о волнах высотою в десять локтей. Похвалюсь лишь тем, что мне было доверено наблюдать за помещенными на палубе человечками и ни один из них не свалился в море.

Слава Амону, мы вернулись благополучно. Ликовали оба берега Нила. Великие и малые Верхнего и Нижнего Египта вышли нас встречать. Сама Лучезарная ожидала нас во вновь сооруженном храме своего родителя во главе придворных и жрецов. Увидев кадки с мирровыми деревцами, она вознесла хвалу своему небесному отцу и воскликнула:

– Теперь ты можешь гулять в своем саду, как в Пунте!

При виде человечков она обратилась к ним со словами:

– Пляшите, угождая владыке своему Амону!

Мне было приказано занести эти слова ее величества вместе с отчетом о нашем плавании на стены святилища.

Резец мой стал плугом, а каменные плиты пашней. Я проводил борозды и сеял слова, чтобы посещавшие храм могли узнать о Стране благовоний и о том, что мы оттуда привезли. Но так как не все разумеют божественные знаки, я тем же резцом изобразил высокий берег, заросший невиданными деревьями, хижины на столбах, вождя с «вернись дубинкой», его необъятную супругу и осла, на котором она восседала. Приглядитесь, и вы увидите меня на палубе рядом с Хебсеном, чье сердце неустрашимее, чем у льва. А вот обезьянка, которую я подарил учителю за то, что он избрал меня, а не Яхмеса, чей отец был носителем царских сандалий.

Знайте, что все это исполнил я. Владычица похвалила меня и назначила Главным писцом дворца, куда я получил доступ вместе с великими Обеих земель[154]. Мне было милостиво дозволено построить себе гробницу из твердого камня как человеку, имеющему знатных предков.

И призвал к себе царь Соломон слугу своего Бен-Аведана и сказал ему:

– Вот уже двадцать лет воздвигаю я Дом Бога и свой дом, не жалея для этого ни золота, ни серебра, ни меди, ни кедровых досок, ни масличного, ни кипарисового дерева. И стала пуста моя казна. У тестя моего царя египетского золота столько, сколько песку, но не дает он мне его больше, а сам стремится отнять у Израиля все, что может. Услышал я, что за морем против земли, какою владеет царица Савская, лежит страна Офир. Золото там дешевле меди, и делают из него наконечники копий. Отправляйся в Ецион-Гавер, что при Элафе, на берегу Чермного моря, в земле иудеев, построй там корабль наподобие таршишского. Дружественный мне царь Тира Хирам даст тебе корабельщиков, и ты отправишься в страну Офир и возьмешь там для меня золота, сколько сможешь добыть.

И поклонился Бен-Аведан царю Соломону, нагрузил ослов и мулов всем, что необходимо для постройки таршишского корабля, и вместе со своими людьми отправился через пустыню в Ецион-Гавер. Был при нем тирянин от царя Хирама, корабельный мастер. В Ецион-Гавере строили корабль три года. После этого прибыл корабль таршишский царя Тира Хирама с корабельщиками для корабля царя Соломона, где уже находились Бен-Аведан и его слуги.

И были подняты якоря. И отплыли оба корабля при спокойном море и попутном ветре. Никогда еще не плавал Бен-Аведан по морю. Все ему было внове, и сердце его переполнилось страхом. Корабельщики же царя Тира Хирама над ним потешались, особенно когда он совершал молитву Богу при виде высовывавших из волн пастей морских лисиц. Но Бен-Аведан молитв не прекращал и на насмешки тирян не обращал внимания, ибо зависел от этих людей и не мог без них ни плыть по морю, ни отыскать дорогу в страну Офир.

Прислушиваясь к разговорам тирян, понял Бен-Аведан, что эти грубые, не знающие имени Бога люди давно плавают по морям и бывали не только в Офире, но и еще южнее, на берегу, который люди царя Египта, тестя царя Соломона, называют Страной благовоний. Они все время боялись встретить египетские корабли, плывшие вдоль берега Египта. И понял Бен-Аведан, что царь Соломон и царь Хирам решили добыть золото страны Офир так, чтобы об этом не узнал царь Египта, тесть царя Соломона.

Прошло две луны, и из моря показались горы. Тирянин-кормчий объяснил, что это и есть страна Офир. И прилепились оба корабля к берегу, заполненному голыми и черными, как смола, людьми с курчавыми волосами и толстыми губами. Не испугались они кораблей и не убежали, а приблизились, размахивая руками. Поодаль стояли их жены, голые и толстые, с детьми на руках. Блестели на них золотые кольца без числа, мужи же размахивали копьями с золотыми наконечниками.

И разгорелись глаза тирян. И вынесли они на берег все, что захватили для обмена, и разложили так, чтобы прельстить людей Офира. И те забегали, защелкали языками, заплясали, вскидывая ноги, радуясь этой невидали. И отдавали они за нее все, что у них просили, и кольца золотые, что были на женах, и золотые наконечники. Когда же это кончилось, понесли слитки из золота.

У Бен-Аведана и его слуг не было ничего запасено для обмена. Они снимали с себя все, что у них было, и тоже меняли на золото, оставаясь сами почти голыми. Но не допустил Бог Авраама, Исаака и Иакова, чтобы Бен-Аведан вернулся к царю Соломону с пустыми руками. Ночью услышал Бен-Аведан чей-то жалобный голос, и вышел он на палубу и увидел ползущего мужа. При свете луны блестели оковы на его руках и ногах. И поднял Бен-Аведан этого человека на палубу, Приказал людям своим сбить оковы из золота, омыл глубокие раны на боках и спине от бича. И бросился этот человек к ногам Бен-Аведана и обнял их. Потом он показал на меч в ножнах, с которым Бен Аведан не расставался. И вынул Бен-Аведан меч из ножен и дал этому человеку, и тот сошел с палубы. К утру он вернулся с пятьюдесятью мужами, и каждый из них нес, сгибаясь от тяжести, ручные и ножные оковы. И положил тот человек к ногам Бен-Аведана его меч, а те, кого он привел, ручные и ножные оковы из золота. И стали люди Офира плясать. И слуги Бен-Аведана тоже стали плясать, радуясь золоту.

И пробудились тогда тиряне, ибо они, выпив вечером вина, крепко спали. При виде золота на палубе у них разгорелись глаза, но они не посмели к нему притронуться, ибо видели, что мужи Офира, люди крепкие, не дадут Бен-Аведана в обиду.

И сказал тогда тирянин-кормчий Бен-Аведану:

– Бери золото, а мне отдай этих людей, и я их в Тире продам.

И ответил Бен-Аведан тирянину:

– Этих людей освободил я, слуга царя Соломона, и они принадлежат ему. Решать царю Соломону, а не мне, слуге его, что делать с этими людьми.

После этого корабли отлепились от берега и вышли в море. Ветер надувал паруса, а люди Офира сидели под ними, и Бен-Аведан показывал им небо, море, солнце, луну, морских лисиц, которых он больше не боялся, и называл их имена. Люди Офира повторяли их вслух. К тому времени, когда показался Ецион-Гавер, они научились говорить на языке Израиля и молиться Богу Израиля.

В Ецион-Гавере корабельщики царя Тира пересели с корабля царя Соломона на корабль царя Хирама и отплыли. Бен-Аведан не отыскал на берегу мулов и ослов, ибо их похитили кочевники. И он приказал людям Офира брать золото, бурдюки с водой, провизию и идти за ним. Своих же слуг он оставил в Ецион-Гавере охранять корабль царя Соломона, чтобы не похитили и его.

И двинулись люди Офира во главе с Бен-Аведаном в Иерусалим через пустыню. И несли новые слуги царя Соломона на своих плечах то, что ранее сковывало их руки и ноги. И радовался Бен-Аведан, что он возвращается не с пустыми руками.

Царь Соломон вышел из дома своего, чтобы взглянуть на то, что привез Бен-Аведан из страны Офир. И возликовал он при виде золота и новых своих слуг, славивших его и Бога Израиля. И те, кто стоял на площади перед домом царя Соломона, тоже ликовали. Приказал царь Соломон отнести золото в дом свой, а людей страны Офир передал Дому Бога, чтобы они его охраняли.

После того он ввел слугу своего во внутренние покои и сказал ему так:

– Я доволен тобой, Бен-Аведан, и даю тебе за это в жены дочь мою Тафифь. Ты человек умный и понимаешь, что дар этот дороже золота, которое ты привез.

И бросился Бен-Аведан в ноги тестю своему, благодаря его за милость.

– Будущей весной ты возьмешь людей Офира и пойдешь в Ецион-Гавер, сядешь там на корабль и сам поплывешь в страну Офир. Я дам тебе то, что ценят люди Офира.

Плавал Бен-Аведан в Офир несколько раз и привез столько золота, что царица Савская, когда она посетила царя Соломона, удивлялась его богатству.

Эллиса подняла с подушки измученную сновидением голову. Этой ночью он явился к ней вновь, возлюбленный, супруг, учитель. Ведь Сихей был старше ее на пятнадцать лет. И знал намного больше, чем положено знать жрецу Мелькарта. Его память была насыщена древними преданиями не только Тира, но и других финикийских городов. И не только финикийских. Он знал Священное Писание соседей-евреев. И не раз к нему являлись седобородые мудрецы Иерусалима, и, стоя поодаль, Элисса слушала о тех временах, когда Тир и Иерусалим были не соперниками, а союзниками, когда финикийские строители царя Хирама сооружали дворец царя Соломона и храм его Бога Яхве.

Но нет, Сихей не был человеком, зарывшимся с головою в древние свитки. Его страстью была охота. Несколько раз в году с неразлучным псом Сидом он уходил в горы и возвращался иногда без добычи, но всегда с сияющими глазами, прекрасный, как кедр высот Ливана. Однажды он взял Элиссу с собой, и они бродили весь день среди великанов гор, а когда стемнело, лежали на мягкой, как пух, хвое и Сихей читал ей древнюю поэму о Даниилу, муже исполинском, и супруге его Пагату, родившей героя Акхита. И вспомнила Элисса слова, которые он говорил ей в ту ночь, повторяя поэму:

Визит царицы Савской к царю Соломону. Художник Пьеро делла Франческа. Росписи капеллы Баччи церкви Сан-Франческо в Ареццо. 1452 г.

И забилась царская дочь, заголосила по-бабьи:

– О мой Даниилу! Не будет у нас с тобой Акхита! О владычица Тиннит! Почему же ты не укажешь убийцу?!

За домом завыл Сид на цепи, точно так же, как выл он в ночь, перед тем как исчез Сихей. Исчез не в горах, в городе, в храме, и вот уже сорок дней прошло, а тело не найдено.

Вой Сида сменился злобным рычанием. В покои вступил царь.

– На тебе лица нет, сестра. Так свести себя в могилу можешь, – проговорил он с участием. – Я пришел сказать тебе, что удалось напасть на след судна, которое покинуло гавань той ночью.

Сид продолжал рычать. Стало слышно, как он рвет цепь.

– Что это с ним? – удивился Пигмалион.

– С того дня у него изменился характер, – проговорила Элисса, бросив на брата испытующий взгляд.

– Ну, мне пора, – заторопился царь. – Прибыли послы из Египта.

Как только захлопнулась дверь, собака умолкла, но время от времени всхлипывала, как ребенок.

«Напрасно я приказала посадить Сида на цепь, – подумала Элисса. – Ведь собаку не обманешь словами. Она чувствует, кто ей друг, а кто – враг».

И вот Элисса в храме Мелькарта. Все это время она не могла заставить себя прийти туда, где все напоминало о Сихее. «Если его дух на земле, – думала она, – он должен быть здесь, в этом полумраке, среди изваяний властителей города, среди могил его предков, чьи имена можно прочесть на плитах пола.

Сид тянул поводок и рыскал, словно напал на след, а потом внезапно рванул и потащил Эллису к каменной лестнице, ведущей в подземные помещения храма, где хранился священный инвентарь. Подбежав к куче венков, он стал их разгребать лапами, пока не достиг стены. Тычась в нее носом, он оглядывался, словно призывая Эллису. Она же не могла пошевелиться, объятая предчувствием, нет, уверенностью, что тело здесь.

Той же ночью друзья Элиссы извлекли тело Сихея, и при нем был найден оброненный убийцей амулет. Элисса узнала его сразу, он принадлежал брату. И тогда же дала она клятву Мелькарту покинуть город, оскверненный подлым убийством. В Тире было немало знатных людей, притесняемых Пигмалионом, и они примкнули к заговору против царя.

Было решено захватить и богатства храма Мелькарта, на которые покушался Пигмалион. Из-за них и был убит Сихей. Но не хотела Элисса брать то, что стало причиной ее несчастья. Зная жадность брата, она приняла решение выбросить сокровища в море на его глазах.

Целый месяц длилась подготовка к отплытию. На корабли было взято все необходимое для дальнего плавания – провизия, оружие, серебро и драгоценности, принадлежащие Элиссе. С царем населенного сидонянами Кипра, враждовавшим с Пигмалионом, заранее договорились, что он примет корабли и снабдит беглецов всем недостающим.

И вот приблизился день возмездия. Еще ночью заговорщики проделали дыры в военных судах Тира и прикрыли их паклей. Достаточно вынуть затычку, и трюмы заполнятся водой. Утром, ни о чем не догадываясь, царь прогуливался по террасе дворца, откуда были видны торговая и военная гавани. Из торговой гавани одновременно отчалили все суда, но не направились они к выходу в открытое море, а подошли ко дворцу на расстояние, достаточное, чтобы с берега было хорошо видно, что делается на палубах.

Элисса вышла на палубу в царском одеянии, в горевшей на солнце золотой короне. Она никогда не была такой прекрасной, как в гневе и ярости. Ее окружали старцы и юноши в пурпуре.

– Будь проклят, убийца! – воскликнула Элисса. – Мы покидаем Тир, который ты осквернил. Вскоре ты узнаешь о дочери Тира, которая превзойдет свою мать.

Дидона. Художник Доссо Досси. XVI в.

Сказав это, Элисса сделала знак, и появились корабельщики с жемчугом, золотыми и серебряными сосудами, кольцами, ожерельями и стали горстями бросать все это за борт.

И заметался Пигмалион, и завопил, разрывая на себе одеяния. Ведь ему было известно, что место, где суда покачивались на волнах, было самым глубоким, каким-то провалом, куда не опустится ни один ныряльщик. А корабельщики продолжали бросать сокровища, и, прежде чем скрыться в волнах, они нестерпимо сверкали. Такова была кара Элиссы.

Корабли разворачивались, показывая берегу корму. И только тогда, опомнившись, царь бросился в военную гавань, чтобы задержать беглецов. Но едва он к ней приблизился, как корабли один за другим стали погружаться в воду.

Элисса жадным взглядом выхватывала каждый знакомый ей с детства дом. Вот эти шестиэтажные громады принадлежали компаниям судовладельцев и торговцев пурпуром. Таких нет нигде в мире. Но она воздвигнет точно такие в новой столице. «Картхадашт! Картхадашт!» – шептала Элисса, а взгляд ее уже искал храм Мелькарта. Вот его купол из серебряных плиток, разворачивавшийся, подобно шлему, изготовленному Пригожим-и-Мудрым для мужа исполинского Даниилу. Под этим куполом Сихей судил народ, не обижая вдов и сирот, здесь и иных мудрецов наставлял в мудрости. Здесь он возносил молитву облакам и радовался, когда небо отвечало ему громовым голосом.

И воздела Элисса руки к небу, произнеся:

– Горе тебе, ключ, бьющий из скалы у храма. Близ тебя был убит Сихей. Не защитил ты его. Горе тебе, дуб для приношений небу у храма. Ты не прикрыл Сихея. Корни твои пусть исторгнет земля. Пусть засохнет крона твоя. Но прежде всего пусть сгинет брат мой Пигмалион. Пусть его ослепит Мелькарт, свет глаз его затмит!

Элисса внезапно ощутила у бедра теплую кудлатую голову. Сид! Она забыла о нем, и он напомнил о себе. Она присела, чтобы приласкать собаку, и из глаз ее очистительным дождем хлынули слезы.

– Вставай, Аристонот! – с усилием пробился к моему еще мутному сознанию отцовский голос.

По решительности тона я понял, что спать мне все равно не дадут. Но веки не поднимались, и я притворился спящим.

Но отец не оставил меня в покое:

– Вставай! А то останешься с персами!

Эта непонятная и как будто нешуточная угроза подействовала, и я откинул одеяло.

Конечно же, я и раньше слышал об этих мерзких варварах, захватывавших один эллинский город за другим, и знал, что наша Фокея[155] откупается от них серебром. Но почему именно я должен буду остаться с персами? И куда это отец собрался в такую рань? В полумраке в углу громоздились узлы. Вчера их не было видно.

Спуская ноги на пол, я все же огрызнулся:

– Между прочим, петух еще не прокукарекал!

– Бедняге пришлось снести голову! – вздохнула мать, возникнув на пороге, как тень.

– Голову! – вскрикнул я. – Что же такого натворил наш красавец? Клюнул меня раз! Но я ведь не жаловался. Правда, ма, не жаловался?

– Правда, – подтвердила мать. – Эта же участь постигла всех городских петухов, кур и гусей. Так решено экклесией[156].

– Экклесией! – протянул я. – Разве для жертв богам не хватает овец?

– Решено уничтожить домашнюю живность, чтобы она не досталась персам.

– И собак? – вскрикнул я. – Где наш Кастор?

– О нет! – с ужасом в голосе проговорил отец. – За каждого домашнего или даже дикого пса деспот Кир приказал бы содрать со всех нас шкуру. Поэтому мы еще вчера собрали собак во дворе храма Артемиды и, сосчитав до одной, сообщили их число персам.

Я разинул рот:

– Ну и ну! Почему же собаки у варваров в такой чести?

Отец, несмотря на всю свою озабоченность, расхохотался:

– В чести! Собаки пользуются неприкосновенностью, как священные животные. Персы отдают собакам на съедение своих покойников. Собаки для варваров все равно что для нас гробницы предков.

Ну и утро! Я протер глаза. Может быть, это все мне снится.

– Вот что, – сказал отец. – Пойди пройдись, а то ты после возвращения от бабушки как чужестранец.

Не мешкая, я накинул на голое тело гиматий и выскочил на улицу. Первым мне встретился мой приятель Диосифей. Он брел, шлепая сандалиями по камням мостовой.

– Аристонот! Где ты пропадал? – закричал он. – Нашу школу распустили. Эвагор отправился к себе в Милет[157]. В городе варвары в одеяниях до пят. Их привел сатрап Кира Гарпаг[158]. Зарезали всю птицу и собрали собак…

– Не трещи! – сказал я ему. – Про петухов и собак мне сказали. Но почему распустили школу? Почему отец собрал вещи?

– Потому, – ответил Диосифей, – что персы увеличили вдвое наложенную на нас дань. Для ее выплаты нужно распрощаться с нашими кораблями и попасть к варварам в кабалу. Экклесия постановила навсегда покинуть город и переселиться к другим варварам, более мирным, чем персы.

Пока он все это рассказывал, мы вышли на агору. Она была полна людей, как в день великого праздника Артемиды Владычицы, когда в наш город сходятся обитатели соседних деревень и даже чужаки с островов. Оказывается, многолюдье – признак и радостей, и бед. Рабы под наблюдением жрецов выносили из дверей храма богиню, уже обернутую в знак траура в черное полотно. И если со своего священного места снимается сама Артемида, наша покровительница, что остается делать смертным? Ничего не объясняя Диосифию, я с криком «Бабушка!» ринулся домой.

Отец, понуро стоявший у уже срубленной яблони с топором в руке, обернулся, а мать, вытаскивавшая в перистиль узлы, залилась слезами.

– Бабушка! – продолжал я вопить. – Ведь персы бросят ее на съедение псам.

– Давшая мне и моим братьям жизнь мать, – сказал отец, опуская глаза, – не выдержит дальнего пути. Качка и бури не для почтенного возраста. Персы не тронут старую женщину. А если жизнь ее покинет, то бабушку похоронят по нашим обычаям. Я об этом позаботился.

Следующего дня мне не забыть вовек. До полудня мы грузились на корабли. Садились строго по улицам. Обитателям нашей Горшечной досталась пятидесятивесельная «Ласточка»; Кузнечной, где жил Диосифей, был назначен такой же пятидесятивесельный «Дельфин». Распределение по кораблям впоследствии принесло немало выгод. Соседи держались друг друга и, зная свое ремесло, на новом месте быстро сооружали мастерские, изготовлявшие все, без чего нельзя было обойтись.

Отец, кроме узлов с одеждой, прихватил старенькое гончарное колесо, доставшееся ему еще от его деда. Оно потрескалось и ссохлось, так что соседи убеждали его оставить это старье, ведь в лесе на Западе не будет недостатка. Но отец был упрям – по характеру я в него – и взял колесо в дальний путь в память о деде. А всю оставшуюся в мастерской посуду он расколотил, чтобы не досталась персам.

В гавани кроме фокейцев было несколько десятков персидских воинов, посланных Гарпагом проверять наши вещи: ведь нас отпустили под условием, что мы оставим золото и серебро.

– Дурачье! – шепнул мне отец, когда варвары угрюмо ворошили наши узлы. – Откуда у бедного горшечника серебро? Да и зачем нам оно с собою, если мы плывем туда, откуда возвращаются с серебряными якорями.

– И ты видел такой якорь? – поинтересовался я.

Ведь мне было известно, что за маленькую серебряную монету можно было приобрести на агоре шестьсот овец. Сколько же можно всего накупить за серебряный якорь!

– Видеть не приходилось, – признался отец. – Но мне о нем рассказывал один мореход, возвращавшийся из столпов Геракла[159]. На его корабле был такой якорь. На обратном пути в Фокею на корабль напали пираты, якорь забрали себе, а судно пустили ко дну.

Пока проверяли вещи наших соседей, показалось десятка два юношей с дощатыми ящиками, откуда высовывались небольшие оливковые деревца. Среди носильщиков я узнал Диосифея и кинулся к нему.

– Куда это вы тащите? – поинтересовался я.

– На наш корабль! – ответил он гордо. – Мне поручено их поливать. Пресной воды на кораблях в обрез. И тут голова нужна!

– Зачем же везти оливковые деревья к Геракловым столпам? Там, что ли, своих нет?

– Нет! – ответил Диосифей не очень уверенно.

– А что же там едят? – не унимался я.

– Как что! – произнес Диосифей с видом знатока. – Золотые яблоки Гесперид.

Слова эти вызвали хохот. Все помнили, что именно золотые яблоки было приказано доставить в Микены Гераклу. В существование таких плодов у нас в Фокее никто не верил.

У персов, занятых своих делом, вытянулись лица. Один из них, что постарше, схватился за акинак. Кажется, варвары, захватывая эллинские города, привыкли к воплям и слезам, а смех был им внове.

Все уже были на палубах, когда на перекрестке показалась долговязая пляшущая фигура. Эвагор! Наш школьный учитель! Решил все-таки нас не оставлять. Вещей у него никаких. Но в руке что-то блестящее, как щит. Персы бросились к нему. Но он стал вертеть этим предметом перед лицами. И начальник стражи махнул рукой. От радости Эвагор не стал разбираться, куда ему садиться, а бросился к ближайшему судну, к нашей «Ласточке».

И тут же взлетели сходни. Отвратительно, как нож по тарелке, заскрипели по бортам якоря. Гребцы налегли на весла. Между берегом и кормой возникла вспененная полоса. Расширяясь, она отрезала нас от нашей родины, от отчих домов и могил.

Но что это еще за звуки? Неужто собачий лай? Да! Да! По улице, ведущей от гавани к храму Артемиды, обгоняя друг друга, мчались собаки. Большие мохнатые молоссы, маленькие кривоногие критянки, несравненные истребительницы крыс, поджарые лаконские псы[160]. Среди них обожаемый мною Кастор, сотоварищ всех моих игр. Я кинулся на корму, чтоб быть к нему ближе, чтобы его разглядеть. Но разве отличить его в такой массе собак!

Еще не скрылись из вида белые стены и красные черепичные кровли, как корабли, подчиняясь чьей-то воле, вместо того чтобы выходить в открытое море, стали стягиваться к середине бухты. И вот они встали в круг, так что было видно каждое судно, а затем в центр круга вплыл наш главный двухпалубных корабль «Артемида», гордость нашего флота.

По палубам прошло движение. Послышалось: «Начинаем!», и все взоры обратились к головному кораблю, к его носу в виде головы Артемиды, где была установлена также и храмовая статуя без покрова, обращенная лицом, раскрашенным суриком, к городу. На палубу поднялся человек в пурпурной хламиде[161], и при его появлении все замерли. Только волны били о борта с легким шелестом.

Не было во всем городе, да что в городе, во всей Ионии[162], того, кто не слышал бы о подвигах этого старца. Ведь это он, Креонтиад, двадцать лет назад, когда меня не было на свете, на удивление всем эллинам достиг Страны серебра Иберии и проник в город Тартесс, управляемый мудрейшим из царей Аргантонием[163]. Не кто иной, как Креонтиад, так полюбился Аргантонию, что получил от него в дар серебра, хватившего на постройку нашей великолепной стены. Рассказывают, что издалека плыли в нашу Фокею, чтобы ею полюбоваться. Но не спасла эта крепчайшая из стен наш город. И теперь Креонтиад поведет нас туда, где нам на пустом месте придется строить новые стены.

Фокейская золотая монета. 478–387 гг. до н. э.

У Креонтиада, несмотря на его возраст, оказался зычный голос, и его слова были услышаны всеми:

– О всевидящий Гелиос[164], охранитель клятв, ослепляющий лжецов. Испепели каждого, кто вернется в этот город, оскверненный варварами!

Стоявшие рядом с Креонтиадом юноши в белом молитвенно подняли руки к небу и произнесли нараспев:

– Клянемся тебе, Гелиос!

– Клянемся! – подхватили голоса на палубах всех кораблей.

После этого один из юношей передал Креонтиаду какой-то черный предмет. Вскинув его над головой, наш вождь произнес:

– Артемида Владычица и ты, Посейдон Землеколебатель! Будьте свидетелями: скорее это железо поднимется со дна, чем мы возвратимся в нашу Фокею, порабощенную варварами.

И он срезал ножом канат. Над якорем из магнезийского железа сошлись волны. И снова «Клянемся!» прогремело над бухтой.

Только тогда дошло до меня, что мы покидаем Фокею бесповоротно, что мне никогда уже не коснуться пятками горячих камней обегающей весь город стены, не увидеть в гавани свай, ломающихся в воде, что в скитаниях по морям я останусь фокейцем лишь по имени.

Гелиос, порозовев, склонялся к западу, указывая дорогу нам, как когда-то нашим дедам, в Страну серебра. Что нас там ждет, знают одни боги. Меня внезапно охватила смертельная усталость. Свалившись на связку канатов у мачты, я уснул.

Уже несколько дней гаулу носило по океану. Временами валы с такой яростью обрушивались на борта «Ока Мелькарта», что трещали доски. Мореходы напряженно всматривались в горизонт, и каждое облако превращалось в их воображении в спасительную землю. Мощное течение и ветер уносили «Око Мелькарта» на юг, и никакими усилиями не удавалось повернуть судно на восток, где можно было ожидать ливийский берег.

Только на восьмой день блужданий волны начали понемногу успокаиваться. Влажный туман рассеивался. Показались стаи птиц.

– Смотри! – радостно воскликнул Ганнон. – Птицы кружатся над водой, а не улетают. Значит, близки их гнезда.

– Ветка! – крикнул Адгарбал. – Там, на весле!

Это был тоже верный признак близости суши. И берег не заставил себя ждать. Показался узкий мыс, имеющий форму бычьего рога. За ним берег уходил к востоку. «А не южная ли это оконечность Ливии, которую тиряне обогнули лет сто назад по поручению египетского фараона Нехо?» – подумал Ганнон, но, вспомнив, что при движении финикийцев на юг солнце меняло направление, отказался от этой мысли. Так же считал и Мидаклит:

– Это обширный залив, каких немало и во Внутреннем море. Он и начинается этим мысом, который от нас сейчас слева.

– И как мы его назовем?

– Наверное, Южным рогом.

После полудня впереди, из синих вод океана, как зеленый цветок, выплыл остров. Какими огромными деревьями он покрыт! Высочайшие пальмы, какие когда-либо видел Ганнон, много ниже этих исполинов.

«Око Мелькарта» встал на два якоря в спокойной бухте на северном берегу острова. Вода была темно-зеленой, и каждый понимал, что здесь судну не угрожают ни мели, ни подводные камни. Ночь прошла спокойно. Но к утру черный, как смола, мрак облепил все вокруг. Тучи, казалось, задевали верхушки мачт. Вскоре хлынул неудержимый дождь. Он низвергало длинными вертикальными струями, бил по палубе, как дротики атакующего войска, обливал мачту и паруса, булькал, чмокал, журчал. Под громовые раскаты невообразимой силы сверкали молнии, вырывая корабль из мглы и оставляя на черной воде светящиеся отражения.

Забившись в трюм, люди дрожали от страха. Никому из них не приходилось видеть подобный дождь. Наверное, с такого начинался потоп, о котором говорилось в древних преданиях вавилонян и евреев.

– Поначалу боги захотели нас сжечь небесным огнем, а теперь решили утопить! – смеялся Мидаклит.

Но Ганнона ливень тревожил не на шутку. Он опасался, что деревянные части гаулы могут прогнить. Корабельщики накрыли просмоленной материей все отверстия на палубе. Дождь лил четверо суток не утихая.

– Подумай, Ганнон, – возбужденно рассуждал Мидаклит, – у нас уверены, что на юге Ливии нет жизни, что под знойным солнцем сгорает земля и вскипает море, выбрасывая на поверхность рыб. А оказывается, чем дальше к югу, тем больше влаги, тем пышнее растительность. И сколько еще нам предстоит сделать открытий, которые опровергнут общепринятые мнения.

– А помнишь, – заметил Ганнон, – как мы мучились от жажды в пустыне, как пересыхала гортань, как перед глазами вставали призрачные видения? Почему так неумеренна природа?

– Вот это нам и предстоит узнать. Чем лучше нам станет известен окружающий мир, тем глубже мы проникнем в законы, по которым он устроен и живет.

Ганнон с любовью посмотрел на учителя. С каждым днем он проникался к нему все большим и большим уважением. Для других людей море, ветер, зной, холод были капризными, жестокими, тщеславными или великодушными существами, имевшими слабости, подобные человеческим, любившими лесть и щедрые дары. Для эллина все это были безличные стихии, управляемые вечными, железными законами, доступными пониманию человека. И уверенность в незыблемости этих законов сочеталась у Мидаклита с наивным пристрастием к красивым и нелепым сказкам его родины.

Дождь прекратился так же внезапно, как начался. Палуба стала просыхать. К небу поднимались струйки пара. Ветерок доносил с острова приторный и густой аромат, который, видимо, испускали исполинские деревья. Людьми овладело ощущение какой-то новизны и свежести, словно бы ливень смыл без остатка все, что их связывало с прошлым.

Не было сомнения в том, что корабль находился не на южной оконечности Ливии, но если она недалеко, не проще ли обогнуть Ливию, но в направлении, обратном тому, каким плыли финикийцы во времена Нехо. Тогда можно будет высадиться в Аравии, а оттуда сушей достигнуть Тира. Но, чтобы продолжать плавание, надо пополнить запасы провизии, тщательно подготовить гаулу и, главное, дать отдохнуть людям.

В тот же день корабельщики сошли на берег. Ганнон приказал захватить топоры. Они могут понадобиться, если придется входить в чащу. Гаула прочно стояла на якорях, поэтому Ганнон оставил на борту только пятерых корабельщиков во главе с Адгарбалом. Все остальные переправлены на остров на лодке. Ее вытащили на сушу и перевернули килем вверх. Теперь в путь!

Ганнон энергично шагал по мокрому песку, перепрыгивая через лужицы желтоватой воды. Из размытой полосы земли перед стеною деревьев поднимались горячие испарения, наполняя воздух гнилой сыростью. В нескольких шагах от себя Ганнон увидел небольшой холмик, отливавший зеленью. Но вот он пришел в движение. Ганнон разглядел змеиную головку. И вот он уже стоит на черепахе, призывая к себе всех.

Финикийский корабль

Обращаясь к окружившим его людям, как с возвышения для оратора в здании совета Картхадашт, Ганнон сказал:

– Вот оно, наше мясо. Мы очистим трюм от балласта и заполним его черепахами, которыми будем питаться по мере надобности…

– А чем мы их будем кормить? – спросил Мидаклит. – Ведь без еды и питья твари подохнут и гаула провоняет.

Ганнон спрыгнул с панциря. Вид у него был обескураженный. А в самом деле, что едят черепахи? Сколько времени они могут обойтись без питья? Этого не знал даже Мидаклит. Видимо, все же без обычного мяса не обойтись.

И вот картхадаштцы вступили в мрачный и густой лес. Мощные, словно бы отполированные стволы гигантских деревьев поднимались вверх. Внизу они были почти лишены ветвей, зато верхушки их были похожи на огромные шатры. Ветви и листья так перепутались и сплелись, что неба почти не было видно. Вокруг стволов вились растения. Их стебли обнимали деревья, подобно змеям.

Земля была покрыта прелой листвой и множеством полусгнивших стволов, под которые приходилось то подлезать, то на них карабкаться. На них произрастали уродливые грибы и желто-коричневые цветы, напоминающие орхидеи. Мидаклит попытался сорвать один такой цветок для своей коллекции, но тотчас отдернул руку: стебли цветка были покрыты острыми, как медные иглы, шипами.

Но что это? Перед Ганноном был след, четко выделявшийся на влажной почве. След зверя? Нет, скорее отпечаток босой человеческой ступни…

– Взгляни, Мидаклит, – позвал Ганнон учителя. – Кто это здесь проходил?

Эллин наклонился и измерил след своей ладонью.

– Я бы сказал, что здесь прыгала обезьяна. Смотри, ведь поблизости нет другого следа. Но для обезьяны след слишком велик.

– И все-таки не след ли это дикаря?

– У человека не может быть так оттопырен большой палец! – возразил эллин. – Конечно, если это не человек, живущий на деревьях.

Кроме странного следа, ничто не говорило об обитателях леса. Не слышалось ни рыка льва, ни воя гиены. Но даже самый малейший звук или шорох отдавался под огромными кронами деревьев, словно под сводами храма. Это вызывало у людей, привыкших к открытым просторам, к бесконечному шепоту волн, страх и уныние. Они старались держаться ближе друг к другу. Лишь Мидаклит изредка отходил в сторону, чтобы полюбоваться каким-либо необычным наростом или цветком.

Вдруг послышался странный звук. Вначале он имел отдаленное сходство с собачьим лаем, а потом перешел в глухое рокотание, напоминающее раскат грома. Путники остановились. Кровь застыла в их жилах. Ганнон судорожно сжал рукоять меча.

Все смолкло. Выждав некоторое время, люди снова двинулись вперед.

Неожиданно кусты расступились, и оттуда показалось какое-то огромное существо, поросшее с ног до круглой головы короткой черной шерстью. Нос у него был приплюснут. Из-под скошенного лба свирепо сверкали маленькие глазки.

Прежде чем люди успели опомниться, существо поднялось во весь огромный рост и взметнуло кривые мускулистые лапы.

– Хозяин леса! – .в ужасе крикнул кто-то из корабельщиков.

В чудовище полетели дротики. Но лишь один задел плечо лесного великана. Он яростно заревел, колотя себя в грудь огромными кулаками. Волосатая грудь его гудела, наподобие эфиопского барабана. Короткая щетина над бровями шевелилась.

Ганнон бросился к чудовищу и мечом наотмашь ударил его по голове. Великан опрокинулся на землю. Подбежавший на помощь Ганнону корабельщик вонзил в спину поверженного нож.

В это время из-за деревьев выскочили еще трое лесных великанов. Ганнон не успел и оглядеться, как один из корабельщиков уже лежал с раздробленным черепом, а кости другого хрустели в объятиях чудовища. Корабельщики поспешили на помощь товарищу, и вот другой великан свалился под ударами дротиков и топоров.

– Бежим отсюда! – крикнул Ганнон.

Двое корабельщиков подхватили убитого, еще двое помогли раненому. Но Мидаклит словно прирос к месту. Неужели он не сможет захватить хотя бы шкуру одного из этих чудовищ?! Ганнон понял мысли учителя. Он приказал корабельщикам дотащить одного из великанов до берега.

Обратный путь показался короче. Вскоре сквозь зелень сверкнул солнечный луч. Впереди открылась небольшая поляна, а за нею море. Наконец можно выпрямить согнутую ноющую спину! Больше не надо сражаться с ползучими растениями, перелезать через полусгнившие стволы, скользить по влажной земле.

У лодки картхадаштцы внимательно осмотрели свою добычу. Плечи лесного чудовища имели необычайную ширину – более полутора локтей. Толстые, как бревна, лапы были покрыты темно-бурой шерстью. Шерсть на груди и на спине отливала серебром. Чудовище имело четыре с половиной локтя в высоту и было на целую голову выше самого рослого из корабельщиков. Несомненно, это была обезьяна, но о подобных обезьянах никто на берегах Внутреннего моря и не слышал. Мертвая, она обнаруживала еще более разительное сходство с человеком. У нее была ладонь с крупным большим пальцем, а не коротышкой, как у обезьянок под Гадесом. Уши имели небольшую мочку и напоминали человеческие. Мощные тяжелые челюсти были снабжены крупными зубами, отличавшимися от человеческих лишь большей величиной.

Корабельщики рыли могилу для своего погибшего товарища. Молча ее окружили люди. Тело, обернутое в белый холст, опустили в сырую землю. Ганнон на коленях прочел поминальную молитву. Каждый бросил в яму ком, а когда она сровнялась с землей, прикатили тяжелый камень и положили сверху, начертав на нем знак Танит. «Если кто-нибудь захочет определить проделанный нами путь, – думал Ганнон, – его вехами будут могилы».

Заседание Высокого совета при Сыне Неба У-ди[165] состоялось в Зале диковин. Вдоль его стен тянулись шкафы, хранившие все удивительное, что находили в Поднебесной или присылали соседи. Тут можно было увидеть лютню, будто бы упавшую с неба, бобы из Страны восходящего солнца, достигающие при варке размеров куриных яиц, нетонущие камни, котел, кипящий без огня, сердоликовую шкатулку из страны, где в воздухе плавают перья.

Двенадцать советников по утвержденному императором списку уже сидели, ожидая Чжан Цяня. Вот и он, старец, которого никто из советников ранее не знал и еще не сумел увидеть после возвращения в Поднебесную. Все лица обратились к человеку, побывавшему там, где духи и чудовища подстерегают на каждом шагу, и вернувшегося невредимым.

– Совершенномудрые! – начал Чжан Цянь. – Из ста мужей, которые были моими спутниками в стране западных варваров, вернулись лишь двое. Много ли могут взять на свои плечи двое немолодых людей и пронести через пустыни и горы, преодолевая путь в пятнадцать тысяч ли?[166] И все же мы вам сможем показать нечто удивительное и достойное вашего просвещенного внимания.

Посол обратил взгляд к двери, где за занавесом стоял его спутник, и тот мгновенно вынес и поставил на стол нечто ссохшееся, напоминавшее голову змеи, но без глаз, и вместе с ним нож с костяной ручкой.

– Не пугайтесь, совершенномудрые, – продолжал Чжан Цянь. – Это не голова зверя, а плод народа Давань[167]. Этот народ ведет оседлую жизнь, сеет рис и пшеницу, а также выращивает такие плоды. Они достигают величины более человеческой головы. Их сушат так же, как у нас мясо, и едят круглый год[168].

Сказав это, посол встал и разрезал диковинку на двенадцать частей. По залу распространился приятный запах свежескошенной травы.

– Берите, совершенномудрые, пробуйте! – проговорил Чжан Цянь.

Но никто не пошевелился. Высокие советники словно окаменели.

– Могу вам сказать, – добавил Чжан Цянь, – что Сын Неба и его главные жены съели точно такой плод и остались довольны…

Сразу же к подносу потянулось двенадцать рук, и он опустел.

Самый отважный из советников взял свою долю в рот и, закашлявшись, выплюнул прямо на стол.

Лицо посла вытянулось в радостном изумлении. Он подбежал к месту смельчака и сгреб выплюнутое себе в ладонь.

Посольство Чжан Цяня. Фреска из Храма тысячи будд. VIII в. н. э.

– Какое счастье! – воскликнул он. – Мы уронили пакет с семенами этого божественного плода, и их развеял ветер пустыни. И кто бы мог думать, что случайно сохранилось семя в сушеном плоде. Молю вас! Если попадется кому-нибудь такая косточка, не глотайте ее, а, вынимая пальцами, кладите на стол. Остальное же ешьте и наслаждайтесь. Из косточек я выращу у нас в Поднебесной такие плоды, и вы поймете, насколько же свежие вкуснее сушеных!

Священномудрые положили свои доли в рот и начали сосредоточенно жевать. Но на стол не легла ни одна косточка.

Тем временем помощник посла поставил на стол коробочку из яшмы, отделанную золотом. На дне ее что-то чернело. Не дожидаясь, пока советники кончат есть, Чжан Цянь сказал:

– А это семена другого плода из страны Давань, которые я доставил в сушеном виде. Даванцы называют их «ойнос». Они величиной с плод вишни, но зеленого цвета, и растут не на деревьях, а на кустах по склонам холмов. Они соединяются в кучки по сто и более плодов[169]. Осенью их выжимают и делают из них пьянящий напиток. Двое из моих спутников так к нему пристрастились, что не захотели возвращаться со мной и остались жить среди варваров. И одно это говорит, насколько хорош напиток, если ради него можно забыть отечество, детей и жен и остаться у чужаков. Даванцы говорят, что плод и напиток из него разнес бог Ди-о-нис, дошедший в своих странствиях до Страны слонов. Но к счастью, ему что-то помешало добраться до нас. Сушеные же плоды ойноса безвредны. Их съел Сын Неба вместе с главными женами, а косточки подарил мне, поручив их высадить в дворцовом саду, чтобы попробовать пьянящий напиток.

Чжан Цянь дал знак, и его спутник принес две шелковые подушечки с прикрепленными к ним блестящими кружками.

– Это деньги западных варваров, – сказал посол.

По залу прошло движение.

– Деньги у варваров? – проговорил один из советников. – Этого не может быть. Наверное, это украшения.

– Нет, деньги. Ведь мы их меняли на еду и другие вещи. Мне удалось узнать, что варвары стали использовать деньги в то же время, что и мы, и они с тех пор сохранили ту же форму кружков. На деньгах они изображают своих правителей. Я уже вам говорил, что в Давани семьдесят городов и почти каждый из них имеет свои деньги. Но было время, когда все эти города подчинялись одному царю с очень трудным именем А-лек-сан-дер. Он был правителем страны Да-цинь и решил пройти путями бога Ди-о-ниса. Он покорил все земли до страны Давань, а также и Давань, оттуда же через горы прошел с войском в Страну слонов, которую называют также Шеньду, или Иньду[170].

– Что тебе известно об этой стране? – спросил советник, поперхнувшийся косточкой.

– Очень мало, – отвечал Чжан Цянь. – Обитатели этой страны ведут оседлую жизнь. Местоположение страны низменное, и там большая жара. Люди сражаются, сидя на слонах. Столица же лежит на большой реке. По моему разумению, дойти до Страны слонов ближе не по западному, а по южному пути. До нее будет не больше 12 тысяч ли, но есть ли проходы через южные горы в Страну слонов, я не знаю.

– Скажи, Чжан Цянь, – спросил другой советник, – что знают западные варвары о нас?

– В сто раз меньше, чем мы о них. Меня встречали, как выходца из другого света. Они только слышали о нашем шелке. С кем бы мне ни приходилось говорить, спрашивают лишь о шелке. Они представляют нас как шелковых людей, только и делающих, что разводящих червей и мотающих шелк. Если бы я им рассказал о наших городах, о дворцах, государственных книгохранилищах, они бы приняли меня за хвастуна или лжеца. Но я им почти что ничего не говорил, а только слушал. Чем меньше будут знать на западе о Поднебесной, тем лучше. А то вдруг появится какой-нибудь новый А-лек-сан-дер и вздумает нас завоевать.

Раздался дружный хохот. Советники долго не могли успокоиться.

– Ты большой шутник, – сказал советник, поперхнувшийся косточкой. – Как нас могут завоевать какие-то варвары, которым до нас расти еще тысячу лет! И как они к нам отыщут дорогу, если у них нет стрелки, указывающей на север. Как они, разделенные на сотни городов, имеющих каждый свое войско и свои деньги, смогут справиться с нами?!

– Я думаю, что даже первые их послы до нас доберутся не ранее чем через тысячу лет[171], – сказал Чжан Цянь. – Тем не менее мы должны помнить, что эти жалкие варвары существуют и копошатся на своей земле. Помня наставления Кун-цзы, нам не следует быть беспечными.

Дверь таблина медленно приотворилась, и человек за столом, не оглядываясь, сказал:

– Входи, входи, Гай!

Мальчик лет четырнадцати вбежал, размахивая свитком:

– Вот я, дядя, закончил. А теперь мне можно искупаться? Сегодня море тихое…

Плиний взял свиток, положил его перед глазами и просмотрел написанное.

– Теперь я уже не нахожу ошибок… Но что ты сам думаешь на этот счет?

– А что об этом думать? Ведь это миф… Солнце не может кататься на колеснице и падать на землю.

– А что это за река Эридан[173], близ берегов которой упал Фаэтон?

– Я такой реки не знаю…

– Между тем это хорошо знакомый тебе Пад[174]. Греки называли Пад Эриданом и полагали, что с этой реки привозят янтарь. Его везли по этой реке уже во времена Гомера, и кто-то именно тогда придумал прекрасную сказку о том, что янтарь произошел из слез сестер погибшего юноши.

Плиний протянул руку и, взяв фигурку менее мизинца, положил ее на ладонь племянника.

– Я знаю, это янтарь.

– Нет, ты вглядись в нее внимательнее. Садись, и я расскажу тебе невыдуманную историю о другом юноше, с которым я когда-то дружил.

Это было во времена императора Нерона. Тогда я еще командовал флотом, как теперь, а служил в лесах Германии, командуя одной из турм армии Домиция Корбулона[175]. Мы стояли на реке, за которой находились владения германского племени хавков. В наши обязанности входило не только охранять границу от германцев, но и следить, чтобы никто не перебегал к ним. Не раз мы задерживали беглых рабов, которых приходилось отправлять в Рим для наказания и передачи их владельцам. В ту ночь границу объезжала не моя турма, а та, которой командовал мой друг Маний Публий. Я мирно спал, когда он вошел в наш шатер не один. С ним был человек, с которого текла вода. Я понял, что это раб, пытавшийся переплыть реку и пойманный на месте преступления. Но поначалу я не понимал, почему Маний привел его в наш шатер вместо того, чтобы заковать в цепь и доставить туда, где мы обычно держали беглецов. Вот тогда я впервые увидел ту вещицу, которую ты сейчас держишь. Оказывается, раб, а это был не германец, а эст[176], не украл эту драгоценность, а она принадлежала ему еще тогда, когда он был свободным человеком. Одним словом, это изображение варварского бога, и поэтому имеет особую ценность. Эст, насколько я понял, верил, что бог-покровитель приведет его на родину. И эст рассказал нам с Манием такое, что мы развесили уши. Конечно же, я тогда знал об Янтарных островах, о реке Вистуле[177], о северном острове Скатинавии[178]. И конечно же, я читал труд массилийца Пифея[179] о его путешествии к берегам, где зимой солнце светит не в полную силу и то лишь одну стражу. Но рассказ Пифея мне, как и Полибию, с трудом которого я не расставался, казался басней наподобие рассказа о падения Фаэтона. А тут передо мною был человек, родившийся на Янтарном море. После того как раб закончил свой рассказ! Маний сказал мне по-гречески: «Я ему верю». Я сказал, что тоже верю. И тогда, представь себе, Гай, Маний говорит мне, что решил идти вместе с эстом к Янтарному морю и вернуться с янтарем.

Плиний взял статуэтку из рук мальчика и положил ее на стол перед собой.

– И он вернулся? – спросил мальчик. – Дядя, вернулся он или нет?

Янтарное навершие античной фибулы

– Вернулся… Но лучше бы ему было остаться там, у Янтарного моря. Ведь я уже тебе говорил, что тогда императором был Нерон. У нас к тому времени Корбулона сменил прихлебатель Нерона, первейший доносчик. При виде привезенных Манием богатств у него разгорелись глаза. А ведь эст Мания не обманул. Он дал ему десять провожатых. Они были нагружены янтарем. Один из привезенных кусков весил тринадцать фунтов. Префект заковал Мания и его свиту в оковы и сам повез их в Рим. Остальное я знаю по рассказам. В то время Нерон давал в старом амфитеатре гладиаторские игры. Он приказал усыпать янтарем сетки, ограждавшие зрителей от арены, и даже носилки, на которых уволакивали трупы гладиаторов. Мания же приказал казнить как дезертира.

– Как же у тебя оказалась эта фигурка?

– Маний успел ее передать мне как дар того эста, от которого я узнал о странах, лежащих вокруг Янтарного моря, о венедах, сарматах, эстах. Сейчас я как раз об этом пишу в своей «Естественной истории». Ведь я хочу, чтобы память о великом путешествии не рассеялась, как тот янтарь, который привез мой друг Маний. И чтобы больше не считали басней рассказ массилийца Пифея об этих странах. А теперь беги купаться. Но далеко не заплывай. Море сегодня тихое. Но в воздухе ощущается какое-то давление. Как бы не разразилась гроза.

– Наказание ты мое! – воскликнул Лисий, вскидывая вверх руки. – За время, что я с тобою вожусь, можно было бы осла выучить перед судьями выступать. Ведь ты не молотом по железу бьешь, а перед людьми говоришь, которые должны тебе сочувствовать. Они поверить должны, что без одного обола, который ты просишь тебе сохранить, ты с голоду подохнешь.

Фрасидей хлопал глазами.

– Начнем сначала. Займи положение. Так. Возьми палку в левую руку и обопрись на нее, будто, не будь ее, ты не сможешь на ногах устоять. Правую руку вытяни. Да не кулак. Разожми пальцы. Давай!

– Так разве я не был бы несчастнейшим человеком в мире, если бы, не лишенный своим недугом лучших и высших благ, потерял по милости моего противника пособие.

– Стоп! На слове «недугом» ударение надо сделать и при этом на палку опереться. Скажи одно это слово и обопрись.

– Недугом.

– Еще раз!

– Недугом!

– Да не на меня ты смотри, а на судей. Я и так знаю, что щиты, которые ты продаешь, в немалой цене и в кубышке у тебя кое-что есть. Ты смотри так, чтобы тебя пожалели.

– Недугом.

– Не двигайся.

Лисий подбежал к печке и, сунув руку в духовку, вернулся к заказчику и провел пальцами у него под глазами.

– Да что ты меня мажешь?

– Синеву навожу. Рожа у тебя отъевшаяся. Не похож ты на голодающего. Утром на этих же местах гуще помажь. У тебя ведь в саже недостатка нет. Теперь повтори все сначала.

– Так разве я не был бы несчастнейшим человеком в мире, если бы, не лишенный своим недугом лучших и высших благ, потерял по милости моего противника пособие.

– Сойдет. Теперь отработаем последнюю фразу. Займи положение. Немного согнись. Начали.

– Я за такое отношение ваше буду питать к вам благодарность, а он впредь поймет, что не надо нападать на слабых, а надо побеждать себе равных.

– Сейчас уже лучше. Но при слове «благодарность» голос должен задрожать. Судьи должны почувствовать, что они обрели в тебе друга, что, если они придут у тебя щит заказывать, ты им за полцены его отдашь. Повтори «благодарность» с дрожью.

– Благодарность…

– Еще раз.

– Благодарность.

– И последнее. После слова «он» надо на сикофанта посмотреть, да и слово «он» надо без злобы в голосе произнести, чтобы поняли – ты человек незлобивый и простил обидчика своего.

– Я ему прощу! – воскликнул Фрасидей, сжимая кулаки. – Да он у меня…

– Потом ему врежь как следует, а пока пусть в тебе видят человека, который и мухи не обидит. Понял?

Лисий. IV в. до н. э.

Фрасидей достал драхму и положил ее на край стола.

– Забери назад. После процесса расплатишься. А теперь присядь. Достаточно я тебя учил. Теперь я хочу допросить, как судья. Скажи мне, Фрасидей, как ты узнал, что я речи составляю?

– Люди ко мне ходят разные.

– Значит, все-таки ходят, сирота ты мегарская. И кто они? Заказчики?

– Не только. Приходят послушать. Мне есть что рассказать.

– Значит, тебя богиня Афина не обидела и ты не косноязычен, как представился. И кто же тебе из этих людей ко мне дорогу указал?

– Андокид. Его обвиняли, что, облачившись в жреческое одеяние, он произносил непотребные слова, а потом гермы разбил.

– Помню его, негодяя. А ведь клялся мне, что никому о моей помощи не расскажет.

– Да он мне друг.

– Ты дружишь с таким богатым человеком? Об этом как раз сикофант и говорил. И что Андокид у тебя потерял? Тоже слушать тебя приходил?

– Нет. Мы вспоминаем нашу молодость. Ведь мы вместе с ним под водительством Алкивиада отправились на Сицилию. Вместе Сиракузы осаждали. Вместе в латомиях камень долбили. Там я калекой стал.

– Вот оно что! Мало того что ты судей обмануть хочешь, ты еще и мою родину осаждал.

Фрасидей застыл с открытым ртом.

– Да я, да ты… – забормотал он. – Андокид уверял, что ты фуриец.

– Нет, сиракузянин я. Отец мой там мастерской щитов владел. Так что дело твое я знаю. Фурийцем я стал, когда Дионисий власть захватил и отнял у нас с братом все, что мы имели. Не стал я об этом моему первому заказчику говорить. После того как брата моего афинские тираны казнили, отчаянным мое положение было. Боялся я, что Андокид другого логографа возьмет. Теперь же я без ваших драхм обойдусь. У меня другое дело есть.

– Какое такое дело?

– Вот приходи в театр на Великие Дионисии, на постановку комедии Аристофана, поймешь.

– Ты что, актером еще стал?

– Недогадливый ты человек, Фрасидей. Вот завтра ты будешь перед судьями выступать. И все, кроме моих заказчиков, будут думать, что ты свои слова произносишь, и должны тебе поверить, что без государственного пособия тебе не обойтись. Так и в театре будут восторгаться игрой актеров, не думая, что есть люди, которые каждое слово, каждый жест с ними отрабатывали. Вот такое у меня теперь новое дело. А в старом ты мой последний. Больше я за такие дела не берусь.

Курия Гостилия, что на Форуме, медленно заполнялась. Сенаторы входили не спеша, здоровались и, подобрав белоснежные тоги, чинно рассаживались на мраморных скамьях по обе стороны прохода.

Консул Секст Элий Пет, созвавший сенат, уже был на председательском месте и внимательно наблюдал за тем, что происходило в правом углу зала. Жрец-гаруспик в остроконечном колпаке и его помощники склонились там над принесенной в жертву овцой. Из ее внутренностей жрец извлек печень и, поворачивая ее, тщательно вглядывался в очертания.

Если бы он по ошибке или злому умыслу пропустил какое-нибудь необычное утолщение или углубление, это не ускользнуло бы от ревностных глаз его коллег. Обменявшись с ними взглядом и приняв их молчание за согласие, гаруспик отложил печень, вытер руки протянутым ему полотенцем и, подняв над головой кулак, выкрикнул тонким голосом:

– Соизволено!

Консул встал, оглядывая курию ряд за рядом.

– Отцы-сенаторы! – Голос консула звучал торжественно. – Я созвал вас в курию для решения вопроса исключительной важности: в Рим прибыло посольство с известием о смерти царя Сирии Антиоха Эпифана… Будет уместно до обсуждения вопроса о назначении нового сирийского царя заслушать послов.

После паузы, предназначенной для раздумья и выражения иного мнения, если бы таковое существовало, консул крикнул:

– Впусти!

Прошло несколько мгновений, и в проходе, разделяющем курию, появился плотный человек в темном неподпоясанном хитоне. На вид ему было лет шестьдесят. Проседь в бороде, но очень живые черные глаза. Вслед за ним шли послы помоложе, тоже в темном.

Тиберий Гракх толкнул своего соседа Сульпиция:

– Опять Лисий!

Лисий неторопливо поднялся на возвышение. Несколько мгновений посол стоял со скорбно склоненной головой, потом поднял ее, словно бы усилием воли, и одновременно вытянул вперед ладони.

– Комедиант! – процедил Сульпиций, поворачиваясь к Тиберию.

– Взываю к вам, милостивые владыки Рима, – начал Лисий, – от имени осиротевшей Сирии, от несчастного малолетнего Антиоха, от погруженных в глубокий траур царских родственников и друзей.

Лисий замолчал, словно душившие его слезы не давали ему говорить, вытер лоб тыльной стороной руки и вновь заговорил, понизив голос:

– Перед смертью… перед смертью наш Антиох оставил власть своему сыну Антиоху. Но мы, царские родственники и друзья, ставим волю сената превыше всего. Царем Сирии будет тот, кто угоден вам. Мы лишь возносим смиренную мольбу утвердить предсмертную волю Антиоха и обещаем сделать все, чтобы в царствование Антиоха сына Антиоха наша дружба с Римом стала еще крепче.

– Сенат рассмотрит вашу просьбу в надлежащем порядке, – объявил консул.

Подобострастно кланяясь, Лисий спустился с возвышения и направился к выходу с низко опущенной головой. Другие послы чинно следовали за ним.

Дождавшись, когда дверь за послами закрылась, консул вновь обратился к собранию:

– Чтобы мы могли решить вопрос с полным знанием дела и ответственностью, нам следует выслушать сирийца Деметрия, сына Селевка. Имеются ли у отцов-сенаторов возражения?

– Тогда, – сказал консул после паузы, – послушаем Деметрия. Впусти его!

В зал вбежал Деметрий. Через несколько мгновений он уже был на возвышении рядом с консулом.

Копна черных волос, матовая бледность лица, мятущиеся, не находящие места руки.

– Я Деметрий, – начал юноша взволнованно. – Я вырос здесь, в Риме, на ваших глазах. Вам известно, что мой отец, царь Сирии Селевк, отдал меня в Рим, чтобы сенат и римский народ не испытали сомнений в его верности. Успокаивая мое детское горе, он сказал мне напоследок: «Сын мой! Тебе не плакать надо, а радоваться. В Риме ты пройдешь школу справедливости. Тебя будут окружать честные люди, а не царедворцы, от которых ожидаешь любого коварства». Ввиду моего малолетия отец распорядился в случае своей смерти передать власть своему брату Антиоху, а с него взял клятву передать корону мне.

Деметрий вытер вспотевший лоб.

– Царедворец Лисий, который стоит во главе посольства, уничтожил завещание и составил новое, в пользу моего двоюродного брата Антиоха, скрепив его царской печатью, которой он распоряжался. Это тот Лисий, который, втершись в доверие к моему любимому дяде, стал главным его советчиком и стратегом. Отдав власть Антиоху, сыну Антиоха, вы вручите ее Лисию, человеку коварному и злонамеренному. Я живу в Риме много лет, и мне известно, что к вам обращаются как к «отцам-сенаторам». Разрешите назвать вас «отцами», ибо в мире у меня нет никого, к кому бы я мог обратиться со словом «отец». Боги взяли к себе моего родителя Селевка. Злодейски убит мой дядя Антиох, которого, умирая, царь просил: «Будь Деметрию отцом!» Отцы мои! Не дайте восторжествовать коварству и беззаконию!

Место на Римском форуме, где находилась Курия Гостилия

– Можешь идти, Деметрий! – произнес Элий мягко. – О решении сената тебе сообщат.

Юноша сошел с возвышения и, всхлипывая, удалился.

– Приступим к обсуждению, – проговорил консул. – Слово имеет цензорий[180] Марк Порций Катон.

Все головы обратились к Катону. Он встал, но, вместо того чтобы высказывать свое мнение, обратился к консулу с просьбой:

– Разреши отсрочку, Элий! Я никогда не был в Сирии и хочу выступить после тех, кто знает обстановку не по речам заинтересованных лиц.

– Разрешить! Пусть говорит потом! – послышались крики.

– Цензорий Марк Порций Катон, – произнес Элий торжественно, – можешь выступить позднее. Слово имеет консуляр Семпроний Гракх.

С места поднялся сенатор лет шестидесяти, невысокого роста, с прямой осанкой, тонким и выразительным лицом.

– Волчица вскормила основателей нашего города, Ромула и Рема, – начал он проникновенно. – Можете себе представить, что было бы с младенцами, не отними их у зверя пастух Фаустул. Они бы ходили на четвереньках и выли, как их приемная мать и молочные братья. Деметрий усыновлен нашим городом, воспринял наши обычаи. Я с наслаждением слушал его латинскую речь. Я верю ему и призываю вас, отцы-сенаторы, вернуть Деметрию законную власть.

Консул достал список и прочитал:

– Консуляр Марк Юний Брут.

– Отказываюсь от слова, – послышалось из зала.

– Претор Сульпиций Гал.

– Отцы-сенаторы! – начал Сульпиций, оглядев зал. – Я согласен с мнением Тиберия Гракха. У нас есть поговорка: «О мертвых хорошо или ничего». Позволю себе нарушить это правило. Антиох, второй сын того Антиоха, который называл себя Великим, сразу же после разгрома сирийцев был послан к нам заложником. Незадолго до кончины Селевк вытребовал у нас брата, послав вместо него своего сына Деметрия. Став вскоре царем, Антиох начал войну с Египтом и, нуждаясь в деньгах, разорил все храмы своего царства. Устроив в честь нашего посольства пир, он, напившись, скинул одежды и плясал голым. Теперь подумаем, какую силу может иметь завещание такого царя?

Зал загудел.

Сульпиций повысил голос:

– И еще! Станем на место юноши. Отец дал нам его заложником. Он остался заложником при своем дяде. Если мы его не отпустим, он будет заложником при своем малолетнем брате. Это абсурдно.

В зале послышался смех.

– Слово имеет Гней Октавий, – объявил консул.

– Отцы-сенаторы! – начал Октавий. – Мы принимаем заложников, чтобы обеспечить выполнение условий мира. А выполняются ли эти условия? Мне стало известно, что в сирийском войске, осаждавшем Иерусалим, было тридцать шесть слонов. А ведь мирный договор с Антиохом Великим не разрешает иметь ни одного. Из другого источника я знаю, что у сирийцев двадцать боевых кораблей вместо десяти разрешенных. Вот о чем надо подумать, прежде чем назначать царя.

– Слово имеет консуляр и цензорий Марк Порций Катон, – объявил консул.

– Мы умеем усмирять царей, – проговорил Катон решительно, – а делать между ними выбор не научились. Перед нами двое. Один – девятилетний мальчик, за спиной которого толпа воспитателей и родственников. Другой – юноша в расцвете сил, воспитанный у нас в Риме и изъясняющийся по-латыни не хуже, чем вы. Два оратора высказались в пользу Деметрия. Ты, Сульпиций Гал, начитался греков и доказываешь от противного, как какой-нибудь софист. Нет спора, что Деметрия обошли. Для него это несправедливо, для Рима же справедливо то, что выгодно нам.

Катон повернулся к Гракху:

– Ты, Семпроний Гракх, советуешь избрать Деметрия потому, что он воспитан в Риме и знает римские порядки. Боги всеблагие! Впервые слышу столь наивную речь! Ты приводишь в пример младенцев, вскормленных волчицей. У меня на вилле рабыни кормят грудью породистых щенков. Пока еще ни один из них не заговорил.

Зал грохнул от хохота.

– Будет ли зверь, – продолжал Катон в наступившей тишине, – благодарен державшим его в клетке? Оказавшись в Сирии, Деметрий выпустит когти из своих мягких лап, и мы, кого он льстиво называет отцами, ощутим их недетскую силу.

Катон перевел взгляд на Октавия:

– Ты, Октавий, сообщил о нарушении сирийцами договора, однако колеблешься в выборе царя. У меня же нет никаких сомнений. Уничтожить под наблюдением наших послов незаконно построенные корабли и перебить слонов легче теперь, пока правит ребенок, а потому, я полагаю, надо утвердить этого ребенка царем. Думаю, мы не ошибемся, если во главе посольства поставим Сульпиция Гала, имеющего опыт обращения с азиатами. Вторым послом логично назначить консуляра Гнея Октавия.

Катон грузно опустился на скамью.

– Все мнения высказаны, – заключил консул. – Я ставлю на голосование предложение утвердить царем Деметрия, сына Селевка. В том случае, если оно не получит большинства голосов, царем будет Антиох, сын Антиоха.

Курия мгновенно заполнилась голосами и шарканьем ног. Сенаторы, поддержавшие предложение, отходили в правую сторону зала, несогласные – в левую.

Через несколько мгновений стало ясно, что Катон одержал решительную победу. Второе предложение – о составе посольства – было принято единогласно.

Перевернув песочные часы, Цицерон выбежал в перистиль. Полная луна освещала дорожку, ведущую к калитке. Ни звука. Казалось, все в мире уснуло, и тревожные мысли, не дававшие успокоиться и в эту ночь, не более чем игра воображения.

«И могу ли я, консул, основываясь на слухах, выступить утром перед сенаторами и раскрыть картину разветвленного заговора против республики? Ведь и так мои недруги, возводящие свой род к разбойникам времени Ромула, а то и к беглецу из Трои Энею, готовы воспользоваться любой моей оплошностью. Кто-то из них прямо сказал: «Трусость не украшает консула», а другой добавил, чтобы всем было ясно, о каком консуле идет речь: «Особенно если он чужак».

Да, я из Арпина, города вольсков, мои прадеды воевали с римлянами, и разве они одни? И разве Рим обязан своими победами, своей славой одним коренным римлянам? Кто замостил болото под Палатином, превратив его в Форум? Кто соорудил Великий цирк? Кто построил храм Юпитера Капитолийского? Этруски. Кто создал римскую литературу? Греки, кампанцы, карфагеняне. Кто отразил нападение варварских полчищ на Рим? Избранный семь раз консулом Гай Марий, такой же арпинец, как я. И наконец, кто сейчас злоумышляет против Рима? Чужак? Нет! Выходец из древнейшего рода Сергиев, тех, что пришли в Италию вместе с Энеем… Луций Сергий Катилина.

Интересно, догадывается ли он о том, что все происходящее в его доме мне известно? Я лишь не знаю, кого он отправил в Фезулы поднимать мятеж среди этрусков, кого – в Пиценскую область, кого – в Апулию. Мне нужно всего три имени, и самонадеянный патриций будет раздавлен, как червь, и никто из таких же гордящихся своим происхождением нобилей, сидящих на сенаторских скамьях, не осмелится назвать меня вслух чужаком. Но что же они запаздывают, эти имена, вернее, та, что должна их принести?

Конечно, замужней женщине нелегко покинуть ночью дом и пробираться по темным улицам одной. Доверить же эти три имени Фульвия не решится никому. Раб в надежде получить свободу может отнести письмо не мне, а господину, и тогда станет ясно, откуда Фульвия знает, что происходит в доме Катилины и его друзей за закрытыми дверями. Всплывет имя Квинта Курия, такого же негодяя и развратника, как и Катилина, и муж пошлет развод, а Фульвии хочется сохранить и мужа, и любовника. О времена! О нравы!

Марк Туллий Цицерон. Бюст риской эпохи

А может быть, эта развратница подкуплена Катилиной и давно уже приносит ко мне домой небылицы, чтобы я потерял равновесие и подставил себя под удар? Ведь кто поверит, что заговорщики, дабы лучше осязать друг друга, пьют из чашки человеческую кровь? Меня спросят: «И кого они убили? Назови имя». Нет, об этом лучше не говорить. Впрочем, если будут известны имена. Всего три имени… И тогда можно вспомнить не только это, но и говорить все, что только придет в голову. Допустим, что Катилина раздал факелы для поджога Рима или убил собственного сына, чтобы угодить любовнице. Пусть вовсе и не было этого сына, но ты это докажи, Луций Сергий Катилина. А любовница, конечно, была. У кого ее не было? О! Как она прекрасна, подружка Катилины Семпрония. Да она танцует лучше, чем нужно честной женщине. Но какой прок от честной женщины, если в ней нет грации и обаяния?»

Раздался тихий стук… Как всегда, три раза. Сердце Цицерона бешено забилось. Он рванул к калитке и дрожащей рукой отдернул щеколду. Если бы не запах аравийских благовоний, вошедшую можно было бы принять по одеянию за мужчину.

– Сегодня мне не нужно подробностей, – прошептал Цицерон. – Только имена посланцев Катилины, и ты будешь вознаграждена как никогда.

Фульвия промычала что-то невразумительное. Ей не терпелось изложить во всех подробностях все, что ей успел передать Квинт, и заодно пожаловаться на этого негодяя, которого цензоры изгнали из сената не зря, ибо он предатель похуже Катилины. Цицерон же, хотя и чужак, – мужчина в цвету, а жена у него старая и некрасивая…

– Только три имени, за каждое по десять тысяч денариев, – повторил Цицерон.

Фульвия была расточительна и в деньгах всегда испытывала нужду. Она решительно наклонилась к уху Цицерона.

Закрыв за Фульвией калитку, Цицерон бросился к каморке Тирона. Либертин заснул за столом, положив голову на руки.

– Готовься! – ликующе воскликнул Цицерон. – Через несколько часов пойдешь со мной в сенат и встанешь так, чтобы тебя никто не видел. И не забудь свои значки.

– Хорошо, господин, но, может быть, часть твоей речи записать уже сейчас?

– Сегодня я буду говорить без подготовки, а речь для издания составлю потом. Ты же запишешь других, прежде всего Катона. Для истории.

Курия медленно заполнялась. Сенаторы входили не спеша, приветствовали друг друга и, подбирая белоснежные тоги, чинно рассаживались на мраморных скамьях по обе стороны прохода. Тем временем в правом углу зала жрец-гаруспик в остроконечном колпаке и его помощники склонились над только что принесенной в жертву овцой. Из ее внутренностей жрец извлек печень и, поворачивая ее, внимательно вглядывался в очертания.

Если бы он по ошибке или злому умыслу пропустил какое-нибудь необычное утолщение или углубление, это не ускользнуло бы от ревностных глаз его коллег. Обменявшись с ними взглядом и приняв их молчание за согласие, гаруспик отложил печень, вытер руки протянутым ему полотенцем и, подняв над головой кулак, выкрикнул тонким голосом:

– Соизволено.

Цицерон поднялся со своего председательского возвышения, оглядывая курию ряд за рядом. Он заметил, как сидевший возле Катилины сенатор что-то шепнул ему и тот, ухмыльнувшись, радостно закивал и посмотрел в сторону Цицерона. В его презрительном взгляде можно было прочесть: «Недолго тебе сидеть на консульском месте, чужак!»

Резко повернувшись к Катилине, Цицерон начал неожиданно для всех, обращаясь к нему одному, словно никого другого не было в огромной курии.

– Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще в своем бешенстве будешь издеваться над нами? До каких пределов ты будешь кичиться своей дерзостью, не знающей узды? Неужели ты не понимаешь, что твои намерения открыты? Не видишь, что твой заговор уже известен всем присутствующим и раскрыт?

– Что? Что всем известно? Где заговор? Почему я ничего не знаю?! – встрепенулся сенатор, дремавший в конце зала.

– Пустое! Упражнение в риторике, столь любимой нашим Цицероном, – послышался чей-то шепот.

Не обращая внимания на гул, перекатывавшийся из одного конца курии в другой, Цицерон, не сводя глаз с Катилины, напомнил о тех суровых наказаниях, которым республика подвергала граждан, чья вина была куда меньше, чем преступления Катилины.

– Не было в течение ряда лет, – говорил он, настраивая свой голос на тревожные лады, – ни одного преступления, которого не совершил ты, ни одной гнусности, учиненной без твоего участия. Ты один безнаказанно и беспрепятственно убивал многих граждан, притеснял и разорял наших союзников. Ты не только пренебрегал законами и правосудием, ты их уничтожал и попирал! Это не я говорю, Катилина! Это словно говорит своим молчанием наша общая мать, наша отчизна, ненавидящая и боящаяся тебя!

– Мели, мели, арпинская мельница, – хмыкнул Катилина, подталкивая локтем соседа. – Где же были судьи, когда я – подумать только! – один совершал столько преступлений!

Цицерон на мгновение остановился, словно бы расслышал реплику своего противника, поднес палец ко лбу и, сделав шаг назад, как для разбега, обрушил поток вопросов:

– Что ты делал, Катилина, прошлой и позапрошлой ночью в обществе таких же негодяев, как ты? Ответь, с каким поручением ты тайно направил Гая Манлия в Фезулы? Септия Камерта в Пиценскую область, а Тая Юлия, если я не запамятовал, – в Апулию? Кого они должны по твоему поручению поднять против нашего несчастного города?

В курии воцарилось напряженное молчание. Это были уже не общие рассуждения о низости и благородстве, о справедливости суровых законов предков и распущенности современных нравов…

На лбу Катилины выступила испарина. Он лихорадочно соображал, откуда консулу могло стать известным в таких подробностях то, что произошло сегодня ночью, когда он наконец перешел от слов к делу. Кто выдал? Что еще известно?

В тишине, как ядра, падали слова Цицерона, которого уже никто не решался перебить:

– О времена! О нравы! Сенат все понимает, консул видит, а этот человек все еще жив! Да разве только жив? Нет! Он даже приходит в сенат, чтобы принять участие в обсуждении государственных дел, между тем как изо дня в день готовит изнутри гибель государства, замышляет резню, убийства, пожары! Скажи, Катилина, разве не распределил ты этой ночью между своими сообщниками кварталы Рима, предназначенные для поджога? Разве не назначил резню лучших, благороднейших людей?

Цицерон обвел глазами курию. Внимание, с которым начали его слушать, показало, что он не ошибся в расчетах. Три имени сделали его речь столь же весомой, как те тридцать тысяч денариев, вместе с которыми растворилась в ночной темноте Фульвия.

– О бессмертные боги! – воскликнул он, запрокидывая голову. – В какой стране мы живем? Где мы с вами находимся? Что за государство у нас? Здесь, здесь, среди нас, отцы-сенаторы, в этом священнейшем собрании, равного которому нет в мире, находятся люди, помышляющие о нашей всеобщей гибели, об уничтожении этого города, нет, даже не города, а всего мира! На уничтожение и гибель, – продолжал оратор, вновь поворачиваясь к Катилине, – обрекаешь ты и храмы бессмертных богов, и городские дома, всех граждан, всю Италию!

Катилина повернул голову, чтобы найти поддержку в сочувственном взгляде. Но скамья рядом с ним была пуста. Он сидел теперь один, и никто из тех, кто еще вчера клялся в вечной преданности и готовности разделить с ним опасности до конца, даже не смотрел в его сторону.

– Предали… Все предали, – шептал он одними губами.

Слова Цицерона, звучавшие все громче и громче, били наотмашь. Он уже почти не воспринимал смысла. В голове стучало, словно удары молота: «Пре-дали, пре-дали, пре-да-те-ли…» И вдруг пронзила мысль: «Бежать из этого города предателей! На север! В Этрурию! Испытанные легионеры не предадут…»

И, словно вторя его мыслям, опережая их, грянуло с консульского возвышения:

– Чего же ты ждешь еще, Катилина, когда даже ночь не может скрыть в своем мраке сборища твоих соучастников, даже частный дом удержать в своих стенах их голоса? Когда все прорывается наружу, становясь явным? И что может тебя еще радовать в этом городе, где, кроме самых отъявленных негодяев, нет никого, кто бы не чувствовал к тебе ненависти и отвращения? Что же ты молчишь? Почему не спешишь покинуть Рим вместе с наглой шайкой преступников? Оглянись – посмотри на лица честных людей, чье собрание ты оскверняешь своим присутствием. Разве ты не слышишь, как кричат они своим молчанием: «Покинь наш город, нечестивец! Освободи, чудовище, от себя порядочных граждан!»

Цицерон тяжело опустился в курульное кресло. Он даже не заметил, как исчез из курии Катилина. Давали себя знать напряжение последних дней и бессонница. Ораторы поднимались со своих мест один за другим. Они, как попугаи, следовали за его версией, повторяя те же слова: «поджог», «резня». Катилина исчез. Остался миф, созданный его, Цицерона, воображением. И он был самому создателю уже неинтересен. А выступит ли Катон? Займет ли он позу своего прославленного предка – цензория, всегда шедшего против течения?

Но вот в курии взметнулась рука Катона и послышался его голос. Цицерон мгновенно повернул голову к левому углу курии, где совсем недавно гаруспик повторял формулу, давно уже навязшую в зубах. Теперь там за одной из колонн примостился Тирон. Цицерон встретился с ним взглядом, и теперь он уже спокоен. Тирон запишет речь Катона слово в слово значками, изобретенными им, Марком Туллием Цицероном, консулом шестьсот девяносто первого года от основания Рима. «Интересно, будут ли знать через тысячу лет обо мне как о консуле, одолевшем Катилину, или имя мое станет рядом с именами изобретателей древних письмен Кадмом и Пеламедом?» – думал Цицерон, и сердце его переполнялось гордостью.

На моих коленях шелестит папирус – сын Нила. Он был растением, стал свитком. Он помнит разливы и сушь, плеск весел, хлопанье парусов, кваканье лягушек, крик птиц, боль от врезающегося ножа, всю свою давнюю жизнь. Но ему дано вместить и мою…

Солнце вступило в знак Льва. Тень кленов легла на плиты Форума затейливым узором, напоминающим неразгаданные письмена. Мне казалось, что я вступаю в какой-то забытый мир. Туда не доходили римские легионы, и древние могилы не были потревожены нашими хищными Орлами.

И вдруг прозвучало мое имя. Номенклатор, шедший рядом с носилками, кому-то его назвал. Отдернулась шелковая занавеска. Пахнуло аравийскими благовониями. На меня пристально смотрела женщина. Дерзкий взгляд и печаль на губах. Как соединить этот вызов и ранимую улыбку?

– Тиберий Семпроний Гракх. – Она удивленно вскинула брови. – Гракх в наши дни?

Мое имя! Оно всегда было моим проклятием. Почему нам не дано самим выбрать имен? Я Семпроний. Ты Юлия. Мой прадед был прославленным народным трибуном, твой – безвестным муниципальным всадником. Отец мой умер простым всадником, а твой – пожизненным народным трибуном, принцепсом и был провозглашен богом. Ему поклоняются и приносят жертвы в храмах. Греки называют это метаморфозами.

Но как часто мы не поспеваем за превращениями и сохраняем за изменившимся старое имя. Так мы именуем тирании республиками, тиранов – отцами отечества, ростовщиков – всадниками, нищих – квиритами. Так и я оказался недостойным своего имени!

Моя мать Антастия ушла от отца к богатому либертину. И отец поручил меня дорогостоящим образованным рабам. Мой первый наставник, грек, ничем не напоминал благородного Блоссия, друга и воспитателя Гракхов. Его не волновало обнищание свободного гражданства, но зато он обожал мимов[181] и готов был претерпеть порку, лишь бы не пропустить их представление. Иногда он брал меня с собою, боясь оставить меня одного. Однажды я его выдал, повторив при отце непристойный жест. Грека, не посчитавшись с его ценой, послали в деревню крутить вместе с колодниками мельничное колесо!

Отец, заботясь о моей нравственности, приобрел сгорбленного сирийца, страстного поклонника стоической философии[182]. Он набил мою голову изречениями и притчами, как мешок горохом. О, эта мудрость, рожденная в вестабулах и каморках для рабов! О, эти благодетельные зайцы, стоящие на задних лапках перед царем зверей и видящие смысл в своем съедении! О, эти глупые ослы, терпящие побои за желание переменить господина!

Потом школа ритора[183]. На меня напялили пеструю тогу, сшитую из раздобытых где-то лоскутов. Слова обветшали и утратили свой былой смысл. Но это не смущало! Можешь не верить сам, сумей убедить других. Заставь облиться слезами над судьбой плененной ахейцами Андромахи! А сколько таких Андромах на твоей вилле? Ты даже не знаешь их настоящих имен и обходишься кличками. И, отдавая их на ночь какому-нибудь гостю, ты не замечаешь их слез.

Риторика! Меня убеждали, что я должен в ней преуспеть. Чтобы возродить блеск своего прославленного рода. Но речь моя оставалась скованной, а слова скользкими и бесцветными, как медуза.

– Ты не Гракх! – глубокомысленно качали головой наставники. – Где зовущая глубина Тиберия? Где пронзительные глаголы Гая?

Как будто гром порождается пустотой! Я вас спрашиваю, где Форум Гракхов? Где тысячи устремленных на оратора глаз? Где руки, уставшие от меча и истосковавшиеся по земле? Где, наконец, злобное шипение стоящих в той же толпе врагов? Решая судьбы Рима и мира в спальнях и таблинумах, вы хотите иметь Гракхов?!

Но если бы я унаследовал талант Гракхов, о чем бы я вещал с ростр? О возрожденных доблестях предков? О принесенном Августом мире? О наделении плебеев землей? Да меня бы подняли на смех! Ха! Ха! Ха! Земля? Пусть ее возделывают варвары. Ответь лучше, кто победит? Самнит или Галл? Добей его! Добей!

Когда пришло время, я стал домогаться должности эдила. Народу не пришлось голосовать за или против. Твой отец, которого называют божественным, утверждая список для голосования, вычеркнул мое имя. Не думаю, чтобы он догадывался о моем существовании или знал, что я замешан в чем-либо предосудительном. Августа – я уверен – испугало мое имя. Вдруг кто-нибудь за притворной покорностью скрывает опасные мысли, и мое имя может стать знаменем мятежа.

Пейзаж острова Керкина

Что тебя тогда заставило выйти из лектики? Чем я тебя привлек? Доставшимся от отца наследством? Но ты сама могла вымостить денариями Аппиеву дорогу до самого Брундизия. Внешность? Но я никогда не нравился женщинам! Тем, что я прославился в стычке с германцами за Реном? Ты была сыта по горло победами твоего усыновленного Августом мужа! Моим именем! Помнишь, как позднее тебе нравилось, когда шедший за нами номенклатор провозглашал: «Юлия и Тиберий Семпроний Гракх!» В этом сочетании было что-то фантастическое, как в кентавре или химере, или противоестественное, как в любви дочери божественного и простого смертного.

Да! Нас соединили тени моих мятежных предков. Ты знала о них больше, чем я. Ночью мы ходили по Форуму среди мертвых статуй. Ты вглядывалась в их освещенные луною бронзовые лица, и они оживали в твоих рассказах. Ты не просто читала древние летописи. Мне казалось, что ты жила при старинных царях и бородатых консулах. Ты мне показала место на спуске с Капитолия, где под градом ударов упал Тиберий Гракх. За городом, на месте гибели Гая в роще Фуррины, ты положила мне руки на плечи: «Проснись, Гракх!»

Да, ты пришла из другого мира. Тебе надо было родиться в Сарматии и, пригнувшись к покрытой пеною гриве, мчаться сквозь дикую степь. Или скользить на утлом челноке темной ночью между речными порогами. Ты же была лишена даже той женской свободы, которую воспевал злосчастный Овидий. Угрюмый и подозрительный супруг, Август не нашел во всем Риме никого другого, кому бы передать свою власть и свою дочь. Ты была принесена в жертву самому тираническому из божеств – государственной необходимости, как она понималась твоим отцом. Тебе выбрали мужа, указали друзей, тебя в составе всей божественной семьи воплотили в мраморе на Алтаре Мира. Но тебя это не удержало. Ты родилась мятежницей, Юлия!

Тебе нравилось вопрошать судьбу, словно бы ты надеялась уйти от ее ударов. Помнишь, мы отправились к гадателю-халдею? Он долго всматривался в небо, пока где-то на его краю не отыскал одинокую, еле мерцавшую звездочку. «Ты останешься одна, – грустно проговорил халдей. – Тебя покинут друзья. И даже отец откажется от тебя».

Твои губы искривились в жалкой улыбке.

– Вот видишь, мой Семпроний. Звезды предсказывают одиночество, а ты клянешься в вечной любви!

Гадатель по звездам не ошибся. Гнев Августа был страшен. Он любил в тебе самого себя, осторожного, размеренного, но не отыскал этих черт. Тебя принял скалистый остров. Бесконечный шум волн. Ни один корабль не мог пройти мимо. И такой же остров нашли для меня. Четырнадцать лет без любви, без книг, без надежды. Можно стать зверем, разучиться думать.

Но одиночество и эта скала возвысили меня. Море стало форумом. Я вынес на суд волн свою и всю нашу жизнь. Кто повинен в том, что наши помыслы не поспевают за бешеными метаморфозами, в том, что, помимо нашего лицемерного времени, есть еще история. Нет, не та, которую стремился возродить Август, реставрируя обветшалые храмы. История тех бурных лет, когда безразличие, на котором был поднят этот лживый режим, еще не овладело гражданами.

И кто бы теперь сказал, что боги не дали мне таланта?! Периоды боли, обиды, отчаяния сменяли друг друга. Волны то тихо скорбели вместе со мной, то подбадривали меня своим рокотом, то одобрительно рукоплескали. Порой мне удавалось потрясти их до самой глубины. Ярость выворачивала морское нутро. Я призывал бурю. В то утро море было недвижимым. Я увидел триеру издалека. С тех пор как рыбак, доставлявший раз в месяц провизию, сообщил мне, что Август умер, я ждал убийц со дня на день.

Тревожно метались дельфины. Описывая вокруг судна круги, казалось, они хотели преградить ему путь. Затаил дыхание ветер. Безжизненно обмякли паруса. Но весла, подчиняясь злой воле, опускались мерно и неотвратимо.

Вот и конец папируса. На краю не лгут… Я не жалею ни о чем, Юлия. Ты вернула мне имя Гракха.

Вилик вбежал в атрий и с воплем бухнулся в ноги господину:

– Не уберег!

Ветурий с неудовольствием обратил к управляющему одутловатое лицо с низким лбом и подслеповатыми глазками:

– Что там еще стряслось?

– Увели! Вчера их весь день искал. А сегодня поутру вижу – их по дороге гонят. Я сразу же к Давну.

– Постой! Говори толком, какой Давн, кого увели?

– Давн, земляк мой, вилик у Домиция. А козочки-то были – одно заглядение!

– Да как он, негодяй, посмел моих коз взять?

– Не Давн, а господин его, Домиций. Приглянулись ему козы. От Давна я узнал. Шерсть – чистое золото. Послал своих рабов – те и взяли. Будто бы за то, что обглодали черешневое дерево. Так же и в прошлом году он пастуха твоего так отделал, что неделю ходить не мог. Руки у этого Домиция длинные, а глаза завидущие.

Ветурий вскочил и взволнованно забегал по атрию:

– Не потерплю! Сечет моих рабов, угоняет коз. Он так и меня из виллы выгонит, если я на него управы не найду! Вели запрягать!

Через два дня коляска, запряженная мулами, остановилась на Эсквилине[184], у особняка Постума, известного в те годы судебного оратора и знатока римских законов.

Пройти в дом оказалось делом не простым. Чернокожий привратник, наряженный так, что его можно было принять за африканского царька, упрямо твердил: «Пускать не велено!» Так бы и пришлось вернуться, если бы случайный прохожий не посоветовал: «Посеребри ему лапу!» Сестерций оказался ключом, открывшим массивные двери дома.

Засаженная кустарником дорожка привела посетителя в обширный зал, поражавший своими размерами. Здесь мог поместиться целый сельский дом со всеми его обитателями. Но более всего Ветурия удивили лавровые венки, висевшие на стенах. От нечего делать он стал их пересчитывать. На цифре «сорок шесть» он был остановлен молодым человеком со свитком в руках. Широким жестом юноша приветствовал незнакомца:

– Здравствуй!

– Мне бы Постума, – пробормотал Ветурий, топчась на месте. – Я из Нуцерии. Земли там у меня, от родителя унаследованные. Да будут к нему милостивы маны!

– Патрон отдыхает, – оборвал его юноша, как потом выяснилось, секретарь. – Всю ночь он готовил речь к завтрашнему выступлению. Сто семьдесят восьмой процесс в его практике. Эти венки, не угодно ли заметить, трофеи его судебных побед. Вряд ли в Риме найдется более красноречивый оратор, чем мой патрон. Взгляни, сколько желающих.

Юноша потряс свитком перед самым носом Ветурия.

– Я из Нуцерии, – повторил Ветурий, доставая кошелек. – У меня срочное дело.

Вход в таблин обошелся Ветурию в пять сестерциев. Это было недорого, если юноша не преувеличивал, что встречи с Постумом домогались тридцать человек.

Первыми посетителя таблина встретили статуи. Они выстроились вдоль стены – Эсхин, Демосфен, Цицерон и множество других ораторов в характерных для каждого позах. Имен их Ветурий не знал или знал, но забыл. «Мало ли какую ерунду вбивают нам в головы, когда мы молоды, – подумал Ветурий. – Но во сколько обошлась Постуму каждая из тех фигур. Мрамор ныне в цене».

– Ты ко мне? – послышалось за спиной.

Септимий обернулся. Перед ним стоял тощий человек в белоснежной тоге, струящейся ровными складками. Если бы не быстрый взгляд глубоко запавших глаз, его можно было бы принять за одну из статуй, ожившую и отделившуюся от мраморных собратьев: гордый поворот головы, руки, картинно скрещенные на груди.

– Что же ты молчишь? – спросил Постум, не меняя позы.

– Сосед у меня, Домиций, – начал Ветурий издалека. – По эту сторону дороги мои угодья, по ту сторону – его. До смерти родителя – да будут к нему милостивы маны – я жил в Амитерне. Там люди спокойные, уважительные. А в Нуцерии – сплошь разбойники. Схватил Домиций моего вилика и высек…

– Короче! Переходи к делу.

– Да о деле я говорю. В том году пастуха высек, а в этом трех коз увел. Думает, что если его зять сенатор, то ему все позволено. Судиться я с ним хочу. Пусть вернет коз!

– Я готов тебя поддержать. – Постум слегка наклонил голову. – Пройди к секретарю! Будь здоров!

Юноша встретил Ветурия, как старого знакомого.

– Вот видишь, как быстро решилось твое дело.

– Еще не решилось, – возразил было Ветурий.

– Патрон согласился вести твое дело, – объяснил юноша. – В этом гарантия успеха. Сейчас ты внесешь пятьсот денариев…

– Пятьсот! – воскликнул Ветурий. – Да за эти деньги можно стадо коз купить!

– Дело не в козах, – терпеливо пояснил секретарь, – а в нанесенном тебе оскорблении. Я слышал твой разговор с патроном. Ответчик – влиятельное лицо. Потребуется немало усилий, я бы сказал подлинного искусства, чтобы изобличить козни и доказать вину. Кстати, у тебя есть свидетели?

Пастух и козы. Рельеф римского саркофага IV в. н. э.

– Коз моих вся округа знает! – торопливо проговорил Ветурий. – Любой раб их покажет. Они у меня приметные. Я их в Апулии покупал.

Секретарь улыбнулся одними губами.

– Что ж! Придется рабов под пыткой допросить. Но нужны и свободнорожденные свидетели. Мой патрон их отыщет. Путем перекрестного допроса будет установлен факт похищения коз. Далее, ты сам понимаешь, судьям мало одного красноречия. Они ценят знаки внимания…

– Понимаю, – проговорил Ветурий с кислым выражением лица, но все же покорно доставая кошель.

Судебный процесс «Ветурий против Домиция» открылся в сентябрьские календы следующего года. И хотя слушалось одно из самых ординарных дел, базилика на Форуме наполнилась зеваками. Можно было думать, что их привлекло желание послушать самого Постума, если бы не преобладание в зале людей в потертых тогах. Это был верный признак, что аплодисменты оратору были заранее оплачены из его гонорара.

По звону колокольчика судьи, переговариваясь друг с другом, заняли свои места на возвышении. Истец и ответчик сидели, окруженные друзьями, на разных скамьях. Наступила тишина, подчеркиваемая нетерпеливым шепотом и шелестом страниц.

Но где же истинный герой этого процесса? Внезапно головы повернулись в одну сторону. По проходу между скамьями, сгибаясь под тяжестью кодексов и свитков (недаром ведь доказательства называют вескими), спускался сам Постум.

Председатель судейской коллегии выставил перед собою три клепсидры[185] и, дождавшись, пока прославленный оратор займет свое место, перевернул одну из них.

– О вершители судеб! – начал Постум, протягивая руку в сторону судей. – О хранители справедливости, наделенные властью римского народа! Дело, о котором пойдет речь, поначалу может показаться недостойным вашего благосклонного внимания. Но маленький камушек на беговой дорожке Олимпии может похитить победу у не знавшего поражений атлета. Из-за мелочей разгорались жесточайшие войны. Наш союзник нумидийский царь Масинисса напал на владения Карфагена и похитил стадо коров. Карфагеняне не стерпели обиды и дали нумидийцу отпор. И вот уже в курии раздается призыв Катона: «Я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен». Вот и дымятся развалины Карфагена, и римский плуг прорезает борозду на преданной проклятию земле.

Овации потрясли своды базилики.

Оратор осушил сосуд с водой и продолжил:

– О быстротечное время! Давно ли Рим в ужасе восклицал: «Ганнибал у ворот!» Но вот уже нет ни Ганнибала, ни Карфагена. С востока угрожает новый противник – царь царей Митридат Евпатор. Вы спросите, с чего началась вражда с Римом? С оскорбления, нанесенного царю нашим послом Манием Аквилием. Обиду смывают кровью, и вот в Синопе снаряжен флот. Расправив паруса, вражеские триеры покидают Понт Эвксинский. Под знамена Митридата становятся скифы, армяне, греки и сто других народов. Благо бы Рим был един, но наши полководцы Марий и Сулла – непримиримые враги. Вы спросите: почему? Сущая мелочь, ничтожная обида!

Председатель пододвинул к себе вторую клепсидру и перевернул ее. Разгоряченный собственным красноречием, оратор еще более разгорался. Его уже нельзя было остановить. Его отработанный голос захватывал не силой, а глубиной. Перенесясь в Африку, Постум живописал дикую природу этой страны и на ее фоне подвиги неуловимого нумидийского царька Югурты, водившего за нос опытного военачальника Мария. И все это для того, чтобы объяснить, как разгорелась зависть Мария к своему помощнику Сулле, сумевшему взять Югурту в плен.

Поворот третьей клепсидры совпал с переходом к гражданской войне между марианцами и сулланцами.

– Вспомните, – громыхал Постум, – как Сулла со своим войском стоял в Кампании, под Нолой, готовясь к посадке на корабли и к войне с Митридатом. И в это время в лагерь врываются посланцы сената, объявляя о передаче командования Марию. Сулла не стерпел этого оскорбления. Его легионы двинулись на Рим. Впервые в римской истории римляне воевали с римлянами…

В это время раздался грохот падающей скамьи. В проход между рядами вырвался Ветурий. Потрясая кулаками, он кричал:

– Мое дело перед судом не о насилии и не об убийстве. У меня увели трех коз. А ты звонишь во все горло о кознях Карфагена, о хитростях Югурты, о Суллах и Мариях! Как хочешь, Постум, но изволь что-нибудь сказать о трех козах! Говори же или верни мне мои пятьсот денариев!

Хохот и аплодисменты потрясли базилику. Это был первый успех Постума, который не стоил ему ни асса[186].

Уже третий день царь царей Дарайавуш[187], лежа на высоком ложе, стонал. И во всей державе от Северного до Южного моря, от эллинских островов до Индийских гор не нашлось никого, кто бы мог облегчить его страдания. Вокруг него, причитая, бегали жены, телохранители же метались по столице в поисках любого, кто подскажет, как помочь упавшему с коня, От них разбегались, как трусливые зайцы от лисы, ибо уже знали, что главный целитель дворца египтянин Тутмес приговорен к казни на колу, ибо после его лечения Дарайавушу не стало лучше.

И тогда один из последних дворцовых рабов, недавно привезенный из Лидии, вспомнил, что в Магнезии, главном городе сатрапии, исполняет рабскую службу прославленный эллинский врач Демокед, сопровождавший казненного правителя Самоса Поликрата. Услышав это, главная из жен царя царей Атосса предстала перед супругом и сообщила ему, что есть тот, кто может помочь, и находится он в Магнезии. И произнес Дарайавуш между двумя стонами: «Доставить!»

И поскакали гонцы по царской дороге, меняя на каждой станции коней. И на седьмой день после того, как царь упал с коня, доставили гонцы во дворец эллина и привели к царскому ложу, даже не дав сменить лохмотья.

И лежал эллин у высокого ложа, не признаваясь в том, что он врач Демокед, уверяя, что он повар Поликрата. Царь же царей, продолжая стонать, произнес между двумя стонами: «Палача!» И явился палач с плетьми и скорпионами. Сели телохранители на голову и ноги эллина, и тогда он признался, что он Демокед и врачевал Поликрата, получая за это в год два таланта, а до него правителя Афин Гиппарха за сто мин, что он родом из Кротона, где у него остались ученики.

Дарайавуш нетерпеливым движением прервал этот поток слов и приказал: «Начинай!» И приблизился эллин к ложу, приподнял покров над посиневшей царской ногой и в одно мгновение вправил сустав.

Наутро синева с ноги ушла и опухоль спала, и призвал к себе царь Демокеда, уже облаченного в шаровары, и сказал ему:

– Поликрат платил тебе два таланта в год, я же тебе говорю, проси у меня все, что пожелаешь, кроме возвращения к эллинам.

Упал Демокед к царским ногам, уже спущенным на ковер, и попросил даровать жизнь египтянину, которого ждала смерть на колу.

Удивился Дарайавуш незначительности этой просьбы и сказал:

– Пусть живет и будет рабом твоим, ты же оставайся во дворце и пользуй меня и моих жен.

Прошло много лет. Стал Демокед во дворце человеком, пользующимся необыкновенным почетом. Царь не делился с ним своими тайнами, но ведь он доверил ему главное, что у него было, – собственную жизнь. Слава Демокеда распространилась не только по всей Персии, но и за ее пределами. Не раз направляли цари самых отдаленных земель к Дарайавушу послов с просьбой прислать «кудесника» – так называли повсюду Демокеда, чтобы оказать помощь. Но Дарайавуш отвечал им так: «Брат мой! Проси у меня золота, проси войска – и ты их получишь, но мой лекарь не имеет цены и всегда останется при мне».

Но тот, кто мог каждодневно общаться с Демокедом, видел, что не радуют его ни почет, ни богатство, что он живет в постоянном беспокойстве и плачет по ночам. И пришел к Демокеду его раб Тутмес. Упав ему в ноги, он сказал:

– Господин мой и благодетель! Ты болен, и заболевание твое опаснее того, от которого ты когда-то излечил царя царей. От него, как от любви, нет иного средства, чем удовлетворения желания. Разреши дать тебе совет. Обратись к Атоссе и скажи ей, что тебя одолела тоска от пребывания на одном месте и ты хотел бы быть царским лазутчиком в земле эллинов. Она же, как женщина, найдет способ помочь тебе.

Незадолго до этого у Атоссы на груди появилась опухоль. Из стыда она это скрывала и обратилась к Демокеду, когда опухоль уже сильно разрослась. Демокед взялся исцелить дочь Кира, взяв с нее клятву, что она выполнит и его просьбу.

– Если она не будет постыдной, – сказала Атосса.

– Конечно! – ответил Демокед и принялся за лечение.

Ему и раньше приходилось сталкиваться с таким заболеванием, и он знал травы, способствующие рассасыванию нарыва. Собрав их и сделав отвар, он с помощью повязок добился того, что опухоль прошла. И только после этого он рассказал царице о своей тоске по родине, и она обещала поговорить супругом.

Как-то возлежа с ним на ложе, она сказала ему:

– Уже десять лет ты сидишь на троне, который занимал мой отец, а после него Камбис, но еще не успел себя показать как муж! Почему бы тебе не начать войну, и это прекратит восстания, поднимающиеся то в одной, то в другой части твоей державы.

– Я тоже об этом думаю, – сказал Дарайавуш, – и хочу перекинуть мост в Европу, чтобы совершить поход на скифов. Тогда у тебя будет много рабынь.

– Скифянки дики, как и их мужья, и мне не нужны. Гораздо лучше эллинские женщины. Я хочу, чтобы они прислуживали мне. И у тебя есть человек, который лучше всякого другого добудет тебе сведения об Элладе и будет твоим проводником. Это врач, исцеливший твою ногу.

– Хорошо! Я пошлю его, – сказал царь, подумав.

Наутро он призвал к себе своего лекаря и обратился к нему так:

– Исцелив меня, Демокед, ты не попросил у меня ни золота, ни земли. Я же тебе ничего не предложил. Теперь же я хочу сделать подарок твоему отцу Каллифонту. Я правильно произношу это имя?

– Да, царь.

Дарий (Дарайавуш) в окружении придворных. Роспись вазы из Апулии. 340–320 гг. до н. э.

– Я дарю Каллифонту грузовой корабль, а ты можешь привезти ему в дар все, что хочешь, из своего имущества. По твоем возвращении я это верну тебе сторицей.

Решив, что царь его испытывает, Демокед ответил:

– Мой отец стар. Ему будет достаточно и корабля, а мне хватит того, что я уже имею.

– Как хочешь! Но я отправлю с тобою моих людей, знающих твой язык. Ты поплывешь с ними в Кротон, а по пути покажешь эллинские города. Побываешь в Афинах, Мегарах, Коринфе. Если же тебя спросят, кто они, ответишь: «Это мои рабы».

– Да, царь, – сказал Демокед, скрывая ликование. – Я покажу им все, что их заинтересует.

На третий день пути из волн выплыл Делос, родина Аполлона, и Демокед, до этого спокойный и сосредоточенный, стал проявлять беспокойство. Он метался по палубе и, хватая кормчего, управляющего рулем, торопил:

– Прошу тебя, прибавь паруса. Мы ползем, как черепаха.

– Больше некуда! – объяснял кормчий. – И куда нам торопиться?

Наконец судно вступило в бухту и причалило. Едва дождавшись, когда будут опущены сходни, дрожа от нетерпения, Демокед спустился на берег и упал на землю плашмя, обнимая и целуя камни. Кто-то из паломников, полагая, что человека постигло горе, опустился и пытался утешить:

– Не убивайся! Время врачует раны!

– Я счастлив, – проговорил Демокед. – Четверть века я был на чужбине.

Слезы катились по его щекам ручьем, и он их не вытирал.

За Делосом, от островка к островку, море вело корабль к Аттике. Обогнув мыс Суний, корабль достиг Пирея. Дав персам осмотреть афинский порт и его гавани, Демокед знакомой дорогой двинулся в Афины. Великий город встретил его каким-то шумным праздником. Толпа двигалась к акрополю. Вглядываясь в лица, Демокед тщетно пытался отыскать хоть одно знакомое. «Конечно, – думал он, – среди этих людей немало тех, кто помнил Гиппарха и Писистрата. Но кто из них мог запомнить лечившего их врача?»

И вдруг он услышал имя: «Демокед!» Его выкрикнул незнакомый худой старик в выгоревшем на солнце гиматии и стоптанных педилах.

– Ты обращаешься ко мне, почтенный? – спросил он.

– А к кому же еще, старина! Узнают ведь и коней, и парфян, и счастливых любовников, а от старых друзей отворачиваются, настолько меняются их черты. Сколько болезней может вылечить человек, сколько преодолеть препятствий, а старости ему не осилить.

– Анакреонт! – догадался Демокед.

– Наконец-то! Узнал. Недавно я о тебе слышал. В почете у царя царей. Богат, как Крез. А я нищ. И больше нет Поликрата, который мог бы меня поддержать. Победила демократия. А какой щедрой души были эти тираны! Как понимали поэзию!

– Да не жалуйся ты на судьбу. Ведь я тебе завидую…

– Ты? Мне? – хрипло засмеялся Анакреонт. – Да ты посмотри на себя! Сравни свои педилы с моими!

– Но они ступают по родной земле. Да, я вижу, что ты не богат, но ты не ползаешь на брюхе перед деспотом, не добиваешься его щедрот, не опасаешься его беспричинного гнева. А я… Вот взгляни на тех людей, внимательно осматривающих акрополь. Догадайся, кто они?

– Твои рабы…

Демокед расхохотался:

– Провожатые! Видишь ли, царь царей не может без меня обойтись и опасается, что я не вернусь. Они рассматривают акрополь и заодно меня охраняют. Вот почему я тебе завидую, Анакреонт.

– Но ты еще не знаешь, как я живу! Загляни ко мне, и я уверен, что ты поймешь, каково тем, у кого нет покровителя!

– Я вижу, ты так и не женился, – проговорил Демокед, оглядывая неприбранное жилище поэта, где, кроме ложа и покосившегося стола, ничего не было.

– Разумеется! – отозвался Анакреонт. – Лесбиянка моя покинула меня три года назад. Об этом в моих песнях говорится так:

Таков удел старцев! Но зато вино осталось мне верным, и я ему тоже не изменил. И не только в песнях!

Анакреонт зажег светильник и, выйдя, возвратился с запыленным амфориском.

Водружая его на стол, он проговорил:

– Мне показалось, будто твоих провожатых стало меньше.

Демокед пододвинул к себе чашу.

– Ночью они сторожат поочередно. Но ты мне еще не сказал, как ты оказался в Афинах?

– После того как стало известно о гибели Поликрата, меня пригласил к себе Гиппарх. В отличие от своего брата-нелюдима Гиппия, принявшего отцовскую власть, был он человеком щедрым и таким же любителем поэзии, как Поликрат. Его дом был открыт для всех, и погиб он по такой же нелепой случайности, как Поликрат. Ведь его убийцы подняли на него руку по ошибке. Так я на старости лет оказался без покровителя. Тебе же, насколько я понимаю, это не угрожает.

– О нет! Власть моего покровителя прочна. Со знатью, в отличие от убитого им Бардии, он ладит, а среди персидской черни не найдется Гармодия и Аристогетона. Но сам я готов променять богатство и почет на твою бедность. Я буду счастлив врачевать простых смертных, лишь бы удалось избавиться от тех, кто сейчас за домом.

– Теперь я все понял! – воскликнул Анакреонт. – Царь отпустил тебя повидать родину под стражей.

– Не совсем так… Но какое это имеет значение?

– Тогда знай, что из моего двора есть еще один выход. Он же имеется и у тебя.

Каллифонт пробудился от сильного стука. На дворе было еще темно, и поскольку он никого не ожидал, то решил, что это ему приснилось, и он снова погрузился в дрему. Постучали еще раз. Накинув на себя гиматий, шлепая по земляному полу босыми ногами к двери и кряхтя, он отодвинул засов. На пороге стоял Демокед.

– Ты ли это, сын мой, или твоя тень? – спросил старец, протянув руку, чтобы ощупать тело пришельца.

– Как видишь, я.

– Почему же тебя так долго не было? А Поликрата вылечить удалось?

Демокед понял, что у отца плохо с памятью. Эту болезнь называют «выпадением». Но надо было бы назвать ее «сгущением».

– Удалось…

– А два таланта он тебе заплатил?

– Он расплатился со мною сполна.

– Где же твои вещи?

– Они были на корабле, который мне подарили. Теперь у меня нет ничего, кроме рук. Считай, что я потерпел кораблекрушение.

В то утро в Канфаре было необычно пустынно. Всю ночь выла буря, и даже кормившиеся у кораблей, отчаявшись получить работу, разбрелись кто куда. Только один страж, проклиная непогоду, вынужден был остаться в продуваемой всеми ветрами гавани. Он и встретил подплывшую к молу гаулу и подхватил брошенный ему с борта канат. Ловко накинув петлю на каменный столбик и крепко затянув ее, страж повернулся спиною к морю, достал из-под полы гиматия лепешку и принялся ее жевать.

По сходням, балансируя руками, спускался человек в развевающемся плаще. Судя по покрою и раскраске одеяния, чужеземец был финикийцем, но внешне ничем не отличался от эллина: белолицый, светловолосый, высокого роста. Спустившись на землю, незнакомец коснулся ее рукой и пробормотал какие-то слова, видимо, молитву богам.

Обойдя стража и окинув его взглядом, он проговорил по-эллински с заметным акцентом:

– Ну и дела! От Карфагена до Сиракуз тащились четверо суток на веслах. За мысом Мал ей подхватил Ливиец и понес на север. Это, конечно, не Кос.

– Ты в Пирее! – проговорил страж, продолжая жевать.

– Вот видишь! И я снова не могу встретиться с Гиппократом.

– Ты заболел?

– Нет. Я сам врачеватель, или, как называете вы, эллины, асклепиад. Но у нас бог-целитель не Асклепий, а Резеф.

Справа, из-за накрытой грубым полотном груды пифосов и амфор, к прыгающему на волнах кораблю бежал кто-то в коротком хитоне. Ветер раздувал его седые космы. Остановившись в нескольких шагах от стража и повернувшегося к нему лицом чужеземца, он прижал руки к груди и с достоинством поклонился.

– Слава богам-спасителям! – проговорил он скороговоркой. – Я волновался уже вчера, как только подул Борей. Всю ночь не спал и задремал к утру. Вот и опоздал…

– Ты нас ждал?! – удивленно протянул чужеземец. – Но ведь мы здесь случайно, мы плыли в Милет…

– Мне все равно, куда вы плывете и откуда родом. Я жду всех, кто в море, и молюсь за них богам. Меня здесь все знают. Я хозяин этой гавани.

Сорвав с шеи рваный черный шарф и размахивая им, он продолжил:

– Месяц я носил траур по пентере, разбившейся на камнях близ Суния. Теперь я его снимаю. Какое счастье! Вы избежали этой участи.

Внезапно он повернул голову. Глаза его цвета синьки заполнились слезами.

– Смотрите! – воскликнул он. – Это мой корабль! Как же его швыряет! Боги! Спасите его!

– У тебя есть еще и корабль! – промямлил чужеземец.

Но седовласый не ответил. Он всецело был поглощен новым зрелищем. Вытянув худую, заросшую волосами шею, он смотрел, как корабль борется с волнами. Выражение восторга на его лице чередовалось с испугом и отчаянием. Казалось, у него в жизни ничего не осталось, кроме этого корабля, и, приключись с ним беда, он с горя бросится в море.

Волнение передалось карфагенянину. Он также забыл обо всем и до рези в глазах следил за схваткой корабля со стихией. И только когда судно скрылось за мысом, чужеземец оглянулся. Странный человек исчез.

Сплевывая сквозь зубы, страж сказал:

– Теперь его не догонишь. Бегает быстрее зайца. И откуда в нем такая прыть?! Помчался к нашей старой гавани, к Фалеру. Ему надо встретить корабль.

– И что в этом удивительного? – проговорил незнакомец. – Человек радуется, что спасся его корабль.

– «Его корабль»! – расхохотался страж. – Да на нем ничего своего нет. Даже хитон с чужого плеча.

– Значит, он не владелец гавани?

– Конечно, нет. Хозяином гавани в Пирее прозвали его в шутку. Ведь он встречает все корабли, и приветствует их прибытие, и отправляет в плавание, и молится за них богам. Здесь к нему привыкли. Кто накормит, а кто и вина поднесет. Хотя он и рассудком тронулся, но гордый. Сам никогда не попросит, а если берет подаяние, словно бы одолжение делает…

– А как его зовут?

Страж пожал плечами и побрел в сторону груды амфор.

Чужеземец присел на каменный столбик. Между бровями у него появилась складка – след раздумья.

Ему не раз приходилось видеть в Карфагене подобных больных, которых считают одержимыми добрыми или злыми духами. К ним то благоговейно прислушиваются, то их изгоняют из города или убивают. Гиппократ первым дал описание временного безумия, назвав его «священной болезнью» и показав, что ничего священного в ней нет. Но ведь и он не указал, как эту болезнь можно излечить и существует ли вообще возможность помочь таким несчастным. Самое главное – установить причину заболевания, каким бы оно ни было.

Никому не известно, как зовут этого «хозяина гавани». Никто не интересуется, откуда он родом. А ведь это мог быть чужестранец, занесенный в Аттику из Египта, Финикии, Италии. Вот и меня ребенком нашли на берегу и воспитали чужие люди. И я ничего не знаю о себе, кроме того, что разбившийся корабль принадлежал некоему Трассилу. Может быть, мой отец так же где-нибудь бродит, как «хозяин гавани»?

Повреждения, нанесенные гауле бурей, оказались более серьезными, чем это можно было думать в первые мгновения. Пришлось задержаться на полмесяца. Пока была доставлена новая мачта и поставлена взамен треснувшей, пока латали паруса и заменяли весла, Малх не без удовольствия знакомился с Пиреем, о котором он и раньше знал как о самом крупном порте круга земель. Но ему не было известно о перестройке Пирея, осуществленной по плану архитектора Гипподама[188]. Улицы были построены словно по линейке, а на пересечении двух главных улиц возникла обрамленная колоннами портиков великолепная площадь торгового города – агора Гипподама, как ее называли пирейцы. Кого здесь только не встретишь! И пахнущего конским потом скифа в кожаных штанах, и белолицего черноглазого перса в одеянии до пят, и темнокожего толстогубого обитателя болот, откуда вытекает кормилец Египта Нил. И какие только товары не были выставлены заезжими купцами на продажу! С Геллеспонта макрель и соленая рыба. Из Сиракуз свиные окорока и сыр. Из Египта паруса и папирус. Из Палестины благовония. Из Италии светильники и утварь этрусской работы. Из Карфагена красное дерево и пестрые подушки. С Родоса – сушеные смоквы. Из Лидии – обнаженные красотки. Шерсть из Милета. Оружие из Арголиды. Лошади из Фессалии.

Между длинными стенами, соединяющими Пирей с Афинами, Малх прошел к сердцу Аттики, городу, красота храмов которого не имеет соперниц. Такого обилия великолепных статуй и картин нет нигде в мире.

Все это обилие и богатство вытеснили из памяти Малха взволновавшую его встречу в Канфаре. Но случай вновь столкнул его с безумным. Это было поздно вечером, когда он, полный впечатлений, возвращался из Афин. Безумный брел по середине улицы. Его длинные ноги заплетались. Малх прижался к стене. Ему захотелось остаться незамеченным. Но эта предосторожность была излишней. Безумец все равно бы его не заметил и не узнал. Его взгляд был устремлен к морю. Оно было пустынным. Резко повернувшись, безумец зашагал в обратном направлении и, пройдя рядом с Малхом, свернул к улице, ведущей к храму Артемиды.

Длинная тень тянулась за ним, ломаясь на синевато-бледных стенах. В призрачном свете Селены город казался как бы погруженным в воду, на морское дно. И какое-то непонятное чувство охватило Малха. Ему почудилось, что он когда-то, в каком-то другом мире, лежащем за гранью его памяти, видел эти замкнувшиеся в своем молчании дома с черепичными кровлями и прикасался к этим одиноким, вытянувшимся на перекрестках гермам[189]. И безумный, несущийся в одиночестве к какой-то одному ему известной цели, был тоже оттуда, из невозвратного прошлого, из царства сна. И так же как магнезийский камень влечет за собой железные предметы, безумный влек его, потерявшего волю, за собой.

Малх шел и слышал лишь шаги – мерные шаги в гулком молчании ночи. Они отдавались в его груди, как гудение медной пластины, сзывающей всех на палубу в бурю, как удары молота по раскаленному металлу. Малх шел, не замечая времени, не ощущая усталости. Безумный ни разу не оглянулся. Словно он принимал Малха за свою тень и не слышал ни шагов, ни учащенного дыхания.

На окраине Пирея, у домика, вросшего в землю, безумный остановился и, обернувшись, сказал:

– Остановись! Мальчик только что заснул. Ты можешь его разбудить.

Он смотрел не на Малха, а куда-то сквозь него. Это было страшно. Но страшнее были странные слова о мальчике. Конечно, это был бред, так же как корабли, которые он не устает встречать и провожать, как все его поведение. Но ведь за бредом что-то должно стоять, как за верой в богов, в подземный мир, в царство мертвых…

– Что же ты молчишь? – продолжал безумный. – Наверное, у тебя нет дома. Пойдем в мой подводный дворец. У меня тепло и мягко.

Безумный толкнул покосившуюся дверь, издавшую звук, наподобие крика чайки, согнувшись, вошел внутрь. Малх рванул за ним. В помещении было темно. Но когда он присмотрелся, то увидел в углу высокий деревянный сундук, видимо служивший безумцу ложем, и качающееся на веревках, прикрепленных к потолку, деревянное корыто.

У Малха бешено забилось сердце, и он прислонился к стене, чтобы не упасть.

Безумный склонился над корытом, поправил что-то и сказал:

– Смотри, как разметался… Подушечка жестка… Надо набить пухом.

Малх, оторвавшись от стены, сделал к колыбельке несколько шагов и увидел, что она совершенно пуста.

Не помня себя, он выбежал, помчался, не разбирая дороги, натыкаясь на стены домов и на гермы, падая, вставая, не видя ничего вокруг.

Этой ночью он не вернулся на гаулу. Остаток ее он провел в гавани в состоянии, близком к безумию. Мысли его скакали, и он не мог с ними сладить. Ему вспомнилось детство, обстановка родного дома, в котором он вырос. Но странно: за всем этим вставало что-то еще. Словно бы, вглядываясь в серебряное зеркало, он увидел не только себя, но и что-то за своей спиной в каком-то другом, забытом им мире.

Малх вспоминал, с какой нежностью несчастный безумец обращался к своему несуществующему ребенку. Несуществующему? Или существующему в его воображении? Для безумца время остановилось на какой-то точке, в которой сошлись корабль, море, ребенок. Эту точку его сознание не может перейти. А если попытаться восстановить ситуацию?

Жители Пирея, которых трудно было чем-либо удивить, все же удивились, что богатый чужеземец скупает обломки кораблей. И конечно же, вскоре появилось немало желающих поживиться за счет чудака. Перерыли свалки. Кое-кто спустился и на дно. Во всяком случае, через пару дней у Малха было столько обломков, сколько ему было нужно. А потом пополз слух, что владелец гаулы, которую чинили в Канфаре, рехнулся. А так как его видели вместе с «хозяином гавани», то решили, что он заразился безумием от него. Ведь не может нормальный человек собирать корабельные обломки и тем более платить за них?!

Двух безумцев стали видеть чаще и чаще. Тот, что помоложе, стал заботиться о старце. У него появился добротный гиматий и сандалии – а раньше он ходил зимой и летом босым.

Однажды, покинув «навархию» – так пирейцы называли хижину «хозяина гавани», – два безумца направились к Фалеру. Соседу удалось подслушать только обрывок фразы, с которой младший обратился к старшему:

– Это очень большой корабль. Ветер загнал его на камни…

Сосед без труда догадался, что речь идет о каком-то кораблекрушении и что чужеземец специально явился за «хозяином гавани», чтобы повести его туда, где случилось несчастье. Он пошел было за ним вслед. Но ветер дул с такой силой, что легко охладил его любопытство и заставил вернуться с полпути. Наутро сосед узнал, что никакого кораблекрушения в заливе не было. Это его удивило. И на эту, и на следующую ночь «хозяин гавани» к себе не возвращался. Этого ранее не бывало.

Вскоре тайна раскрылась. Ночью гаула снялась с якоря. Пирей остался без «хозяина». О том, как это случилось, мог рассказать лишь один страж, тот самый, что был свидетелем встречи чужеземца с городским сумасшедшим. Вот что рассказал страж:

– Время было позднее. В гавани никого. Вижу, они идут. Остановились у амфор. Финикиец дал «хозяину» напиться. Тот выпил. Походил немного. А затем – голова набок. Уснул. Финикиец покрутился вокруг спящего, потом поднял его и понес в Фалер, к тем обломкам, которые скупал. Положил он его у самого моря, накрыл своим гиматием и ждет. А чего ждет? Ветрено. Море разгулялось. Другой бы его куда-нибудь дальше отнес от ветра. Это я тогда подумал. А смотреть на них было интересно, как в театре. «Хозяин гавани» спит, а финикиец ходит вокруг него. Волнуется. Еще не развиднелось, как «хозяин» проснулся. Поднял голову. А финикиец бормочет, куда-то показывает, будто что потерял. Вдруг «хозяин» как закричит во всю глотку. Каждое слово слышно: «Отдай моего сына, Трассил. Я тебе говорил, что не надо было плыть…» И тут финикиец как закричит: «Отец мой! Обними меня! Я твой мальчик!»

И тут же он его на свою гаулу потащил. Той же ночью они уплыли. И пусто у нас стало. Корабли приходят и уходят. А нет чтобы их кто-нибудь без дела встретил, без корысти. От чистого сердца. Никто не ждет, не волнуется. Всяк о себе и добре своем печется. А у него, «хозяина» нашего, за всех сердце болело. И никакой он не безумный. Просто душевный. В других местах таких людей не видывали. А у нас жил – не ценили. Вот и увезли.

Сатерн смотрел на дорогу, уходившую к невысоким пологим холмам и терявшуюся среди них. Издали она казалась гладкой, словно стальное лезвие. Ни единой выемки или шероховатости. Каменные плиты вросли в землю и стали такой же частью ландшафта, как холмы, поросшие порыжелой травой, пинии или небо.

На четырехколесной повозке мчался императорский курьер. Ему перепрягли лошадей в несколько мгновений. За ним укатил немолодой торговец благовониями, пахнущий, как счастливая Аравия. Для него также нашлись свежие лошади. На собственных мулах важно проехал какой-то богатый провинциал с бесчисленной свитой рабов. Его крытая коляска сверкала золотой обивкой. Занавеси были из тончайшего шелка, который привозят из страны серов[190]. Сытые мулы покрыты пурпурными тканями. Впереди бежали скороходы, чтобы устранять все, что может вызвать задержку.

Все торопились в Рим. Никого не привлекал постоялый двор в стороне от дороги, где можно было не только переменить коней, но за умеренную плату получить обед с вином.

Постоялый двор назывался «Колесо», и кривое колесо со спицами было изображено на потускневшей медной доске у входа. Эта доска, согласно императорскому рескрипту, должна была содержать перечень всех услуг, которые могут быть предложены путешественнику, с указанием их стоимости. Сверх того, в самом ее низу уместилось короткое приветствие хозяина гостю и восхваление достоинств дома и его кухни. Мало кто из проезжающих удосуживался прочесть надпись на доске до конца. Временем обладали лишь те, у кого не было ни лишних денег, ни собственных мулов и лошадей.

Сатерн успел прочитать ее трижды. По профессиональной привычке он подметил несколько грубейших ошибок в написании слов. Человек, вырезавший надпись, явно не учился в школе, и ферула[191] не гуляла по его рукам. Он, очевидно, был таким же невеждой, как хозяин постоялого двора, речь которого казалась не менее грубой, чем его лицо с низким лбом преступника.

Сатерн провел на постоялом дворе ночь и присмотрелся к его порядкам. Тюфяк весь в заплатах и дырах. Вместо перьев он набит жестким речным камышом. Можно подумать, что ты спишь на ножах. Но еще хуже камыша блохи, облюбовавшие тюфяк. Сатерн не считал себя неженкой. Ему случалось спать и на земле, и на голых досках. Но он не выдержал яростного нападения паразитов. Он встал и тихо вышел во двор, обнесенный невысоким забором. Чернело небо, усыпанное мелкими звездами. Из конюшни доносился негромкий храп коней и хруст пережевываемой жвачки. Когда глаза Сатерна привыкли к темноте, он различил у ворот конюшни две длинноногие тени. Хозяин о чем-то подозрительно шептался с конюхом. До слуха Сатерна донеслись лишь слова «у оврага».

Трактирщики в этой местности пользовались недоброй славой. Сатерн слышал, что они воровали у погонщиков овес, который те запасали для своих животных, подливали в вино воду и даже в сговоре с разбойниками убивали путников. Впрочем, самому Сатерну нечего было опасаться разбойников. Кошелек его был пуст, а одежда ветха. И Сатерн предпочел бы встретиться с ними, чем возвращаться на тюфяк к блохам. Вручив хозяину последний асс, он покинул его дом и провел остаток ночи у дороги на кучке соломы, на которой, видимо, уже кто-то ночевал до него.

Ночь была холодной. Потертая тога почти не грела. Но все же это было лучше тюфяка и зловония постоялого двора.

Проснулся Сатерн от порывистого и упорного лая собаки. Словно кто-то колотил деревянным молотком в обитую медью дверь. На высоких нотах начали свою перекличку петухи. Ветерок прикоснулся к листьям придорожных вязов, и они ответили еле слышным трепетом. Запели невидимые в ветвях птицы. Это были звуки утра, пробуждающего все живое.

Сатерн протер глаза и прошептал молитву богам, возблагодарив за дарованный ими день.

Сатерн рассчитывал, что кто-нибудь из проезжающих согласится подвезти его в Рим, а там бывшие ученики дадут ему кров и помогут добраться до Мантуи.

За прожитые годы Сатерн научился с первого взгляда оценивать людей. Он не рискнул подойти к торговцу благовониями, уехавшему в просторной коляске. «Вряд ли моя одежда внушила бы ему доверие, – подумал он. – О карете провинциала нечего и думать… А вот этот как будто подойдет…»

К милевому столбу[192] подъехала двуколка, запряженная парой лошадей темной гнедой масти. Ею правил человек в дорожном плаще и широкополой шляпе. Остановив коней, он что-то спросил у подбежавшего хозяина постоялого двора, помотал головой, видимо, в ответ на его предложение услуг. Тем временем Сатерн, стряхнув с тоги соломинки, подошел к незнакомцу. На вид ему было лет двадцать пять – тридцать. У него было смуглое лицо с тонким носом и полным ртом. Блестящие, слегка навыкате глаза смотрели немного надменно.

– Не будешь ли ты так добр, – проговорил Сатерн, – подбросить меня в Рим…

– Садись, – предложил незнакомец после недолгого раздумья. – Мои лошади еще не устали, а вдвоем ехать веселее и безопаснее. Ты видишь, я без рабов – они еще в Брундизии.

По мягкому выговору Сатерн сразу определил, что перед ним грек. Двуколка была горячей от солнца и пахла какими-то травами. Сатерн тяжело опустился на сиденье. Незнакомец натянул вожжи, и кони рванули.

– Познакомимся, меня зовут Галеном, – сказал незнакомец. – Я медик.

Он произнес это с гордостью, непонятной для римлянина. Врачами в Италии были по большей части рабы или вольноотпущенники. И специальностью этой можно было гордиться не более, чем профессией учителя.

Словно угадав мысли Сатерна, Гален тут же добавил:

– Я не из тех неучей, недоучек или учившихся слишком поздно, что могут от глухоты прописать касторку, а от жара посоветуют лечь в холодную ванну. На ежегодных состязаниях в Эфесе я не раз получал награды за лучший врачебный труд года. Да и в Риме, где я прожил всего три года, меня хорошо знают – пять лет меня не было в Риме, а письма все идут и идут, и всем нужно дать совет и послать лекарство, объяснив, как им пользоваться.

– А разве лекарств нет у нас в Риме? Да и врачей много.

– О! – оживился Гален. – Ты, я вижу, совсем не искушен в медицине! Врачей-то много, да сколько среди них мошенников. Большинство называющих себя врачами и читать-то часто не умеют, не только писать! Да что читать – даже говорить. Образованный пациент заметит в их речи столько ошибок, что, если не глуп, и разговаривать-то с такими невеждами не захочет, не то чтобы у них лечиться. А чего стоит привычка вламываться в дом больного с десятком, а то и двумя учеников – от прикосновения стольких ледяных пальцев и здоровый занеможет.

– Да, да! – подхватил Сатерн. – Такое было с одним из моих учеников!

– А лекарства? – продолжал Гален, яростно взмахивая вожжами. – Да изготовители лекарств просто грабители или неучи. Они даже не знают состава целебных смесей, а, когда хотят приготовить их по лечебникам, сами становятся жертвой обмана. Сборщики трав надувают поставщиков, поставщики – торговцев, торговцы – врачей, не умеющих отличить фиалки от крапивы. Уважающий себя медик сам приготовляет лекарство. У меня есть все, что входит в его состав. Я совершил путешествие на Кипр за медным купоросом и белой цинковой окисью. Мой приятель-киприот дружит с прокуратором рудников у Тамасса. Свинцовый блеск я получаю из залежей между Пергамом и Кизиком. С берегов Мертвого моря я привез асфальт и пористые горючие камни. Индийское алоэ я купил у торговцев, ведших караван в Палестину. Травы, которые можно найти на месте, я никогда не куплю у проклятых торговцев лекарственными товарами – их мне приносят свежими мои собственные сборщики, а высушиваю я сам, никому не доверяя. Оливковым маслом меня в изобилии снабдил отец. Да и сам я в молодости запас его немало. Лечебными свойствами ведь обладает выдержанное масло. Теперь ты понимаешь, почему мои пациенты и их друзья предпочитают отправить гонца ко мне в Пергам, чем пользоваться услугами тех, кто воображает, что нехватку умения и таланта восполнят серебряные инструменты с золотыми ручками или сосуды из слоновой кости, которые они расставляют на виду у пациента.

– А как же ты узнаешь, что нужно послать больному, если вместо него видишь гонца? – удивился Сатерн.

– Так в письме же указаны симптомы болезни. С моим опытом мне нетрудно поставить диагноз и назначить правильное лечение. Только за прошлый месяц я трех сенаторов вылечил от болезни печени, пятерых – от тяжелой формы свирепствующей у вас здесь каждую весну лихорадки, а двоих, которых другие врачи почти лишили зрения, спас от слепоты.

– От слепоты? – воскликнул Сатерн. – Но как же гонцам удалось сохранять мази, какими лечат обычно глаза, во время долгого пути? Или ты не используешь мазей?

Гален улыбнулся.

– Кто же посылает мазь разведенной? Ее разводят на месте. А везут в виде четырехугольных палочек, на каждом конце которых обязательно ставится клеймо врача, чтобы ни у кого не было соблазна отрезать часть для себя. А на прикрепленной к палочке этикетке мы обычно называем составные части и пишем, на воде, вине или яйце нужно растирать эту мазь.

– Я смотрю, ты имеешь дело с людьми знатными и богатыми, не то что родители моих учеников. Как же тебе удается ладить с чванливыми сенаторами?

– Конечно, – ответил Гален после короткой паузы, – у могущественных людей много капризов. Но хороший врач сумеет подчинить своим требованиям и капризного больного. Некоторые врачи потакают всем желаниям больного. Такая уступчивость постыдна – долг врача лечить, а не развлекать. Другие, наоборот, чрезмерной суровостью предписаний вызывают неприязнь пациента, порой даже чуть ли не ненависть к врачу. И это гибельно для лечения. Я никогда не забываю мысли Гиппократа[193], утверждавшего, что искусство наше покоится на трех основах – больном, болезни и враче и что одолеть болезнь можно только вдвоем, с помощью самого больного. Так что если больной возненавидел врача, то его советы не пойдут впрок. Поэтому я никогда не бываю ни слишком требователен, ни слишком мягок. Иногда приходится и поступиться своими убеждениями, если, конечно, это не нанесет больному вреда.

– А как ты поступаешь, если больному не по душе ни одно из твоих предписаний? У меня так было однажды, когда меня пригласили в один богатый дом обучать избалованного мальчишку.

– Я и здесь следую мудрому наставлению Гиппократа начать с того, чтобы вызвать удивление и восхищение больного в первые же мгновения. Если он будет смотреть на врача как на существо высшее, то и советы его выполнит охотно.

– И как же ты добиваешься такого удивления у римлян, считающих вас, греков, людьми легкомысленными и – извини меня – никчемными? Или это не относится к людям высокого положения?

– Еще как относится, – возразил Гален. – Я и императора смогу заставить выполнить любое мое предписание. Ты думаешь, зачем я оставил Пергам и возвращаюсь в Рим, откуда пять лет назад меня заставила уехать зависть и злоба недоучек, боявшихся моей конкуренции и не вынесших моей славы? Меня пригласил сам император. Буду личным врачом всей императорской семьи. Попробуют тогда эти бездари опять на меня напасть, как в первый месяц моего пребывания в Риме, когда вдесятером навалились на одного и избили с криками, что я лишаю их заработка, отбивая пациентов!

– На тебя нападали в нашем городе?! – воскликнул Сатерн. – Вот уж не думал, что врачи, подобно школярам, могут сводить счеты в драке.

– Первое дело, – увлеченно продолжал Гален, словно не замечая реакции собеседника, – это поставить диагноз. Я как только увижу больного, сразу же и говорю, что с ним случилось, а уже потом, едва он опомнится от изумления, начинаю расспрашивать, уточняя подробности. Вот у тебя, я сразу скажу, – больные почки. И головные боли часто бывают.

– Да! – восхищенно подтвердил Сатерн. – Но как ты мог догадаться?

– Это видно опытному глазу по нескольким признакам. К тому же от сильных головных болей я перед самым отъездом из Пергама лечил одного проезжавшего через наш город сенатора. Врач, его сопровождавший в пути, ни за что не хотел пустить ему кровь. Просто удивительно! Ведь едва я в прошлый раз появился в Риме, я сразу же вступил в спор с глупцами школы Эрасистрата, и, после того как я выступил против них с письменным сочинением и публичной лекцией и ответил на самые сложные вопросы, очень многие, даже я мог бы, не хвалясь, сказать почти все, эрасистратовцы стали сторонниками кровопускания.

Некоторое время спутники ехали молча.

– А какое дело ведет тебя в Рим? – спросил Гален.

– Я направляюсь в Мантую, – сказал Сатерн. – Хочу поклониться родине Вергилия.

Гален промолчал. Но, судя по выражению его лица, он счел это дело не приносящим выгоды и поэтому не заслуживающим внимания серьезного человека.

– Значит, ты учитель? – протянул Гален, переходя на греческий язык.

– Был им, – отвечал Сатерн тоже по-гречески. – Теперь у меня ослабели руки и голос. Не справляюсь с сорванцами.

– Да… – как-то неопределенно проговорил Гален. – У наставника молодежи много забот, а гонорар невелик. У нас в Пергаме учителя не зарабатывают и на сандалии.

Он, видимо, хотел добавить еще что-то, но в это время со стороны оврага правее дороги послышался слабый стон.

– Останови коней! Там кто-то стонет! – закричал Сатерн.

– Это опасно. Я слышал, в этих местах пошаливают разбойники! – возразил Гален, пугливо озираясь.

– Помогите! – послышалось из оврага.

Сатерн встал на подножку и спрыгнул. Уже перебежав кювет и спустившись в овраг, он услышал, как на дороге остановилась повозка.

На выгоревшей от солнца траве лежал совершенно голый человек. От него вглубь оврага тянулся кровавый след. Видимо, несчастный полз к дороге, истекая кровью.

Человек с усилием поднял голову, и Сатерн с удивлением узнал в нем торговца благовониями. Всего лишь час назад он важно восседал в своей коляске, подозрительно поглядывая на стоявшего в стороне старого учителя. А теперь он смотрим на него с мольбой.

– О! – раздался голос Галена, незаметно спустившегося в овраг. – Удар по голове и касательное ранение в грудь. Мне удавалось поднимать таких больных за месяц. В гладиаторских казармах и в Пергаме, и в Риме у меня была отличная хирургическая практика. Там для врача разнообразный материал, а пациенты терпеливы и нетребовательны.

Раненый повернул голову.

– Помоги мне, – сказал он слабым голосом. – Разбойники устроили здесь засаду. Отобрали все деньги и одежду, но у меня в Риме компаньон…

– Лечение непростое. Оно обойдется тебе в двадцать тысяч сестерциев, – поспешил предупредить Гален. – Я с завтрашнего дня личный врач императора. В императорские покои не допустят новичка.

На лице раненого появилось мимолетное выражение досады, но он утвердительно кивнул:

Гален (сверху в центре) и ученики. Миниатюра VI в. н. э.

– Конечно же, ты получишь эти деньги, как только мы прибудем в Рим.

– Помощь пострадавшему – наш долг, – торжественно произнес Гален. – Этому учил Гиппократ.

Сатерн помог Галену донести раненого и посадить его на кожаное сиденье. Для него самого в коляске теперь не осталось места.

Взяв свою котомку, Сатерн присел на обочине дороги. Он вспомнил разговор хозяина постоялого двора с конюхом. Не об этом ли самом овраге шла у них речь? Да, дорога небезопасна для путников. Римский закон угрожает грабителям распятием на кресте. Но пока богатство привлекает людей, не выведутся убийцы и воры. Кого-то толкает на преступление алчность, кого-то – жестокость или несправедливость. Так бегут и становятся разбойниками рабы. Этот Гален вспоминал о своей работе в гладиаторских казармах – «отличная практика»! А разве не страшно возвращать людям жизнь для того, чтобы они вновь убивали друг друга на потеху толпе?

«Дорога… Дорога… – думал Сатерн. – Ты проходишь через сотни городов и селений. Тысячи человеческих судеб связываешь ты. Дорога – живая нить. Чем был бы вечный Рим без своих дорог? Прошедшие века вырезали на каменных плитах эту неглубокую колею. А что осталось от тех, кто спешил по тебе в Рим, кого гнала туда жажда славы и почестей, или нажива, или просто тоска? Марий и Сулла, Красс и Цезарь, Антоний и Цицерон для тебя такие же путники, как этот торговец благовониями или модный врач. Дорога… Мы поднимаем тебя над реками и болотами, посыпаем гравием или обкладываем гранитом. Мы даем тебе жизнь, а ты помнишь о нас не больше, чем о червях, выползающих на плиты после дождя, или крикливых воронах, сидящих на милевых столбах. Но, может быть, в этом и есть смысл нашего существования – трудиться для будущего. Дела наших рук, плоды нашего разума переживают смертных и достаются будущим поколениям, как эта дорога».

Мы шли правой стороной улицы, потому что там была тень. Учитель, как всегда, впереди, я – в двух шагах за ним. Ларец с инструментами и лекарствами оттягивал мне руку. Привычная ноша! Ведь я уже третий год живу у Чараки и сопровождаю его по городу, если больные нуждаются в срочной помощи. Городские мальчишки уже не дразнят меня деревенским олухом, а почтительно глядят вслед. Иногда я слышу завистливый шепот:

– Это Свами, ученик Чараки.

Конечно, вам не терпится узнать, как я стал учеником самого знаменитого врача Индии. Тогда слушайте.

Два года назад мы с отцом шли этой же улицей, по ее солнечной стороне. Не спрашивая ни у кого дороги, отец отыскал дом, ставший мне теперь родным. Впрочем, я думаю, его нетрудно было найти по толпе у входа. Мне никогда не приходилось видеть стольких людей с повязанными головами или на костылях, охающих и стонущих. Многие рассказывали о своих болезнях. И все сердились, если кто-нибудь пытался пройти раньше своей очереди. Без очереди пропускали лишь укушенных змеями.

Уже вечерело. Зал был просторным, с чисто выбеленными стенами. Шкафы и стулья отбрасывали по полу длинные тени. Старец у окна показался мне тогда высоким и стройным, как юноша. Лицо его было строгим и задумчивым. Бросив на меня взгляд, он спросил:

– Мальчик! На что ты жалуешься?

– Он ни на что не жалуется, мой спаситель! – ответил за меня отец.

Чарака провел ладонью по лбу и грустно улыбнулся:

– Зрение мое ослабело: я тебя не узнал. Но голос твой мне знаком. Ты Ваянатха из деревни Лахаури. А это твой сын. И все-таки что с ним?

– Что может быть с мальчиком, когда ему десять лет? – сказал отец. – Он не нуждается в здоровье, как мы с тобою. Я привел его затем, чтобы ты указал ему путь к истине. Ведь никто…

– Постой, – перебил Чарака. – Ты ведь знаешь, что у меня не школа, а больница. Я не учу, а лечу, точнее, исправляю изъяны в теле человека. И могу ли я указать путь к истине, если сам с трудом нахожу дорогу к дому своих пациентов. О прежних операциях остается только вспоминать. Мои глаза!

– Свами будет твоими глазами! – подхватил отец. – Он будет твоим посохом. Может быть, и он вернет кому-нибудь отнятое несправедливо.

Разговор этот решил мою судьбу. Со слезами на глазах я простился с отцом. Я не мог понять, что руководило им, когда он отрывал меня от родного дома и оставлял в чужом городе, у незнакомого человека. Ведь другие родители отдавали сыновей в обучение кузнецам или плотникам в нашей или соседней деревне. Потом уже много раз я спрашивал Чараку, как он познакомился с отцом. Но учитель переводил разговор на другую тему, словно это было тайной.

Итак, с главной улицы мы свернули в проулок, стиснутый невысокими домами. Здесь жила беднота, люди, которые не могли купить лекарства, не говоря уже о том, чтобы заплатить врачу. Но дом Чараки был открыт и для них. На деньги, которые он получал от богатых пациентов, покупались лекарства для бедняков. Некоторых в дни хеманты[194] Чарака снабжал и теплой одеждой.

На углу двухэтажного дома с закрытыми ставнями учитель внезапно остановился и, взглянув на меня, сказал:

– Вот этот дом. Он принадлежит хорошему человеку. Теперь он очень болен. Вряд ли мы сможем ему помочь. Но я должен попытаться. Хозяин этого дома помогал твоему отцу. Здесь он скрывался с повязкой, закрывавшей рот. Здесь же я ему сделал операцию.

– С повязкой! – воскликнул я. – У него болели зубы? Ты ему их вылечил? И почему он скрывался?

Как бы прячась от этого града вопросов, Чарака отступил к тенистому дереву и прислонился спиной к его стволу.

– Это удивительная история, – молвил он. – Может быть, пришло время ее рассказать.

– Пожалуйста! Я очень тебя прошу! – взмолился я.

– Твой отец, – начал учитель, – не был в числе моих постоянных пациентов. Вряд ли он даже слышал обо мне. Но свалилась беда. Ваш дом сгорел от удара молнии.

– Наш дом не сгорал, – вставил я.

– Это было задолго до твоего рождения, – продолжал Чарака. – И жили вы в другой деревне. После пожара мать переселилась в дом своих родителей, а отец отправился город, чтобы продать один из двух золотых браслетов. Это все, что осталось от имущества.

– У моей матери два браслета, – сказал я. – Значит, он не нашел покупателей?

– Он их не дождался. К месту в ювелирном ряду, где стоял твой отец, подошли стражники. Они схватили отца за локти и отняли браслет. Собралась толпа. Послышались крики: «Украл! Вор!» Масла в огонь подлил какой-то человек, оказавшийся царским ювелиром. Он уверял, что узнал браслет царевны, пропавший два дня назад, и стал кричать, чтобы отец вернул другой браслет. Негодяю поверили. Кому, как не царскому ювелиру, знать, какие у царевны драгоценности! Пошли за судьей. Суд был скорым и несправедливым. Палач приготовил раскаленные щипцы, и преступление совершилось. Твой отец остался без нижней губы.

– У моего отца губы на месте, – сказал я.

– Терпение – первое из достоинств врача, – молвил Чарака. – Учись выслушивать до конца, не перебивая. Итак, когда к твоему отцу вернулось сознание, он решил больше не возвращаться в деревню. В городе легче скрыться от позора.

Чарака пошатнулся и, теряя равновесие, схватился рукой за нижнюю ветвь дерева.

– Не знаю как, – продолжил он после паузы, – но твоя мать узнала о случившемся и, захватив браслет, отправилась в город. Каждый, кто видел ее, обезумевшую от горя, не мог ее не пожалеть. Вскоре образовалась толпа. Возможно, в ней были и те, кто совсем недавно требовал наказания невинного. Люди сокрушались и укоряли царя, судью и стражников в несправедливости.

Толпа двигалась ко дворцу. Все хотели видеть царя. Но стражники пропустили только твою мать.

Подойдя к трону, она сказала: «Ты царь, называющий себя справедливым. А в твоем государстве творятся беззакония. Моему мужу безо всякой вины оторвали губу».

«Нет, женщина, – ответил царь. – С ним поступили по закону. Он украл браслет у моей дочери».

Царь сделал знак, и слуги показали твоей матери браслет, тот самый, что отняли у отца.

«Тебя обманули», – ответила мать, доставая свой браслет.

Взяв оба браслета в руки, царь понял, что женщина права. «Приведите ювелира!» – приказал он.

Через час ювелир был во дворце. Под страхом смерти негодяй признался, что украл браслеты у царевны и, чтобы замести следы, оговорил незнакомца.

«Потерянного не вернешь!» – так обычно говорят люди, склоняющиеся перед злом. Но боги дали нам ум и руки не для того, чтобы мы бездействовали.

Я отыскал твою мать и предложил помощь. Видел бы ты ее глаза! «Это возможно?» – спросила она. «Разумеется, – отвечал я. – Операция несложная». На самом деле такой операции не делал еще ни один из хирургов. Но я держал сомнения при себе. Правило врача – поддерживать дух больного.

Мы, как я уже говорил, нашли твоего отца в этом доме, ибо я знал, что хозяин этого дома помогает людям в беде. Твоя мать чисто вымыла стол. Отец пожевал траву, снимающую боль. И я приступил к операции. Пришлось вырезать часть кожи с бедра.

– Да! Да! – закричал я. – Там у него шрам. Когда я спросил, что это, отец ответил, смеясь: «Укусил добрый тигр». А разве бывают добрые тигры?

– Видимо, бывают, – засмеялся Чарака. – Итак, я пересадил кожицу вместо губы, окурил рану, чтобы не было заражения. Наложил повязку. Через месяц отец твой был здоров. Потом я исправлял носы и уши и даже вскрывал черепную коробку. Но я никогда не забывал твоего отца. Он был первым, кому я вернул несправедливо отнятое.

Я долго не мог ничего сказать. Слезы текли из моих глаз, и я их не утирал.

– Учитель! – пробормотал я, всхлипывая. – Если бы ты знал, как я благодарен тебе. Да что я? Тысячи людей считают тебя спасителем, те, кого ты лечил, те, кто прочел твои книги.

– Приготовься, Свами, – строго молвил Чарака, прерывая мои излияния. – Когда входишь в дом к больному, ты должен направлять мысли, разум, чувства не к чему иному, как к своему больному и его лечению. Ни о чем, что происходит в доме больного, не следует рассказывать в другом месте, и о состоянии больного не следует говорить, чтобы кто-нибудь, пользуясь полученным знанием, не мог повредить больному. Поэтому я долгое время не хотел говорить тебе об отце. Достаточно того, что он пережил в тот год.

Стоял между реками Гидаспом и Гангом город Вардахамана, что значит Цветущий. Овал его белокаменных стен со сторожевыми башнями напоминал Гималаи. Медные ворота сверкали, как щит самого Индры[208]. Помещения в толще стены были полны боевых слонов, могучих коней и колесниц, арсеналы в башнях изобиловали искусно сработанным оружием, на пересечении людных улиц высились великолепно устроенные храмы, а в самом центре – дворец, равного которому не знала Индия. И жил в том дворце царь Пор. Природа наделила его мудростью и красотой, чтобы он радовал ими людей.

В тот день Пор сидел в зале приемов, окруженный советниками. Узнав, что его хочет видеть странник, царь приказал его впустить.

– О лучезарный! – молвил странник, склоняясь к трону. – Я шел без отдыха через пустыни и горы. Но как я ни торопился, мне не удалось обогнать беду более чем на десять дней. По истечении этого срока к твоим границам подойдет неисчислимое войско во главе с непобедимым Александром, царем далекого Запада. Он разгромил великого царя Дария и требует, чтобы теперь платили дань ему. Одержимый злыми духами, чужеземец хочет омыть копыта своего скакуна в крайнем море.

– Успокойся, – сказал Пор, положив ладонь на плечо странника. – В мире нет непобедимых царей. Сколько ни побеждай, всегда отыщется тот, кто сильнее. Этот царь со столь мудреным именем…

– Александр, – подсказал странник.

– Александр, – повторил царь, – просто честолюбивый юнец, которому суждено испытать жестокое разочарование.

Щедро вознаградив и отпустив странника, Пор обратился к своему главному советнику:

– Кукурава! Возьми на себя труд известить моих братьев Абисара и Таксила о том, что нам поведал странник. Объясни им, что, если мы не объединимся, враг одолеет нас поодиночке, как стебли соломы огонь. Надо выставить войско на берегу Гидаспа. Тогда врагу не удастся переправиться в нашу страну.

– Слушаюсь и повинуюсь! – ответил Кукурава.

Он низко наклонил голову, чтобы никто не увидел зловещего огонька в его глазах.

Первым Кукурава посетил Абисара. Его царство находилось на правом берегу Гидаспа, в верхнем течении реки. Зная, что преобладающей чертой характера этого правителя была трусость, Кукурава не просто передал все, что ему было известно о приближении вражеского войска, но от себя расписал его могущество. В изображении Кукуравы Александр превратился в злого духа, встреча с которым несет неминуемую гибель. Все это вызвало у Абисара сомнения в реальности угрозы.

– Кто видел этого врага? – рассуждал Абисар вслух. – Какой-то странник? А может быть, от жары у него помутился ум? В ясную погоду в чистом воздухе иногда взорам смертных предстает город с высокими дворцами и башнями, но, стоит пройти немного вперед, он тает. Может быть, неисчислимое вражеское войско – такой же призрачный город.

– Да! Да! – подхватил Кукурава. – Этот странник показался мне подозрительным. У него блестели глаза, как у безумного.

– Допустим, что вражеское войско десять дней назад двигалось к Гидаспу. Но за это время многое могло измениться. Полководец мог раздумать и вернуться назад. Например, его могли испугать змеи.

– Да! Да! – подхватил Кукурава. – Нигде нет столько змей, как у нас.

– Отсюда следует, – закончил Абисар, – что нам нечего торопиться. Посмотрим, что это за враг, узнаем его намерения.

Иные результаты имела встреча Кукуравы с Таксилом, правителем полупустынных областей между Гидаспом и Индом. Это был человек злой и заносчивый, как павлин. Ожесточая своих подданных поборами и казнями, он жил в страхе перед ними. Его страна была полна соглядатаев, доносивших царю, о чем говорят у себя дома и на площадях. Подобно игроку в кости, Таксил ежедневно и ежечасно проигрывал себя, свой трон, свою страну.

– Привет тебе, мудрейший из мудрых! – сказал советник, отдавая поклон. – Меня послал мой повелитель, чтобы предупредить о страшной опасности.

– Знаю! – отозвался Таксил. – Стражи, что на западной границе, сообщили мне о приближении большого войска. Каковы цели вражеского полководца?

– Говорят, он хочет достигнуть края света.

– Только лишь… А потом?

– А потом он вернется туда, откуда пришел, чтобы похвастаться перед своими подданными.

– Я тоже так думаю, – сказал Таксил. – Но я хочу тебя спросить: «Не лучше ли пропустить его через свои границы? Пусть идет себе, куда хочет».

– Ты прав, – ответил Кукурава. – Пусть себе идет.

– А как же известить его, что путь свободен?

– Очень просто! – отвечал Кукурава. – Ты можешь выступить ему навстречу, чтобы заключить с ним мир.

– Ты мудрый человек! – сказал Таксил. – Если хочешь служить мне, то добьешься большего, чем у Пора.

Кукурава ликовал. Зная характер своего господина, он был уверен, что тот, даже оставшись один, выступит против Александра и, конечно же, будет разбит.

С этими черными мыслями Кукурава отправился в Вардхаману, а Таксил, наскоро собрав войско, двинулся навстречу Александру.

В пустынной местности воинам Таксила повстречался полуголый брахман. Узнав, кто они и куда двигаются, жрец понял замысел царя и решил отговорить его от предательства.

– Скажите своему повелителю, – сказал брахман воинам, – что боги наградили меня вещим знанием и многих я предостерег от опасности.

Услышав о брахмане, Таксил пожелал с ним встретиться.

– Правда ли, учитель, что тебе ведомо будущее? – спросил царь.

– Будущее известно одним богам, – отвечал брахман. – Я не принадлежу к числу тех, кто умеет гадать по птицам, по заходу солнца, по звездам, кто предсказывает по бобам и кореньям. Я много лет живу в лесу и знаю, что случалось с его обитателями. Имеющий уши да услышит, разумный да поймет!

– Говори! Я тебя слушаю!

– В одном лесу, – начал жрец, – поселилась семья львов. После смерти льва-отца его сыновья-львята выделили себе угодья и охотились, не заходя на чужой водопой. Но между ними не было дружбы, и каждый думал только о себе. И вот однажды они слышат грозный рык:

– Выходи! Кто здесь живет?

Львята примолкли. Они догадались, что появился тигр, который был сильнее каждого из них.

Старший из львов-братьев – он был самый разумный из них – понял, что для защиты своих владений необходимо объединиться. Поэтому он послал гонца-шакала, чтобы договориться об объединении. Но шакал был коварным зверем и понимал, что если услужит тигру, то будет всю жизнь питаться объедками с его стола.

Отправившись к одному из львов-братьев, шакал уговорил его, что лучше выдать тигру на съедение какого-нибудь оленя и не рисковать собственной жизнью. Другому льву-брату он посоветовал выдать тигру пару косуль и этим спасти себя. Кончилось все тем, что старший брат-лев вышел на тигра один и был им убит. А потом тигр прогнал из леса львов-братьев, одного за другим.

– Твоя притча не к делу, – сказал Таксил. – Хищник, угрожающий нам, просто хочет пройти через наши владения.

– Разумный да поймет, – ответил брахман и удалился.

Войско Таксила двинулось навстречу Александру.

Через несколько дней македоняне с ужасом и удивлением увидели, что на их пути строй из слонов и конницы. Это был враг пострашнее тех, с какими им приходилось встречаться ранее.

Александр дал знак к бою. Зазвенели трубы. Но что это? От вражеского войска отделился всадник. Судя по его расшитой золотом и украшенной жемчугом одежде, это был не простой вестник. Поэтому Александр поскакал ему навстречу.

В центре поля, разделяющего два войска, всадники спешились. Индиец первым подошел к македонцу и поклонился. Македонец ответил кивком. Индиец что-то проговорил, Александр, не понимая местного языка, подал знак, чтобы прислали толмача.

Вот о чем говорили цари.

– Я привел свое войско не для того, чтобы вступить в борьбу, – сказал Таксил. – На глазах воинов я передаю тебе власть в моем царстве и самого себя.

– Я возвращаю этот дар, – ответил Александр. – Достаточно, что я нашел в тебе друга. В знак дружбы прошу принять от меня тридцать коней с парадной сбруей, а также золотые и серебряные сосуды. Самым большим подарком было бы, если бы ты смог убедить других царей не чинить мне препятствий.

– Я думаю, что, узнав о нашей дружбе, они последуют моему примеру. Если же нет, то я помогу тебе оружием.

После этого армия Александра двинулась к Гидаспу и вслед за нею дружественное ему войско Таксила. Из всех побед, одержанных Александром, эта стоила ему меньше всего.

На пути к Гидаспу к Таксилу подскакал всадник. Это был Кукурава.

– Возьми меня на службу, Таксил. Мой господин обезумел. Он стоит со своим войском на левом берегу. Не знаю, на что он надеется.

– Наверное, он думает, что ему поможет Абисар.

– Но я обогнал послов Абисара. Им поручено передать, что царь пропускает пришельцев через свои владения.

Таксил пожал плечами.

Индийские военные слоны Пора против войска Александра Великого. Гравюра 1685 г.

Армия Александра вышла на берег Гидаспа. Разлившись в ширину на четыре стадия, река напоминала море. Но течение ее не было медленным и величавым, как у широких рек, а быстрым и стремительным, как у горных потоков.

Еще страшнее, чем зрелище могучей реки, был вид противоположного берега, заполненного индийским войском. У самой воды стояли слоны. Они поднимали вверх хоботы и оглашали воздух ревом. Восемьдесят пять лесных гигантов выставил Пор. За слонами стояли боевые колесницы. Их было не менее трехсот. За колесницами была пехота, выстроенная по отрядам. Обращали на себя внимание стрелки. Их луки были так велики, что из них можно было стрелять, ставя нижний край на землю, стрелы же были длиною в четыре локтя.

Македонцами овладело уныние. Сколько рек осталось позади! Но еще ни разу не приходилось переходить их на виду такого могущественного неприятеля.

Желая рассеять страх воинов, Александр с деланым воодушевлением воскликнул:

– Наконец я вижу достойную меня опасность!

Александр выведал, что удобнее всего совершить переправу через Гидасп в ста пятидесяти стадиях выше того места, где войска стояли друг против друга. Там берег был покрыт лесом и кустарником, а река разделялась лесистым островом, уменьшающим ширину водного пространства. Но как скрыть от врагов план? Александр приказал своему другу Птолемею взять несколько сот воинов и в месте, которое хорошо просматривается, рубить деревья, перевозить их на повозках и вообще делать вид, что готовится переправа. Небольшую часть войска под командованием Кратера он оставил на месте первоначальной стоянки, против армии Пора. При этом он вынес свой пурпурный шатер на возвышенность и даже одел одного из друзей в свою одежду и приказал оказывать ему царские почести. Сам же с большей частью войска скрытно отправился на берег против лесистого острова и приказал готовить все необходимое для переправы. Кроме плотов и кожаных мешков с сеном, изготавливаемых на месте, сюда были доставлены с Инда суда, которые подарил Таксил.

Время от времени от Кратера являлись гонцы. По их рассказам, Пор не двигался с места. Видимо, он понял, что Птолемей не представляет для него опасности. Поначалу он выдвинул к месту ложной переправы часть конницы и слонов, но затем отвел ее назад. Но известно ли Пору, что переправа готовится здесь?

Как-то среди дня небо заволокло тучами и хлынул ливень. Наверное, лишь во времена Девкалиона[209] лились такие потоки воды. Ветер сбивал с ног. В его реве тонуло ржанье коней и встревоженные крики людей.

Тогда-то и умер конь Александра Буцефал. Его, ослабевшего от старости, царь всюду водил за собой. Может быть, потому, что его любил? Или из суеверного страха? В захваченном Вавилоне какой-то халдей нагадал Александру, что он выполнит назначение своей жизни, если будет жить его прославленный конь. И вот теперь Буцефала нет. Как же быть с мечтою о крайнем море? Вернуться назад?

Александр упрямо тряхнул головой. Волна светлых волос легла на лоб и глаза, затмив на мгновение свет. Откинув волосы ладонью, полководец взглянул на уже очистившееся от туч небо и сказал:

– На месте гибели Буцефала заложите город его имени. Пусть он продолжит жизнь моего коня. Приступить к переправе!

Буйство стихии не смогло разрушить нескольких плотов, связанных до начала бури. Их потащили к реке и спустили на воду. Александр первым прыгнул на бревна. За ним – его друзья и телохранители. На всех плотах было не более сотни человек. Им предстояло переправиться на лесистый остров посредине реки.

Остров оказался пустым, если не считать огромной змеи, которая напала на одного из воинов и оплела его своими чудовищными кольцами. Когда бросились ему на помощь, несчастный уже не сопротивлялся.

Переправа происходила полдня и всю ночь. Ранним утром Пору сообщили, что берег выше по течению занят вооруженными людьми. Это не испугало царя, поскольку он знал, что участок против лесистого острова был предназначен для войска Абисара. «Может быть, осознав гибельность разъединения, Абисар привел свое войско?» – думал Пор.

Солнце высушило эту надежду, как ночную росу. В его лучах засверкали медные щиты и шлемы чужеземцев. Пор понял, что предан царями и что ему предстоит одному встречать врага Индии. Глаза его вспыхнули яростным блеском.

– Моего слона! – крикнул он. – Пусть Гидасп будет для чужеземцев Вайтарапи[210]!

И тотчас же погонщики подвели царю слона. Умное животное встало на колени, чтобы господин мог подняться в башенку, укрепленную на спине. Обычно ее занимали три стрелка, чтобы разить врагов в трех направлениях. Пор занял это место один.

– Повелитель будет сражаться за троих! – воскликнул кто-то рядом.

Эти обошедшие все войско слова имели глубокий смысл. Пор будет сражаться не только за трех стрелков, но и за трех царей, один из которых переметнулся к врагу, а другой трусливо бежал.

– Мы тоже! – подхватили воины. – Каждый за троих!

Пор восседал на шее слона, опустив ноги по обе стороны. Слон под ним был как конь, такого роста был этот человек! Но вот он поднимается на башенку и берет в руки лук такой же, каким вооружены стрелки в его войске. Но Пору не нужна подставка. Он кладет стрелу и натягивает тетиву до уха. Стрела вырывается и со свистом летит в сторону врага. Кажется, ни один лучник еще не стрелял так далеко.

Выстрел из лука был сигналом к бою. Стрела указывала направление атаки. Тысячи глаз следили за ее полетом.

Едва она ушла на землю, как начали разворачиваться боевые колесницы. Ветер раздувал укрепленные на них полотнища с изображением слонов, львов, тигров, диких быков, обезьян, змей. Казалось, в одном строю с людьми был животный мир Индии.

Но что это? Почему изогнулась линия колесниц? Одни кони выдвинулись вперед, другие топчутся на месте, третьих сносит в сторону. Все это ливень, насланный каким-то враждебным богом! Он размыл поля, сделал скользкой землю.

Воспользовавшись промедлением, Александр со своим войском быстро двигался навстречу противнику. Легковооруженная пехота обходила колесницы противника слева, тяжелая конница – справа. Полководец решил нанести удар с флангов, где, как ему казалось, легче было подавить неприятеля. Но, сражаясь с индийскими колесницами впервые, Александр не предугадал опасного для себя маневра. Индийские стрелки спрыгнули с колесниц и, пользуясь ими как прикрытием, разили наступающих пехотинцев и всадников. Тяжелее всего пришлось всадникам. Ведь их кони также скользили по земле. Многие были сбиты с коней, так как представляли прекрасную мишень. Между тем подвижная македонская пехота успешно выполнила свою задачу. Левый фланг индийцев был сломлен.

Видя это, Пор снова натянул свой лук. Пущенная им стрела попала в гущу вражеской пехоты. Это был сигнал для слонов. Они образовали линию, промежутки которой были заняты стрелками и копейщиками. Издали индийский строй напоминал крепостную стену с гигантскими башнями. И что страшнее всего, эта стена двигалась, готовая все смять и растоптать на своем пути. Она метала копья и стрелы, ударов которых не мог выдержать ни один щит.

Первый ряд македонской фаланги был сметен, словно ураганом. Мертвые лежали на тех местах, где их застигала смерть. Раненые корчились на земле, пытаясь вытащить вошедшие в их тела стрелы. Непобедимая фаланга дрогнула. Воины второго и третьего рядов озирались по сторонам, ища куда бежать.

Слоны подходили все ближе и ближе. Хорошо обученные борьбе с пехотой, они вырывали хоботами то одного, то другого воина и передавали их погонщикам. С ревом метались слоны, подобные тучам. Кони вставали на дыбы.

Лицо Александра стало мертвенно-бледным. Никогда еще полководец не испытывал такого мучительного беспокойства. Дойти почти до цели и видеть, как бессловесные животные обращаются с его воинами, как с напроказившими детьми.

В это мгновение к толмачу подскакал всадник, судя по одежде – индиец, и стал что-то ему доказывать.

– Что ему надо? – спросил Александр.

– Он говорит, что нужно рубить хоботы у слонов.

– Спроси, как его имя.

– Он назвал себя Кукуравой.

Через несколько минут Александр бросил в бой отряд бактров. Воины были вооружены кривыми мечами. Орудуя ими как серпами, они рубили хоботы у животных, ранили им ноги.

Боль превращала слонов в разъяренных зверей. Они пятились, давя шедших сзади пехотинцев. За ранеными слонами следовали невредимые. Животные, пасшиеся некогда стадами, привыкли действовать сообща.

Только один слон словно бы не замечал всеобщего смятения. Он нес на себе Пора. Пор стрелял так, словно бы родился с луком в руках. Выпущенные им стрелы летели непрерывной линией и казались в воздухе одной сплошной стрелой. Но и сам он был мишенью для стрел и дротиков. Уже девять раз его ранили в спину и грудь. Потеряв много крови, он лишился чувств.

Многие македонцы пытались подойти к слону, чтобы взобраться на башенку и добыть главный трофей победы, но взбешенное животное не подпускало никого и близко. Его хобот опускался на головы и спины врагов, и они разлетались по сторонам, словно бы от ударов гигантской плети. Погонщик в пылу боя не сразу заметил, что Пор недвижим. И только когда упал царский лук, понял, что произошло. Да и слон, кажется, чувствовал, что главное теперь спасти раненого господина. Повернувшись, животное побежало изо всех сил.

За слоном увязалось несколько всадников. Первым из них был Александр. Рядом скакали его друзья Птолемей и Аттал. За ними Таксил и Кукурава. Они старались держаться ближе к царю, надеясь получить награду из его рук.

Но что это? Александр вдруг перелетел через голову своего коня. Птолемей спешился и бросился к повелителю. Но тот, поднявшись на ноги, отстранил его помощь.

– Нового коня! – крикнул он.

Птолемей подвел своего.

Во время этой непредвиденной остановки преследование Пора продолжал один Кукурава. Казалось бы, его мечта о получении царства Пора никогда еще не была так близка к цели, как теперь. Он уже успел спасти армию Александра от разгрома. Теперь он принесет ему голову Пора.

Догнав слона, Кукурава крикнул погонщику:

– Остановись! Куда тебя несет!

При звуке голоса – он теперь не заглушался шумом боя – к Пору вернулось сознание. Он схватил случайно сохранившуюся стрелу и, используя ее как дротик, метнул в Кукураву. Тот был пригвожден к земле, которую предал.

С тех пор поется:

Пор вложил в удар все силы. Он покачнулся и стал падать. Слон опустился на колени, чтобы повелитель не разбился.

В это время подскакал Александр с несколькими всадниками. Видя рядом со слоном неподвижное тело, он приказал стащить доспехи в драгоценных камнях. Но не успели приблизиться к Пору, как слон подхватил своего повелителя стал укладывать его у себя на спине.

Со всех сторон в слона полетели дротики. Но и содрогаясь в предсмертных конвульсиях, слон упал так, чтобы не задушить господина своей тушей.

– Вот она верность! – воскликнул Александр, обращаясь к своим спутникам. – Будь у Пора все такие слоны, не ему бы здесь лежать, а мне.

– Слон оправдал свое имя, – вмешался толмач. – Этого слона звали Верность.

В это мгновение Пор открыл глаза. Александр наклонился над раненым.

– Что тебя побудило испытывать судьбу, злополучный ты человек? – спросил он без ненависти в голосе.

– Ты знаешь это сам: верность. Человек должен быть верен своему долгу, даже если против него весь мир.

– Хорошо сказано, – отозвался Александр. – А чего ты ждешь от меня?

– Верности самому себе. Человек, вздумавший покорить весь мир, не омрачит своей победы несправедливостью.

Слова эти, переведенные толмачом, произвели на Александра впечатление.

– Пришлите моего врача, – распорядился Александр. – Пусть он исцелит раны Пора. А ты, Птолемей, позаботься, чтобы моему новому другу была передана половина земель Абисара и Таксила. Довольно обмана и хитрости. Мы будем теперь опираться на верность.

Митридат с трудом оторвал от ложа голову. Она была налита тяжестью последних дней, как свинцом. И только шум за стенами дворца, пронзая сознание, будил к жизни.

Дворец был стар, как город с варварским именем Пантикапей, и так же, как он, отдавал чем-то затхлым. Может быть, это запах зерна, сваленного в гавани? Его мочит дождь. Клюют птицы. За ним не идут корабли. Боспор Фракийский у римлян. И перепревшее, не находящее покупателей зерно отравляет город, дворец, душу.

В детстве Митридат произносил «Понтикапей», наивно производя имя города от Понта Эвксинского. Но потом он узнал, что между Понтом и Пантикапеем нет ничего общего. Город получил название по протоку, текущему из гнилых Меотийских болот. Имя этому протоку Пантикап, что означает «рыбный путь». Эллины называют его Боспором Киммерийским.

Одно время Митридат мечтал дать городу новую жизнь, превратив его во вторую Синопу. Но войны помешали заняться Пантикапеем. Все здесь оставалось по-старому. Даже ложе стояло на том же месте.

Здесь беспечно дремали сыновья Митридата. Война была за Понтом. Она требовала лишь наемников и хлеба. Сыновья выкачивали степь, как могли. Их мечтой было остаться здесь навсегда. Пантикапей заразил их своей сонной одурью, своим гнилым спокойствием.

Митридат не собирался отсиживаться за этими стенами. Он остановился здесь перед боем. Преследуемый Помпеем, он явился сюда за новыми воинами. По заросшим травой улочкам день и ночь скакали его гонцы, его глашатаи. Они будили спящих, обещая золото и славу свободным, свободу – рабам. Но пантикапейцы привыкли к своим домам с деревянными ставнями, к своей агоре с ее жалкими пыльными платанами, к запаху перепревшего зерна. И Митридат оставил их в покое. Пусть эти жалкие торгаши прозябают в своем гнилом городе. Митридат поведет на Рим скифов. Он уже отправил к скифским царькам своих дочерей. Он, царь царей, породнится с ними, а они дадут своих стрелков, свою непобедимую конницу. Он поведет их к Альпам. Римляне преследуют его в Азии, он нападает на них из Европы!

Шум снаружи звучал все настойчивее. Митридат прислушался. Нет, это не скифы, в которых он верил и ждал. Это его воины! Это голоса тех, кого он привел в Пантикапей, и тех, кто здесь оставался с Махаром, но не последовал за ним в Херсонес.

– Фарнак!

Что же привело Фарнака на путь измены? Помпей ему дороже отца? Страшная догадка осенила Митридата. Пурпурная мантия!

Митридат опустил ноги на пол. Ступни ощутили прохладу камня. Расправляя плечи, он чувствовал себя таким же сильным, как в тот день, когда нес на плечах раненого Фарнака. Он любил его больше других сыновей и не скрывал этого. Он обещал одному ему свои богатства, свой трон.

– Битаит! – вполголоса позвал Митридат.

И тотчас на пороге выросла фигура галата. Как всегда, взгляд телохранителя выражал готовность выполнить любой приказ. На щеках рубцы. Подобно таинственным знакам, покрывавшим скалы его родины, они могли бы много рассказать о жизни, полной тревог и схваток. Сколько раз он спасал Митридата от кинжала и яда! Но чем он мог помочь теперь?

– Мантию! – приказал Митридат.

Галат стоял неподвижно, словно не слыша приказания или не понимая его. Может быть, ему показалось странным, что повелитель, не снимавший неделями дорожного хитона, потребовал вдруг мантию? Или он больше, чем царь, знал о том, что случилось ночью?

– Что же ты стоишь? – раздраженно воскликнул Митридат, не узнавая своего телохранителя. – Я же сказал, мантию!

Галат, словно очнувшись, ринулся к двери, и через несколько мгновений Митридат ощутил всем разгоряченным телом прикосновение мягкой и холодной ткани.

Царь подошел к бронзовому зеркалу у стены, но не увидел своего лица. Мантия заполнила все зеркало, не рассчитанное на его рост. Фарнак был ниже его на голову. И может быть, это и было источником его зависти и вражды.

Резко обернувшись, Митридат зашагал к двери. Край мантии скользнул по полу, обволакивая пурпурным сиянием мозаичные изображения. Художник избрал сюжетом спасение Ифигении от жертвенного ножа и ее перенесение в Тавриду. Это был миф, излюбленный местными эллинами. В нем было что-то и от его судьбы. Так же как сын Агамемнона, он отомстил матери за убийство отца. Его преследовали эринии. Но где его Пилад? Где Ифигения?[211]

Дул синд, приносивший прохладу с гор Кавказа. Мантия под порывом ветра натянулась, обрисовав широкие плечи и прямую спину царя. В свои шестьдесят лет Митридат был могуч, как в те дни, когда состязался с атлетами и наездниками.

При виде пурпурной мантии толпа у подножия акрополя зашумела еще неистовей. Над головами взметнулись кулаки. Нет, это не похоже на судилище, перед которым стоял Орест. Это обвинители. Им не нужны оправдания. Они требуют его отречения, его смерти.

Митридат подошел к краю обрыва. Теперь он видел всю агору. Слева, у храма Аполлона, колыхались черные хитоны понтийцев. Это с ними он громил римлян в Вифинии, с ними отступал через знойные горы Армении, с ними переправлялся через бурные реки Иберии. Это были эллины из Синопы и Амиса, пафлагонские пастухи, горцы Париандра. Для них он был не просто царем, но кумиром. Они пошли за ним на край света. Что же заставило их выйти на агору?

В косых солнечных лучах розовели плащи римских перебежчиков. Ветераны Мария и Сертория, они бежали от проскрипций Суллы и преследований сулланцев. Митридат открыл им двери своего дворца и запоры сокровищниц. Сколько раз ему предлагали мир на условиях их выдачи… Послам Помпея было отвечено: «Друзьями не торгуют!» Эти слова записаны летописцами и войдут в историю.

У булевтерия[212] все было синим. Словно хлынуло море и залило край агоры. Его моряки! В них он был уверен, как в самом себе. В дни самых страшных поражений и неудач Митридат обращал свой взор к Понту, к колыбели своей власти. Он знал, что, покуда берега Синопы, Трапезунда, Диоскурии, Феодосии и Херсонеса охраняются его кораблями, ему не страшны римские легионы.

Митридат смотрел поверх голов. Кажется, эти мгновения принесли ему ту ясность, которая бывает раз в жизни, как любовь. Он увидел всю свою жизнь. Она была рекой, петляющей по степи. В верховьях в нее впадали бесчисленные ручьи. Он вспомнил их имена – Диофант, Лаодика, Архелай, Метродор[213]. Это были люди, отдавшие ему свою жизнь. А он этого не замечал. И вот уже ни один ручей не входит в иссякающий поток. Он изнемогает от одиночества, которое сродни власти.

– Фарнак! Фарнак! – вопила толпа.

Лицо Митридата мучительно перекосилось. Он поднял руки к плечам и рванул мантию. Он отрывал ее от своего тела, как кожу.

Монета Митридата VI Евпатора. 67–66 гг. до н. э.

Пурпурная мантия парила над Пантикапеем. Воины, задрав головы, следили за ней. Они уже забыли о человеке, который был их царем пятьдесят лет. Мантия уже не принадлежала ему. Она парила над агорой, как гигантская кровавая птица, как сама Власть, выбирая себе новую жертву.

Остров Капри, или, как говорили в древности, Капреи, – очаровательнейший утолок земли. Нигде нет такого моря, соперничающего своею синевой с небом. Нигде нет таких сказочно красивых гротов! В них можно попасть на лодке, освещая себе дорогу факелом. Со скал Капрей открывается вид на берег, выгнувшийся подковой. Это Счастливая Кампания. Люди называли этот край счастливым за обилие плодов его земли. Говорили, что сами боги сражались за обладание Кампанией. Показывали даже место, где произошла битва богов.

Сколько романтических легенд было связано с горами Кампании, с ее голубыми озерами, с глубокими и мрачными пещерами! Наверное, император, покинувший Рим и поселившийся на Капреях, очень любил природу? Или, может быть, ему хотелось пожить в тех местах, которые описали два волшебника – Гомер и Вергилий? Может быть, он желал быть поближе к той долине, где герои сходили в царство безмолвных теней?

Нет, не красота природы, не соперничающая с нею сила человеческого воображения заставила императора Тиберия поселиться на Капреях. Его погнал туда страх перед людьми.

Еще в те годы, когда Тиберий не был императором и жил на Эсквилине в садах Мецената, к нему в постель заползла змея. Тиберию не надо было обращаться к понтифику, чтобы объяснить это посланное богами знамение. Подобно многим, он не сомневался, что образ змеи принимает божественный покровитель Гений, который сопровождает каждого мужчину. Появление обычно незримого Гения предвещает неожиданные перемены.

Тиберий приказал рабам оберегать змею и не выпускать ее, а осторожно перенести в просторную металлическую клетку. Тиберий был честолюбив, хотя тщательно это скрывал.

Тиберий был пасынком императора Августа. Но никому не могло прийти в голову, что он когда-нибудь станет его преемником. Август имел двух внуков, Тая и Луция, которые должны были унаследовать его власть. Был у него и другой пасынок – брат Тиберия Друз, и племянник Марцелл. Август любил Гая, Луция, Друза и Марцелла, Тиберия он не терпел. Все вызывало в нем отвращение: прыщеватое лицо, заросший волосами затылок, привычка кривить голову, в особенности же манера разговаривать. Тиберий был от рождения шепеляв, и, чтобы отчетливее произносить слова, он, разговаривая, очень энергично двигал челюстями, словно пережевывал жесткий кусок мяса.

Раньше всех умер Друз, брат Тиберия. Август сильно горевал. Но его утешало то, что у него остались внуки.

Вскоре после того, как в постель к Тиберию заползла змея, в один год умерли и Гай, и Луций. Трудно передать горе Августа. Гай и Луций были молодыми и очень способными людьми. Вот тогда Август и усыновил престарелого Тиберия. В Риме считали, что этим Август просто хотел оказать ему почет, как старейшему члену императорской фамилии. Наследником Августа называли Марцелла, за которого он выдал свою дочь Юлию. Но скоропостижно скончался и Марцелл. Август передал Юлию в жены своему другу полководцу Випсанию Агриппе. У императорского трона остался один Тиберий.

Много лет спустя в Риме поняли, почему перед смертью Август возвысил нелюбимого пасынка. Август заботился о своей посмертной славе. А что может более служить ей, чем ненавистный народу преемник? Август отдал Рим «медленно жующим челюстям» (так он сам называл Тиберия), чтобы даже те, кто не мог забыть о его кровавом пути к власти, отдали ему предпочтение перед новым властелином.

Сорок четыре года правил Август Римом. Он оставил своему преемнику огромную империю, простиравшуюся от бурного атлантического побережья Испании до ленивого Евфрата, от студеных волн Рейна до песков знойной Африки. На границах империи стояли легионы, охраняя ее от варваров. В самом Риме императорский дворец на Палатине сторожили когорты преторианцев. Никто серьезно не помышлял о восстановлении республиканских порядков, уничтоженных Августом. Даже надменным сенаторам, имевшим длинный ряд родовитых предков, стало казаться, что таким огромным государством, как Рим, может управлять лишь один человек, наделенный неограниченной властью.

Говорят, что египетские пирамиды составлены из огромных глыб, которые ничем не скреплены. Нет, они скреплены страхом. Страхом перед огромной властью земных царей и ужасом перед тем, что ожидает людей в загробном царстве, там, где цари становятся судьями. Страх перед тюрьмами и пытками, страх за своих близких, страх перед будущим, которое может быть еще хуже настоящего, страх перед богами – вот опоры, на которых держались империи и царства.

Но страх владел не только маленькими людьми. Ужас порой овладевал и теми, перед кем трепетали народы. Страх, что придется ответить за пролитую кровь, загубленные жизни, страх за свою жизнь и за свою власть, страх перед близкими, которые ждут твоей смерти.

После того как Тиберий стал императором, змею, возвестившую его будущую славу, переселили из клетки в специальную комнату. Тиберий хранил ключ от комнаты при себе, не доверяя никому своего Гения. Он сам приносил ему пищу и сам убирал комнату. Придворные боялись даже близко подходить к двери, за которой жил императорский Гений.

В то утро ничто не предвещало беды. Как обычно, Тиберий открыл дверь и вошел в полутемную, пахнущую сыростью комнату. Многих удивляло и даже пугало, что император видит в темноте, как кошка. Но в этом не было чуда. Глаза Тиберия просто привыкли к мраку, в котором жил Гений. «Где же он? Почему не ползет навстречу?»

Император уронил ящик с кормом. Змея лежала неподвижно в нескольких шагах от него. Ее голову покрывала копошащаяся куча муравьев. Муравьи проникли в закрытую комнату. Муравьи убили Гения.

На какое-то мгновение Тиберию предстала другая картина. Форум, заполненный крикливой чернью. С плоской крыши дворца на Палатине людишки кажутся такими же маленькими и юркими, как муравьи. И тут Тиберий – так ему показалось – постиг глубокий смысл знамения. Нет, не от медленного действия яда, подброшенного подкупленным поваром, не от меча преторианца, не от рук коварных придворных найдет он смерть. Ему угрожает чернь, вечно неспокойная и жаждущая перемен толпа! Его приемный отец умел держать плебеев в узде. Бесплатные раздачи, пышные кровавые зрелища – все это отвлекало толпу от мыслей об утраченном ею своеволии, которое называют свободой. Но даже смирный конь может понестись и сбросить повозку в пропасть. Даже преданный пес вдруг становится бешеным и, оскалив зубы, с пеной у рта бросается на своего хозяина. А толпа – это тысячи бешеных псов! Какой-нибудь слух, голод, проигранное сражение, чума – любая случайность может ее взбудоражить. Чернь затопит все улицы и форум, грязным потоком хлынет к дворцу. Ее не остановят ни обитые медью двери, ни стража, как та дверь не помешала муравьям.

В этот же день император со своей свитой покинул Рим.

Его отъезд напоминал бегство. Тиберий не счел нужным даже посетить сенат. Консулов, пришедших к нему по какому-то неотложному делу, он не принял, приказав передать, что просит его не беспокоить.

Руины виллы Тиберия на Капри

Так Тиберий поселился на Капреях. Казалось, этот остров должен был его вполне устроить. Три мили, отделявшие Капреи от ближайшей точки кампанского берега, были достаточным расстоянием, чтобы избавиться от бездельников, разъезжающих по заливу на лодках. Да и пристать к острову можно только в одном месте, так как берега его скалисты и обрывисты.

Остров имел для Тиберия лишь один недостаток – он был обитаем. На Капреях жило несколько сот рыбаков и виноградарей. Они копошились на берегу, раскладывая сети, ползали по холмам, покрытым виноградниками, и даже приближались к вилле Юпитера, где поселился император.

Всюду эти муравьи! Тиберий решил построить такую высокую стену, чтобы ни один глаз не увидел, что за нею делается, но придворный архитектор отговорил его от этого. Ведь остров холмист – тот, кто захочет увидеть императора, может взойти на ближайший холм. И тогда император повелел соорудить дворец на скале, самой высокой на острове.

Такой дворец был построен. Откуда к нему не подойти, ничего не увидишь, кроме стен, ставших как бы продолжением изгибов скалы. В том месте, где был единственный удобный доступ на скалу, император приказал вырыть глубокий ров и перебросить через него подъемный мост, поддерживаемый цепями. Теперь император мог спать спокойно.

Прошло несколько месяцев. И жители Капрей уже привыкли к тому, что на их острове живет император. Привыкли они и к выгодам, и к неудобствам этой чести. Впрочем, если положить выгоды и неудобства на разные чаши весов, перевесила бы чаша с выгодами. Правда, купцы из Кум и Неаполя перестали посещать остров, зато дворец покупал почти весь улов рыбы и сбор винограда. Платил дворец хорошо. А кроме того, капрейцы теперь были избавлены от поборов мелких чиновников, от которых страдали раньше. «Наш император!» – с гордостью говорили капрейцы о Тиберий. И может быть, они имели на это большее право, чем заносчивые римляне, ведь император жил на Капреях и ни разу после своего отъезда на остров не был в Риме.

Зеленоватые водоросли на прибрежных черных камнях колыхались, как борода владыки морей Посейдона, и волны, как нереиды, играли ею в лунном свете. Авл любил море, тихое и бурное, ночное и утреннее. Море наполняло его душу своим светом и дыханием. Оно было для него тем, чем для пахаря пашня и для пастуха луг. Авл был рыбаком. И отец его тоже был рыбаком. И все его предки были рыбаками. Он родился в хижине, прилепившейся к скале у самого моря. Его дед, слишком старый для того, чтобы рыбачить, и поэтому оставшийся нянчить внука, клялся богами, что Авл, едва только родившись, явственно произнес «маре»[214]. Рыбаки Капреи сочли бы это чудом, если бы не знали, что дед был большим выдумщиком и любил прихвастнуть.

Как и все дети рыбаков, маленький Авл чуть ли не до двух лет лежал в люльке из старых просоленных сетей. Волны баюкали его, а ветер, врываясь в щели хижины, раскачивал колыбель. Авл протягивал ручонки к свету, и его детский лепет сливался с завыванием ветра и грохотом волн. А когда богиня первого шага научила его ходить, он двинулся к морю. Море не пугало его, как других. Он не закричал, когда его смыла волна. И люди, вытащившие ребенка на камни, уверяли, что Авл упирался, плакал и рвался опять в воду. Море было первым товарищем его детских игр. В дни осенних бурь оно выбрасывало к его ногам то плоскую серебряную рыбку, то морского конька, то обломок весла. Эти случайные дары давали Авлу больше, чем дают маленьким римлянам глиняные повозочки или бронзовые солдатики. Они заставляли задуматься над тайнами природы. Почему приходят бури? Откуда этот обломок весла? От триремы? Или, может быть, от рыбачьей лодки, разбившейся на утесах?

Вскормленный морем, вдали от лжи и алчности, зависти и коварства, Авл и в двадцать лет был простодушен и чист, как ребенок. Пока был жив отец, его не посылали продавать рыбу. А позднее бесчестные торговцы всегда его обманывали. Он уносил в гавань корзину, полную до краев шевелящейся рыбой, а возвращался с жалкой горсточкой монет. Ему трудно было понять людей, скупавших рыбу, но никогда не бросавших в море сети. Почему бы им самим не взять лодку и не отправиться на ловлю? Вместо этого они в ожидании рыбаков просиживают на жаре целые дни. Он с трудом верил рассказам о тех, кто, скупая за бесценок улов, наживает на рыбе состояние и строит себе виллы, которые, подобно драгоценным белым раковинам, украшают берег Кампании[215]. Будто бы за шестифунтовую барвену на Рыбном рынке Рима дают 5000 сестерциев. Таких денег, пожалуй, не сыщешь у всех рыбаков Капреи. На них можно купить и новую лодку с парусом, и добрую сеть. Авлу ни разу не попадалась такая рыбина. Обычно он вытаскивал барвену фунта на полтора. Торговцы, вынимая ее из корзины, тут же кидали ее назад. «Мелочь!» – говорили они, презрительно кривя губы. И платили за всю корзину сразу, хотя другим рыбакам за каждую барвену давали особую цену.

Император Тиберий. Скульптура, найденная на Капри. I в. н. э.

Было утро весеннего дня. Море только проснулось. Раскинувшись во всю ширь, оно ласково щурилось и лениво шевелило волнами. Как плавники какой-то сонной рыбы, тихо поднимались и опускались весла. Капли жемчужной влаги стекали с их освещенных солнцем краев. В лад веслам звучала песня Авла, негромкая и ясная, как это утро.

Наклонившись, Авл опустил руку через край лодки. Упругая волна плеснула в его ладонь так, что он ощутил соленые брызги на губах. Счастливая улыбка осветила лицо юного рыбака: море узнало его и ответило рукопожатием. Схватив веревку у поплавка, он начал вытаскивать сеть. Напряглись мускулы на руках. Задвигались желваки скул. Выпятилась грудь. Он был прекрасен в эти мгновения труда и общения с природой.

Авл подтянул сеть. Над нею что-то хлестнуло, подняв столб брызг. По силе удара он понял, что в сеть попала большая рыба. Но какая? Может быть, ненавистная рыбакам морская колючка? Или змееподобная мурена? Авл еще раз дернул сеть, и рыба на мгновение выскочила из воды. Авл ахнул от изумления. Барвена[216]! Да еще какая! Фунтов на двенадцать.

Слух о том, что поймана огромная барвена, быстро распространился по острову. Со всех сторон к хижине Авла шли рыбаки, чтобы своими глазами взглянуть на рыбу и на счастливца, которому она досталась. Интересно, сколько за нее дадут перекупщики?

Толпа окружила Авла с его добычей. Авл сидел на пороге хижины, положив на колени тяжелые кулаки. Рыба в обрывке сети билась у его ног. Никому не приходилось видеть такой большой барвены.

– Это рыбий цезарь! – воскликнул кто-то.

Авл вскочил. «Как же я не догадался сам! – подумал он. – Такой рыбины не ловил еще никто на нашем острове, потому что здесь никогда не жил цезарь. Эта рыба принадлежит ему».

– Это его рыба! – сказал Авл, не нашедший слов для оправдания своего решения.

– Тебя не пустят во дворец, – проговорил старый рыбак. – Рыбу заберут воины, и ты за нее ничего не получишь. Отвези ее лучше в Рим. Там тебе дадут большие деньги.

– Послушайся доброго совета, – взмолилась мать. – Твоя лодка скоро развалится. Сеть порвалась об острые камни. У нас в доме ни масла, ни соли!

– Я отдам рыбу цезарю в собственные руки, – сказал Авл.

Больше с ним никто не спорил. Все знали, как он упрям. К тому же это его рыба. Он ее поймал и может делать с нею, что хочет. «Прав старик, – думал Авл. – Воины отберут рыбу! Император даже о ней не узнает». Авл вспомнил, как дед показывал ему другую дорогу на крутую скалу, где теперь дворец цезаря, куда вел мост, охраняемый воинами. Собственно, это была не дорога и даже не тропа, а просто обрыв с уступами, по которым можно взобраться. И он в детстве как-то взбирался на скалу этим путем и едва не сорвался в море. Теперь же у него сильнее руки и зорче глаз. Но мешает рыба…

Авл улыбнулся. Он всегда улыбался, когда ему удавалось найти удачное решение. «Конечно, я привяжу рыбу к спине, – подумал он. – И руки будут свободны».

Так он и сделал. Особенно трудным был последний отрезок пути. Скала поднималась почти отвесно. Авл карабкался, цепляясь руками за острые камни и колючие кусты. Часто приходилось отдыхать. И в эти мгновения становился слышен шум моря. Но он не видел его, так как боялся пошевелиться. Каждое неосторожное движение грозило гибелью. Но Авл нисколько не жалел, что избрал эту дорогу. И ему не было страшно. Ведь он был не один. Рыба нетерпеливо хлопала хвостом, словно подбадривала: «Иди, Авл, иди!»

Оставалось несколько футов, но самых опасных. Авл обеими руками уцепился за край скалы и одним усилием вытянул тело, несколько мгновений он лежал с закрытыми глазами, тяжело дыша.

Открыв глаза, он увидел прямо перед собой в двух или трех шагах старца с пронзительными глазами и резкими чертами лица. Он угрюмо смотрел на Авла, как-то странно наклонив голову. Так смотрят на какое-нибудь насекомое, ползущее по земле, на муравья или жука.

Внезапно старик вскинул голову. И тогда Авл узнал его. Да ведь это цезарь! Таким он изображается на монетах. Но почему у него такой странный взгляд.

– Цезарь! – воскликнул Авл, вставая. – Я принес тебе эту рыбу.

Он стал разворачивать обрывок сети. Рыба ударила хвостом. Цезарь попятился, защищая лицо руками.

– Это барвена, – как ни в чем не бывало продолжал Авл. – Я поймал ее для тебя. Видишь, она еще не заснула.

Император коснулся спиною колонны и вдруг, резко повернувшись, дернул за конец какого-то шнура. Через несколько мгновений послышался топот. Стража, звеня оружием, бежала на зов императора. Сбегались и слуги.

Авл стоял со своей рыбой, не понимая, откуда сразу взялось столько людей.

Император начал успокаиваться. К нему возвратился дар речи.

– Что это за человек? – спросил он.

– Это здешний рыбак, – пролепетал кто-то.

Но этот ответ не удовлетворил императора.

– Как он сюда попал? – возвысил Тиберий голос.

Все взоры обратились на начальника караула. Это в его обязанности входило следить, чтобы никто из посторонних не входил во дворец.

Начальник караула, рослый широкоплечий верзила, выступил вперед. Он был бледен как полотно. Руки его дрожали. Начальник караула знал, чем ему грозит появление этого безумца. Все помнили, как кончил свою жизнь преторианец, не поднявший на ночь моста. Его казнили, хотя во дворец никто не проник.

– Я его не видел! – выкрикнул начальник караула. – Никто его не пускал! Никто его не знает!

– Но кто-то должен знать, как во дворец проходят посторонние, – произнес цезарь. В его голосе появились металлические нотки. – Может быть, он прилетел по воздуху вместе со своей рыбой?

Авл понял, что пора рассеять сомнения.

– Я пришел оттуда, – показал он на обрыв. – Пришлось, конечно, попотеть и ноги о камни ободрал. Но рыба еще живая. Видишь, как лупит хвостом…

Почему-то никого не удивило, что рыба еще живая, хотя поймана на заре. И никто не похвалил Авла за то, что он, рискуя жизнью, принес цезарю чудесный дар моря. Все со страхом смотрели на императора.

– Если этот человек пробрался сюда по обрыву, его примеру могут последовать другие, – медленно проговорил император. – Они могут принести меч или яд.

Все молчали. И что можно было против этого возразить. Император считал себя в безопасности на этом острове. Ров и пропасть надежно ограждали его от всего мира. А теперь оказалось, что сюда можно пройти.

– Они не пройдут, – добродушно улыбнулся рыбак. – Они не знают тропинки. Ее мне показал дед, да будут к нему милостивы подземные боги!

Начальник стражи облегченно выдохнул воздух. Кажется, он спасен. Если только один человек знает обходную тропинку во дворец, то…

Видимо, та же мысль пришла на ум и императору. Он сделал жест, не оставляющий сомнений. Император указывал рукой на обрыв.

Начальник стражи бросился к рыбаку. Страх за свою жизнь удесятерил силы. Одним ударом он сбил Авла. Рыба выскользнула из рук рыбака и упала к ногам императора. Еще один удар – и рыбак, даже не вскрикнув, полетел в пропасть.

Все затаили дыхание. И в тишине стало слышно, как внизу шумит море. Но никто не услышал удара человеческого тела. Этот удар слился с шумом волн. Сын моря ушел туда, откуда пришел.

Все, кто стоял рядом, были приближенными цезаря, и темная сила власти давно убила в них все человеческое. Но то, что они увидели, заставило их содрогнуться.

Огромная рыба в последний раз ударила хвостом. И ее спина вдруг стала пурпурной, как море в час заката. Или, может быть, чья-то кровь разлилась по ее телу… Свет на чешуе то вспыхивал, то бледнел…

Юноша вытер ладонью вспотевший лоб. Румянец во всю щеку, растерянный взгляд, старомодная войлочная шляпа, заштопанная тога, неуверенные движения – все выдавало в нем провинциала.

Толпа текла беспрерывным потоком. Со всех сторон юношу толкали, теснили. Рим шумел, как всегда в эти послеполуденные часы. Гремело серебро на грязном столе менялы. Неистово вопили жрецы Беллоны[217] и яростно колотили в медные щиты. Нищий с корабельным обломком в руке громко просил милостыню. Продавцы протертого гороха старались перекричать разносчиков дымящихся колбас, пронзительно расхваливавших свой товар. Септимий, так звали юношу, несколько раз останавливал прохожих и показывал им табличку с адресом, но все спешили, а какой-то пожилой и мрачный человек его отчитал:

– Проходу от вас нет! Сидел бы дома, деревенщина!

Септимий и впрямь начал думать, что лучше было бы ему остаться дома. Полдня он бродит по Риму, и никто не может ему сказать, как найти дядю. А ведь в Аримине[218], откуда был родом Септимий, все считали дядю важной персоной. Давая адрес брата, отец наставлял сына: «Будь почтителен. Помни, что он служит самому императору. Понравишься дяде – он и тебя устроит».

«Странно, что дядю здесь никто не знает, – думал юноша. – А может быть, и знают, да не хотят сказать. Недобрые здесь люди. Явись к нам в Аримин из Рима или другого города, так проводили бы до самого дома, а по дороге рассказали бы, что за человек, сколько у него детей и есть ли дочь на выданье. А тут бегут, как на пожар, и никому до тебя нет дела».

Уже стемнело. Опустевшие улицы и площади Рима стали просторнее, здания величественнее, но Септимий не замечал красоты вечернего Рима. Он был голоден, устал.

Выбрав портик, пристроенный к высоченному дому, Септимий сел спиною к колонне, вытащил из кожаной сумки лепешку и стал жевать. Перед его глазами мелькали тоги, греческие хитоны, прозрачные шелковые одежды, сандалии, солдатские сапоги. Кричали разносчики воды. Из соседнего дома слышалось пение. Несмотря на поздний час, кто-то бил молотком по железу. Это была музыка большого города. И она усыпила Септимия.

Его разбудил чей-то вопль, заглушённый бранью, ударами. Протерев глаза, Септимий увидел, как шайка разбойников напала на рабов, несших крытые носилки и освещавших дорогу факелами и лампадариями[219]. Рабы разбежались. Факелы, чадя, догорали на земле. Грабителями распоряжался невысокий коренастый человек в войлочной шапке. На его лице с бледно-розовой кожей, какая обычно бывает у рыжеволосых, выделялись живые блестящие глаза.

Недолго думая, Септимий ринулся на грабителей. В Аримине он считался неплохим кулачным бойцом. Он легко отбросил двух или трех негодяев. Рыжий, оставив носилки, бежал навстречу Септимию. Судя по улыбке на лице главаря, его скорее радовало, чем огорчало появление нового противника. Но грабители, казалось, оберегали рыжего, не давая ему вступить в драку. Кто-то подставил Септимию ногу. Он упал, и на голову ему обрушилось что-то тяжелое.

Септимий очнулся в чужом доме. Рядом с ним был столик с водой и яствами. Он лежал на низкой постели. Над его головой был потолок в лепных украшениях, изображавших фантастических зверей.

– Ну каково, молодой человек? – услышал он и повернул голову.

Справа от него сидел худой старик в белой тоге. В лице старика было что-то величественное и суровое, хотя голос его был тонок, как у ребенка.

– Впервые в Риме? – спросил он после долгой паузы.

– Да, – ответил Септимий, удивленно разглядывая богатое убранство незнакомой комнаты.

– Тебя, верно, интересует, где находишься? – сказал старик, подсаживаясь ближе к Септимию. – В моем доме. Меня зовут Квинт Цецилий. Я сенатор, и отец мой был тоже сенатором. Вот так-то, молодой человек.

Септимий молчал, и старик продолжал:

– Я вижу, ты смелый юноша. Не побоялся шутников, хотя и был один.

– Шутники? – воскликнул Септимий, приподняв голову.

– А ты думал, грабители? – сказал старик. – Просто шалуны. Захотелось им позабавиться, поразмяться после сытного ужина. Если бы не ты, вытащили бы меня из носилок и подбросили раз-другой на растянутом плаще. Проказники!

– Так это тебя несли в носилках? – догадался Септимий. – И что это им вздумалось с тобой шутить! Ты им ровня, что ли? Этот рыжий, я вижу, у них заводила. Парень не промах! Но если мне еще попадется, получит. Будь уверен!

– Молодой ты еще и многого не понимаешь, – проворчал сенатор. – Отправлю-ка я тебя к дяде, а то достанется ему вместо племянника одна урна с пеплом. Табличку мы твою подобрали на камнях. Узнал я, кто твой дядя. Влиятельнейший человек по нынешним временам, хотя и либертин[220]! Полюбился он Нерону. Теперь ему и сенаторы поклон отдают. Вот что, юноша, повезу-ка я тебя к нему в театр Помпея. Ты ведь там не бывал?

Септимий отрицательно помотал головой.

– Я так и думал, – продолжал сенатор. – Увидишь своего дядю. Заодно и театр посмотришь, недавно его после пожара отстроили, и императора увидишь.

– Император тоже будет в театре? – перебил Септимий. Глаза его загорелись.

– Еще бы! В главной роли! Чтобы посмотреть на это зрелище, стоит приехать не только из Аримина, но и из Пантикапея. Пытался я его отговорить. Но куда! Теперь у него другие советчики – из тех, кто прежде свиней пас.

Если бы Септимий не был ошеломлен всем, что с ним произошло, он, наверное, уловил бы в словах старика иронию. Но сейчас он не замечал ничего. Септимий благословлял богов за то, что они послали ему этого сенатора. «Значит, не врут в Аримине, что дядя – важная птица! – с удовлетворением думал Септимий. – Простые люди его не знают. А вот сенаторам он известен!»

У входа в театр стояли воины – рослые и сильные, как на подбор. Грозно блестели их шлемы и поножи.

Септимий обратил внимание на широко расставленные ноги в крепких, подкованных гвоздями калигах. «Вот бы мне такие сапожки! – с завистью подумал он. – Износу им нет».

– Преторианцы! – шепнул сенатор, выходя из носилок.

В том, как он произнес это слово, Септимий ощутил страх, смешанный с неприязнью.

Еще у себя в Аримине Септимий слышал, как вольготно живется преторианцам. Другие воины годами торчат на границе в лесах и болотах. Кругом варвары, комары, грязь, тоска. А эти живут в самом Риме. И даже сенаторы боятся их.

– А они нас пустят? – спросил Септимий, с испугом глядя на сенатора.

Тот смерил его насмешливым взглядом.

– Ты думаешь, их поставили здесь, чтобы никто не вошел в театр? Как бы не так! Они стоят, чтобы никто не вышел до конца представления.

Септимий захлопал глазами. Он ничего не понял из слов сенатора. «Странные здесь порядки! – подумал он. – В театр, как в мышеловку, легко войти, а обратно так просто не выберешься!»

Сразу от входа начался украшенный гигантскими статуями коридор. Гулко раздавались шаги по каменному полу. Витая деревянная лестница привела на второй этаж. Там был такой же коридор, только со множеством дверей. Сенатор нерешительно остановился у одной, обитой пестрой материей.

– Стой здесь, – шепнул он Септимию. – Твой дядя – театральный цирюльник. Сейчас он причесывает императора. Как император выйдет, ты сразу заходи. А я отправлюсь к себе в орхестру[221]. Увидят, что меня нет, и подумают…

Септимий впился глазами в дверь, на которую указал сенатор. «Шутка ли сказать – там сам император. Из всех цирюльников Рима император выбрал моего дядю! – с гордостью подумал Септимий. – Стоит дяде шепнуть пару слов, и император прикажет, чтобы нам вернули участок. Что ему стоит? Или распорядится, чтобы нам дали новых волов. А может быть, он возьмет меня на службу? Ведь есть у него кони! Я бы пас их и чистил. Блестели бы как золотые!»

Неизвестно, как далеко ушел бы Септимий в своих мечтах, если бы не открылась заветная дверь и на пороге ее не показался человек в пурпурном одеянии до пят.

В правой руке его был скипетр, на голове – отливающая драгоценными камнями корона. Лицо его было покрыто маской, но столь искусно сделанной, что Септимий этого даже не заметил.

«Император!» – догадался Септимий.

Таким он и представлял его себе, божественно сияющим и прекрасным. Как счастливы те, кто могут коснуться его одежды, ощутить на себе взгляд этих серых властных глаз.

Император сделал несколько шагов, и к нему, семеня толстыми ножками, подбежал какой-то человечек и простер вперед руку.

– Зал полон, – сказал он. – Те, кому не хватило мест, стоят и сидят прямо на полу. Мне пришлось поставить у входа преторианцев, чтобы больше никого не пускали. Прикажешь начинать?

Император подошел к занавесу и приложил глаз к отверстию в нем.

– Боюсь! – воскликнул вдруг он, отпрянув от занавеса. – Сколько раз сюда выходил, но от страха избавиться не могу. Представь себе, Тигеллин[222], на тебя смотрят тысячи глаз! Они знают, что я император. Но они хотят, чтобы я стал богом. У меня подкашиваются ноги! А во рту так противно, словно выпил напитка Локусты[223]. К тому же я видел сегодня дурной сон.

– Римляне давно оценили твой божественный дар, – отозвался тот, кого император назвал Тигеллином. – Успех обеспечен!

– Успех в руках Фортуны[224], – сказал император, раздвигая занавес.

Каждое слово этого разговора было слышно Септимию. Но он не понял, о чем шла речь. Правда, он не мог не заметить, что император чем-то напуган. Вспоминая слухи, ходившие в Аримине, он подумал, что молодой император боится своих бесчисленных врагов. Клеветники обвиняют его, что он убил свою мать, что он прогнал своего старого наставника Сенеку и связался с какими-то негодяями. Отец предупреждал Септимия, чтобы он не упоминал в разговоре даже имени императора. В Риме есть люди, которые прислушиваются к тому, что говорят на улицах и в домах об императоре, доносят куда надо. За каждый донос они получают столько денег, сколько не заработает честный ремесленник за год работы.

«И все-таки, – думал Септимий, – в молве есть правда. Вот он сказал о Локусте… Боится, что его отравят. И предчувствия его мучают».

Опомнившись, Септимий поспешил к двери. Он уже схватился за ручку, как вдруг откуда-то появился коротконогий, которого император называл Тигеллином.

– А тебе что здесь надо? – спросил он, подозрительно рассматривая Септимия с ног до головы. – Кто тебя сюда пустил?

Септимий от страха словно проглотил язык.

– Дядя, – пробормотал он после долгой паузы.

Это рассмешило коротконогого.

– Племянничек нашелся! Что-то не могу тебя припомнить…

– Дядя там, – проговорил наконец Септимий, показывая на дверь.

– Так бы ты сразу и говорил, голова, что твой дядя – цирюльник. Ему сейчас не до тебя. Скоро сюда император опять придет. Пойдем со мной.

Он повел Септимия в конец коридора и ткнул его куда-то в угол.

– Стой здесь и смотри, а я твоему дяде сам доложу о тебе. Освободится он и за тобой зайдет.

Септимий даже не поблагодарил Тигеллина и не заметил, как тот ушел. То, что он увидел перед собой, захватило его целиком.

На деревянный помост вышли рабы с крытыми носилками на плечах. Сделав несколько кругов, они остановились и поставили носилки на землю. Два чернокожих служителя с босыми ногами распахнули полог носилок и замерли, скрестив руки на груди.

Из носилок вышел император, еще более величественный, чем прежде. Теперь он уже ничего не боялся. Он шел с высоко поднятой головой. Его движения были неторопливы и размеренны. Септимий ощутил благоговейный трепет. Он готов был отдать жизнь, лишь бы стоять у носилок вместо этих чернокожих со скрещенными руками.

Откуда-то выбежали двое: один тощий, в черном хитоне, с длинными волосами, распущенными по плечам; другой – толстый, как пифос[225]. Септимию они сразу не понравились. Было что-то в их физиономиях зверское. И потом, стоило императору отвернуться, как они делали друг другу какие-то странные знаки. Но вот они ушли. Удалились рабы-носильщики. Одни чернокожие продолжали стоять, как статуи.

Император, кажется, устал с дороги и прилег на бугорке отдохнуть. Заиграла музыка. Септимия это немало удивило, так как нигде не было видно музыкантов. Казалось, это были звуки невидимых флейт и лир, доносившиеся с неба.

И вдруг в нескольких шагах от Септимия приподнялось что-то круглое, словно крышка бочки, и показалась взъерошенная голова.

«Соглядатай!» – подумал Септимий.

И в этот момент снова показались те двое – длинноволосый и толстяк. Они шли на цыпочках, чтобы не разбудить императора. Но что у них в руках? Длинная железная цепь.

«Что же смотрят чернокожие? Может быть, они спят? – лихорадочно думал Септимий. – Да это же настоящие злодеи! Они хотят заковать императора! Они подкрадываются к нему, как волки».

Блеснула цепь в руках длинноволосого и упала на ноги спящего императора. И в это мгновение словно какая-то сила бросила Септимия на сцену. Удар был нанесен в челюсть. Злодей не сопротивлялся. Видимо, он не ожидал, что у императора найдутся защитники. Еще один удар в висок – и тощее тело, описав дугу, упало на подмостки. Толстяк несколько мгновений в ужасе смотрел на неизвестно откуда взявшегося безумца и вдруг бросился наутек. Септимий не дремал. Одним прыжком он догнал беглеца и влепил ему такую затрещину, что тот перелетел сцену и упал в орхестру.

Весь театр встал на ноги. Публике понравился этот неведомый актер, внесший столько жизни в мир театральных условностей. Зрители ревели от восторга. Крики сотрясали огромный зал. Ни одна пьеса не имела в Риме такого шумного успеха.

И только Квинт Цецилий не разделял общего восторга. Он даже не встал со своего сиденья. Руки его дрожали. Лоб покрылся мелкими капельками пота. Один Квинт Цецилий, казалось, понимал, что произошло непоправимое. «А что, если он убьет Нерона? Ведь он обещал с ним расправиться…» – думал с ужасом сенатор.

Воодушевленный криками публики, Септимий метался по сцене, готовый уничтожить каждого, кто посмеет поднять руку на любимого императора. Но сцена опустела. Чернокожие истуканы молниеносно исчезли. Один лишь суфлер с открытым ртом застыл в своем убежище, высунув голову из люка. Септимий ударил ногой по крышке люка и прихлопнул соглядатая, как мышь.

Теперь на сцене остался лишь один император. Видимо, он настолько был потрясен своим неожиданным избавлением, что не сразу опомнился. Так, во всяком случае, казалось Септимию. Но к тому времени, когда Септимий расправился с соглядатаем, император встал на ноги, сбросил массивные оковы. Они отлетели на несколько шагов и глухо ударились о подмостки.

– А ну, покажи кулак, – сказал император, подходя к Септимию.

Септимий, глупо тараща глаза, сжал ладонь и поднес кулак чуть ли не к самому носу властелина.

– Чудовище! – с чувством неподдельного восторга произнес император. – Здорово ты их расшвырял!

Покосившись на актера, лежавшего в прежней позе у его ног, добавил с плохо скрываемым злорадством:

– Этот уже отыгрался. А ведь считался первым актером. И сколько ролей сыграл! Всё в руках Фортуны!

Зрители вопили, топали ногами…

На сцену вышел Тигеллин.

– Уйми народ! – сказал император коротко. – Объяви, что представление окончено. Пусть расходятся по домам.

– Народ радуется, что ты вне опасности. Этот простой человек, – Тигеллин указал на Септимия, – не мог спокойно видеть, как императора заковывают в цепи, даже если это происходит на сцене. Настолько к тебе велика любовь толпы, божественный!

– Да, народ меня любит, – самодовольно сказал император. – И я плачу ему тем же. Стал бы я выступать на подмостках, если бы не хотел доставить удовольствия римлянам. Даже в этом наряде персидского деспота я остаюсь их любимым Нероном. И им нравится, что император – великий артист. А этот старый болтун Квинт Цецилий уверял меня, будто я уроню свое достоинство, если покажусь на подмостках. Ему стала поперек горла моя слава.

– Вот ты и сам понял, божественный, кто тебе друг, – сказал Тигеллин, угодливо склонившись. – Разве можно верить этим старым болтунам, похваляющимся знатностью рода. Юнец, впервые прибывший в Рим, более достоин твоей божественной милости.

– Ты прав, Тигеллин, – охотно согласился император. – Этот человек заслуживает награды. Объяви народу, что я дарю юноше четыреста тысяч сестерциев, а ты возьми его на службу в преторианскую гвардию. Под охраной таких, как он, мы заживем как боги.

С этими словами император скинул маску.

В глазах Септимия потемнело, словно его опять ударили доской по голове. На сцене стоял тот самый буян, который прошлой ночью напал на сенатора.

Свиток, развернутый вашему взору, написан Аполлонием, сыном Фестила. Тем, кто до сих пор не удосужился услышать обо мне, сообщаю: я торговец из Массилии, и родитель мой, да будет к нему милостив Христос, торговал, как и я, пока не преставился на шестьдесят пятом году жизни. У меня всегда были в запасе прочные и красивые ткани, и я брал за них умеренную цену. Поэтому меня знали от Пиренейских гор до Рена, как в городах римлян, так и во многих селениях франков и бургундов. Я предлагал египетский лен, сирийский муслин, милетскую шерсть, карфагенские ковры и шелк из страны серов. Я одевал декурионов и колонов, христиан и язычников, римлян и варваров. И никто не назвал меня обдиралой и обманщиком. Однажды, это было в тысяча двести шестом году от основания Рима – а от рождения господа нашего Иисуса Христа в четыреста пятьдесят третьем году – я, сам не знаю почему, ушел в дело, далекое от моих обычных занятий…

После его выполнения я уже не занимался торговлей, а, удалившись в монастырь, посвятил себя Священному Писанию, житиям святых и трудам Отцов Церкви нашей. Ознакомившись с этим свитком, вы поймете, почему я не смог вернуться к прежним делам и почему меня называют проводником, хотя проводником я был лишь один раз.

Итак, я прибыл в бургундское селение в верховьях Родана. Стесненное горами, оно занимало одну улицу, но растянулось на целую милю. Собаки на околице деревни встретили меня лаем и сопровождали почти до самого дома знатного мужа Гундерика. С тех пор как остатки бургундов, разгромленных гуннами, были поселены в Сабаудии, Гундерик стал моим другом, и я не знал варвара, достойнее его. Впрочем, от варвара в нем осталось одно имя. Гундерик одевался как римлянин, знал латинский язык не хуже родного бургундского и верил во второе пришествие Иисуса Христа.

У дома Гундерика стояла толпа, чего-то молча ожидая. Первой мыслью было, что в доме покойник. Я подошел к одному из старцев и поприветствовал его со всей почтительностью. На мой вопрос «Что происходит?» он ответил:

– Аттила берет Ильдико в жены.

Аттила и Ильдико! Эти имена не связывались в моем сознании.

– А разве жена Аттилы умерла? – вымолвил я наконец и сам понял, сколь глупым был мой вопрос.

– У Аттилы четыреста жен, – ответил старец, – но кто ему в состоянии помешать взять четыреста первую?

Да, это было так. На всем огромном пространстве от Альп до Кавказа, от Данувия до Ра Аттила был неограниченным повелителем. Ему платили дань бесчисленные племена и народы. Он совершал набеги на Армению, Месопотамию и даже на Италию. И хотя два года назад на Каталаунских полях в «битве народов» император с помощью вестготов, бургундов и франков победил гуннов, не было владыки могущественнее Аттилы.

Отворилась дверь. Толпа встретила Гундерика горестным вздохом.

– Мои родичи и соплеменники! – начал Гундерик. В глухом его голосе звучало отчаяние. – Я решил расстаться с Ильдико, с цветком моей старости. Кому, как не бургундам, известна жестокость Аттилы. Гунны в случае отказа сожгут наши деревни и уведут всех нас в рабство.

– Надо бежать! – выкрикнул стоявший рядом с несчастным отцом юноша. – Разреши мне разведать дорогу.

– Кто пустит нас в свои земли? – продолжал Гундерик. – Кто рискнет бросить вызов Аттиле? Не римляне ли, которые платят Аттиле дань? Или готы, которые у него под пятой? Завтра я расстаюсь с Ильдико. Может быть, среди вас найдется несколько смельчаков, готовых сопровождать мою дочь?

Наступила тишина. Люди неловко переминались с ноги на ногу. Юноша, предложивший разведать дорогу, с воплем убежал. Гундерик скользил взглядом по опущенным лицам. И вдруг его взгляд столкнулся с моим.

– Аполлоний! – радостно воскликнул бургунд. – Как я рад тебя видеть! Тебя послал сюда сам Господь!

Я решительно не понимал, на что рассчитывает мой друг. Может быть, он хочет занять денег и послать Аттиле выкуп?

– Вы, эллины, хитроумнейшие из смертных! – начал Гундерик, когда мы остались одни. – Недаром твой соотечественник обманул бога морей и выколол у его сына глаз. А другой ухитрился продеть нить через раковину…

Не буду излагать всю речь Гундерика. Передам ее суть. Он полагал, что мне ничего не стоит перехитрить самого Аттилу и убедить его повременить со свадьбой, пока Ильдико не исполнится восемнадцать лет. И я уступил его красноречию и мольбам. Я стал проводником.

На следующее утро мы двинулись в путь. Он шел диким ущельем, в глубине которого клокотал и пенился, скача по камням, неширокий горный поток. Ильдико находилась в крытой кожей повозке, запряженной парой лошадей. В четырех возах были подарки для гуннов (всем известно, что они падки на них, как мухи на мед), в трех возах продовольствие, так как дорога к лагерю Аттилы была долгой. Гундерик хотел, чтобы я совершал путешествие в коляске Ильдико, но я предпочел не расставаться со своим добрым Венетом. Рядом со мною на конях было три воина из числа родичей Гундерика и несколько рабов. Мы проехали вдоль берега живописного Леманского озера, пересекли по мосту белопенный Рен, где с согласия римского самодержца впервые поселились бургунды.

За Реном мы повернули на восток и вскоре услышали дробный топот копыт. Навстречу нам скакал сторожевой отряд гуннов. Они были на маленьких лошадках с косматыми, взъерошенными гривами и держались на их ничем не покрытых спинах с цепкостью репьев. Мне и прежде приходилось встречать этих дикарей, и каждый раз они поражали меня своим обликом и повадками. Низкорослые, с бугристой кожей цвета пустыни, которая породила их, как скорпионов, с клочками редких волос на подбородках, с узкими щелочками глаз под дугами бровей, с космами грязно-бурого цвета, ниспадавшими на до безобразия выдающиеся скулы, гунны не были похожи ни на один народ круга земель. Многие в мое время причисляли их не к людям, а к демонам, посланным в наказание за наши грехи. Другие уверяли, что они, как звери, насыщаются сырым мясом и кореньями диких трав. Может быть, во всех этих рассказах и есть доля истины, но гунны, которых мне привелось видеть, отличались от других варваров скорее по внешнему виду, чем по образу жизни. Я полагаю, что, поселившись в Европе, гунны отказались от многих обычаев своих предков и восприняли образ жизни варваров, захвативших римские провинции до них.

Окружив наш небольшой караван, гунны показали, что отныне мы находимся под их защитой и должны им подчиняться.

Старшего из гуннов звали Эдеконом, и он прекрасно изъяснялся на латыни. Всю дорогу мы были с ним рядом, и я узнал от него о гуннах такое, чего раньше не ведал. Сто, а может быть, и более лет назад (Эдекон говорил о трех поколениях) из бескрайних степей над страною серов гунны двинулись дорогою солнца через непроходимые леса и реки, по сравнению с которыми Данувий все равно что ручей. Они были верхом и в поставленных на колеса войлочных шалашах, вместе со всеми своими стадами и табунами коней. По пути вырастали могилы дедов и отцов, и только внукам, перейдя реку Ра, удалось достигнуть Меотидских болот. Их они не могли перейти. (Почему гуннам понадобилось переходить эти болота, а не подняться выше, этого я понять не смог, но спрашивать не стал.) Но однажды гуннские охотники преследовали оленя, который привел их на берег пролива. Олень бросился в пролив и поплыл. Поплыли и охотники, держась за хвосты лошадей. И оказались в белокаменном городе, занимающем высокую гору (я уверен, что это был Пантикапей). Охотники поспешили вернуться, чтобы сообщить соплеменникам о своем открытии. По указанному оленем пути гунны проникли в страну, которая отделена от моря горами, а внутри совершенно плоская, пригодная для пастьбы скота (конечно, это Таврика). На равнине жил народ, изъяснявшийся на том же языке, что и бургунды (разумеется, это были готы). Увлекая за собою все народы, гунны двинулись к границам империи. Гуннами тогда правил царь Руа, передавший перед смертью власть племянникам Аттиле и Бледе.

О дальнейшем возвышении Аттилы и убийстве им Бледы я уже знал, поэтому попросил собеседника пояснить некоторые удивлявшие меня обычаи гуннов. Я осмелился спросить о смысле глубоких шрамов, покрывавших щеки Эдекона. Оказывается, порезы были сделаны еще в детстве. И цель их не наводить страх на врагов, как я прежде считал, а отгонять злых духов.

Самым тягостным во всем путешествии было видеть, как мучается Ильдико. Из коляски часто доносились рыдания. Это немало удивляло Эдекона.

– Почему она плачет? – спрашивал он. – Может быть, ей не по душе брак с моим повелителем?

Это предположение показалось гунну настолько невероятным, что он засмеялся, показав желтые от жевания какой-то травы зубы.

– Ты знаешь, – проговорил он после некоторой паузы, – Гонория, сестра императора Валентиниана, послала моему владыке кольцо, сама предлагая себя в жены.

– Да, это мне известно, – подтвердил я. – Но Ильдико еще так молода, что не понимает оказанной ей чести.

Конечно, я не стал объяснять гунну, что Гонория отправила Аттиле кольцо из темницы, желая вернуть себе свободу любым путем, и что сестра самодержца не отличалась красотой. Что же касается Ильдико, то ее красота – в этом я, обошедший всю Галлию, уверен – не имела себе равных. Недаром ведь слава о ней проникла через горы и степи и достигла самого Аттилы.

Нередко Ильдико подзывала меня к себе и засыпала вопросами: «Скажи, Аполлоний, Аттила добрый? Он меня отпустит?»

Что утешительного я мог сообщить этому ребенку, наивному и чистому? Объяснить, что Аттила – чудовище, каких не видывал свет? Что трава не растет, где ступило копыто его коня?

– Выслушай меня, Ильдико, – сказал я девушке. – У римлян за пять веков, кажется, был лишь один добрый император. К его имени Тит прибавляли «услада рода человеческого». Этот Тит процарствовал всего два года, отмеченные при этом яростью Везувия и другими страшными бедствиями. Казалось бы, сама природа, враждебная совершающим над нею насилие смертным, не вынесла зрелища их счастья и решила своим вмешательством возместить отсутствие в империи зла. Аттила – великий властитель, какими были Кир, Дарий, а у римлян Цезарь. Вот он какой!

Не знаю, успокаивали ли Ильдико мои рассуждения, или ей было просто приятно присутствие человека, к ней расположенного, но последние дни пути она не отпускала меня от себя.

Область, по которой мы ехали, в давние времена была населена римскими колонистами и составляла провинцию Паннонию. С нашествием гуннов население бежало в Италию и Галлию. О прежней жизни свидетельствовали лишь руины военных лагерей, крепостных сооружений и вилл да обломки латинских надгробий с обращением к богам-манам. Земля заровняла свою память о лемехе и бороне и, одичав, превратилась в такую же степь, какой была в незапамятные времена и какую, кажется, еще помнят приведенные с востока табуны гуннов.

Редкие дома были еще заселены, и в возвышавшихся над ними столбах и засохших деревьях гнездились аисты. Однажды мои спутники, собрав хворост, готовились развести костер. Эдекон им это запретил, чтобы не беспокоить птиц, сославшись на распоряжение Аттилы. Будто бы под стенами осажденной гуннами Аквилеи он увидел аистов, уносивших, по своему обыкновению, птенцов, и отыскал в этом предсказание скорое падение города. Аквилея была взята, разграблена, разрушена, а аисты объявлены священными птицами. Не знаю, заслуживает ли эта басня доверия, но я передаю то, что слышал.

Прошло еще десять дней, и мы вышли на старую римскую дорогу. Хотя гунны не заботились о ее сохранности, она была нетронутой, однако милевые столбы по ее обочинам были превращены в постаменты для каких-то фигур. Судя по почтению, с которым к ним обращались наши стражи на своем языке, они были гуннскими богами. Наконец мы приблизились к селению, которое Аттила избрал своей резиденцией. Оно было по размерам подобно обширнейшему городу, но не имело стен – зачем гуннам стены, когда их защищает страх. Впрочем, центральная часть города, акрополь, была обведена деревянными укреплениями из досок, соединенных так крепко, что едва удалось заметить стык. Стражи, к моему удивлению, пропустили нас, не потребовав подарков, чем мы, видимо, были обязаны присутствием Эдекона. Вдоль улиц, сходящихся к центру, тянулись портики из деревянных столбов. В центре города, как мне объяснил Эдекон, находился дворец Аттилы с плоской крышей.

Посланные им царедворцы приняли наши дары и выделили нам место для отдыха. Но мне предложили прежде зайти в термы. Сколько я ни ссылался на свою усталость, посланцы Аттилы были настойчивы. Из этого я заключил, что никто не должен, по их обычаям, показываться перед владыкою, не смыв вместе с потом и дорожной пылью злые помыслы.

Термы, куда меня ввели, были поразительной красоты и могли бы прославить нашу Массилию и любой из городов Галлии. Через портик я прошел в просторный вестибул, оборудованный в кальдарий. Два застекленных окна, прорубленные под сводом, давали возможность видеть, с каким искусством оборудован резной деревянный потолок. На стенах, покрытых белым полированным цементом, виднелись изображения конных гуннов, их повозок и остроконечных кожаных шатров. Кажется, художник хотел напомнить посетителям терм о их жизни в степи до вторжения в Европу.

Не успел я снять с себя одежду, как ко мне подошел пожилой муж с белой повязкой на бедрах и на чистом латинском языке спросил, не нуждаюсь ли я в его услугах.

– Благодарю тебя, почтеннейший, – ответил я, – но у нас в Массилии посетители терм моются сами.

– О! – воскликнул незнакомец. – Какой огромный путь пришлось тебе проделать.

Присев рядом со мною на корточки, он продолжал:

– Десять лет я провел здесь, но никто не называл меня почтеннейшим. Для гуннов и их гостей я просто раб. И никто уже не знает моего настоящего имени. Никто не помнит, что эти термы сооружены мною.

– Ты архитектор? – спросил я, не пытаясь скрыть удивления.

– Да, – ответил незнакомец. – Когда-то мое имя было хорошо известно, и здания, сооруженные под моим руководством, до сих пор украшают Аполлонию, где я родился. В один из набегов гунны схватили меня вместе с другими и увезли с собою. Узнав о моей профессии, они приказали мне соорудить термы. Я вложил в работу все свое умение, ибо награда, на которую я рассчитывал, – свобода – превосходила все, чем ранее оплачивали мой труд. Но меня оставили при термах прислужником. Теперь я должен тереть спины, стричь ногти и выполнять другие прихоти посетителей терм.

Едва незнакомец закончил свой рассказ, как в вестибул ввалилась группа мужей в тогах, оживленно беседующих по-латыни. Они заняли отдаленную каменную скамью, и оттуда доносились слова «Равенна», «Верона»…

– Это, наверное, императорские послы, – спросил я архитектора-банщика.

Аттила. Медаль начала XVII в. н. э.

– О нет! – ответил он. – Это перебежчики, декурионы.

– Как, – прошептал я, – они добровольно покинули родину и поселились у безбожного Аттилы?

– Такие времена, – отозвался мой собеседник. – Раньше люди вкладывали состояние, чтобы получить почетную должность декуриона. А ныне они не могут ее покинуть и обязаны вносить недоимки за неплательщиков. Вот и бегут. Но мне надо идти.

Он поспешил к новым посетителям, а я отправился в тепидарий. Моему взору открылся обложенный мрамором бассейн. Сделав по направлению к нему несколько шагов, я вдруг был залит теплой водой. Фонтан бил из-под моих ног. «Ничего не делается без воли Божьей, – подумал я. – Господь вывел не ведомый никому народ, как иудеев, и провел его через степи, леса и реки не зря. Аттила – карающий и освобождающий бич в Божьих руках. Он – змей, сатана, без коего не было бы первого Адама. Ныне явится новый Адам».

Хлестала вода, и думы мои неслись неудержимым потоком: «А как же я, песчинка малая? По чьей воле и для чего вынесло меня в тот день к дому Гундерика? Как я мог забыть о деле своем, о доме, о жене и сыновьях и пуститься провожатым? Чей я проводник? А Ильдико? Кто в неведомом промысле эта Ева?»

Снаружи меня ждал Эдекон. Видимо, кипевшие во мне мысли придали моему облику нечто, внушавшее уважение. Гунн, низко поклонившись, как незнакомцу, сказал:

– Во дворце вас ждут!

Дворец Аттилы находился на возвышенности, отличаясь от соседних зданий размерами. Миновав вестибул, мы вошли в огромное помещение, разделенное деревянными витыми колоннами наподобие базилики. Пол был устлан драгоценным пушистым ковром. Вдоль колонн на низких скамьях восседали гунны в одеяниях, сверкающих золотом и драгоценными камнями. Видимо, это приближенные Аттилы, но где же он сам?

В зал вбежала стайка девушек в белых туниках до пят. Если бы не раскосые глаза и приплюснутый нос, их можно было бы назвать привлекательными. Девушки направились в угол, где сидел человек в грубом плаще. Рядом с ним была Ильдико.

Теперь я знал, это Аттила.

Широкоплечий, с крупной бычьей головой, как бы выпирающей прямо из туловища, он был значительнее, чем я его представлял. Я не мог оторвать от него глаз и не видел никого, кроме него.

Девушки затянули какой-то протяжный напев, время от времени кланяясь Аттиле и растерянной, недоумевающей Ильдико. Наверное, это была свадебная песня.

– Тебя зовут Аполлоний? – спросил Аттила.

Я вздрогнул. В тоне и интонации, с каким был задан этот вопрос, было что-то завораживающее.

– Мне рассказывала о тебе Ильдико, – продолжал Аттила, не дождавшись от меня ответа. – За то, что ее доставил, будешь награжден. Передашь мои дары отцу моей супруги. Завтра тебе дадут лошадей и охрану.

Аттила прищурился. Опущенные веки, желтые и морщинистые, как кожура печеного яблока, потушили острый пронизывающий взгляд. И если бы не вздрагивающие уголки губ, я готов был бы поклясться, что Аттила дремлет.

О чем размышлял он в эти мгновения, показавшиеся мне вечностью? Думал ли он о новых походах или о беге времени, перед которым бессилен самый могущественный из царей?

Знаки придворных, более чем выразительная мимика Эдекона дали понять, что аудиенция закончена. У меня не было возможности просить Аттилу об отсрочке свадьбы. Она уже состоялась. Да и сама мысль о чем-нибудь просить Аттилу при встрече с ним не могла и возникнуть.

В последний раз я взглянул на Ильдико. В выражении лица, в повороте головы я уловил что-то новое, мне незнакомое. Нет, не отчаяние! Скорее решимость.

С помощью Эдекона я отыскал отведенный мне дом в той части города, которая была не защищена стеной.

Бургунды, родичи Гундерика, спали, растянувшись на взятых из дому бараньих шкурах. Я пристроился с ними рядом. Но уснуть не мог. Перед моими глазами все время стояла Ильдико. Гордая, запрокинутая голова, жесткая складка на лбу, стиснутые зубы. Я вспомнил Гундерика. Почему он не взял пример с Вергиния, заколовшего свою дочь, когда на нее посягал триумвир Аппий Клавдий? Не помешала ли этому вера, в которую он вступил? Но сама Ильдико, я в этом уверен, была язычницей.

Было уже позднее утро, когда меня растолкал один из бургундов.

– Что-то там стряслось, – сказал он мне.

Я открыл дверь. Гунны метались по улицам. Что-то кричали. Селение напоминало муравейник, в который воткнули кол.

Догадываясь, что произошло что-то ужасное, я приказал своим спутникам вывести коней в лесок близ дороги, по которой мы въезжали, и дожидаться меня.

Предчувствие меня не обмануло. Появился Эдекон. Его роскошная одежда была помята. Редкие волосы на голове сбились в клок. Я бросился к вельможе:

– Что случилось?

– Лучше бы я задушил эту дикую кошку! – закричал гунн. – Их обоих нашли мертвыми. Тебе лучше немедленно уходить.

Я поблагодарил моего спасителя взглядом и бросился догонять бургундов. Видимо, Эдекон опасался, что, если меня схватят, обвинение может пасть и на него как на участника заговора. Как бы то ни было, нам удалось уйти и добраться до Аквилеи. Оттуда в Массилию мы плыли морем.

На этом я бы мог закончить свой рассказ, но, если у читателя хватит терпения, он сможет узнать о похоронах Аттилы то, что о них рассказывали люди, бывшие их свидетелями.

Среди степей в алом шелковом шатре положили труп Аттилы. Спину и голову мертвеца подперли подушками, чтобы он мог видеть свою землю и свой народ. Отборнейшие всадники всего гуннского племени гарцевали вокруг шатра, показывая свое искусство. Прославленные лучники состязались в меткости, поражая на скаку насаженные на копья вражеские головы. Вымазанные бараньим жиром борцы пытались схватить друг друга и повалить на землю. Это был парад силы, ловкости, мужества.

После этого труп под завывание вынесли из шатра. При виде его многие раздирали лица железом и вырывали у себя на голове клоки волос.

Ночью труп Аттилы тайно предали земле, заключив его, как я слышал, в золотой, серебряный и железный саркофаги. В могилу положили захваченные Аттилой трофеи, драгоценную упряжь его коня и знаменитый меч.

Тем, кто не слышал об этом мече, расскажу. Однажды телка из царского стада захромала. Пастух увидел, что она наколола ногу о что-то острое, торчавшее из земли. Когда пастух удалил землю, ему предстал короткий меч, блестевший, как тысячи солнц. Ему когда-то поклонялись непобедимые скифы и захоронили его в кургане своего последнего царя. Пастух отнес меч Аттиле, и благодаря ему владыка гуннов одерживал победы. Никто не ведает, где находится могила Аттилы с мечом. Рабов, знавших о месте погребения, убили. Если кто ее раскопает и вытащит меч, то роду человеческому грозят еще большие бедствия, чем те, что принес Аттила. Не дай Бог, чтобы это произошло.

Никто из римских и варварских летописцев, поведавших о кончине Аттилы, не назвал ее истинной причины. Я нашел лишь упоминание о носовом кровотечении. Но те, кто прочтут мой свиток, узнают истину. Звонкий горный ручеек остановил песчаный вихрь, сметавший племена и народы. Ильдико стала бичом для Аттилы. Ее избрал Бог, чтобы положить конец степной империи, отжившей свой век, освободив нас от Рима, именовавшего себя вечным. Там, где с гиком и свистом проносилась гуннская конница, ныне за смирной лошадкой бредет пахарь, бросая в борозды семена. И заколосилось жито новой жизни. На месте языческих идолищ появились Божьи храмы. И отроки вместо любовных виршей читают жития святых. Слепые певцы под рокот струн и звон кубков славят борцов за веру. И наверное, никогда новый Гомер не воспоет вторую Елену Прекрасную – Ильдико, проводником которой, по милости Божьей, я был.

Смерть Аттилы. Художник Ференц Пацка. Конец XIX в.

Их было семеро при Бардии, сыне Кира[226], воцарившемся в Персии после того, как его брат Камбис[227] не возвратился из завоеванного им Египта, столько же, сколько в небесной сфере блуждающих звезд, – Виндафарна, Отана, Гаубурава, Видарна, Багабухша, Ардиманиш, Дарайавуш. Все они были сыновьями вельмож, служивших царю великому, царю царей Киру, сражавшихся под его началом под Сардами и Вавилоном, переживших его гибель в войне против царицы массагетов Томирис[228]. И когда пришла весть, что ненавистный им Камбис был то ли убит, то ли убил себя сам в припадке падучей, все они присутствовали на коронации младшего брата Камбиса Бардии, были введены в состав его друзей, стали его советниками. И каждый из них мечтал сам сесть на золотой трон царя царей, но, по обычаям Востока, царю должен наследовать его ближайший родственник, а не кто-либо другой, даже если у него семь пядей во лбу. Им было трудно с этим примириться, и, собираясь по-дружески за закрытыми дверями, они нередко обсуждали, можно ли, сохраняя царскую власть, ввести вместо наследования избрание лучшего. Но эти обсуждения и споры были бесплодны, поскольку персы и мидяне, даже если и слышали об иных порядках занятия трона, считали их противными отеческим обычаям и воле богов.

Выход как будто случайно предложил Отана, сын Тухры, тесть Бардии, по возрасту старший из семи. Во время очередного тайного обсуждения неразумных и гибельных для державы деяний Бардии, сына Кира, он спросил словно в шутку:

– А правит ли нами Бардия, сын Кира?

Поначалу никто из собравшихся не понял, к чему клонит Отана.

– Какие тут могут быть сомнения, – отозвался Виндафарна, сын Ваяспары. – Правит, на нашу беду!

– Он дурень! – воскликнул Багабухша, сын Датавахии. – Я слышал от отца, что Кир в домашнем кругу иначе его и не называл. Надо же при вступлении на престол объявить о сложении недоимок.

– И взять в царские друзья мидийцев, – вставил Дарайавуш, сын Виштаспы.

– А все-таки, может быть, это не Бардия, а кто-либо другой? – не унимался Отана. – Не кажется ли вам, что сын великого Кира не может идти у черни на поводу и его пора сместить как самозванца.

– Прекрасная мысль! – молвил Дарайавуш. – Над этим стоит поразмыслить.

– Давайте это сделаем, – согласился Отана. – Не правит ли над нами некто, принявший имя Бардии и похожий на него, как две капли молока. Однако Бардия и то лицо не близнецы, и у самозванца, допустим, на груди родинка или шрам на бедре, которые нам удалось случайно обнаружить…

– Случайно… – перебил Ардиманиш, сын Вахауки. – Мы, что ли, могли с ним мыться в бане или лежать в постели? Тот, о котором ты говоришь, этого бы не допустил.

– Назначенный в Лидию сатрапом, – сказал Виндафарна, – я слышал там басню о их царе Мидасе, у которого отросли ослиные уши. Почему бы самозванцу не отличаться от законного наследника ушами, которые на некоторое время можно скрыть под шапкой или короной?

Все засмеялись, а Багабухша, сын Датавухии, когда смех стих, сказал:

– Я могу назвать имя самозванца, занявшего трон Кира.

Все повернулись к Багабухше.

– Имя его Гаумата[229]. Ему отрезали уши. Потом отрубили и голову, но о последнем можно не распространяться.

– Га-у-ма-та, – произнес Дарайавуш по слогам. – Странно, что я впервые слышу это имя.

– Тут нет ничего странного. Незадолго до отправления в поход Камбис приказал мне им заняться, а все дело держать в строжайшей тайне. Этот маг из Бактрии порочил Камбиса, как служащего не Ахурамазде[230], а дэвам[231]. Подозревая широкий заговор магов, Камбис поручил мне выведать имена сообщников Гауматы. Но тот под пыткой никого не назвал. Возможно, не было никакого заговора. На том все и кончилось. Как я уже говорил, Гаумате отрубили сначала уши, а затем и голову.

– Подходит! – сказал Дарайавуш. – Ибо, кроме тебя, Багабухша, был лишь один свидетель, палач. От него же можно избавиться.

– Но мага могут знать на его родине, в Бактрии, – возразил Ардиманиш. – И если он скрывал свои планы, то, во всяком случае, не могло ускользнуть, что на Бардию он не похож.

– Но в Бактрии вряд ли могли знать, как выглядит наш царь, – заметил Дарайавуш. – Насколько мне известно, там он еще не был, на брата же своего и отца не похож.

– Все это так, – согласился Видарна, сын Багабигны. – Но если вместо нашего Бардии правит Гаумата, возникнет вопрос: куда же девался Бардия?

– Его мог приказать казнить Камбис перед отправлением в Египет, – неуверенно начал Видарна. – Всем известна подозрительность нечестивца. Конечно же, он опасался, что младший брат сядет на его трон, но не рассчитывал, что трон займет Гаумата.

– Безупречно! – заключил Отана. – Недаром же говорят: одна голова хорошо, а семь лучше. Теперь остается распределить обязанности: кому покончить с Бардией, кому устранить палача, кому объявить, что Бардия не Бардия…

– Так не пойдет, – перебил Дарайавуш. – Убивать надо всем вместе, во всяком случае, присутствовать при этом, чтобы в случае неудачи не отвечать кому-нибудь одному.

– Верно! – сказал Виндафарна. – А объявить о том, что Бардия не Бардия, лучше всего тебе, Отана. Ведь дочь твоя Федима его жена, и ты мог узнать, что у Бардии нет ушей, через нее.

– А палача возьму на себя я, – сказал Дарайавуш.

– И еще, – вставил до этого молчавший Гаубурава, сын Мардония, – надо не забыть отрубить у Бардии уши.

Назначенное время выступления приближалось с пугающей быстротой. Но семеро держали себя дома и на людях так, что никто не мог догадаться об их волнении. Они неизменно присутствовали на совете царских друзей, обычно высказывая противоположные суждения, чтобы не выглядеть единомышленниками. Их встречи отныне стали тайными и краткими. Обменявшись несколькими фразами, они расходились по одному. На одной из встреч Дарайавуш сообщил, что взятое на себя задание выполнил. Труп палача был найден через несколько дней, и сразу поползли слухи, что убийство – дело родственников кого-нибудь из казненных. Царь назначил руководить следствием Багабухшу, и тот повел его так, что подозрение пало на людей, особенно близких Бардии, подвергшихся преследованиям при Камбисе. Это облегчило выполнение главной задачи, поскольку в охрану дворца попали люди, близкие семи.

Убийство царя было назначено на день его рождения, праздник, отмечаемый со времени Кира с особой пышностью. В этот день в столицу сходились со всех концов огромной державы царские чиновники, представители народов и областей, чтобы засвидетельствовать почтение к царю царей и выразить ему свою преданность. Пасаргады в этот день становились вторым Вавилоном: пестрота одеяний, чужеземная речь, необычайное оживление. Гости поднимались по сорока ступеням гранитной лестницы к площадке перед монументальным входом, где стражи следили за тем, чтобы никто не прошел во дворец с оружием. Взглянув на семерых, стража почтительно их пропустила, не обыскав.

К тому времени, когда семеро вступили в Зал приемов, первая часть праздника уже началась. Именинник восседал на троне, и к нему выстроилась длинная очередь дарителей. В правой и левой руках у каждого было по дару – золотой или серебряной чаше, блюду, диску, шкатулке из слоновой кости или благовонного дерева, диадеме, одеянию, затканному золотыми нитями, ожерелью, уздечке, богато украшенным ножнам, поясу или какому-либо другому предмету, который не стыдно было подарить царю. Среди этих даров вряд ли было два одинаковых. Они отличались не только размерами, формами или материалом, но и присущими каждому народу и мастеру вкусами и пристрастиями. Эллинскую чашу не спутаешь со скифской, финикийское ожерелье с индийским, лидийский ритон с армянским. Обычно через несколько дней после праздника все эти дары на целый месяц заполняли полки особой пристройки к царскому дворцу, называемой Залом сокровищ. Туда под строгой охраной допускались рядовые подданные. И выстраивались очереди зрителей, которые восхищались изобилием даров, царской роскошью и проникались еще большим почтением к обладателю всего этого богатства.

Сейчас же он сидел, прислонившись к спинке трона, отягощенный короной, утомленный обилием лиц, пестротой одеяний, блеском драгоценных металлов и камней, думая о том, когда все это кончится и он окажется один или в тесном кругу друзей. Перед его мысленным взором проходили лица тех, кого он намеревался пригласить. «Ну, конечно, Отану, – думал он. – Ведь это самый достойный из царских друзей. Но почему у него в последнее время такой колючий взгляд? Гаубураву. Ведь он спас ему жизнь, найдя его имя в черном списке Камбиса и вовремя об этом предупредив. Дарайавуша! Конечно же, его, хотя бы за то, что он сын Виштаспы. Какой же это был милый человек! А может быть, сославшись на головную боль, не приглашать никого, а остаться с Федимой? Но что это с ней стало в последние дни? Почему она плачет?»

А дарители все подходили и подходили, и каждый из них падал перед троном плашмя и клал свои приношения, после чего проворно отползал в сторону и его место занимал другой. Из Зала приемов каждый, кто выполнил свой долг, попадал в Зал пиршеств, где становился царским гостем. Огромный прямоугольный стол был державой в миниатюре. На нем были свои участки для каждой области, каждого народа: Бактрия, Индия, Каппадокия, Армения, Лидия, Израиль… После похода Камбиса отвели два участка для Египта и Эфиопии. По левую и правую стороны от царского сиденья находились места для царских друзей, выделенные каждому из них в соответствии с их рангом. Места эти постоянно менялись. Кто-то пододвигался ближе к царю, кто-то отодвигался. И это было источником зависти и вражды.

Все сидели молча перед уже накрытым, сверкавшим драгоценной посудой столом, ни к чему не прикасаясь. Но вот появился Бардия. Он занял свое сиденье, прикоснулся к чаше, украшенной гербом Ахеменидов. И пир начался.

Царь был необыкновенно бледен. На вопрос тестя, здоров ли он, Бардия ответил:

– Болит голова после приснившегося ночью сна.

– Что же тебе снилось, царь? – спросил участливо Отана.

– Конь! – ответил Бардия. – Он скакал во весь опор, и я еле на нем держался. Внезапно он заржал, поднялся на дыбы, и я упал ему под копыта.

– Пустое! – проговорил Отана, махнув рукой. – В ночь перед таким светлым праздником снам не верят.

– Ты это знаешь точно?

– Да! Мой отец рассказывал мне, что в ночь перед взятием Вавилона ему тоже снился белый конь и он на этом коне въехал в покорившийся нам город.

Бардия заметно повеселел и, обернувшись к другой части стола, отыскал там Дарайавушу и встретился с ним взглядом.

– Дарайавуш, – спросил царь. – Как поживает твой отец Виштаспа? Почему я его здесь не вижу?

– Он уже стар, царь, и не выходит из дома.

– Передай ему, что я его помню и люблю. Ведь он был первым, кто при отце моем Кире посадил меня на коня. Какие люди окружали моего отца… и персы, и мидийцы, и даже лидийцы. Будь у меня такой советчик, как Крез, скольких бы ошибок я избежал. Ведь мой отец больше доверял чужеземцу, чем соотечественникам, которые его окружали.

Молчаливые слуги в белом все время ходили вокруг стола, подливая вино. Развязывались языки. Присутствующие вспоминали о давних походах и приключениях, пирах и встречах. При этом героем рассказов был Кир. О Камбисе не вспоминали. Если бы среди гостей оказался какой-нибудь эллин из принадлежавшей персам Ионии, то написанная им впоследствии история Кира ничем бы не отличалась от тех сказок, которые под теми или иными названиями испокон веков распространялись на Востоке, обрастая фантастическими подробностями. То в одном, то в другом конце зала переходили к излюбленным рассказам о животных, за которыми легко угадывались цари, вельможи, жрецы, продажные судьи, хвастливые воины. «Поспорила лиса с барсом, кто быстрее. Барс ей отвечает: «Нет, лучше, кто пестрее, сестрица», – начинал кто-то очередную басню, и ей внимал весь зал.

Семеро были так же оживлены и веселы, как все. Они то и дело подносили к губам фиалы с вином, но никому не удавалось заметить, как они его выливали. Виновник же торжества, восседавший на низком троне, жадно пил и еще до наступления темноты был уведен телохранителями в свои покои. Отана его сопровождал до самой постели, где царственного супруга ожидала испуганная Федима. Что-то шепнув дочери, Отана возвратился в зал, где в отсутствие царя пир продолжался с еще большим шумом.

Было уже за полночь, когда по данному Отаной знаку заговорщики стали по одному покидать Зал пиршеств. Встретились они в Зале совета. Молча став на колени, они прошептали слова молитвы и, поднявшись, направились к потайной двери, соединявшей зал с царской опочивальней. Первым по ковру, скрадывавшему шаги, шагал Дарайавуш. В руке его поблескивал акинак[232].

Весть о том, что царь убит в своей постели, распространилась по дворцу, как только очнулись телохранители, которых кто-то опоил сонным зельем, но не успела выйти за дворцовые ворота. Об этом позаботились семеро, проведшие во дворце всю ночь, и подкупленная ими дворцовая стража. Была замкнута и царская опочивальня с трупом, чтобы туда никто не проник.

Семеро молча сидели в Зале совета перед пустым царским троном. Главное выполнено. День рождения сына Кира стал днем его смерти. Но никто не знал, как развернутся события дальше. Конечно, Бардией недовольны многие знатные персы. Но не сочтут ли они убийство царя, каким бы он ни был, преступлением? Не воспользуются ли те, кто сам не решился поднять на Бардию руку, возможностью устранить их, семерых, как убийц, поклявшихся в верности царю, чтобы расхитить их имущество, их земли и рабов? Не выдадут ли они их обожающему Бардию народу, чтобы захватить с его помощью власть?

Первым нарушил молчание Отана:

– Мужи! Мы вместе убили законного царя! Вместе будем за это отвечать! Вместе доказывать, что Бардия не был Бардией. Но на этот трон, если нам поможет Ахурамазда, сядет лишь один. Каждый из нас этого добивается, но из суеверия или по иным побуждениям отодвигает решение этого вопроса и не выставляет своих претензий. Я с этим согласен. Но уже сейчас мы можем обезопасить себя от бед, идущих не от кого-либо другого, а от нас самих. Сохранит ли занявший этот трон благодарность к побратимам по царской крови? Не постарается ли он от них избавиться тем или иным путем, как та неблагодарная лисица из басни, которая обогнала барса с помощью зайцев, а затем их слопала? Давайте же заключим клятву на собственной крови, что ставший царем не предпримет ничего во вред шести другим и будет способствовать их благополучию.

– Верно! – сказал Дарайавуш, вынимая из ножен акинак.

Отана подставил руку, и первая частица крови влилась в чашу. То же сделали шестеро других, и чаша, припадая к губам, обошла круг.

Стало светать, и тотчас по гранитным ступеням дворца в город сбежали гонцы с заблаговременно заготовленными посланиями одного содержания: «Дела государства требуют твоего срочного прибытия во дворец. Виндафарна, Отана, Гаубурава, Видарна, Багабухша, Ардиманиш, Дарайавуш». Гонцам было наказано передавать послание молча, не отвечая ни на какие вопросы, и тотчас возвращаться, не вступая по пути ни с кем в разговор.

Вскоре после возвращения гонцов зал стал понемногу заполняться людьми. Сон еще не покинул измятых лиц, но в глазах у многих ощущалась тревога. Однако присутствие семи никого не удивило и не было связано с тем, что трон не занят. Все молча ожидали царя. При появлении первых признаков нетерпения и беспокойства Отана встал и, повернувшись лицом к залу, произнес первую фразу:

– Царь не придет, ибо он оказался не царем.

По залу прошло движение. Зашелестели одеяния. Заскрипели под ступнями половицы. Раздался удивленный возглас: «Что ты такое говоришь?»

– Царь не придет, – повторил Отана. – А самозванца мы убили.

Он сделал движение рукой, и тотчас встали шестеро и повернулись лицами к изумленному и растерянному залу.

Тишина длилась несколько мгновений, а потом взорвалась всхлипами, возмущенными голосами.

– Убили… – повторил Отана, дождавшись тишины, – и готовы за это отвечать.

Вельможи повскакивали с мест. Одни, охватив ладонями голову, запричитали. Другие, вскинув кулаки, разразились проклятиями.

– Мужи! Дайте мне сказать! – произнес Отана и начал речь, в которой было заранее продумано каждое слово.

– Не вам мне объяснять, что над Киром, как над любым, достигшим величайшего счастья, тяготел рок. Над ним самим и над всем его домом. Он, одолевший великих царей, расширивший свою державу до пределов земли, поднявший нас, персов, из мрака безвестности к свету Ахурамазды, погиб от руки женщины и претерпел позорную кару. О старшем его сыне Камбисе уместно промолчать. Ему бы лучше вообще не родиться на свет. Младший сын Кира Бардия был украшением царского дома, воплощением самой Арты[233]. И я, не ведая о предопределениях судьбы, был счастлив, выдав за него, незадолго до отправления Камбиса с войском в Египет, свою дочь Федиму. Прошло совсем немного времени, и ее дорогое мне лицо стало зеркалом перемен. Померкли глаза, под румянами были видны следы слез. «Что с тобою, Федима?» – спросил я. Она же мне ответила: «Он – не тот». Я воспринял это в том смысле, что Бардия, объявленный после насильственной смерти брата царем, изменился, как каждый, достигший высшей власти. Но я не мог не обратить внимание на некоторые изменения в его поведении. Однажды на празднестве багаядиш на полях я шел за ним на расстоянии десятка шагов и увидел, как он давит сапогом муравьев. Раньше он этого никогда не делал. При разговоре у него стала подергиваться правая бровь. Потом же… потом появилось то, что пугало не меня одного. Я имею в виду изгнание двух знатных персов и замену их мидянами, сложение с народа недоимок. Однажды в мой дом ворвалась Федима и с ужасом рассказала мне, что у царя во сне спал колпак, с которым он ночью никогда не расставался, и она, поправляя его, обнаружила, что у мужа нет ушей. «Тебе, Федима, это показалось! Такого не может быть! – сказал ей я. – Проверь еще раз, только так, чтобы он этого не заметил». Через несколько дней она это подтвердила. И тогда я поделился моими сомнениями и страхами с Багабухшей, которому Камбис поручал расследование тайных дел. И он вспомнил, что по поручению царя присутствовал на пытке некоего мага Гауматы, настолько похожего на Бардию, что он подумал, не сын ли он Кира. Но этот маг был низкого происхождения, а обвинялся он в том, что уверял, будто царь Камбис поклоняется не Ахурамазде, а дэвам. Во время пытки этому Гаумате отрезали уши. Ждало его отсечение головы, но каким-то образом ему удалось сбежать. И мы с Багабухшей подумали, не правит ли вместо Бардии этот беглец?

– А куда делся настоящий Бардия? – послышался выкрик.

– Конечно же, – продолжал Отана, – этот вопрос возник и у меня. Я стал расспрашивать тех, кто служил во дворце при Камбисе, не замечали ли они вражды к Бардии со стороны царских друзей или кого-либо еще. В один голос они ответили, что Бардию любили все, кроме его родного брата Камбиса. Они припомнили, что незадолго до отправления Камбиса в Египет в покоях Бардии видели царского палача, но подойти к нему боялись, поскольку знали, насколько опасен этот человек. Затем мне удалось узнать, что палач, о котором идет речь, исчез. Некоторые уверяли, что Бардия взял его с собой в Египет. Однако из Египта он с войском не вернулся. И вот совсем недавно он появился в Пасаргадах. Возникла возможность раскрыть эту тайну. Но встретиться с палачом не удалось. Его нашли мертвым. Следствие по этому делу было поручено Багабухше. Таким образом, точно узнать, кто и по чьему поручению убил сына Кира, я не смог, но подозреваю, что это дело рук Камбиса, человека, как вам известно, злобного и подозрительного. Вот и все, что я имею вам сказать.

Тотчас поднялся Радиаг, один из недругов Отаны.

– Я, – начал он, – один из двух мидян, которые за семь лет правления младшего сына Кира взяты им в число царских друзей. Отана усмотрел в этом некую перемену, видимо забыв то, что я сменил перса, уличенного тем же Бахабухшей в злоупотреблении властью, что мидяне – братья персов, что бабка Камбиса и Бардии Мандана была мидянкой, что мидянином был Гарпаг, спасший Кира еще младенцем. Но об этом достаточно. Перехожу к искусно сплетенной басне, которую мы сейчас услышали. Я хочу задать тебе, Отана, несколько вопросов…

– Задавай! – крикнул Отана.

– Скажи, когда ты узнал, что у Бардии нет ушей?

– В середине прошлого месяца.

– Почему же за полтора месяца об этом узнали только твои близкие друзья? Почему вы одни избрали себе роль судей и палачей? Вот мой первый вопрос.

– Я отвечу коротко, – сказал Отана. – Если бы, например, я поделился этим открытием с тобой, быть бы мне на колу.

Послышался смех. Видимо, ответ перса мидийцу пришелся большинству царских друзей по душе.

– И еще. Ты говоришь, что Бардия давил муравьев, что, как известно, входит в обязанности магов. Но каким образом, находясь от царя в десяти шагах, ты решил, что он давит муравьев, а, например, не вытирает сапог от налипшего навоза?

– Когда я подошел к тому месту, то увидел неподалеку муравейник.

– Как ты объяснишь, почему во главе следствия по поводу убийства палача царь назначил твоего близкого друга Багабухшу?

– Именно потому, что он не был Бардией и не знал, что мы с Багабухшей друзья с детских лет.

Мидийца Радиага сменил другой недруг семи, перс. Но ему не удалось даже открыть рта. Донесся шум голосов. Каким-то образом в городе стало известно, что царь, благодетель народа, убит злоумышленниками. Подбежав к окнам, вельможи увидели, что приближающаяся ко дворцу толпа огромна, что в руках у многих палки. Царские друзья заметались. Кто-то выбежал из зала.

– Позвольте сказать мне, – послышался спокойный голос Дарайавуша. – Я вас не задержу.

Вельможи остановились, и в наступившей тишине, прерываемой лишь криками снаружи, Дарайавуш сказал:

– Сейчас не время нас судить. Надо выйти к толпе и объяснить, что решение о смещении самозванца принято всеми нами, что на этот год по случаю прихода к власти нового царя прекращается набор в войско, что из имущества самозванца, которое будет продано с торгов, каждый перс получит по сиклю серебра.

Бехистунская надпись царя Дария I

Между тем шум толпы усилился. Видимо, она уже достигла ступеней. Стали слышны выкрики: «Покажите царя! Где Бардия?» В стену ударил камень.

И царские друзья впервые в истории державы приступили к голосованию. Предложение Дарайавуша было принято почти единодушно. И тогда Багабухша предложил тело самозванца предать огню.

Раздались возмущенные голоса: «Это противно воле богов!», «Огонь священен!».

В окна влетело несколько камней. И вновь поднялся Отана:

– Мужи! Пусть Дарайавуш пойдет говорить с народом, а мы пока тут решим, как уничтожить труп.

Против этого никто не возразил, и Дарайавуш выбежал из зала.

И вновь собрались семеро персов. Слово взял Видарна.

– Мужи! – сказал он. – Я полагаю, что нашим царем должен стать тот, кто первым спросил, правит ли над нами сын Кира, кто сумел убедить царских друзей, что Бардия – это не Бардия. Отана старше и опытнее нас. С помощью Ахурамазды он наведет в царстве порядок.

Наступило молчание. Куда делось то единодушие, с каким семеро устраняли со своего пути сына Кира и какое проявили на совете царских друзей.

– Тут был назван Ахурамазда, – произнес Дарайавуш. – И я припоминаю одну давнюю историю, которую я услышал от моего отца, да продлятся его годы. Вернувшись из земли массагетов после гибели Кира, – он узнал о ней в пути, – отец рассказал мне, что, перед тем как отправиться в свой последний поход, Кир вызвал его к себе и поведал ему свой сон. Киру снился я в виде парящей в воздухе птицы, осеняющей крыльями Азию и Европу. Заподозрив, будто я, тогда еще мальчик, замышляю против него заговор, Кир приказал взять меня в оковы. Поэтому я полагаю, что Ахурамазда, ниспославший Киру сон, хочет видеть царем меня.

Поднялся шум. Видно было, что многие Дарайавушу не верили, считая его рассказ таким же вымыслом, как тот, что они сообща сочинили о самозванце.

– А есть ли у тебя свидетели, что дело было именно так, как ты его изложил? – спросил Отана.

– Кир беседовал с отцом без свидетелей, – отозвался Дарайавуш. – Но я еще тогда рассказал об этом сне моему другу Ардиманишу.

– Да. Он мне об этом говорил, – подтвердил Ардиманиш.

– И ты можешь доказать, что это было сказано десять лет назад, а не вчера? – съязвил Видарна.

– Мужи, – сказал Виндафарна. – Так мы ни о чем не договоримся. А тем временем народ, оставшись без пастуха, разбредется, как стадо, и появится какой-нибудь самозванец, нами не выдуманный. В тех случаях, когда надо узнать волю богов, прибегают к жребию.

– К какому жребию? – спросил Гаубурава.

– К тому, который мы изберем. Мне кажется, лучше всего гадать по бессловесным животным. Я предлагаю так. Мы можем выехать все вместе утром на конях за Вавилонские ворота[234]. Чей жеребец первым заржет, тот будет царем.

– Я согласен на жребий, – сказал Отана, – при одном условии. Если станет царем кто-нибудь, кроме меня, пусть он возьмет в жены мою Федиму.

– Постой, Отана, – проговорил Дарайавуш. – Ведь дочери есть у нас всех. И ты, если станешь царем, возьмешь в свой гарем наших дочерей. Мы будем все твоими зятьями.

– Это будет справедливо, – сказал Отана, вставая.

Вернувшись домой, Дарайавуш вызвал своего конюха Ойбара и спросил: как сделать, чтобы жеребец заржал, если его вывести завтра на заре?

– Проще простого! – ответил конюх. – Я приведу к твоему коню одну из кобылиц и оставлю ее в конюшне до полуночи, а до рассвета где-нибудь ее спрячу на том пути, где ты будешь скакать. Твой жеребец заржет.

– Так и сделай, – распорядился Дарайавуш. – Кобылицу же спрячь в одном парасанге[235] от Вавилонских ворот.

На заре все семеро выехали за Вавилонские ворота. Приблизившись к тому месту, где была спрятана кобылица, конь Дария зафыркал, заржал и рванул вперед. Дарайавуш с трудом его остановил.

И признали шестеро выбор коня, представив Дарайавуша высокому собранию, которое этот выбор утвердило. И одел Дарайавуш, муж нецарского рода, пурпурное одеяние, и воссел на золотой трон Кира. Шестеро же находились по обе стороны от него, могли видеть его в лицо и предлагать ему советы. Взял Дарайавуш, сын Виштаспы, себе в жены Федиму, дочь Отаны, дочерей двух дочерей Кира, Атоссу и Аристону, первая из которых была до того женою Камбиса, а вторая еще не входила на ложе мужа. И текла в жилах его сыновей, внуков и правнуков царская кровь Ахеменидов.

– Танцовщиц бы сюда!

Впоследствии нельзя было установить, кто из гостей произнес эти роковые слова. Но именно они лишили хозяина дома покоя.

Архин приподнял свои опухшие веки и с досады хлопнул себя по колену. «Конечно, танцовщиц! Как он об этом не подумал раньше!» «Пир без танцовщиц все равно что яйцо без соли» – так говаривал афинянин Андрокл. У него часто гостил Архин. Когда это было? Лет двадцать пять назад. Тогда Архин не был полемархом[236]. Тайком от отца он посещал Афины – город, полный всяческих соблазнов. Он жил у Андрокла. Этого богача давно уже нет в живых. Его приговорила к смерти афинская чернь за то, что он был врагом демократии и другом спартанцев.

Архин до глубины души ненавидел афинскую чернь. И с тех пор как она восстановила свою демократию, хуже которой нет на свете, он не бывал в Афинах. И что находят хорошего в этом городе? Там нельзя прибить на улице дерзкого раба. Вдруг это окажется свободный? Попробуй их отличить, если они в одних и тех же лохмотьях. Знатные люди там не имеют власти, и всем распоряжаются бессовестные демагоги[237]. Но танцовщицы! Нигде нет лучших. Архин послал бы за ними сейчас же, если б не непогода. Сейчас перевалы Киферона[238] занесены снегом и через них не пройдет ни один проводник, хоть посули ему мешок с золотом.

– У Стрепсиада жена дивно пляшет… – мечтательно сказал один из гостей.

– Она афинянка и прекрасна, как сама Афродита, – подхватил другой.

Архин тупо уставился на говоривших. Он припомнил, что Стрепсиад жил в Афинах и привез оттуда жену. А может быть, она и впрямь была танцовщицей?

– Эй, рабы! – прохрипел Архин. – Привести ее сюда! Лишь пьяному могла прийти в голову эта дикая мысль.

Гостям надо было бы одернуть хозяина дома или подставить ему таз с холодной водой, чтобы он умылся. Вместо этого они заорали:

– Сюда ее! Сюда! Пусть спляшет! – Вот уже два года, как Архин с помощью спартанцев одержал победу над демократами и, изгнав многих из них за пределы Беотии, тиранически управлял Фивами. Каждое его слово было законом. Поэтому гости не сомневались, что и это приказание Архина будет выполнено.

И вдруг открылась дверь. В пиршественный зал вошел воин, охранявший вход в дом. Он что-то шепнул на ухо хозяину.

– Раб! Какой раб! – воскликнул Архин, непонимающе тараща глаза.

– Он только что прибыл из Афин и хочет видеть тебя по срочному делу.

Архин всплеснул руками и обратился к гостям, словно ища у них сочувствия.

– Даже ночью не оставляют тебя в покое. И у всех срочные дела! Спишь ли ты или пируешь – им все равно. Вставай! Решай! И за это тебя называют тираном!.. Гони его в шею, этого раба! – закончил полемарх энергично. – Сегодня у меня праздник. Я никого не принимаю, кроме близких друзей. И танцовщиц. Понял?

– А может быть, пригласить и ее мужа? – нерешительно предложил кто-то из гостей, когда воин удалился.

– Зачем мужа? – сказал Архин, пошатнувшись.

– Чтобы ей не было скучно!

Полемарх помотал головой:

– Не надо мужа. Он не умеет плясать. Пригласим других женщин. У Харона тоже молодая жена, а сам он бежал в Афины, собака.

– И Неокл тоже скрылся, а жена его осталась здесь, – вспомнил один из олигархов[239].

Снова открылась дверь, и вошел воин.

– Раб из Афин написал тебе тут несколько слов, – сказал он, протягивая обрывок папируса.

– Разве тебе не ясно, что сегодня я делами не занимаюсь? – сказал Архин. – Положи на мой стол. До завтра.

Пожав плечами, воин выполнил приказание полемарха.

– А теперь, – сказал Архин, икая, – приведи сюда жен Стрепсиада, Ференика и Андроклида. И побыстрее!.. Что же ты стоишь, как истукан? Опять не понял? Пусть сюда придут жены! Я хочу, чтобы они сплясали перед этим столом.

– Да! Да! Сплясали! – подхватили гости.

Их было семеро в высоко подпоясанных плащах с капюшонами, с сетями и дротиками в руках. В полдень они вышли из Афин, на закате прошли через Фрию[240], направляясь к Киферону. Все принимали их за охотников. На поросших дубняком склонах Киферона водились кабаны. И еще в древних преданиях рассказывалось о киферонских оленях.

Первым шагал мужественный Пелопид. Погруженный в раздумье, он низко склонил свою большую голову с коротко остриженными волосами. За ним шел Мелон, уже немолодой, с крупным носом на загорелом лице. Потом светловолосые и ясноглазые близнецы Мназипп и Десмот. За ними широкоплечий красавец Ференик, юный Дамоклид, тощий, как жердь, Андроклид. Семеро и все равно что один. Все они были фиванцами, делившими в Афинах хлеб изгнания.

Остались позади последние домики деревушки, проводившей спутников лаем собак. Дорога, повторявшая извивы горной реки, превратилась в узкую тропу. На ней не разойтись и двум мулам. С Киферона свирепо задул борей. Недаром еще с утра небо было затянуто свинцовыми тучами. В такую погоду охотники прячутся в какой-нибудь из пещер. Эти же люди шли и шли. Скрипел песок под подошвами. Ветер надувал плащи и хлопал ими, как парусами. Внезапно Пелопид остановился и сбросил с плеча сеть. Его примеру последовали другие.

– Ну и погодка! – сказал Андроклид, с тревогой взглянув на громаду горы, сливавшуюся с чернотою неба.

– Ее ниспослали сами боги для нашего дела, – молвил Мелон.

– Это первое испытание, – сказал Пелопид. – Если ночь принесет удачу, будут и другие походы. Нам придется идти много дней и ночей без отдыха, пока женщины Спарты не увидят дыма наших костров.

– Ого! Вот о чем ты мечтаешь, – сказал Ференик. – Нам достаточно и того, что мы изгоним спартанцев из Кадмеи[241].

– Нет, этого мало, – твердо произнес Пелопид. – Пока мы не разрушим змеиного гнезда, Эллада не будет знать мира и счастья.

И они снова двинулись в путь навстречу ледяному ветру и мраку.

Если бы кто мог взглянуть в лицо Пелопида, он прочел бы на нем тревогу и озабоченность. Может быть, Пелопид опасается, что он не отыщет во мраке дороги через перевал. Или его пугают будущие схватки со спартанцами, считавшимися непобедимыми воинами. Нет! Пелопид вспомнил о восьмом. Восьмым был Клитий, сын Феокла. К литий, как и эти семеро, был изгнанником и вместе со всеми дал клятву освободить Фивы от олигархов – этих жалких прихвостней спартанцев. Он был посвящен в планы заговорщиков и знал о часе выступления, но не явился в назначенное место. Мелон, которому Пелопид поручил отыскать Клития, не застал его дома. Не оказалось и раба Клития – Сира. Может быть, Клитий стал жертвой наемного убийцы? Но куда исчез раб? А не убил ли он своего господина и скрылся, как это делают афинские рабы? Пелопид терялся в догадках, но он не мог и предположить, что Клитий струсил. Трус не покинул бы Фив и не ушел в изгнание. Он покорился бы олигархам.

Ветер, зажатый в скалах, набрал силу горной реки. Он мог столкнуть в пропасть и быка. Семеро шли, время от времени припадая к скалам, пережидая, когда стихнет порыв ветра. Тьма, окружавшая их, двигалась и бурлила. Может быть, это вырвались злые духи из киферонских пещер или Артемида[242], разгневанная тем, что смертные вошли в ее царство, мечет в них свои свистящие стрелы? Где-то здесь ее увидел Актеон, и богиня превратила охотника в оленя. Несчастного разорвали собственные собаки.

– Друзья! – вдруг послышался голос Дамоклида. – Вы слышите, там кто-то стонет?..

Все остановились и прислушались.

– Идемте, – сказал Мелон. – Это гудит ветер в меловых скалах. Идемте, нам надо прийти до рассвета.

– Нет, я слышу, кто-то стонет! – крикнул Пелопид. – Это человек. Он где-то близко. Здесь, внизу. Дайте мне конец веревки, я спущусь.

– Не делай этого, Пелопид, – молвил Андроклид. – Ты погибнешь. А мы без тебя не найдем дорогу в Фивы.

– Дайте веревку, быстро! Там человек. Он нуждается в помощи, – взволнованно проговорил Пелопид.

И ему дали конец веревки. За другой ее конец взялись Мназипп и Десмот. Край веревки терся об острые камни. Но не прошло и двух мгновений, как она ослабла. Видимо, Пелопид спустился на ровную площадку.

– Я его нашел, – послышалось снизу. – Он упал с тропы.

В это время на мгновение в разрыве туч показалась луна. Пелопид внизу вскрикнул, как обожженный.

– Что с тобой, Пелопид? Отвечай! – забеспокоились друзья.

Пелопид молчал.

– Где ты, Пелопид? Отзовись!

– Я привяжу его. Тяните веревку. Только осторожно, – послышался наконец голос Пелопида… – Хватайте, когда я крикну «раз!»… Раз!

Мназипп, Десмот и пришедший им на помощь Ференик стали вытягивать пострадавшего.

– Поосторожнее! Тут острые камни! – кричал снизу Пелопид.

Видимо, он сам поднимался рядом с человеком, привязанным к веревке, и поддерживал его тело.

– Погодите! – крикнул Пелопид. – Сейчас я поднимусь сам, потом вытащим его.

Пелопид подтянул свое тело и перевалил его на тропу. Он тяжело дышал.

– Тяните! – сказал он, хватаясь за веревку, чтобы помочь друзьям.

Голова человека показалась на краю обрыва. Глаза у него были закрыты. Губы сведены в мучительной гримасе.

– Клитий! – в один голос вскрикнули Мназипп и Десмот.

Да, это был Клитий. Но как он здесь оказался? Почему он не явился в назначенное место? Почему он решил идти в Фивы один, не дожидаясь друзей?

– У меня больна мать, – быстро проговорил Клитий, словно боясь этих вопросов. – Вчера мне снился дурной сон. Я видел ее на коне. А конь – к смерти.

– Почему ты нас не предупредил? – сурово спросил Пелопид. – Из-за тебя мы задержались.

– Как – не предупредил! – воскликнул Клитий, открывая глаза. – Я послал к вам своего раба Сира.

– Ты посвятил раба в наши планы? – с угрозой сказал Мелон.

– Твой раб к нам не приходил, – молвил Пелопид.

– Это был верный раб, – сказал Клитий. – Он вырос в доме моего отца. Правда, в последние месяцы я его плохо кормил. У меня не было денег.

– Ты хочешь сказать, что он сбежал? – недоверчиво произнес Ференик.

– Куда он убежит в это время года! – сказал Мелон.

– Друзья! – решительно произнес Пелопид. – У нас нет времени спорить, куда делся раб Клития. Нас ждут в Фивах. И мы не можем оставить здесь Клития одного.

– Не можем! – подтвердил Мелон. – Холод усиливается. Клитий замерзнет.

– Да! Да! – послышались голоса. – Мы не бросим его в беде.

– Обхвати мою шею, Клитий! – сказал Пелопид. – Я понесу тебя на спине.

– А когда ты устанешь, Клития понесу я, – подхватил Мелон.

– И мы тоже! – сказали в один голос Мназипп и Десмот.

И они двинулись в путь. Несмотря на холод, струйки пота стекали по лицу, груди и спине Пелопида. Руки Клития сдавливали горло. Трудно было дышать. С каким наслаждением Пелопид сбросил бы со спины этот груз и распрямил бы окаменевшие плечи! Но он знал, что Клитий должен быть спасен. Пусть он нарушил клятву и не явился, но ведь он сделал это из любви к матери. Пелопид готов был его понять. Он потерял свою мать, когда ему не было двенадцати лет. Но и теперь при воспоминании о ней сердце сжимала боль и он едва сдерживал крик, вырывающийся откуда-то изнутри.

Потом Клития понес Мелон. Клитий начал стонать. Может быть, ему было нестерпимо больно, а может быть, он страдал оттого, что являлся для друзей обузой.

– Потерпи, Клитий… – шептал Мелон. – К рассвету мы будем в Фивах, и асклепиад[243] займется тобою. У тебя, кажется, сломана нога. Это не страшно.

Но Клитий не умолкал. Его вопли сливались с завыванием ветра. Ветер все усиливался. Стал падать мокрый снег. Он бил людям в лицо. Ослеплял их. «Только не остановиться! Только не остановиться! – думал Мелон. – Если остановишься, не хватит сил идти дальше».

На занесенном снегом перевале живой груз принял Мназипп. Начался спуск. И стало еще холоднее. Киферон зимой задерживал теплые южные ветры. Согревала лишь мысль, что они на земле родной Беотии. Еще несколько часов ходьбы, и они будут в городе Кадма. Там их ждут вооруженные друзья. Эта ночь решит судьбу их отчизны, а может быть, и всей Эллады.

Мназиппа сменил Десмот. Затем Клития понесли Ференик, Дамоклид и Андроклид. Вновь наступил черед Пелопида.

– Обхвати меня крепче, Клитий, – сказал Пелопид. – Скоро конец твоим мучениям.

– Опусти меня на землю, Пелопид, – глухо молвил Клитий.

– Потерпи, друг. Осталось еще немного.

– Нет, я хочу объясниться. Опусти меня.

Пелопид остановился и бережно опустил Клития на землю. Остановились и другие.

– Я обманул вас, – сказал Клитий. – Мне не снился конь. Мне снилось золото, которое обещал Архин. Два года я провел в нужде. Я больше не мог ждать. Мы вышли с Сиром на рассвете. Но боги были против меня. Я оступился и упал с тропы. Негодный раб мог меня спасти, но он рассудил, что, если явится один, полемарх даст ему свободу. Раб оставил меня и отправился в Фивы. Не идите дальше. Вас ждет там засада. Сир опередил вас. Он был налегке.

Несколько мгновений друзья молчали, потрясенные тем, что они услышали.

Мелон вынул кинжал и занес его над предателем, но Пелопид отстранил его руку.

– Смерть для него слишком легкая кара, – сказал он. – Пусть его судьбу решит народ. Друзья! – молвил Пелопид. – Два года мы готовились к схватке с врагами. Два года мы ждали этого дня. Можем ли мы отступить, когда цель так близка?

– Ты прав, Пелопид, – сказал Мелон. – Надо идти. Но перед городом мы отправим двух человек в разведку. Я уже немолод, но пойду первым.

– И я с тобою! – крикнул Ференик.

И они снова двинулись в путь, неся по очереди Клития.

Приоткрылась дверь. Пьяные олигархи захлопали в ладоши.

– Танцовщицы идут! Танцовщицы идут!

– Смотрите, – сказал Архин, икая, – я не бросаю слов на ветер. Сказано – и сделано.

Прикрываясь большой еловой веткой, в пиршественный зал вошел Пелопид. За ним следовали Мелон, Мназипп, Десмот, Ференик, Демоклид и Андроклид. Они закрывали лица веерами, словно стыдливые женщины.

Подойдя к самому столу, Пелопид бросил ветвь и обнажил меч. Архин застыл с разинутым ртом.

– Умри, тиран! – сказал Пелопид, вонзая меч в грудь Архина.

Кровь хлынула на стол, залив остатки еды и смешавшись с вином. Гости бросились к двери, но она была закрыта. Олигархи заметались по залу, как крысы в поисках щели. Но всюду их настигали удары. Через несколько мгновений все олигархи были связаны. По одному их выводили наружу, где уже ждали разъяренные фиванцы, собравшиеся на зов заговорщиков.

Пелопид брезгливо переступил через труп Архина и подошел к столу, где валялся измятый клочок папируса.

– Раб Клития опередил нас, – сказал он, разворачивая папирус.

– Ведь он был налегке, – добавил Мелон.

– Но Архин пировал и не нашел времени, чтобы принять раба или хотя бы прочесть эту писульку.

– Воин, которого полемарх послал за моей женой, рассказал мне, как это произошло, – молвил Ференик. – Тиран не стал читать записку, а бросил ее на стол, сказав: «До завтра!»

– «До завтра»… – повторил Пелопид. – А завтра для них не наступило. Завтра – наше. Смотрите! Из-за моря встает Гелиос, освещая поля и горы нашей Беотии. Слышите, как шумит толпа? Она требует смерти для олигархов и предателя. Люди натерпелись за эти годы. Их можно понять. Теперь все позади. Распрямите плечи, друзья! Спартанцы еще в Кадмее, но недалек тот час, когда мы их выкурим и они покинут священную землю наших отцов. А потом и мы двинемся в Пелопоннес.

– И спартанские женщины увидят дым наших костров, – молвил Ференик.

– Клянусь богами, увидят, – закончил Пелопид, поднимая кулак над головою.

Мальчик обратил к учителю взволнованное лицо:

– Как ты прекрасно сказал, Сфер, о законах Ликурга[244], по которым жили наши предки! Но что мешает нам жить по ним теперь? Почему вместо доблести в Спарте царствует богатство? Где былое спартанское равенство?

Сфер положил на стол свои большие руки и долго молчал, шевеля корявыми в ссадинах пальцами. Его высокий лоб перерезала мучительная складка.

– Я слышал, – проговорил он, – это же спрашивал у своего учителя Агис, бывший царем до твоего отца Леонида.

– Но отец говорит, что Агис был мятежником и за это его убили.

– Его убили за то, что он хотел возродить законы Ликурга. И это ему не удалось, – глухо сказал учитель.

– Но ты считаешь, что по этим законам можно жить и теперь?

– Я знаю, – сказал Сфер, – что по таким же законам, правда, не называя их Ликурговыми, живут скифы. Это дикий, но справедливый народ. У них нет межей между участками. Они презирают золото и серебро. Нет у них стремления овладеть чужим и жажды богатства. Поэтому они непобедимы. Величайшие из завоевателей Кир, Дарий и Александр понесли поражение от скифов. Помнишь, я в прошлый раз тебе рассказывал о своей первой встрече со скифами в степях за Ольвией[245]…

Клеомен с интересом слушал учителя, не догадываясь, что скифы совсем не такие, какими их обрисовывал Сфер. Как хотелось ему побывать в тех местах, где родился и провел детство учитель, увидеть могучую реку Борисфен, вдохнуть запахи не тронутой плугом степи. Но законы Спарты запрещают даже рядовым гражданам надолго покидать родину. А он к тому же сын царя и в будущем царь.

– В Скифии горек мед, – продолжал Сфер, – но сладка и упоительна свобода. А в Спарте даже цари в рабстве у эфоров[246]. Я слышал, что они наложили штраф на царя за то, что он женился на спартанке маленького роста.

– Это произошло с моим прадедом, – вставил Клеомен. – Эфоры сказали, что его дети должны быть царями, а не царьками.

– Не ростом и не красотой славились в старину спартанские жены, а величием духа, – сказал Сфер. – У себя на родине я слышал о спартанках, провожавших на войну своих близких напутствием: «Со щитом или на щите!»[247] Где эти женщины? Теперешние спартанки хвастаются друг перед другом не подвигами своих мужей, а золотыми побрякушками и обилием прислуживающих им рабов. Конечно, и среди них есть достойные тех древних доблестных жен. Ты ведь знаешь, что мать и бабку Агиса приказали задушить эфоры за то, что они воспитали его в духе законов Ликурга. Юная жена Агиса такая же, как они…

– На днях я должен с ней обручиться, – сказал Клеомен. – Так приказали эфоры. Но Агиатида не хочет и слышать обо мне, потому что я сын Леонида, моего отца, которого она считает убийцей Агиса.

– Еще не было случая, чтобы мужчина, не только женщина, ослушался распоряжения эфоров. Обручение состоится. Но ты не добивайся любви Агиатиды. Дождись, пока она сама подойдет к тебе. Вот тебе мой совет.

Клеомен с благодарностью взглянул на учителя. В беседах с ним он черпал мужество. Сфер не был похож на тех странствующих мудрецов, которые сбывали свою мудрость тем, кто больше за нее платил. Учение Сфера не расходилось с его образом жизни. Единственного раба он отпустил на волю и сам заботился о себе. И двери его домика были всегда открыты для всех, кто нуждается в помощи и совете.

– Хайре[248], учитель, – сказал Клеомен, вставая. – Я последую твоему совету.

– Хайре, Клеомен. Да хранит тебя божество.

Проводив мальчика, Сфер подошел к стене, где стояла переносная бронзовая жаровня. Она заменяла в зимние месяцы очаг. В слое пепла мерцал крохотный синеватый огонек. «Законы Ликурга, воинская слава – все это в прошлом, – думал Сфер. – Спарта во мраке. Но где-то еще теплятся огоньки. Это души юных, не зараженных корыстью. Доброе слово как ветер. Оно раздувает пламя сердец».

Сколько произошло перемен за эти пять лет. Умер царь Леонид, и его сын Клеомен стал спартанским царем Клеоменом III.

Давно уже Спарта не знала такого энергичного воителя. Каждой весной выводил Клеомен войско в земли соседей, а осенью возвращался с добычей и славой. Македонский царь Антигон с тревогой следил за успехами Клеомена, возрождавшего древнюю доблесть Спарты.

Клеомен восстановил старинный обычай общественных обедов. Длинные столы стояли под открытым небом. Из грубых глиняных мисок шел пар. В мисках была черная похлебка из бобов, вызывавшая еще в древности удивление чужеземцев. Как и в былые времена, участники обедов вспоминали о бранных подвигах и пели военные песни.

Вместе с молодежью Клеомен участвовал в гимнастических и военных упражнениях. Он отказался от богатой одежды, которую обычно носили спартанские цари. На нем был неизменный плащ из грубой шерсти.

Клеомен еще более сблизился со Сфером. Часто они проводили время в прогулках по окрестностям Спарты. Однажды они вышли из города еще на рассвете. Из утреннего тумана вынырнули Тайгетские горы. Их пологие склоны покрыты виноградниками, а вершины – снегом. В заросших камышом берегах бежал Эврот. Теперь, как и в старину, юные спартанцы рвали камыш голыми руками и плели из него циновки. Этот обычай возродил Клеомен.

– Воспитание молодежи – это начало начал, – сказал Сфер. – Надо изгнать из Спарты сребролюбие. Возьмись за ростовщиков. Освободи илотов и разреши им вступить в войско…

Внезапно Сфер остановился и указал на могильную плиту:

– Вот она, могила Агиса. Эфоры запретили хоронить его на кладбище, как преступника. Эту плиту тайком поставила Агиатида.

– Я прикажу поставить здесь статую из вечного камня, – сказал Клеомен, склоняя голову. – Пусть все знают, что это могила величайшего из царей Спарты.

Монета Клеомена III. 226–222 гг. до н. э.

– Вечны не камни, а добрые дела, – сказал Сфер. – Агис объявил войну несправедливости. Но он был одинок. Народ сочувствовал царю, но не защитил его от эфоров. Зло можно победить только оружием. Свобода рождается в звоне мечей. Ее колыбель всегда забрызгана кровью. Ты – царь. Воины тебе преданы и готовы выполнить любой твой приказ. Чего же ты медлишь?

Спартанское войско стояло лагерем под Мантинеей[249]. Уже была совершена утренняя молитва богам, дарующим победу. Раздался призывный напев флейт, наполняющий сердца воинов бодростью. Войско двинулось не к стенам Мантинеи, а к синеющим на горизонте Тайгетским горам. Войско шло в Спарту.

На агоре Клеомен остановил воинов. Речь его была составлена в тех энергичных выражениях, которые предписывались обычаями.

– Город заражен скверной, – произнес Клеомен. – Спарта страдает от неги, роскоши и долгов. С этими болезнями можно было бы бороться, если бы не эфоры. Своими врагами эфоры считают всех, кто служит добродетели и стремится восстановить законы Ликурга. Смерть эфорам!

И тотчас же воины ринулись к дому, где заседали эфоры. Взломаны двери. В ужасе эфоры забились под столы. Их вытаскивали за ноги и убивали. Только одному из эфоров удалось бежать.

– От одного эфора немного зла! – сказал Клеомен, узнав, что его приказ выполнен не полностью. – А если нет эфоров, зачем им столы и кресла?

Под хохот воинов из дома эфоров летели сундуки, скамейки. А вот и знаменитые кресла, сидя в которых эфоры вершили суд. Все свалили в кучу. Кто-то поднес к ней факел. Вспыхнул костер.

Со всех сторон на агору стекалась толпа. Старики, женщины и дети смешались с воинами. Пламя выхватывало из мрака седые бороды, пухлые детские щеки, женские косы, блестящие шлемы.

Покончив с домом эфоров, воины по знаку Клеомена бросились к жилищам ростовщиков. В костер полетели ящики с долговыми расписками. Нельзя было узнать сдержанных в проявлении чувств спартанцев. Люди обнимались, поздравляя друг друга.

– Теперь мне не надо отдавать половину урожая! – кричал земледелец, не веря своему счастью.

– Моя мастерская свободна от долгов! – радовался ремесленник.

А пламя поднималось все выше и выше. Трещало сухое дерево. Летели искры. Люди, взявшись за руки, плясали вокруг костра.

И вдруг все смолкло. Толпа расступилась, пропуская женщину в белом пеплосе. Ее прекрасные волосы распущены, как во время молитвы.

– Агиатида, – зашептали в толпе. – Вдова Агиса и жена Клеомена. Ведь с тех пор, как эфоры выдали ее насильно замуж, она не выходила из дому.

Эта женщина пришла, чтобы поздравить Клеомена с победой. Так думали все. И только один Сфер, стоявший рядом с Клеоменом, услышал, что сказала Агиатида царю:

– Я пришла к тебе, чтобы сказать: Агис – это твое детство. Он был мальчиком. А ты муж. Ты мой первый и единственный. Смотри, как яростно горит этот костер. В нем сгорает все, что нас разделяло. Я никогда не видела более чистого пламени.

Где-то в Южной стране жила прекрасная Мэн Цзян. Ей от силы миновало три раза по пять лет. Лицо у нее напоминало персик, голос был прекрасен, как пение иволги.

В те времена правил Ши Хуан. Во всей Поднебесной не было земли, которой бы он не владел, города, который не платил бы ему дань. И даже пастухи, живущие в пустыне, склонились перед его величием и прислали подарки. Из всех правителей, которых называли Сыновьями Неба, Ши Хуан был самым могущественным. На Западе он приказал построить дворец Уфан, на Востоке – осушить бескрайние болота, на Севере – возвести стену длиною в 10 000 ли и высотою в десять жэней.

Жил тогда же благородный юноша по имени Ци Лян. Однажды за ним пришли стражники, чтобы увести на постройку стены. Ци Лян убежал и скрылся в саду, куда еще не входил ни один посторонний человек. Юноша спрятался за горкой из камня и видит, как по дорожке к пруду идет девушка, красивая, словно фея. На цветок у ее ног села пестрая бабочка, девушка хотела ее поймать. Она вытащила шелковый платок и бросила его, но платок упал в пруд, а бабочка улетела. Девушка пошла к пруду.

– Что я вижу! Что я вижу! – закричала она вдруг. Это она заметила отражение юноши в воде.

Не знал Ци Лян, как поступить: бежать – стражники схватят, оставаться с незнакомой девушкой – неловко. Наконец он решился: вышел вперед и поклонился красавице.

– Спаси меня! Умоляю, спаси!

– Как ты сюда попал? – спросила девушка.

– Меня зовут Ци Лян. Я прячусь от стражников, – отвечал юноша.

Великая Китайская стена. Фото начала XX в.

Девушке (ее звали Мэн Цзян) приглянулся незнакомец. Он статен и лицом пригож. В сердце у нее родилась любовь.

– Пойдем к отцу, – сказала она.

Отцу тоже понравился юноша. Расспросив его о родных и проверив знания, старый Мэн решил сделать юношу своим зятем и приказал в тот же день сыграть свадьбу.

Но не успел Ци Лян поблагодарить будущего тестя, как в дом ворвались стражники. Они увели юношу, и печаль охватила всю семью. Мэн Цзян уединилась в спальню и запела грустную песню: «Холодный ветер ворвался в мой дом, в лед превратилась чаша с вином, подушка с циновкой холодны, как снег. И в мире живу я словно во сне».

Шло время, старя людей и накладывая морщины на их лица. И даже сам могущественный император был бессилен против времени. Кожа на его лице сморщилась, как кожура печеного яблока, а щелки глаз сделались еще более узкими. Он почти не покидал своего главного дворца Уфан и все реже показывался в беседке, где жила У И, самая юная и прекрасная из его тысячи жен. Но по-прежнему Сын Неба правил, не советуясь ни с кем. Все склонялись перед ним ниц, обманывали и лгали, чтобы добиться его милости. А он становился все более надменным и жестоким. К прежним девяти казням он прибавил еще три новые, и города Поднебесной наполнялись воплями бросаемых в котлы, раздираемых колесницами, разрубаемых пополам. Казнили не только признанных преступниками, но и всех их родственников до четвертого колена трех ветвей родства.

По-прежнему придворными льстецами сочинялись стихи о добродетельнейшем из императоров, о благодетеле и отце подданных, сочинялись по укоренившейся привычке, потому что песни и стихи больше не радовали императора. Он их не требовал и больше не награждал тех, кто их писал.

«Все, что рождается между небом и землей, смертно», – сказал один древний мудрец. Но Ши Хуан считал себя единственным и неповторимым, надеясь, что для него судьба сделает исключение. Он запретил говорить о смерти. И бесчисленные чиновники следили за выполнением этого указа столь же ревностно, как за уплатой податей. Даже из документов древних царей, написанных на бронзовых досках или бамбуковых табличках, тщательно выскабливали или замазывали тушью иероглиф «смерть». О человеке, который умер, стали говорить: «Он отжил», «Он ушел к предкам». Все кладбища было приказано загородить высокой стеной из камня, а если в местности не имелось камня, разрешалось использовать для этой цели стволы деревьев и бамбук не ниже человеческого роста.

Император не удовлетворился тем, что запретил говорить о смерти. Он созвал ученых и магов, приказав им найти линчжи, дарующий бессмертие, ибо он знал песню: «Я линчжи рву в восточной стране, в краю бессмертных, у границ Пэнлая; ты снадобье прими, – сказали мне, – и будешь вечно жить, не умирая». Ученые обошли все леса, перерыли все горы Поднебесной и даже побывали в сопредельных странах, но лишь одному из них в указанный срок удалось отыскать какой-то необыкновенный гриб – красный, как императорская мантия, но с белыми точками. Как оказалось, гриб не даровал бессмертия. Ученый, которому приказали отведать гриб бессмертия, умер в страшных муках. Других ученых император на этот раз помиловал: правда, они не выполнили его воли, но они не сделали ничего, что бы могло укоротить его жизнь.

Кто-то рассказал императору о праведниках, живших двести и триста лет. Ши Хуан приказал найти праведников, чтобы узнать у них секрет долголетия. Вновь ученые разошлись по Поднебесной. После долгих поисков они привели во дворец какого-то древнего старца, будто бы не сделавшего ни одного злого дела и поэтому прослывшего праведником. Но когда старец открыл рот, все увидели, что у него нет языка. Язык был отрезан еще тридцать лет назад за то, что он порицал императора.

Ученые давно уже были на подозрении. Они кичились мудростью, должно быть, с тайной целью показать превосходство перед всеведущим монархом. Они восхваляли старину не иначе как затем, чтобы нанести ущерб новому. Они сеяли кривотолки, осмеливаясь обсуждать императорские указы. Теперь же они привели во дворец человека, который, даже зная секрет долголетия, не мог его передать.

Император призвал к себе сановника Ли Сы и попросил его помощи и совета. Император не был беден мудростью и мог расправиться с учеными сам. Но он знал, что в случае успеха на долю правителя приходится слава, а за ошибки несут ответственность чиновники.

Ли Сы, угадав волю императора, предложил: 1) Сжечь все книги, кроме тех, которые посвящены медицине, гаданиям и земледелию. 2) Публично казнить на городской площади тех, кто будет рассуждать о содержании крамольных книг. 3) Казнить со всем родом тех, кто, ссылаясь на древние времена, порицает настоящее. 4) Сослать на строительство Великой стены тех, кто в течение тридцати дней с момента опубликования указа не представит своих книг для сожжения.

Указ был одобрен императором и исполнен на тридцать четвертом году его правления. Сановник Ли Сы получил награду и стал Первым Советником.

Мудро рассудив, что уничтожение книг – это только лишь половина дела, завещанного ему Небом, император приказал Ли Сы собрать всех пишущих книги и живьем закопать их, поскольку от тех, кто в земле, нет никакого вреда. Указ был составлен Ли Сы и исполнен на тридцать пятом году правления императора.

В этом же году был разорван колесницами Ли Сы, так как его действия вызвали осуждение. И всех тех, кто его порицал, было так много, что их нельзя было сослать на постройку Великой стены, не нанеся ущерба государству.

Император стал совсем дряхл. Нос его запал, голос сделался хриплым, как у шакала. Уже поговаривали о его скорой смерти и мечтали о захвате его трона. Вот тогда и явился во дворец ученый по имени Лу Шен. Он остался в живых, потому что искал праведника за пределами Поднебесной, а возвратился в столицу, когда уже с другими учеными было покончено.

Допущенный пред царственные очи, почтительно целуя протянутую ему милостиво ногу, Лу Шен сказал:

– О божественный! Я твой верный слуга Лу Шен. Много лет я искал для тебя гриб долголетия и праведников. Я обошел чуть ли не всю землю и возвратился, преисполненный мудростью. На земле нет и не было иного праведника, кроме тебя. И никого нет мудрее тебя. Ведь ты первый открыл великую истину: лишить жизни другого легче, чем продлить себе жизнь. Так как ты оставил меня в живых, я открою тебе секрет бессмертия. Праведник не мокнет в воде, не горит в огне, парит в облаках и тумане. Он невидим и всеведущ, как божество. Пусть ни один чиновник не знает, в каком из дворцов ты живешь, ни один слуга не зайдет в покой, где ты спишь, и никто не видит, как ты ешь, – в этом секрет бессмертия.

Император редко верил людям, но поверил Лу Шену. Он и сам знал: чем меньше подданные видят владыку, тем большим величием он пользуется. Если же они не увидят его совсем, он добьется уважения, доступного лишь богам, и император скрылся с глаз своих подданных, издав указ о казни всякого, кто разгласит его местонахождение. Начались страшные годы правления невидимки. Ужас охватил чиновников. Говорили, что император инкогнито разъезжает по всей стране и никто не знает, когда придет гибель. Никогда еще в Поднебесной не выполнялись так императорские законы и указы. Воины не снимали доспехов и не ослабляли луков. Купцы везли провиант. Никогда еще сопредельные народы так не трепетали перед властью императора Поднебесной, который, даже невидимый, заставлял дрожать весь мир.

Все те годы, пока император пребывал невидимкой, полным ходом шли приготовления к его неизбежному переходу на тот свет. И ранее царей и правителей Поднебесной в их скорбном пути сопровождали бесчисленные жены и слуги. Цинь Ши Хуанди этого показалось мало. Он решил взять с собой целую армию и всех чиновников. Но, чтобы империя не осталась безоружной и неуправляемой, было принято решение изготовить десятки тысяч глиняных фигур пехотинцев, всадников и колесничих с конями и повозками в натуральную величину. Загробная армия, вооруженная мечами, копьями, луками, должна была на поверхности земли охранять вход в грандиозную гробницу, сооружавшуюся в толще горы. Гончары старательно лепили и обжигали в печах также и фигуры чиновников всех рангов в их характерных одеждах и с атрибутами их власти.

Император Цинь Шихуанди. С оригинала XVII в.

Этой кипучей деятельности немало способствовало то, что военные и чиновники, заботившиеся о создании своих двойников, знали, что они тем самым сохраняют себе жизнь. Тайной для многих оставалось лишь место загробной резиденции императора, его воинства и чиновников: пленники, участвовавшие в работах, бесследно исчезли.

Однажды во дворце появился удушливый запах. Он шел из императорской спальни. Когда вонь сделалась невыносимой, некто Цзинь У высказал предположение, что в спальне находится воз соленой рыбы. Болтуна доставили к главному палачу, чтобы выяснить источник слухов, позорящих императора, – он никогда не ел соленой рыбы. Но так как во время пыток Цзинь У оговорил половину придворных, утверждая, что и они чувствовали эту вонь, было решено открыть дверь. Там был труп владыки Поднебесной.

Идет Мэн Цзян по размытой дождями дороге и поет свою песню:

– Без тебя я как лютня без струны, как воздушный змей на оборванной нити, как колесо без спиц, как кувшин без дна.

Идет Мэн Цзян по дороге и поет свою песню:

– Как мне холодно! Как мне тяжко! Но супруг мой на севере, где ветер свирепей, чем зверь! Без теплой одежды как он теперь?

Ведет любовь Мэн Цзян через леса и горы. Отступают перед нею пропасти.

Не трогают ее звери. Птицы указывают ей путь.

Вот и стена. И нет ей конца и края. Под стеною как тени бродят люди с лопатами и кирками. Ветер валит их с ног. Свистит бич стражника.

– Моего мужа зовут Ци Лян. Я принесла ему теплую одежду, – сказала женщина стражнику.

Расхохотался стражник и показал на белые кости под стеной.

Упала Мэн Цзян на землю и зарыдала. В то же мгновение налетел ветер, черный туман окутал стену, и стена обрушилась от плача и слез. И остались от Великой стены одни жалкие обломки, а Мэн Цзян и ее любовь живут в песне. Поют эту песню уже 2000 лет.

В усадьбу нагрянули гости. Сад и дом заполнились беготней и звонкими голосами девятилетней Семпронии и пятилетнего Тиберия. Дети были здесь впервые. Корнелия водила их по усадьбе, рассказывая о деде, и Полибий, сопровождая дочь Сципиона, узнавал великого римлянина с новой и подчас неожиданной стороны.

Уложив детей, Корнелия встретилась с Полибием в комнате своего отца. Полибий смотрел на молодую женщину так, словно видел ее впервые.

Поймав слишком внимательный взгляд, Корнелия густо покраснела, и Полибий, не желая показаться дерзким, сразу же проговорил:

– Прости меня! Готовясь к написанию истории, я хочу представить себе живыми будущих ее героев, иначе мой труд превратится в собрание безжизненных чучел. А ты, говорят, очень похожа на своего отца.

– Ты хочешь увидеть отца! – начала Корнелия глухо. – Мне трудно об этом говорить, как и представить, что его нет. Но тебе я расскажу.

Она встала и, сделав несколько шагов, снова опустилась в кресло.

– Каждое утро, всегда облаченный в тогу, отец обходил виллу с внутренней стороны стены. Его ниспадавшие на затылок длинные волосы лишь слегка были тронуты сединой. И держался он прямо, не горбясь и лишь слегка опираясь на суковатую палку. И все на вилле привыкли к этому ритуалу. Еще с вечера дорожки были заметены, а осенью листья собраны в кучи. На вилле стояла полная тишина. Ничто не мешало отцу совершать свой неизменный обход владений. Ведь все по эту сторону стен было его Капитолием, его Форумом, его Римом. О том Риме, который он спас от полчищ Ганнибала, в доме не вспоминали. Такова была воля отца, не желавшего слышать о завистливом сенате и неблагодарном народе, оскорбившем его подозрениями[250]. Обойдя виллу до завтрака, отец уединялся в таблин и что-то писал. Никто из нас не знал о чем, ибо таблин был его преторием[251], куда нам не было доступа.

Корнелия замолкла и положила ладони на стол. Блеснул золотой перстень. Наклонившись, Полибий увидел гемму[252] с бюстом Сципиона.

– Благодарю тебя! – проговорил он взволнованно. – Теперь я могу приниматься за написание истории. Твой рассказ дал мне больше, чем письма твоего отца и даже его дневник. Я увидел Сципиона живым.

– Живым, – повторила Корнелия, пожимая плечами. – А ведь я еще не закончила. Я расскажу тебе один случай. Ты можешь вставить его в свою историю.

– Заранее тебе это обещаю! – воскликнул Полибий.

– Как-то утром, когда отец уже совершил свой обход и занимался в таблине, в тишину ворвался шум голосов. Я выглянула в окно и увидела приближающуюся к стенам толпу вооруженных людей. Мне, как и всем на вилле, стало ясно, что это разбойники. Об их нападениях говорили давно, и наши соседи вызвали из Рима претора с отрядом легионеров, который безуспешно пытался напасть на их след. Предпринять меры по защите мы не могли: появление на вилле людей из того Рима лишило бы отца спокойствия. Я бросилась во двор. Молодые рабы, вооружившись кольями, бежали к воротам, которые уже трещали от ударов, и, кажется, не ног, а бревна.

И тут появился отец. Он шел, слегка прихрамывая. С ним не было его неизменной палки. Мать поспешила за ним, но он отстранил ее решительным жестом.

– Открыть ворота! – распорядился отец.

Рабы застыли, не в силах понять, чего от них хотят. Должна тебе сказать, что отец никогда ни на кого не повышал голоса. Он был со всеми ровен и приветлив. Но тогда он закричал:

– Открывайте же, трусы!

Заскрипели засовы, и обитые медью ворота, блеснув на солнце, распахнулись. Отец вышел навстречу притихшим разбойникам и властно произнес:

– Я – Сципион. Что вам надо?

Молчание длилось несколько мгновений. Но мне оно показалось вечностью. Сначала я увидела, как бревно выпало из рук. И один из тех, кто его держал, наверное главарь, криком: «Видеть тебя!» – бросился в ноги отцу.

Остальные последовали его примеру. Какое это было зрелище! Обросшие волосами, свирепые, вооруженные до зубов головорезы лежали на земле, вытянув головы, чтобы лицезреть Сципиона. Отец стоял неподвижно, величественно, словно от имени Рима принимал капитуляцию захваченного города и оказывал милость побежденным.

Проговорив: «Посмотрели и хватит!», отец резко повернулся и двинулся по дорожке к дому. Никто из нас не видел, как закрылись ворота. Мы только услышали лязг засовов, заглушаемый восторженным ревом из-за стены. Проходя мимо меня, отец грустно произнес: «Вот мой последний триумф, дочка».

Катона провожал сенат в полном составе. Покойник в пурпурной тоге цензора уже не внушал страха. Лицо пергаментного цвета с выступившими желваками скул приобрело выражение умиротворенности.

Впереди, извлекая из труб, рожков, кларнетов жалобные звуки, шли музыканты. За ними следовали мимы в масках сатиров. Они, как им полагалось, кривлялись и приплясывали. Архимим в рыжем парике на голове изображал самого Катона. При виде какого-то раба, наблюдавшего за похоронами, он устремил на него пронзительный взгляд. «Почему разинул рот, вороний корм? На мельницу! Раб должен работать или спать!» На вопрос «Катон, сколько тебе лет?» архимим под рев толпы произнес: «Карфаген должен быть разрушен!»

Процессия достигла ростр. Гроб сняли и прислонили к ним таким образом, что покойник оказался в полувертикальном положении, со склоненной головой, словно бы Катон приготовился слушать похвальную речь.

Мимы и музыканты отошли в сторону, и вокруг гроба на своих переносных креслицах расположились сенаторы. Вперед вышел Элий Пет. Ему было предоставлено слово не потому, что он дружил с покойником. Это был, пожалуй, единственный сенатор, с которым Катон не был в ссоре.

– Здесь, о квириты, – начал оратор, – вы не видите изображений предков покойного[253]. Но знайте, это были достойные люди. О прадеде Катона известно, что он потерял пять коней в сражениях и государство возвратило ему их стоимость. Сам Катон вступил на службу семнадцати лет, когда Ганнибал, сопровождаемый удачей, опустошал Италию. Уже тогда Катон отличался силою удара, стойкостью и гордым выражением лица. Своим свирепым криком он вселял в неприятеля такой ужас, что тот бежал без оглядки.

Среди сенаторов прошло движение.

– Катон, – продолжал оратор, – начал свою службу при Фабии Максиме и сблизился с этим знаменитым человеком, взяв его жизненные правила себе за образец. Потом он стал квестором при Сципионе Африканском, а вернувшись в Рим, вошел в сенат. Затем он исполнял должности претора, консула и цензора. Воюя в Испании, он разрушил там больше вражеских городов, чем провел дней, а был он там год. Нужно ли вспоминать о цензуре, обессмертившей его имя! Какое рвение проявил он в борьбе с роскошью и в защите государственных интересов! За свою долгую жизнь Катон произнес более трехсот речей, полных остроумия и блеска. Вы знаете, что каждую из речей он начинал обращением к богам, и потому мы запомним его как человека богобоязненного, верного отеческой религии и враждебного всяким новшествам. Преданный супруг, справедливый господин – таким он был дома, для близких и слуг. А что мне сказать об ученых трудах усопшего по истории, агрономии, военному делу?! У нас в Риме нечего узнать, нечему научиться, чего бы он не знал и не записал в своих сочинениях.

После окончания речи сенаторы помоложе взвалили гроб на плечи, и похоронная процессия двинулась к городским воротам.

За воротами, поодаль от дороги, с обеих сторон украшенной погребальными сооружениями, был уже подготовлен костер из сложенных накрест еловых ветвей. На него положили тело. Сын Катона от второго брака, отвернув голову, поднес к ветвям факел. Костер задымил, и вскоре пламя скрыло то, что осталось от Катона.

И вот уже сенаторы расходятся по домам, предоставив родственникам честь собирать в пепле полуобгоревшие кости для погребальной урны.

Два старика, Сульпиций Гал и Элий Пет, возвращались вместе.

– Мой друг, – сказал Сульпиций, – ты честно выполнил свой долг, сказав о покойнике, как положено обычаем, одно хорошее. Но, слушая твою речь, я не узнавал Катона и мысленно произносил другую речь. Я сказал себе: «Да, с Катоном ушла целая эпоха. Это был последний из римлян, сражавшихся с Ганнибалом. С его именем связаны события полувека. Но в войне с Ганнибалом он прославился не столько криком, о котором ты так красочно говорил, сколько враждой с великим Сципионом. С патрицианской щедростью Сципион осыпал своих смелых воинов подарками, чем вызвал ярость скаредного Катона. Катон осмелился публично порицать своего начальника за то, что он нарушает старинную простоту и умеренность. Сципион ответил на это: «Напрягая все силы для завершения войны, я не нуждаюсь в бережливом квесторе и буду отчитываться отечеству не в деньгах, а в делах». После этого Катон засыпал сенат жалобами, обвиняя Сципиона в таких страшных грехах, как появление в греческой одежде и обуви, в занятиях гимнастическими упражнениями, в чтении греческих книг. Сенат едва не отнял у Сципиона командование войском. Победив Ганнибала, Сципион одолел и Катона. Но тот не сдавался и, упрочив свое влияние в сенате и народном собрании, в конце концов добился того, что Сципион покинул Рим. Ты вспомнил о цензуре Катона. Она действительно останется в памяти своей бессмысленной строгостью и злоупотреблением властью. Одного сенатора он исключил за безобидную шутку…»

– Да, да, – перебил Элий. – Он обратился к нему с вопросом: «Скажи, Авл, по совести и по душе, есть ли у тебя жена?» – «По совести говоря, есть, но она мне не по душе», – ответил вопрошаемый.

– А как грубо и оскорбительно проводил он ревизию всадников! – продолжал Сульпиций. – Как он насмехался над одним толстяком, сказав, что не может быть полезен государству тот, у кого все от ног до головы – сплошное пузо. Вообще это был человек грубый и невежественный, хотя и не лишенный способностей. Дома он был отвратительным тираном для жены и сыновей и палачом для своих рабов. Вот и все, что сказал бы я о Катоне, будь принято говорить о мертвых правду.

– Ты забыл коня Катона, – проговорил Элий.

– Какого коня? – удивился Сульпиций.

– Того, которого он оставил в Испании перед посадкой на корабль. Животное служило ему верой и правдой, а он его бросил. Свое предательство Катон объяснил тем, что экономит государственные деньги на перевозках. Словно бы, радея об экономии, он не мог заплатить из своих средств. А какой отвратительный совет он дает сельскому хозяину о состарившемся рабе: «Продай его вместе с прочим хламом». А ведь человеческий закон справедливости предписывает доставлять пропитание не только слугам, из которых выжаты соки, но и обессилевшим от работы коням.

– Верно, мой друг, – вставил Сульпиций. – В отношении к животному сказывается человеческая натура. Но не будем больше о Катоне, да будут к нему милостивы подземные боги, если он к ним допущен.

Элий удивленно вскинул голову.

– Я имею в виду эпиграмму, которую слышал еще вчера, – пояснил Сульпиций. – «Доступ в Аид преградила Катону сама Персефона. Был он отчаянно злым, синеглазым и рыжим»[254]. Да, но мы вновь вернулись к рыжему. Оставим его.

У стола, заставленного кушаньями и винами, возлежали шестеро. Пирующие сняли тоги, оставшись в туниках. Почетное место занимал Аппий Клавдий. Рядом с ним возлежал человек лет сорока, с резкими, неприятными чертами лица. Это был Сципион Назика, сын скончавшегося в прошлом году знаменитого противника Катона. Соорудив в память отца алтарь египетскому богу подземного царства Серапису, Назика получил еще одно имя – Серапион.

Ложе напротив занимал народный трибун Публий Муций Сцевола, человек лет тридцати пяти, но уже с сединой в бороде, которую он носил, подражая своим знаменитым предкам. Несмотря на свою молодость, Сцевола считался лучшим в Риме знатоком римского права, и в сомнительных случаях к нему обращались за советом.

Оживленно беседовали Тиберий и претор Фульвий Флакк, ровесник Сцеволы, бритый, с насмешливыми глазами, небольшой лысиной надо лбом и курчавыми волосами по бокам головы и на затылке. Флакк привлекал к себе остроумием, тонким знанием людей и жизнерадостностью. Казалось, ничто не могло вывести его из душевного равновесия.

Положив голову на валик ложа, рядом с Флакком полудремал Гай Лелий, которого Тиберий знал лучше своих коллег. Под его началом он воевал в Карфагене и часто встречал его в доме своего родственника Сципиона.

Авгуры были одной из самых древних и влиятельных жреческих коллегий. В отличие от гаруспиков, гадавших по внутренностям животных, авгуры определяли волю богов по полету, крику и поведению птиц. Учение гаруспиков было создано этрусками, и сама коллегия имела этрусское происхождение. Коллегия авгуров считалась исконно римской, и пребывание в ней расценивалось как выполнение патриотического долга.

– Нет, не зря в прошлые нундины три ворона летели с юга, – сказал Аппий Клавдий. – Направление полета и число птиц указывало, что надо ждать из Сицилии недобрых вестей.

– Ты хочешь сказать, что птицы предвещали разгром трех манипул? – иронически спросил Серапион.

– Разумеется! – отозвался Клавдий.

– А мне кажется, результат был бы тем же. Бежать от кучки скотов! Ему бы не тогу носить, а паллу[255]!

– Но ведь, говорят, рабов было больше тысячи! – вставил Флакк.

– Тебе ли это говорить! – недовольно проворчал Серапион. – Во времена наших отцов при одном лишь появлении римских легионеров враги обращались в бегство. Нынешние воины – сущие цыплята! Куда девалась былая римская доблесть?

– Какой доблести можно ожидать от воинов, если у них нет ни хлеба, ни крова, – вмешался Тиберий. – Несколько дней назад я встретил в Риме старого воина, которого помню еще с Карфагена. Ему нечем кормить детей. Наводнение разрушило его дом. С земли же согнал богатый сосед. И таких сейчас тысячи!

Лелий открыл глаза и мечтательно произнес:

– В этом году я хочу предложить народу законопроект о переделе общественного поля. Когда плебеи получат землю, никому не придется сокрушаться об утраченной доблести.

– Твое лекарство, – сердито буркнул Серапион, – пострашнее самой болезни! Добрые граждане не допустят этого закона.

– Разве можно назвать добрыми гражданами тех, кто расхватал общественную землю и равнодушно взирает на бедствия своих сограждан? – иронически спросил Тиберий.

– Это правильно! – согласился Клавдий. – Восстание сицилийских рабов показало, какие бедствия принесла замена свободных земледельцев рабами.

– Давно ли ты, Аппий Клавдий, стал поддерживать такие пагубные идеи? – спросил Серапион. – Не ты ли сам выступал против передела земель, пока надеялся получить согласие на триумф!

– Друзья, оставим спор, – сказал Сцевола. – На столе уже сладкое, и время позднее. Выпьем за Флакка! За его успех на Сицилии! За победу над мятежными рабами.

Монета Веспасиана с изображением священных предметов ритуала авгуров. 71–73 гг. н. э.

Назика опрокинул свой фиал. Аппий Клавдий протянул фиал Тиберию, принял в обмен его фиал и выпил вино маленькими глотками. Потом шепнул:

– Задержись! Пойдем домой вместе.

Тиберий обернулся тогой и вышел наружу, где стоял раб Аппия Клавдия с факелом. Отослав раба вперед, Клавдий взял Тиберия за руку.

– Буду говорить с тобой без обиняков, по-стариковски. Ты знаешь, что у меня есть дочь. О ней еще никто дурно не отзывался. Она послушна и трудолюбива. Древнее моего рода нет. И поэтому со мной готов породниться каждый. Но мне нравишься ты. Понял? Подумай и дай ответ. А пока прощай. Мне здесь сворачивать.

– Тебе не придется ждать моего ответа. Я согласен! – сказал Тиберий дрогнувшим голосом.

– Ну что ж! Тогда решено. А приданым я тебя не обижу.

Попрощавшись, Аппий Клавдий свернул на боковую улицу и зашагал что было сил. Он торопился поделиться радостной новостью с супругой.

Антистия ожидала Клавдия на пороге дома. Она уже подбирала слова, какими отчитает мужа за позднее возвращение.

Но старик ее опередил:

– Антистия! Я просватал нашу Терцию!

Старуха несколько мгновений не находила слов. Потом из ее уст извергся фонтан брани:

– Ах ты, бездельник! Еле держишься на ногах и ищешь зятя! Под каким забором ты его отыскал в такое время дня? Только подумайте? Нашей девочке всего четырнадцать, а он гонит ее из дому? Подойди-ка ближе! Я тебе покажу…

– Молчи, сорока! – перебил Клавдий. – Молчи. Жених – Тиберий Гракх.

– Так бы ты сразу и сказал. Иди, старый дурень, поцелуемся!

Это было очередное распределение имущества проскрибированных, или «вороний пир», как его едко называли римляне, умевшие шутить и в минуты самых страшных бедствий. После дней, заполненных казнями и убийствами, Сулла приглашал к себе всех, кого он считал нужным вознаградить.

Приглашенные молча сидели за столом, ожидая диктатора. Подвешенные к потолку светильники освещали лбы в испарине, подергивающиеся кончики губ, не находящие себе места руки. Эти люди не боялись встречи с Суллой, взгляд которого пронизывает насквозь. Их пугало его долгое отсутствие. Вдруг появится вольноотпущенник Суллы Хризогон и объявит, что Сулла не может выйти к столу или – еще хуже – Сулла умер.

Страхи оказались напрасными. Неслышно отдернулся занавес, и из своих покоев вышел Сулла в сопровождении Хризогона. Лицо диктатора покрывали красные бугры, едва оставлявшие место для клочков неестественно белой кожи. Спущенные на лоб светлые волосы слегка курчавились. Видимо, он только что вышел из ванны, приносившей ему облегчение: ведь нарывами было покрыто все его тело и кишевшие в гнойниках червяки вызывали нестерпимый зуд.

Гости встали, обратив к диктатору лица, светящиеся преданностью и сочувствием. Сулла скользнул по ним взглядом и, успокоенно опустившись в кресло, дал знак, что можно сесть.

– Итак… – начал Сулла после паузы, потребовавшейся, чтобы взять из рук Хризогона свиток папируса.

В это время приоткрылась дверь и чей-то голос произнес:

– Публий Лициний Красс.

– Пусти! – распорядился Сулла.

Гости повернули головы. В зал вступил человек лет тридцати, среднего роста, плотного телосложения. Лицо Красса можно было бы счесть привлекательным, если бы не тяжелая челюсть, придававшая ему сходство с быком.

На лицах гостей можно было прочитать неудовольствие: «Чем отличился этот Красс? Что в нем привлекло Суллу? Румянец на щеках? Безукоризненные манеры? Но ведь Красс, захватив несколько городов, присвоил имущество жителей, а их самих сделал своими рабами. Он не поделился с диктатором. Другому бы за это снесли голову, а Красса лишь пожурили. Вот и сейчас, зная о симпатии Суллы, Красс позволил себе опоздать».

Сулла улыбнулся Крассу приветливо и загадочно.

– Ты опаздываешь, мой Публий! Тебе придется устроиться в Регии. – Шутка вызвала хохот. Все поняли, что диктатор назвал Регием противоположный край стола, так как город Регий был на краю Италии, граничившей с Сицилией. Вся Италия казалась Сулле пиршественным столом, за который он усадил своих приспешников, чтобы раздать им лакомые куски.

Красс занял место между тощим, как жердь, Фуфидием и отрастившим брюшко Муреной.

– Итак, – произнес диктатор буднично, – что у нас на сегодняшний день?

В руках Суллы зашелестел свиток.

– Номентанское поместье Лукреция Офеллы.

Сулла отложил свиток и обвел гостей тяжелым и проницательным взглядом. Фуфидий вытянул длинную шею. Катилина откинулся назад, и на горле его выпятился трепетавший кадык. Номентанское поместье! Десять тысяч югеров земли. Пашни! Виноградники! Усадьба с греческими статуями, индийскими коврами, столовым серебром, мебелью из черного дерева! А какие рабы!

Сулла вывешивает список проскрипций. Рисунок Сильвестра Мириса. Около 1799 г.

На губах Красса блуждала улыбка. Самый алчный из всех, он обладал завидным свойством не обнаруживать внешне главной из своих страстей.

– Я думаю, – молвил Сулла, растягивая слова, как это делает стрелок с тетивою лука, – отдать землю и дом Марку Туллию Декуле, выполняющему сейчас мое поручение в Этрурии.

Вырвался вздох. В нем звучали боль и разочарование. Лакомый кусок уплыл!

– Что касается рабов Лукреция, – продолжал Сулла, – то я отпускаю их на волю. Они станут Корнелиями.

Это объявление было встречено равнодушно. Не все ли равно, достанутся ли рабы Лукреция Декуле или пополнят свору вольноотпущенников Суллы, из которой и этот красавчик Хризогон, – сейчас он что-то нашептывает патрону на ухо.

– Дом Овиния, – проговорил Сулла, заглядывая в свиток. – Этот негодяй обманул ваши надежды. Узнав, что его имя в списке, он вскрыл себе вены, а дом приказал поджечь. Пустырь, покрытый головешками и золой, – вот все, что осталось от дома со всеми его богатствами. Рабы же…

– Позволь, – послышался голос.

Гости возмущенно повернули головы: «Красс смеет прерывать Суллу?»

– Что тебе, мой друг? – спросил Сулла вкрадчиво.

– Отдай пустырь мне! – протянул Красс.

Люций Корнелий Сулла. Античный бюст

Взрыв хохота потряс таблин. Живот Мурены напоминал кузнечный мех, надуваемый воздухом, Катилина опрокинул фиал на белоснежную тогу Цецилия Метелла, но тот, подпрыгивая на сиденье, этого не заметал.

Сулла резко вскинул руку, и все затихло. Только Мурена продолжал беззвучно трястись.

– Бери его, мой Публий! – воскликнул диктатор. – Запиши, Хризогон, я отдаю Крассу все пустыри, которые останутся от домов моих недругов.

И снова таблин наполнился смехом и шумными возгласами. Гости не только потешались над Крассом, согласившимся взять вместо городского дома или сельского поместья пустырь, но и одобряли Суллу. «Диктатор мудр и справедлив! Поздно приходящему – кости!»

На следующий день рабы Красса, обученные строительному делу, начали осваивать пустырь. Они быстро очистили его от пепла и головешек, разобрали завал кирпичей и начали рыть яму под фундамент. Через полгода новый шестиэтажный дом с его бесчисленными каморками заселили плебеи.

Дома Красса появлялись то здесь, то там. Многие участки доставались ему даром, согласно обещанию Суллы. Иногда Красс скупал участки вместе с лачугами и, снеся их, возводил такие же высокие доходные дома. Вскоре чуть ли не пол-Рима принадлежало Крассу. Задолжавшие ему квартиранты расплачивались на выборах голосами. Тогда как после смерти Суллы многие завсегдатаи «вороньего пира» разорились и готовы были вызвать из преисподней Суллу, чтобы хоть как-то поправить свои дела, Красс богател не по дням, а по часам. Кроме доходных домов, ему принадлежали серебряные рудники, мастерские, поместья, корабли. Ни один из способов обогащения не казался Крассу недостойным, если он давал надежду на барыш.

И когда уже вместо «богат, как Крез»[256] стали говорить «богат, как Красс», стало известно, что на Рим с непобедимым войском движется Спартак.

Не знаю, кто дал ему кличку Багор, но стоило вигилу появиться на нашей улице, как со всех сторон неслось ликующее: «Багор идет!», и толпа восхищенных мальчишек окружала его.

Он был в своем неизменном кожаном плаще с откинутым назад капюшоном. Башмаки на ремнях, накрест опоясывавших голень, были настолько разношены, что едва не сваливались с ног. Но мы этого не замечали. Считалось особым шиком завязать ремешки сандалий, как у него.

Вигил приветствовал нас согнутой в локте высохшей рукой. Видимо, ей, напоминавшей крюк или багор, он был обязан своему прозвищу.

– Рыбки! – обращался он к нам. – Давайте унесем эти доски, чтобы не стряслось беды.

Мы помогали ему разбирать завалы строительного мусора, переносить лестницы, проверять пожарный инструмент. Багор расплачивался не сластями и орехами. Платой были рассказы о пиратах, свирепствовавших в годы моего детства на морях. Караульня, бывшая для вигила местом службы и жилищем, виделась нам перевернутой миопароной. Почерневшие черепицы в нашем воображении выгибались в смоленый киль. Дощатая перекошенная дверь уводила в трюм, набитый разбойничьим оружием или трофеями. В таинственном полумраке на стенах поблескивали секиры. С потолка, подобно морскому змею, кольцами спускался канат. Из-под ложа, застеленного грубым рядном, выглядывало нечто, напоминавшее ростры[257] вражеских кораблей.

Увлеченные неторопливым рассказом, мы мысленно переносились в бухты дикой Киликии, прославленного пиратского гнезда, становились участниками дерзких нападений, ускользали от погони, прыгали на палубы триер или под волнами с камышовой трубкой во рту срезали вражеские якоря.

Надо ли говорить, что грамматист[258] Корнелий Педон не разделял наших чувств к Багру.

– Чему вас научит невежда? – выговаривал нам учитель, помахивая ферулой[259]. – Знает ли он о подвигах Геркулеса, о плавании аргонавтов? Грохочет себе, как пустое ведро, а вы развесили уши!

Но мы, римский народ в претекстах[260], предпочитали рассказы Багра «побасенкам Педона» – так мы называли мифы. Глупо привязывать себя к мачте и затыкать уши воском, как делал Одиссей. Где они, эти сирены морей! Еще неразумнее остерегаться чудовищ, всасывающих корабли. Лучше избегать узких проливов, где сталкивающиеся потоки образуют водовороты. Так считал Багор. Мы верили ему, а не грекам. Мало ли что они наговорят!

Не меньшим был авторитет вигила среди взрослых нашей Кузнечной улицы. Его сопровождала слава человека, угодного божеству. «Какому? – спросите вы. – Мужчина оно или женщина?» Не ведаю! Его праздника нет в нашем календаре, оно не имеет собственных жрецов или жриц. Но можно ли сомневаться в его существовании, если подвластный ему огонь одни кварталы милует, а другие пожирает дотла. И вот этому божеству, как бы его там ни называли, служил наш вигил, и оно ему покровительствовало. После же гибели Багра, когда забота о пожарной безопасности была вручена команде рабов, наша инсула[261] сгорела вместе с соседними, и теперь не отыщешь даже места, которое она занимала.

Тогда моя мужская тога еще курчавилась шерстью на спинах тарентинских овец. Я ходил в школу, как это теперь делаете вы, мечтал стать пиратом или гладиатором или прославиться где-нибудь в Скифии или Эфиопии. Мне и в голову не приходило, что я стану причастен к нашумевшему тогда делу Клуенция и познакомлюсь со всеми его героями. Этим я обязан Багру.

Отец мой владел мастерской по переписке книг. Она занимала первый этаж инсулы, как теперь принято называть многоэтажные дома. В том же доме была и наша квартира.

Своим фасадом наша инсула выходила на пустырь. По другую его сторону располагалась городская усадьба Сассии, вам, конечно, известно это имя. Сассии принадлежали многочисленные поместья в окрестностях Ларина[262]. Она была также собственницей нескольких доходных домов в самом Риме, в том числе нашей инсулы. Именно ей вносил отец арендную плату два раза в год, в январские и июньские календы. Сассия не терпела отсрочек и выбрасывала неплательщиков на улицу вместе с их жалким скарбом. Поэтому после январских и июньских календ[263] те, у кого был над головой кров, говорили: «Сильван миловал!» Сильван считался покровителем бедняков.

Пустырь между инсулой и домом Сассии был нашим мальчишеским форумом. Здесь со свистом взлетала свинцовая бита и стояла столбом пыль от наших голых пяток. Здесь мы играли в пиратов и гладиаторов, цирковых возниц.

Сюда, на пустырь, выходила железная калитка, которой обитатели виллы пользовались, хотя и реже, чем главными входными воротами, украшенными фигурами понурых львов. Изредка калитка со скрипом открывалась, чтобы впустить или выпустить носильщиков с лектикой[264]. За занавесками из тонкой косской ткани, на тугих подушках возлежала сама Сассия. У нее было узкое вытянутое лицо со впалыми щеками и прямым тонким носом. Под неестественно широкими бровями суетливо бегали маленькие злые глазки. Рыжие волосы того ослепительного оттенка, который называют «солнечным», довершали сходство с дрессированной лисой уличного гистриона[265].

Осенью к вилле Сассии подходили фуры со снедью. Мы пускали слюни при виде сочных груш и слив, надеясь, что возчики, как все рабы, не будут слишком бдительны, охраняя господское добро. Но они угрюмо размахивали бичами, отгоняя нас от повозок, как надоедливых оводов. Фуры исчезали за красной кирпичной стеной, куда не проникал ни один любопытный взгляд. Из других обитателей виллы мы знали лишь юношу лет двадцати. Он сопровождал лектику Сассии. Будучи один, он иногда останавливался, чтобы взглянуть на нашу игру, но ни разу не вступал с нами в беседу, хотя мы прилагали к этому усилия. Поэтому мы называли его Молчуном.

Как-то наш мяч перелетел через стену. Выручать его пришлось мне. Подпрыгнув, я дернул веревку, свисавшую с внешней стороны калитки. Она распахнулась. Я увидел худого, бледного человека, судя по всему, раба-привратника. В ответ на мою просьбу пройти за мячом он широко разинул рот. У несчастного не было языка! Я бросился бежать, забыв обо всем на свете.

Надо же было в то время проходить мимо калитки Багру. С разбегу налетев на него, я свалился и только тогда заметил, что вигил не один. С ним был человек его возраста, высокий, с загорелым, властным лицом.

– Что с тобою, Луций? – Вигил помог мне подняться. – Ты дрожишь… Тебя обидели?

Я замотал головой:

– Там… У Сассии… У него во рту яма…

Вигил прервал мою бессвязную речь:

– Ты увидел привратника Сассии? Успокойся!

– Раньше его здесь не было, – бормотал я, продолжая трястись. – Раньше здесь был эфиоп. Его купили, чтобы нас пугать…

– Не думаю, чтобы такие рабы продавались, – отозвался Багор. – Откуда бы им взяться. Даже охотники до всяческих небылиц, наподобие твоего учителя, пока не придумали безъязыкого народа, хотя они и рассказывают о дальнем народе с языком до пупка. И я также не слышал, чтобы язык отваливался сам или его теряли в бою. Язык можно лишь вырвать!

– Вырвать?! – воскликнул я. – О боги! Разве это разрешено?

Лицо вигила выразило растерянность. Он обратился к своему молчаливому спутнику, как бы рассчитывая на его поддержку:

– Видишь, Гай, как наивны теперь дети! В дни нашей молодости, когда у власти стоял Сулла, вряд ли кого-либо могло удивить, что у человека вырывают язык.

Вигил поднял свою искалеченную руку.

– В годы гражданских войн я сражался под орлами Гая Мария. Был ранен у Коллинских ворот, но избежал страшной участи пленников, захваченных Суллой. Мне удалось скрыться. На родине, в благословенных богами землях френтанов[266], я считал себя в безопасности. Но и туда проникла сулланская зараза. Меня схватил один негодяй и бросил в свой эргастул[267], к колодникам. Однажды, когда мы у дороги расчищали кустарник, я крикнул прохожим, что меня, свободного, сделали рабом. В тот же вечер я был подвешен к потолочному крюку на ремнях. Мне угрожали вырвать язык, если я не буду молчать. До этого не дошло.

Так я узнал, что наш вигил был в молодости не пиратом, как мы все были уверены, а воином Гая Мария, да, того самого Мария, который занимал консульскую должность семь раз и одолел нумидийцев, галлов и германцев. Может быть, поэтому Багра не выносит наш Педон, гордящийся тем, что отпущен на волю самим Суллою Счастливым?

Начались долгожданные дни летних каникул. В небе яростно и беспощадно пылало солнце. Римляне прятались от его лучей в тени деревьев и под портиками. Люди со средствами покидали знойный город, отправляясь на свои виллы в прохладные самнитские горы или благословенную Кампанию. Мы же облюбовали пустынный берег Тибра выше Марсова поля. Сюда мы приходили утром и возвращались вечером, когда немного спадала жара. Мутные воды Тибра смывали остатки зимней учености. Вскоре в нашей памяти не удержалось ничего от старомодных виршей Энния, так восхищавших Педона. Изо всех 12 таблиц законов мы запомнили лишь один, разрешавший отцу продавать непокорного сына за Тибр. И то из-за смехотворности сохраненной законом ситуации. Только подумайте! Тибр когда-то был границей Римского государства. За ним, где теперь холмы Яникула, находились этрусские владения.

Если бы только Педон знал, как мы разыграли этот закон! Один из нас становился строгим родителем, другой – непослушным сынком, остальные, изображая воинов этрусского царя Порсенны, притаились в кустах. Сын убегал от отца. Тибр умеющему плавать не помеха. Разъяренный родитель гнался за беглецом, чтобы засадить его за таблички. Но с этрусками шутки плохи! Они выбегали из своего укрытия, чтобы схватить римлянина, нарушившего границу. И теперь уже отцу приходилось полагаться на быстроту ног.

В самый разгар нашей игры послышался крик: «Сюда! Сюда». В кустах, лицом к земле, неподвижно лежал человек. Голова его была непокрыта. На затылке под редкими седыми волосами запеклась кровь.

– Эй, Овечка! – послышался голос Цветика.

Я забыл сказать, что в школе меня звали Овечкой. Не думайте, что я был тихоней и не мог дать сдачи или у меня курчавились волосы, как у сирийца или иудея. Мое родовое имя Овиний. Так звали моего отца и деда, да будут к ним милостивы маны. Замужнюю мою сестру до сих пор зовут Овинией.

– Овечка! – повторил Цветик. – Сбегай за Багром.

Помнится, в то время я даже не удивился, почему он распоряжается как старший. Я был даже рад тому, что покидаю место, где непогребенная душа еще страждет и ищет справедливости.

Инсула Арачели – развалины многоэтажного жилого дома II в. н. э. у северной оконечности Капитолия в Риме

Мне не пришлось мчаться на другой конец города. Я встретил вигила на Марсовом поле. Захлебываясь, я рассказал о происшествии. Он молча кивал, ничего не спрашивая.

Придя на место, он приступил к осмотру и записи наших показаний. Выяснилось, что труп неизвестного (это был первый увиденный мною труп) заметили все сразу.

– Так и запишем, – сказал Багор, одновременно что-то помечая в своих восковых табличках. – Удар тяжелым предметом с небольшого расстояния.

Наклонившись, он продолжил:

– Рубцы от ножных оков. Колодник.

Он перевернул труп. Я вскрикнул от неожиданности. Это был безъязыкий привратник, так напугавший меня.

– Не удивительно ли, – проговорил вигил сквозь зубы. – Раб, которому поручено охранять дом, покинул его без спроса. Так и запишем: «без спроса». А ты, Овечка, – внезапно обратился он ко мне, – будешь свидетелем.

– Нет! – закричал я, вспомнив его рассказ о пытке. – Мы все нашли труп.

– Но ты последним видел этого человека живым. И бояться тебе нечего. Ты ведь свободнорожденный. К тому же это интересное дело. Видишь ли, одежда суха. Как ты думаешь, чем это можно объяснить?

– Ну, – пробормотал я. – Он переплыл Тибр ночью, и одежда успела высохнуть.

– Не исключено, что ты прав, – сказал Багор после раздумья. – Но ведь тело еще теплое. Над этим надо поразмыслить. Одним словом, распутать этот… гордиев узел.

– Гордиев узел нельзя распутать! – произнес я уверенно. – Его можно разрубить.

– Пусть будет по-твоему. Мы его с тобою разрубим. – Он мне весело подмигнул.

Страх успел выветриться, и его место заняло тщеславие. Я буду свидетелем! Багор взял себе в помощники меня, а не Тита Перчика и не Тита Жабу. Пусть они лопнут от зависти! А как закаркает Педон, когда узнает, что я был свидетелем на суде! Я живо представил себе его скрипучий голос: «Э… э… Луций, говорят, ты имел успех…»

– Идем, – обратился я к вигилу. – Я сейчас же все выложу суду.

– Поспешай медленно! – ответил вигил поговоркой. – До суда еще далеко. Еще не началось и следствие. Когда ты понадобишься судьям, тебя отыщут. А если спросят, узнал ли ты человека, найденного мертвым на берегу Тибра в консульстве Корнелия Пизона и Мания Ацилия за три дня до квинтильских календ, что ты скажешь?

– Я скажу, что это раб Сассии.

– Вот и неверно! Вот и неверно! – торжествующе завопил Перчик. – Так суду не отвечают.

Я с негодованием оглянулся. Опять этот вылезала! Но, к моему удивлению, Багор взял сторону Перчика.

– Он прав. Надо ответить: «Думаю, что это раб Сассии». А вдруг ты ошибся, и тогда боги обрушат гнев на твою голову.

Я застыл с открытым ртом.

– А теперь по домам! – произнес вигил строго. – Остальным займусь я один.

Мы не замедлили выполнить его приказание и бросились к воде.

– Подумаешь, происшествие! – сказал Перчик, когда мы оказались на нашем берегу Тибра. – Вот в Пренесте был пожар. Пламя до неба! Полгорода выгорело.

Так прошел день, перевернувший мою судьбу, как песочные часы, и ввергнувший меня в неведомый мне ранее мир. Расследование преступления, совершенного на Яникуле, столкнуло меня с прославленными людьми моего и, как мне кажется, не только моего времени. Я хочу о них рассказать, не надеясь хоть как-то стать с ними рядом и перенести на себя хоть бы малейшую частицу заслуженной ими славы. Я, Луций Овиний, сын переписчика свитков Квинта Овиния, буду доволен и тем, что сохраню от забвения какие-то имена и поступки, которые не внесены в труды историков то ли по их незначительности, то ли потому, что их стремились умышленно скрыть, опасаясь гнева лиц, стоящих у власти.

Луна едва успела очертить на небе свой неизменный круг. Мы вскоре забыли и думать о происшествии на Яникуле. Но случай или судьба, назовите это, как вам угодно, вновь вовлек меня в омут загадочного преступления.

По поручению отца я относил выполненный им заказ. В капсе[268], небрежно перекинутой через плечо, был еще пахнувший чернилами, в пурпурной мантии своей обложки Аристотель. Ни дать ни взять восточный владыка. Недаром наш Педон называл этого ученого грека царем философов, добавляя, что он был и наставником царей. Заказчик Аристотеля, владелец лавки с благовониями, обитал в доме рядом с таверной «Аист», на Субуре, уже тогда одной из самых людных улиц Рима.

Толпа валила валом, занимая не только тротуар, но и мостовую. Мой взгляд выхватывал отдельные лица. Сапожников можно было узнать по зубам, сточенным от долгого растягивания кожи, валяльщиков – по туникам в грязных разводах, лодочников и грузчиков – по развалистой походке. Все куда-то торопились, словно были объявлены гладиаторские бои. Один задел меня плечом, другой толкнул коленом. Людской поток влек меня, как щепку, и я с трудом отыскал место, чтобы прижаться к стене.

И тут я ощутил на плече чье-то прикосновение. Передо мною был человек в длинной, тщательно выглаженной тоге. Откинутые назад иссиня-черные волосы открывали выпуклый лоб. Кожа лица была неестественно белой, если не сказать нежной, как у девушки. Руки его не находили себе места, он то поправлял край тоги, то складывал их на груди. С уверенностью можно было сказать, что это нобиль[269], занесенный в толчею плебейской Субуры.

– Малыш! – обратился ко мне незнакомец. – Не покажешь ли мне, где здесь «Журавль»?

– Может быть, «Аист»? – спросил я неуверенно. – Если так, покажу.

Бледнолицый, не останавливаясь, шлепнул себя ладонью по лбу:

– Вот она, память, или, как говорят эллины, Мнемозина. На нее так же нельзя полагаться, как на ее дочерей Муз. Всех крылатых перебрал. Ласточка, Соловей… Нет! Вряд ли владельца жалкой таверны могла привлечь трогательная и лживая история дочерей Пандиона[270]. Орел? Слишком героически. Да и посетителей могло бы отпугнуть. Я вспомнил Ивиковых журавлей, этих крылатых доносчиков. Это название мне показалось почему-то уместным. И вот, представь себе, аист! Мирная семейная птица! Аист в Субуре, прославленной шлюхами!

Он расхохотался так заразительно, что и я схватился за живот.

Хохот внезапно оборвался.

– Тебе весело? – спросил он. – Ты уже имел с ними дело?

– Н-нет! – промямлил я. – Но наш грамматик Корнелий Педон заставляет учить все эти небылицы о девушках, ставших птичками, о юношах, превратившихся в цветы. Вот я и вспомнил…

– Одобряю! – сказал незнакомец, еще раз опуская мне на плечо ладонь. – Твой учитель – мудрый человек. Превращения – соль жизни. В дни моей юности здесь была цирюльня некоего Танузия. К нему шли бриться, чтобы узнать о новостях. Нюх у него был как у сторожевого пса. А вот напротив этой инсулы была городская вилла сенатора Сульпиция с садами до самого Тибра. Так вот. Танузий как-то узнал, что Сульпиций внесен в проскрипционный список, или, как его тогда называли, в таблицу мертвых. И когда сенатор, ничего не подозревая, сел в кресло и спросил, что в Риме нового, цирюльник употребил бритву, так сказать, не по назначению. Потом он отнес голову Сульпиция к Рострам и получил взамен половину его движимого и недвижимого имущества. Теперь Танузию принадлежит весь этот квартал. И я, патриций, должен перед каждыми календами добиваться у этого прохвоста отсрочки платежа.

– Мы пришли! – перебил я робко его монолог. – Вот «Аист».

На круглом деревянном щите, раскачивающемся на вбитом в стену штыре, было изображено очертание птицы, да так неумело, что ее можно было принять за гуся, за ворона и даже за стрекозу.

– Гм! – вырвалось у моего спутника. – И это аист?! Однако у меня нет оснований сомневаться.

Он небрежно засунул пальцы правой руки за край тоги и тотчас отдернул их, словно наткнулся на что-то острое.

Я отстранился, поняв его намерение.

– Юношеское бескорыстие. – Он схватил меня за кисть руки. – Желание услужить. Но ведь и траты, не одобряемые родителями. В твои годы я играл в бабки. И тогда же научился немедленно расплачиваться. Как тебя зовут, юноша?

– Луций, – протянул я.

– Еще один Луций! – воскликнул он с деланой разочарованностью. – Надо ли удивляться тому, что на Форуме приходится откликаться на обращение к другому. Наши с тобою предки были на редкость скучными и малоизобретательными людьми. Их фантазии хватило лишь на десяток имен. Что ж, Луций Младший! Поскольку у Луция Старшего за душой нет ничего, кроме надежды, тебе придется зайти со мною в это гнездышко.

Таверна оказалась переполненной. Молодые люди в тогах сидели на скамьях за узким столом в центре зала. Те, кому не хватило места, расположились прямо на полу. Наше появление не прошло незамеченным.

– Луций! – послышался дружный рев. – Наш Луций!

Многие вскочили с мест и бросились навстречу нобилю. Всех опередил долговязый и длиннорукий юноша, в котором я узнал Молчуна. По его поведению было видно, что он играл в сборище роль хозяина.

– Я знал, что почтишь нас своим присутствием, – произнес он с пафосом. – Мой отец видел в тебе соратника и часто рассказывал о схватках, в которых ты отличился.

– Да! – проговорил мой спутник, обнимая Молчуна. – Давно ли мы с твоим родителем сражались у Коллинских ворот с злобными недругами Суллы Счастливого! А теперь ты пригласил всех нас, чтобы отметить эту великую дату. Как говорят, сыновья поднимают оружие павших.

На глазах у Молчуна навернулись слезы.

– Благородный юноша! – продолжал нобиль. – Гибель твоего отца Аврия Оппианика для всех нас невозвратимая потеря. Это был золотой человек не только по имени, но и по доброте[271]. Но, как говорят, тени мертвых жаждут крови, а не слез. Давай поговорим о деле.

Я вытянул шею. Нобиль уловил мое движение и вспомнил обо мне.

– Ты здесь, Луций Младший. Видишь ли, – он обратился к Молчуну, – мальчик помог мне отыскать эту нелепую птицу.

Молчун, схватив намек гостя на лету, бросился к столу. Что-то блеснуло в его руке, и через мгновение я пятился к двери, сжимая в кулаке липкую от вина монету.

Надо ли объяснять, что я тотчас помчался к вигилу. Багор выслушал меня не перебивая. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. И только когда я закончил свой рассказ, он взял монету из моей ладони.

– Не поскупился! А ведь и впрямь Аврий Оппианик Старший был золотым человеком, но только для кого! И мертвецы жаждут крови! Это тоже верно. Что же касается «дела», то тут нетрудно догадаться. Дело Клуенция!

Я с недоумением взглянул на вигила.

– Ты говоришь загадками. Объясни мне, что это за люди – Клуенций и Оппианик? И откуда это сборище в «Аисте»?

– Клуенций Габит, – ответил Багор с готовностью, – сын Сассии от ее третьего мужа. Оппианик, или Молчун, как ты его называешь, пасынок Сассии. Когда его родителя нашли в доме мертвым, вдова назвала убийцей Клуенция родного сына. Дело в первом слушании было ею проиграно. Теперь она затевает второй процесс, уверяя, что в предшествующем были подкуплены судьи. Ей требуются улики. А нобилю и его друзьям, собравшимся в «Аисте», нужны деньги. Они ведут жизнь на широкую ногу, но источники их доходов иссякли. Теперь понял? Да, этот денарий я пока удержу в качестве вещественного доказательства.

– А кто же убил безъязыкого раба? – поинтересовался я.

– Вот этого я не знаю. Это может выясниться на процессе, которого с нетерпением ожидает весь Рим. В деле ведь немало и других загадок, над которыми судьям придется поломать голову.

Пролетели каникулы. Пришла пора учения и школьных забот. Педон, набравшийся за лето сил, свирепствовал, как мифический дракон. Угрозы вылетали из его рта вместе с брызгами слюны, превращаемыми в нашем воображении в пламя. Ферула гуляла по нашим невинным рукам, расплачивавшимся синяками за пустые головы. Они, как решето, пропускали неправильные греческие глаголы, которые нас заставляли запоминать. Мы еще жили впечатлениями каникул. Стоило на мгновение отвлечься, как в памяти вставал берег Тибра и горячий песок, наверное, еще хранивший очертания наших тел.

На второй или третий месяц после каникул, возвращаясь вместе с друзьями домой, я встретил вигила. Еще издали он замахал мне искалеченной рукой, и мне стало ясно, что потребовались мои показания.

– Завтра начинается повторный процесс Клуенция! – начал Багор с несвойственным ему пафосом. – Ты, Луций, сможешь присутствовать на слушании одного из самых загадочных преступлений. Итак, завтра мы встречаемся у спуска Священной улицы, там, где книжная лавка Максенция. Знаешь это место?

Еще бы мне его не знать! Ведь я относил Максенцию книги, переписанные моим отцом. Он работал дома, а не в мастерской, как другие переписчики, ибо страдал врожденной хромотой. Меня смущало другое.

– А школа? – спросил я.

– Ты будешь отпущен с занятий на время суда. Я нашел общий язык с Педоном.

Я не стал скрывать своей радости. Понять меня может всякий, кому приходилось заучивать греческие исключения. Мне подчас всерьез казалось, что мстительные грекулы выдумали их в пику нам, римлянам. Вот, мол, превратили нашу Элладу в провинцию, заставили платить подати и принимать легионы на постой, так учите глаголы: байно, бесомай, эбен, бебика! Тьфу! С этими глаголами можно сломать язык.

На следующее утро, выспавшись как следует, я важно спускался к Священной улице. Меня, как Эзопову лягушку, раздувало от гордости. Еще бы! Вчера еще школьник, сегодня я «свидетель защиты», или, как выразился бы вигил, «человек, от которого зависит судьба одного из самых загадочных дел». И хотя я еще не мог разобраться в сущности этого дела, это нисколько не сбавляло моей мальчишеской спеси. Я важно размахивал стареньким отцовским зонтиком, которым меня наградила мать вместе с многочисленными наставлениями, как им пользоваться. Да! Да! В моих руках зонтик, а не какая-нибудь капса для школьных принадлежностей. Я свидетель защиты.

И как вы можете догадаться, я не удержался, чтобы не сделать крюк к школьному портику. Монотонный шум голосов слышался издалека. Внезапно он оборвался воплем. Не иначе Педон влепил кому-то из младших учеников ферулой. Меня всегда удивлял его глазомер. Ему бы в кубаря играть или гонять обручи!

Эта мысль развеселила меня, и я незаметно для себя прибавил шагу. Все же это не избавило меня от неприятного объяснения с вигилом. Он нетерпеливо прохаживался под вывеской с изображением свитка.

– Изволишь опаздывать! – начал он язвительно. – Клепсидра[272] на Форуме давно уже просвистела. Ты думаешь, что претор[273] будет тебя дожидаться! Я уверен, что он уже открыл заседание, если только представители сторон ответили на его призыв.

Я хлопал глазами. Хоть убей, я не мог понять, о каком призыве он говорит.

Поняв это, Багор перешел на назидательный тон:

– Вот результаты того, что ты пропустил начало судебной процедуры. Вынужден тебе пояснить. Претор – это он ведет процесс – вызывает по очереди обвинителя и подсудимого с его защитником, что называется вызовом сторон, или призывом. Если стороны откликнутся на призыв, заседание суда начинается.

– А если не откликнутся? – поинтересовался я.

– О боги! – воскликнул вигил. – Видели ли вы со своей высоты такого неуча?! Если на суд по тем или иным причинам не явится обвинитель, считается, что он отказывается от обвинения, процесс прекращается, что не означает возможности появления нового обвинителя. Если не откликнется защитник, подсудимый проигрывает процесс и осуждается, как виновный.

Пока Багор наставлял меня, мы, обогнув святилище Весты, вышли на Форум. Пройдя сквозь строй бронзовых статуй, мы оказались перед базиликой Эмилия[274], старинным зданием, о назначении которого я знал, но внутри его никогда не был. Базилика была заполнена людьми в тогах. Их белизна сливалась с белизною колонн, слепя глаза. Приглядевшись, я не нашел ни одного свободного места.

– Наша скамья там! – бросил вигил, показав влево.

И снова меня обуяла мальчишеская гордость. Я вспомнил, что явился сюда не как простой зритель, а как свидетель защиты.

Перед скамьями, против прохода, была кафедра, наподобие школьной. На ней стоял кто-то в белой тоге.

– Обвинитель Тит Аттий, – шепнул вигил. – Молодой человек, но уже успел отличиться на Форуме.

Я напряг слух. Судя по тому что я слышал, человек на кафедре не успел еще уйти далеко в своем обвинении:

– Если бы боги хотели высказать свое отношение к этому невиданному преступлению, о судьи, я не стал бы отвлекать ваше внимание обстоятельным рассказом. Но небожители, нелицеприятно следящие за всеми помыслами и делами сверху, терпеливо ждут вашего решения. Вам они вручают судьбу несчастной матери, лишенной в горькой старости супружеской опоры. Вам они передают охрану ее вдовьего состояния, на которое посягает, о нет, не какой-нибудь завистливый сосед, а самый близкий ей человек.

Пока все это произносилось, я искал взглядом обвиняемого.

– На первом ряду. Третий слева, – помог мне вигил.

Это был юноша лет двадцати пяти, с узким бледным лицом и впалыми щеками. Так выглядят люди, перенесшие тяжелую болезнь. Видимо, даже невиновному, а я не сомневался, что юноша невиновен, страшно предстать перед теми, кто имеет право судить поступки и жизнь.

Обвинитель тем временем воздел руки к небу.

– Если бы сила любви была способна оживлять холодный и мертвый мрамор надгробий, то Оппианик сам явился бы пред ваши очи. Вы увидели бы, кого потеряла Сассия в лице этого человека, вы поняли бы, почему она, скрепя сердце, подавляя материнские чувства, просит вашей защиты, о судьи. Но в наши суровые дни не происходит чудес, и мне приходится с помощью жалких ухищрений рисовать облик того, кого, увы, уже не вернуть.

Напряженную тишину, вызванную этими последними словами, нарушило всхлипывание. Все повернули головы. Сассия была в черной столе[275], с растрепанными седыми волосами. А ведь я помнил их золотистыми. Это превращение поразило меня. Тогда я не понимал, что почтенная матрона в приближении процесса перестала пользоваться краской.

Рядом с Сассией сидел Молчун. Он обнял ее, что вызвало движение среди публики. Еще бы! Пасынок утешал мачеху, в то время как родной сын оказался злейшим врагом матери. Я обратил внимание, что особенно волновались зрители на второй и третьей скамьях справа.

– Адвокаты! – пояснил Багор.

До этого я и не догадывался, что обе стороны призывают на суд своих друзей специально для того, чтобы они выражали сочувствие.

Из речи Аттия вырисовывался облик покойного – доброго хозяина и превосходного семьянина. В тяжелые годы гражданских смут он женился на беззащитной вдове и благодаря этому сохранил ее имущество, дал воспитание и вывел в люди пасынка.

Обвинитель сделал паузу.

– Теперь суровая обязанность заставляет меня перейти к личности обвиняемого. Уже в детстве начала проявляться необузданность натуры Клуенция. Я мог бы привести немало примеров злобности этого мальчика, или, точнее сказать, волчонка, готового схватить гладящую руку. Но я остановлю внимание лишь на двух эпизодах. Аврий Оппианик, как я уже говорил, был мягким человеком, добрым и справедливым к окружающим. Но в его сельской челяди оказался дерзкий и непослушный раб, открыто грозивший перерезать горло господину. Когда уговоры и увещевания не помогли, Оппианик приказал держать этого буяна на цепи в эргастуле. Что же делает наш обвиняемый? Он ночью проникает в эргастул и перепиливает цепь. Вы, разумеется, поняли, на что рассчитывал юный выродок. Он надеялся, что раб выполнит свое обещание и убьет Оппианика. Но счастливый случай спас господина. Воспользовавшись свободой, узник сбежал. Вскоре после этого юный Клуенций совершает еще одно преступление: он похищает из таблина[276] отчима стеклянный кубок. Сначала подозрение пало на рабов, но те указали на похитителя. Никакими средствами не удавалось заставить Клуенция сознаться в краже. Как самый закоснелый преступник, он отрицал свою вину. Лишь потом, как вы узнаете, она стала очевидной.

На мгновение отвлекшись, я взглянул на Багра. Щеки его стали белыми, как мел, глаза сузились. Он сжимал кулаки и, казалось, готов был броситься на обвинителя. Прикосновение моей руки вывело его из этого непонятного мне состояния. Он как-то расслабился и обмяк.

Аттий тем временем продолжал:

– Дальнейшие события, о судьи, развернулись с достойной вашего внимания быстротой. Раб-лекарь, как требовали этого обстоятельства, поспешил в Рим, где встретился с Оппиаником в корчме «Аист» и вручил ему сосуд с целебной настойкой. Утром следующего дня Оппианик умер в страшных мучениях. Молва об отравлении Оппианика распространилась по городу. Многие вспоминали в этой связи его супругу Сассию, намекая, что вместо целебной настойки она послала яд. Тогда-то Сассия и решила купить этого раба у своего сына Клуенция, чтобы узнать об истинной причине гибели обожаемого супруга. Повинуясь закону, Клуенций продал матери своего раба, но одновременно купил у палача обещание, что тот заставит его молчать. Так и произошло. Во время пытки палач вырвал у раба язык, и он не мог дать показаний. Клуенцию надлежало считать себя спасенным, если бы при передаче сосуда Оппианику не присутствовал нежелательный свидетель. Всеми уважаемый и достойный патриций вспоминает, что раб извинялся за задержку лекарства и объяснял это тем, что не застал Оппианика дома и только от своего господина Клуенция узнал об «Аисте». Так возникло подозрение, что Стратон по приказу своего господина подменил лекарство ядом. Обстоятельства этой замены оставались неясными, и я, как человек, ведущий следствие, рассчитывал, что мне удастся их выяснить во время вторичного допроса. Ведь Сассия оставила этого искалеченного раба в своем городском доме привратником. Вы скажете, что раб-лекарь стал немым, но, как человек грамотный, он мог дать письменные показания. Эти надежды не оправдались. Увы! За день до того, как я назначил следствие, раб исчез из усадьбы Сассии. Позднее его нашли убитым. Так как устранение такого свидетеля было выгодно обвиняемому, естественно, что он организовал его похищение и убийство.

Соображения и доводы обвинителя показались мне убедительными, и я, признаюсь, начал проникаться сочувствием к Сассии, к этой «несчастной одинокой женщине», как ее называл Аттий.

Багор, видимо, догадался о смятении моих мыслей.

– Вранье, – шепнул он. – Вот увидишь, Цицерон не оставит от обвинения камня на камне.

Цицерон? К моему стыду, я тогда не знал этого имени. Но, судя по тону, каким оно было произнесено, Багор говорил о человеке известном и, может быть, даже знаменитом.

– Посмотри, вот он! – продолжал вигил.

С этого мгновения я уже не слушал Аттия. Все мое внимание было приковано к Цицерону.

Его спокойное лицо с высоким открытым лбом и ясными глазами притягивало к себе каким-то удивительным благородством. Лишь иногда, когда пафос обвинителя достигал апогея, на полных губах Цицерона скользила ироническая улыбка. И это придавало всему его облику необыкновенную живость. Казалось, он произносит про себя речь, легко отметая убийственные обвинения, разрушая доводы обвинителя.

А обвинитель тем временем заканчивал свою высокопарную речь.

– О судьи! Наши предки установили, что нет преступления страшнее убийства отца. Они решили, что отцеубийца должен быть зашит в кожаный мешок вместе со змеей, обезьяной, козлом и выкинут в море. И если эта кара не может быть применена к тому, кто убил отчима, лишил родную мать супружеской опоры, по крайней мере, молю вас, не оставьте его безнаказанным. Если вы не покараете отравителя, преступная дерзость дойдет до того, что убийства будут совершаться здесь, на Форуме, перед вашим трибуналом.

Раздались аплодисменты и выкрики: «Смерть отравителю!»

Не дождавшись Багра, поспешившего к скамьям судей, я отправился домой. Зонтик сиротливо болтался у меня на руке. Я так и не раскрыл его. Лучше бы мать дала мне с собою пару лепешек!

Тем же вечером я забежал в караульню. Вигил взволнованно ходил из угла в угол. Увидев меня, он остановился и сказал с несвойственной ему горячностью:

– Какой наглый и бессовестный обман. Видел бы он этого превосходного семьянина! А помнишь эпизод с эргастулом? Какая гнусная ложь!

Его голос прерывался.

– Что тебя тревожит? – сказал я ему. – Ведь Клуенция защищает сам Цицерон, а мы ему поможем.

Он бросил в мою сторону долгий взгляд.

– Вот в этом ты прав. Надо помочь. Когда идет речь о защите республики от заговора, мало быть свидетелем защиты. Нам с тобой никто не простит, если мы не будем нести службу, как подобает воинам.

– Воинам? – удивился я.

– Да! – продолжал он напористо. – Вот это дом Сассии. Чем не крепость! Поди узнай, что там творится внутри, какие у неприятеля замыслы! Может быть, они были известны одному безъязыкому и, желая их раскрыть, он поплатился жизнью. Пойми, ведь Сассия – потерпевшая сторона, и, согласно закону, она себе выбрала обвинителя. Обвинитель ведет следствие. Он может и тебя навестить, и меня, все вверх дном поднять. Такие у него права. А у защитников этих прав нет. Хотелось бы Цицерону побывать у Сассии. Не положено! Теперь понял?

Я не успел ответить, как он добавил другим тоном:

– Овечка! Будь воином республики! Не поспи сегодня часок. А?

Скажи мне нундины[277] назад, что кто-нибудь выманит меня ночью из постели и заставит бродить по опустевшим улицам, я бы плюнул ему в лицо. Страх перед темнотой был у меня в крови. Если послушать Педона, он от моих предков, прятавшихся в пещерах у горящего костра от диких зверей. Если верить Багру, виной этому побасенки о «совах» – так называли в мое время ночных грабителей. Пара жалких нищих или беглых рабов, за которыми охотились городские эдилы, превращалась в воображении перепуганных обывателей в шайку грозных разбойников, осаждавших дома по всем правилам своего искусства.

Итак, я шел, вернее, крался вдоль знакомого мне кирпичного забора. Ночью стены казались выше, а городская вилла Сассии и впрямь виделась крепостью. Вот и старая смоковница с растопыренными ветвями. Падающая от нее тень пересекала пустырь и переламывалась на стене дома напротив.

Поплевав на ладони, я подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветвь и рывком бросил тело вверх. Затем я стал карабкаться по стволу, как египетский зверек, или кошка, как теперь принято его называть. Отсюда двор виллы Сассии как на ладони. Квадрат бассейна. За ним цветник. Еще дальше белеющие колонны примыкающего к дому портика. Невидимый, я могу все наблюдать. Я разведчик, посланный во вражеский стан. Одна из наших игр стала явью. Но играли мы днем. А теперь ночь и хочется спать. Говорят, надо считать звезды. Нет, это чтобы быстрее уснуть. Я начал вспоминать приличествующие обстановке строки Гомера. Вот когда мне пригодились уроки Педона.

И тут послышался скрип колес. Из-за угла вывернула фура, накрытая какой-то материей. При свете луны сверху мне были видны даже заплаты. Но вот из-за колонн портика вышел Молчун и, огибая бассейн, поспешил к воротам и отодвинул засов. Повозка въехала. На землю соскочил возчик и обнял Молчуна. О боги! Да ведь это тот самый нобиль, которого я провел к «Аисту»!

С такого расстояния слов я не слышал. Разговор был кратким и оживленным. Его начал нобиль. Молчун смотрел на него, как мне казалось, восхищенно, иногда вставлял несколько слов. Потом нобиль отдернул полог повозки, и мне стали видны ряды амфор, в каких обычно перевозят масло или вино. «Нобиль занялся торговлей!» – мелькнула у меня догадка. Но я сразу ее отбросил, ибо такой способ наживы, как мне казалось, не соответствует характеру этого человека, как я понял из эпизода в «Аисте», нуждавшегося в деньгах, но искавшего необычные способы обогащения. Улучив момент, когда собеседники стали ко мне спиной, я прыгнул в заросли по ту сторону забора и скользнул поближе к говорившим.

Шум, поднятый моим падением, не остался незамеченным. Они одновременно повернулись в сторону дерева.

– Что там упало? – спросил нобиль.

– Думаю, что со стены свалился кирпич, – ответил Молчун и продолжил прерванную беседу.

– А достаточно ли его?

– Ты еще спрашиваешь! – отозвался нобиль. – Мне помнится, Крассу в подобной ситуации хватило одной амфоры. Если верить россказням этрусков о том, что демоны поджаривают умерших в Аиде на сковородах, то я уверен, там в ходу это масло.

Молчун раскатисто захохотал. Разговор возобновился после долгой паузы.

– Не знаю, как благодарить тебя, – сказал Молчун. – Должно же у тебя что-то остаться на память от нашей семьи. Может быть, отцовский стол из черного ливийского дерева? На нем хорошо выглядит серебряный столовый прибор на двенадцать персон коринфской работы.

– Мой юный друг, – перебил нобиль, – я помню эти вещи и знаю их происхождение: они из дома проскрибированного Титиния. Но, если говорить о памятном подарке, замечу, что серебро у меня не держится. Ливийский же стол без серебра будет выглядеть одиноким. Скажу начистоту: мне хотелось бы обладать тем, чего нет ни у кого в Риме…

Нобиль взял Молчуна под руку, и они удалились, но как будто не в сторону дома. Их голоса становились глуше, а потом и вовсе затихли. Дождавшись, когда луна зайдет за облака, я встал. Лицо, руки и ноги были в колючках. Так пострадать! И было бы из-за чего!

Выбравшись наружу, я помчался в сторону караульни. Вот и она. Но из кустов вышел человек. Откуда он только взялся? Невысокий, плотный. Луна осветила шрам на его правой щеке.

– Нельзя! – произнес незнакомец решительно, как мне показалось, с галльским акцентом.

У меня внутри все оборвалось. Это засада! Напали на вигила! Жив ли он? Человек успел схватить мою руку и ловким движением взметнул меня на свою спину. Я не смог даже пошевелиться. Это был неизвестный мне прием борьбы. Я залился слезами.

– Не плачь, мальчик! – успокоил меня незнакомец. – Я не причиню тебе зла. Но для беседы, которая ведется там, не нужны свидетели.

– Знай бы я раньше, – вдруг послышался незнакомый мне голос, – можно было бы устроить представление…

– Чем позднее, тем лучше! – ответил Багор.

– Прощай!

Голос ночного гостя звучал уже в отдалении, и лишь тогда разжались держащие меня пальцы. Я был мягко опущен на землю. Человек со шрамом исчез.

Я бросился к вигилу.

– Что это за ночные гости?! – недоумевал я. – Что это за представление?

– Гости как гости! – неопределенно промычал Багор. – Правда, сегодня я их не ждал, хотя был им рад. Это мои друзья и покровители.

– А чем я им помешал?

– Ты – ничем. Но они предпочитают обходиться без лишних свидетелей. Таковы их капризы, которые приходится уважать. Не обижайся. Этот человек причинил тебе боль?

– Нет. Но кто он все-таки? Гладиатор?

– Вот тут ты угодил в хлеб, как тот юный балеарец[278], которого кормили тогда, когда он со ста шагов попадал в хлеб из пращи.

– Угощайся!

Вигил протянул мне лепешку, и я вонзил в нее зубы. От волнения я сильно проголодался.

– Да, – продолжал он, – мой покровитель почему-то обожает этих германцев и галлов, и сам он чем-то на них похож. Он жаждет публичной славы. Рим для него арена. А теперь вываливай свой улов, пока он не протух.

Я попытался вспомнить все по порядку. По мере того как рассказ мой продвигался к концу, лицо вигила становилось все более мрачным и озабоченным. Уже светало, и он загасил светильник.

– Глупый щенок! – произнес он, когда я закончил. – А если бы тебя заметили, где бы тогда тебя искать! Да прекрати ты наконец чесаться!

– Репьи! – объяснил я. – Не стоило мне прыгать! Подумаешь, тайна – амфоры с маслом!

– Да ты ничего не понял! Это земляное масло[279]! На нем не жарят рыбу! Им не натираются атлеты! С помощью земляного масла киликийские пираты сожгли несколько кораблей Гнея Помпея во время его последней экспедиции.

– А почему оно так называется?

– Потому что бьет из земли.

Мое невежество всегда действовало на него успокаивающе. Да и можно ли сердиться на юнца, не видевшего земляного масла?

– Его называют черной земной кровью, – продолжал Багор. – Оно бурлит глубоко под землей в ее жилах, но иногда выбивается наружу и самовозгорается. Тогда его уже ничем не загасить. Маги – так персы называют своих жрецов – торжественно поклоняются ему. Но это недобрый огонь. В годы проскрипций Красс прибег к его услугам. Он поджигал дома лиц, внесенных в списки, а потом скупал участки за полцены. Видимо, патриций задумал нечто подобное.

– Как же быть? – проговорил я. – Может, обратиться за помощью к твоим друзьям. Гладиатор схватит Молчуна и нобиля – и лбами.

– Схватит, если прикажут, – улыбнулся Багор. – Но я не уверен, что мой покровитель решится дать такой приказ. Ты сам видел, с каким восторгом встретили этого Луция в «Аисте». Сынки богатеев смотрят ему в рот. Мой же друг осторожен. Да и сам он патриций, хотя и разорившийся. Знаешь что, рыбка! Плыви к Цицерону. Сейчас же! Он сын римского всадника, как и я. Цицерон в состоянии нас понять. И он во времена сулланской диктатуры страха натерпелся. Правда, трусоват. Не говори ему ничего лишнего. Только то, что услышал этой ночью. Теперь иди. Мне надо еще поразмыслить.

«Поразмыслить» – это было любимое слово моего наставника. Теперь, по истечении многих лет, я могу позволить себе так его называть. Я был обязан Багру умением размышлять, зоркости взгляда, вниманием к мелочам и осторожности, которая в гражданских войнах времен Цезаря и Августа спасла мне жизнь. Дело Клуенция, в которое он меня ввел, явилось моим первым жизненным уроком.

Но об этом я вам поведаю в другой раз. Теперь же – я чувствую, что ваше терпение иссякло, – перейду к рассказу о встрече с Цицероном. Да! Да! Я не только слышал речь Марка Туллия Цицерона на процессе Клуенция, но и был принят в его доме на Палатине, том самом, который за казнь заговорщиков без следствия и суда был разрушен его недругами, а через год восстановлен по специальному постановлению сената.

Привратник долго не мог понять, чего я добиваюсь. Наконец благодаря моей настойчивости он выкрикнул:

– Тирон! Тирон!

Через некоторое время явился человек лет тридцати пяти – по внешности грек, заспанный, с впалыми щеками.

– Ну, что тебе надо? – спросил он, зевая. – Что стряслось с твоим отцом? Помнится, его зовут Овинием и он отличный переписчик книг.

– Мой отец шлет тебе привет, – ответил я невпопад. – Но не в отце дело. Мне надо видеть Цицерона, Марка Туллия Цицерона…

– Это невозможно, – ответил тот, кого звали Тироном. – Цицерон отдыхает после бессонной ночи. Мы с ним готовились к процессу Клуенция.

– Я как раз по этому делу, – перебил я. – Я должен передать, что в доме Сассии…

Тирон прикрыл мне ладонью рот.

– Тише! Говорят, что в день перед судом у стен вырастают уши.

Тирон ввел меня в таблин, уставленный шкафами. Их полки заполняли статуэтки удивительной красоты. Думаю, что это подарки тех, кому Цицерон своими речами спас жизнь. Конечно, они не поскупились. Некоторые фигурки, как мне показалось, были из золота.

Пока я разглядывал убранство таблина, Тирон успел разбудить господина. Я услышал за пологом его голос:

– Можешь идти, Тирон. Думаю, что это не придется стенографировать.

И еще через мгновение Цицерон вступил в таблин. Лицо оратора было бледным, но глаза казались совершенно ясными, а не заспанными, как у его секретаря.

– Я слушаю тебя, милый Луций.

Меня так поразило обращение, что я застыл с открытым ртом.

– Почему же ты молчишь? Мне известно, что ты выступаешь моим свидетелем и, наверное, пришел рассказать какую-нибудь новость.

Переданный мною ночной разговор вызвал у моего великого собеседника необыкновенный интерес и столь же необыкновенную реакцию.

– Что говорится в законах XII таблиц о тех, кто бродит по ночам с недобрыми намерениями? Ну-ка, Луций, запряги свою память.

Он именно так выразился «запряги», а не «напряги», словно бы моя память была волом или мулом. И может быть, поэтому она послушно выбросила:

– Если взрослый в ночное время потравит или сожжет урожай с поля, предать его смерти. Если несовершеннолетний – бичевать или присудить к возмещению ущерба в двойном размере.

– С поля, обработанного плугом! – поправил меня Цицерон. – Допусти бы я эту ошибку в твоем возрасте, наш грамматист Сервилий Драчун Элевсинский – вот имя, которое мы ему дали, – содрал бы с меня шкуру. Нет, он не завоевывал Элевсина, этого городка в Аттике, подобно тому, как Публий Корнелий Сципион Африку, а был родом из Элевсина. И он тоже заставлял нас учить Энния и зазубривать законы XII таблиц, как твой Педон. Видишь, как много у нас с тобою общего! Только мне, в отличие от тебя, не приходилось выслеживать преступников по ночам. Иные были времена. Но ты молодец! Если твоя память не сохранила полностью текста девятого закона восьмой таблицы – я ведь тебе устроил экзамен на память! – то ночной разговор ты воспроизвел так, словно бы прошел выучку у моего Тирона. Спасибо тебе, Луций! Теперь мне известно имя ночного гостя Сассии.

Цицерон взволнованно зашагал по таблину и, остановившись перед большим бронзовым зеркалом, начал свою речь. Казалось, он забыл о моем существовании. И то, что мне посчастливилось услышать в то утро, было обращено не ко мне:

– Возвращаются страшные времена Корнелия Суллы. Граждане судьи! Вам может показаться, что диктатор уже не опасен: тело его стало прахом. Богатство Суллы расхищено его же приспешниками. Отменены его законы, наложившие узду на римский народ. Но по ночам зловещая тень диктатора выходит из преисподней и грозит вам, квириты[280], новыми таблицами мертвых. Иногда же она принимает облик одного из своих верных слуг. Луций Сергий Катилина! Тебе мало серебра убитого тобою Титиния? Чего же ты еще хочешь? Царских даров? Или, может быть, царской короны, которую, говорят, примеривал твой кумир Тиберий Гракх.

Тогда не все в этой речи было мне понятно. Но я догадался, что «таблицами мертвых» Цицерон называет списки лиц, объявленных вне закона и осужденных на смерть. И я понял, что человека, которого я вел к «Аисту», зовут Луцием Сергием Катилиной. Я должен заметить, что речь перед зеркалом была произнесена за четыре года до того, как Цицерон был избран консулом и прославился своими речами против Катилины. То, что он узнал от меня, было первыми фактами заговора против государства, который впоследствии разоблачил Цицерон.

Весть о предстоящем выступлении Цицерона взбудоражила всех. Может быть, просочились сведения, что в распоряжении патрона Клуенция находятся неопровержимые доказательства невиновности юноши? Или римским гражданам хотелось услышать того, кого называли римским Демосфеном.

Вот и наступило наше время! О боги! Необыкновенное волнение преобразило лицо Цицерона! Кажется, он не защитник, а обвиняемый. Судьи решают его судьбу. Он взывает к их справедливости, отыскивая затерянные где-то среди слушателей, в их толпе единственные слова. И потому наступает необыкновенная тишина.

Это было удивительное искусство создавать картины, причем так, что каждая из них очищала подзащитного от обвинений.

– Вспомните эти годы, о судьи, – проникновенно звучал голос Цицерона. – Тогда нашей несчастной республикой управляла воля одного. Луций Корнелий Сулла был доблестным полководцем и мудрым правителем, но его окружали подонки, которые видели в несчастьях республики путь к собственному обогащению. Оппианик Старший был одним из них.

Из речи Цицерона я узнал о чудовищных преступлениях отца Молчуна. Оказывается, он убил брата своей первой жены, чтобы захватить имение, отравил четвертого мужа Сассии, чтобы заполучить ее руку и вместе с нею богатства.

Цицерон не успел рассказать обо всех преступлениях Оппианика до конца, как у всех, кто слушал его речь, возникло ощущение, что Клуенция следовало бы судить не за то, что он избавил землю от такого изверга, сколько за то, что он этого не сделал.

Как опытный оратор, Цицерон понимал, что защита не может основываться на одном лишь возбуждении ненависти к Оппианику. Во второй части своей речи он пункт за пунктом опроверг доводы обвинителя. И с каким блеском он это сделал! Оказывается, у Клуенция не было причин желать Оппианику смерти. Да и вообще это человек, неспособный обидеть и мухи. Неправдоподобна фактическая сторона обвинения. Против Клуенция нет никаких улик.

– А теперь, – продолжал Цицерон, – от Оппианика Старшего я перехожу к его супруге. Что это за чудовище, боги бессмертные! Как назвать это воплощение отвратительных и беспримерных злодейств. Нет бедствия, нет преступления, которому она давно бы не обрекла своего сына в своих желаниях, в своих молитвах, в своих замыслах, в своих действиях. Сами бессмертные боги гневно оттолкнули эту бешеную и жестокую женщину от своих алтарей и храмов. Прошу же и вас, о судьи, которым судьба дала почти божескую власть над Клуенцием на все время его жизни, отразить удар этой бесчеловечной матери, готовый пасть на голову ее сына.

Наш Педон без конца втолковывал нам, что красноречие – высочайшее из искусств, соединяющее в себе дарования актера, политика, знатока законов. Он, не жалея времени, старался нас убедить, какую великую пользу государству и самому оратору приносило умение владеть речью. Но все это были слова, не вызывавшие отклика в сердце. Впервые, слушая Цицерона в замолкшей базилике, я понял, что такое истинное красноречие и каким должен быть оратор. Что ни фраза, то картина мест, где совершались преступления, то образ преступника, пользовавшегося властью или богатством для уничтожения слабых и беззащитных или клеветы на них.

А как Цицерон повернул эпизод с допросом Стратона?! Оказывается, не Клуенций приказал вырвать у лекаря язык, чтобы добиться его молчания, а Сассия отомстила верному рабу, не пожелавшему оклеветать господина.

А помните тот знаменитый пассаж, которым Цицерон завершил свою речь? Он вызвал у меня дрожь по всему телу.

– Судьи! Прошу вас, если в вас сильна ненависть к преступлению, преградите матери доступ к крови ее сына, пронзите сердце родительницы небывалой еще печалью, даруя жизнь и победу ее детищу, не дайте матери возрадоваться своей осиротелости, пусть она лучше уйдет отсюда, побежденная вашим правосудием!

Потрясенный речью Цицерона, я молча вышел из базилики. Через некоторое время меня догнал вигил.

– А будет ли еще выступать Цицерон? – спросил я.

– Не раз, – ответил он весело.

– И я смогу его услышать?

– Конечно! Ведь я уже говорил, что нашел с твоим наставником общий язык.

– Представляю себе, как он ворчал, – пробормотал я. – О чем с ним вообще можно говорить!

– Очень о многом, например о Порсенне.

– А мы в то утро как раз играли в этрусков, – вспомнил я.

– Вот как! А в Муция Сцеволу вы не играли?

– Н-нет! Это плохая игра. Положить руку в пылающий очаг! Кто на это решится?

– Я не об этом! А не задумывался ли ты, как Муцию удалось попасть в лагерь Порсенны? Ведь он находился на другом берегу Тибра!

– Конечно, на другом. Муций переплыл реку. Часовые его не заметили.

– И его мокрой одежды тоже? Не таким ли образом преодолел Тибр безъязыкий? Ведь на нем одежда была тоже сухой?..

– Ты хочешь сказать, что они оба прошли через Тибр, не замочив ног?!

– Нет! Они оба воспользовались ходом, соединяющим Марсово поле и холмы на правом берегу.

– Тогда бы Порсенна со своими воинами прошел этим ходом в Рим и не понадобилось бы подвига Муция.

– Молодец! Ты рассуждаешь правильно. Но кто тебе сказал, что Порсенна знал об этом ходе? Ход был прорыт при первых римских царях и держался в тайне. Такие ходы существовали во многих древних городах Италии, например в Вейях. Но там ход был известен Камиллу, и благодаря этому великий город был взят римлянами. Впрочем, эти предположения теперь не имеют значения, ибо я нашел этот ход…

– Куда же он ведет? – выкрикнул я.

Вигил прикрыл мне ладонью рот.

– Тише! Вот это и надо выяснить. Приходи сегодня после заката солнца. Нет! Тебе не придется рисковать. Ты будешь держать конец веревки, я же поползу и буду разматывать клубок. Так мы определим длину хода и его направление.

Еще не дождавшись заката, я был в сторожке вигила. Он дал мне фонарь, а сам взял топор и насосную трубу. Таким образом, мы производили впечатление людей, занятых вечерним обходом. Багор выполнял свои обязанности, а я ему помогал. Однако обходить дома мы не стали, а двинулись к Мильвиеву мосту[281]. Вода била о сваи, и я прислушался к невнятному шуму. Старый Тибр мог бы рассказать не только о Муции, но и много других удивительных историй из далекого прошлого моего города. Сколько тайн унесли его воды!

Вот и Ватиканские поля[282], застроенные жалкими лачугами. Мы, левобережные мальчишки, остерегались этих мест, ибо ватиканские ребята славились особой дерзостью и были вооружены ножами. Через прибрежные сады, предмет наших напрасных вожделений, мы прошли к Яникулу.

– Смотри, вот роща Фуррины, – нарушил впервые за все время молчание вигил.

Я повернул голову в указанном направлении и увидел несколько десятков, как мне показалось, плодовых деревьев.

– А что там растет? – поинтересовался я.

– Растет? – изумленно повторил он. – Тебе разве не известно, что это священная роща и место гибели Гая Гракха, брата величайшего из римлян Тиберия Гракха?

– О Тиберий Гракхе я знаю. Он хотел стать царем.

– От кого ты слышал эту клевету? – воскликнул Багор.

– Так говорят все. Педон и даже Цицерон в то утро у себя дома. Вот его слова: «Луций Сергий Катилина! Тебе мало серебра убитого тобою Титиния. Чего же ты хочешь? Царских даров? Или, может быть, царской короны, которую примеривал твой кумир Тиберий Гракх?»

– У тебя хорошая память, – проговорил вигил после некоторого молчания. – Я верю, что ты не ошибся в передаче слов Цицерона. Но я читал записки самого Гая Гракха, из которых ясно, что он истинный друг народа и мученик. Что касается короны, то это злобная выдумка противников народного трибуна. Но вот мы и пришли.

Мы стояли перед холмиком, заваленным мелкими и крупными камнями. Вигил положил на землю пожарные принадлежности, огляделся и отодвинул один из больших камней. Открылось круглое черное отверстие.

– В то утро, когда вы здесь играли, – сказал вигил, доставая из трубы клубок веревок, – вход был закрыт не до конца. Ведь убийцы торопились. Об этом свидетельствует также то, что они не нашли выроненного безъязыким ключа.

Он просунул руку за край плаща, и на его ладони оказался большой медный ключ.

– Так вот что ты тогда поднял с травы?! – воскликнул я.

– Да! Ключ был в моих руках с самого начала. Ключ предполагает существование замка. Но это не значит, что замок открывается в обе стороны.

– Я тебя не понимаю…

– Это мое предположение. Его еще надо проверить.

Он чиркнул кресалом, зажег фонарь и достал из пожарной трубы конец веревки. Оказывается, он приспособил трубу для клубка.

– Жаль, – сказал он, всовывая в отверстие ноги, – что Гай Гракх не знал об этом подземном ходе. Ведь он мог спастись от погони. И тогда бы его прекрасная голова не была брошена на весы, и подлый убийца не получил бы ее веса золотом.

Я крепко держал конец веревки, а Багор, спустившись в отверстие, тянул трубу вместе с клубком. Мысли мои прыгали. Я вспомнил рассказ Педона о Тесее, спускавшемся в лабиринт. Кто тогда держал конец нити? Критская царевна Ариадна. Тесей должен был сразиться с чудовищем Минотавром, чтобы спасти афинских юношей и девушек, предназначенных в жертву. Греческая побасенка. Но ведь Цицерон назвал Сассию чудовищем! А разве не чудовищно вырывать у рабов языки и назначать за голову свободного человека цену золотом? А ведь Гракх был не просто римским гражданином. Он – внук Корнелия Сципиона Африканского.

Веревка в моей руке ослабла. Значит, Багор уже достиг цели? Так быстро? Или с ним что-то случилось? Я просунул голову в отверстие и услышал его шаги. А вот он и сам.

– Мое предположение подтвердилось. Они заделали ход. Как ты думаешь, почему они поторопились?

– Ну, они боялись, что кто-нибудь еще воспользуется этим ходом, – сказал я.

– Это верно. Но вспомни также об амфорах с земляным маслом. Зачем понадобилось их везти на виллу Сассии?

– Не знаю, – протянул я.

– Мне кажется, они превратили подземный ход в хранилище горючего материала. Но, кроме амфор, там может храниться еще кое-что…

– И это имеет отношение к делу Клуенция?

– В этом мире все связано, – проговорил он, притягивая меня к себе. – Прошлое и настоящее. Нума Помпилий – я уверен, что этот ход проделан вторым римским царем, – и Сулла, Гай Гракх и Марий. Невидимые нити связывают людей, а они об этом не догадываются, а если догадываются, то не придают этому значения.

Если вы когда-нибудь присутствовали в суде на разборе уголовного дела, то не удивитесь, если я скажу, что допрос свидетелей составляет главную, решающую его часть. Только во время этого допроса становится ясно, чего стоят доводы обвинителя и защитника. Нередко свидетельские показания, на которые обвинитель возлагает все свои надежды, повергают эти надежды в прах и служат защитнику для оправдания обвиняемого. Так же как успех спектакля в театре зависит от подбора актеров, успех судебного процесса зависит от выбора свидетелей, от их личности и, разумеется, от тех инструкций, которые перед судебным заседанием обвинитель дает своим свидетелям.

Первым Аттий вызвал Луция Сергия Катилину. При произнесении этого имени по базилике прошло движение. Ведь все, кроме, возможно, приглашенных защитником Клуенция ларинцев, знали Катилину как главу римской золотой молодежи. По городу ходили слухи о ночных сборищах, в которых он выступал перед единомышленниками с призывами освободить римский народ от ига ростовщиков. Но перед широкой публикой Катилина еще не появлялся.

Мой знакомый держал себя с достоинством отпрыска одного из стариннейших римских родов. Казалось, он делал одолжение, что согласился быть свидетелем. И Аттий обращался к своему свидетелю с почтительностью, выдававшей затаенный страх: а вдруг он сочтет вопрос неуместным и откажется на него отвечать.

– Мне хотелось бы слышать, почтенный Сергий, – начал Аттий, – твое мнение об Оппианике Старшем.

– Это был превосходный человек. Он дорожил дружбой и умел ценить друзей.

– Но ведь у Оппианика должны быть и враги!

– Разумеется. Как у каждого из нас. Но это его мало заботило. Он, мне кажется, принадлежал к числу тех, для кого важнее не то, что другие думают о них, а что они о себе знают сами. Поэтому он не посчитался с клеветниками, готовыми приписать его союз с беззащитной вдовой желанием захватить ее имущество. Но, как у всех сильных людей, а мой друг Оппианик был сильным человеком, у него было уязвимое место, так сказать, ахиллесова пята.

– Что ты имеешь в виду?

– Его доверчивость. Он, и я этому свидетель, искренне поверил в желание пасынка примириться и принял за лекарство кубок с ядом.

– Это был кубок? – неожиданно спросил Цицерон.

– Нет! – отвечал Катилина, не поворачивая головы. – Его поставили на стол, за которым мы сидели.

– И ты, разумеется, помнишь, каких размеров и какой формы было это вместилище для настоя из целебных трав?

– Конечно! – также спокойно отвечал Луций Сергий. – Сосуд напоминал по своей форме грушу. Он был длиною около фута и имел затычку в форме шишечки пинии. Мне помнится, мой друг Оппианик очень любил этот стеклянный сосуд.

– Благодарю тебя! – сказал Цицерон. – У меня нет больше к свидетелю вопросов.

– Свидетель, ты свободен, – сказал претор. – Теперь я попрошу вызвать свидетеля защиты Марка Ампелия.

И тут поднялся Багор. О боги! Я ведь не знал его настоящего имени.

И вот Багор стоит перед Цицероном. Лицо его преисполнено торжественной готовности помочь выявлению истины.

– Скажи, – спросил Цицерон, – при каких обстоятельствах ты познакомился с Оппиаником Старшим?

– Для меня это были весьма печальные обстоятельства. После того как отряд, в котором мы, воины Мария, сражались против Суллы, был разбит, я бежал на родину, в землю френтанов. Близ Ларина я попал в засаду. Меня схватил главарь местной сулланской шайки Оппианик.

Со скамей адвокатов Сассии послышались выкрики: «Заткни рот!», «Сколько тебе заплатали?».

– Продолжай, Марк Ампелий, – мягко сказал Цицерон. – Адвокаты противной стороны возмущены. Им кажется, что ты оскорбил память Суллы. Но ведь доблестный Сулла Счастливый не отвечает за преступления примкнувших к нему негодяев. Итак, тебя схватил Оппианик. Что же он с тобою сделал?

– Он отвел меня в свой эргастул и обращался как с рабом. Там я потерял руку.

Теперь зашумели скамьи адвокатов Клуенция: «Палачи!», «Убийцы!».

– И долго ты пробыл в этой тюрьме? Как ты получил свободу?

– Полгода, – отвечал Багор. – Но я бы сгнил в ней, если б не один молодой человек. Он выпустил меня на свободу.

– Кто же этот благородный юноша? – прозвучал голос Цицерона.

– Вот он сидит передо мной. Это Клуенций Младший.

Слышали бы вы, какими рукоплесканиями разразилась базилика. Неизвестно, кому аплодировала публика – Клуенцию или Цицерону, которому удалось неопровержимо доказать несостоятельность одного из примеров в речи обвинителя. Раб-буян оказался свободным человеком, воином, ставшим инвалидом не в бою, а в застенке Оппианика. И освобождение его было не следствием обуревавшей обвиняемого злобы, а порывом благородной души.

– Скажи, Марк Ампелий, – продолжал Цицерон, – почему Оппианик был с тобою так жесток? Ведь невольник без руки – не работник.

– Я думаю, он хотел у меня узнать, где спрятаны трофеи Мария.

– Почему он решил, что тебе это известно?

– В моих вещах был кубок, переданный мне сыном Мария как драгоценная реликвия. Если я не ошибаюсь, этот кубок принадлежал Югурте. Оппианик решил, что мне известна судьба других трофеев Мария, и добивался с помощью пыток, чтобы я выдал их местонахождение.

– Ты упомянул кубок. Что он собою представлял?

– Это был кубок из мурры, прозрачный сосуд в форме груши. Он имел затычку в виде шишечки пинии.

– Итак, судьи, вам ясно, – торжествующе воскликнул Цицерон, – что Луций Сергий и мой свидетель говорят об одном сосуде. Правда, Катилина называет его стеклянным, а Марк Ампелий мурровым. Но такое расхождение ничего не меняет. Я уверен, что многие не понимают разницы между стеклом и муррой. Поэтому я прочту вам письменное показание осведомленного человека, торговца драгоценностями Максенция. Вот что он показал: «Муррой называют прозрачный камень, добываемый в горах Армении. Из него искусные мастера вытачивают сосуды поразительной красоты. В зависимости от размеров они стоят от десяти до ста тысяч сестерциев каждый».

– Ого! – выдохнул зал.

– Итак, – продолжал Цицерон, передавая письменное показание секретарю суда, – теперь вы можете себе представить силу любви госпожи Сассии к своему супругу. Она не пожалела для него такой дорогой вещи, и я добавлю, вещи, которой нет ни у кого в Риме.

При этих словах я едва не вскочил со своего места: «Вот оно что! Это награда, которой добивается Катилина за свое лжесвидетельство. Если бы не я, Цицерону этого бы никогда не узнать».

Я был преисполнен гордости! И в это время номенклатор произнес мое имя:

– Луций Овиний! Луций Овиний!

– Этот молодой человек, – сказал Цицерон, представляя меня судьям и публике, – ученик. Но он оказал следствию неоценимую помощь. Итак, Луций, я слышал, что ты был одним из тех, кто первым обнаружил тело убитого привратника. Не можешь ли ты припомнить, где это было?

– Думаю, что это было за Тибром, – отвечал я. – Там мы играем в этрусков. Тело лежало за кустами. Это был привратник Сассии.

– Как же ты его смог узнать? – спросил Аттий. – Насколько я понимаю, Сассия не приглашала тебя в гости.

– Однажды, когда мы играли, у нас за ограду попал мяч, и я попросил привратника его отдать, то увидел, что у него нет языка. Я еще тогда подумал, откуда берутся такие уроды?

– Меня не интересует, что ты подумал, – перебил Аттий. – Мало ли бывает безъязыких? Почему ты решил, что раб Сассии и убитый – одно лицо?

– Думаю, что одно, – отвечал я, стараясь как можно четче выговаривать слова. – Они были одного роста и телосложения.

– И ты, наверное, запомнил, – спросил Цицерон, – куда был нанесен смертельный удар?

– Рана была на затылке.

– Я думаю, – сказал Цицерон, – что твои показания не оставляют никаких сомнений, что привратник Сассии и человек, найденный за Тибром, – одно лицо. Устное описание соответствует письменному, составленному на месте преступления. Мне хотелось бы задать тебе, Луций, еще один вопрос. Не приходилось ли тебе встречать выступавшего здесь свидетеля Луция Сергия Катилину?

– Думаю, что приходилось. Когда я шел по Субуре, он заговорил со мною.

– Чего же он от тебя хотел?

– Он попросил меня показать, где находится таверна с птичьим именем «Журавль». Я понял, что речь идет об «Аисте», а не о журавле, и показал ему туда дорогу.

– Благодарю тебя, Луций! Ты свободен. Обратите внимание, судьи! Свидетель обвинения даже не знал дороги к таверне и ее точного названия. Но из твоих же показаний, Сергий, ясно, что ты уже успел побывать в «Аисте» как гость Оппианика и был свидетелем его отравления.

Пока все это произносилось, я шел по проходу между скамьями. Мне не терпелось услышать, как оценит Багор мои ответы патрону Клуенция. Но Багра не было видно. Зато я столкнулся нос к носу с Педоном. Он прямо-таки затащил меня в свой ряд.

– О Луций! – произнес он высокопарно. – Ты украшение нашей школы. Ты удостоился похвалы самого Цицерона. А известно ли тебе, что Цицерон не только римский Демосфен, но и прекрасный знаток Гомера, Гесиода и других авторов, которых мы изучаем по мере наших способностей?

Педон едва успел произнести эту тираду до конца. Со всех сторон зашикали. Кто-то дернул Педона за край гиматия.

И снова неповторимый голос Цицерона пробился к моему слуху:

– Скажи, Сассия, кто-нибудь присутствовал, когда ты вручала драгоценный кубок рабу своего сына, напомню, это было в Риме?

– Да, присутствовал. У меня тогда гостил сын моего последнего супруга.

– Оппианик Младший! – воскликнул Цицерон. – Ты это подтверждаешь?

– Да! Подтверждаю! – пробасил Молчун. – Я хорошо помню, как это было. Моя мачеха еще просила Стратона не задерживаться, так как припадки болезни у отца были очень мучительными. Я говорю о печени.

– Превосходно! – заключил Цицерон. – У меня больше нет вопросов к Оппианику Младшему. Я попрошу выйти свидетеля Мания Петрония.

Поднялся мой лысый сосед, тот самый, который опасался за свою виллу.

– Маний Петроний! – проговорил Цицерон, когда свидетель стал рядом с ним. – Если я не ошибаюсь, ты уроженец Ларина, города в области френтанов.

– Ты не ошибаешься. Я родился в городе, который ты назвал, и живу в нем, слава богам, безвыездно.

– Следовательно, ты знал Оппианика Старшего?

– Еще бы. Мой дом был против его дома, и вся жизнь этого… не знаю, как лучше его назвать, была мне знакома…

– А можешь ли ты указать, в каком году Оппианик покинул Ларин, чтобы более туда не возвращаться?

– Могу. В том году были консулами Луций Геллий Попликола и Гней Корнелий[283]. В то лето мимо нашего города прошел с полчищами своих разбойников Спартак.

– Оппианик взял с собой малолетнего сына или оставил в Ларине?

– Оставил.

– И ты смог запомнить такую мелочь? – вставил обвинитель.

– Хороша мелочь! Юный негодяй выбил глаз моему вилику[284], обозвав его «спартаковцем». А это был очень верный и честный раб, да будут к нему милостивы маны[285]. В те времена некому было жаловаться на самоуправство, поэтому я отделал Оппианика Младшего по-свойски. Помнишь, Оппианик?

Базилика разразилась хохотом, и претор объявил о завершении допроса свидетелей.

В следующее памятное для меня утро, заняв место на скамье свидетелей защиты, я не увидел Багра. Опоздание было не в его правилах. Обернувшись к выходу, я стал искать его взглядом. Так, едва не первому, мне предстал незнакомец, закричавший громовым голосом:

– К Капитолию! К Капитолию!

Не раздумывая, я выбежал из базилики. На площади, прямо у ступеней храма Юпитера Капитолийского, несколько человек разглядывали кучу каких-то блестящих предметов с высившейся над ними размалеванной доской. Была изображена триумфальная колесница характерной формы и триумфатор в облачении Юпитера. Надпись гласила: «Гай Марий, консул семь раз, победитель Югурты и кимвров». Один из зрителей, видимо сенатор, возмущенно размахивал руками:

– Негодяи! Марий мертв. А они его тащат из гроба.

– У него и гроба нет, – заметил сосед. – Доблестный Сулла выкинул его останки и протащил к Тибру.

Между тем сзади напирали люди, судя по их помятым, не первой свежести тогам, – обитатели Субуры и других кварталов, населенных простым людом. В радостном реве потонули голоса тех, кто выказывал неудовольствие.

– Трофеи Мария! Трофеи Мария! – ревела толпа.

Я все понял. В то время как в базилике слушалось дело Клуенция, кто-то установил на всеобщее обозрение оружие и сокровища, захваченные Гаем Марием в борьбе с нумидийцами, германцами и другими врагами римского народа. Это было напоминание стоящим у власти клевретам Суллы, что подвиги Мария не забыты, а тем более своевременно, поскольку судили марианца по обвинению в отравлении сулланца. Так впервые выявившая себя партия марианцев – ее стали называть популярами – одержала победу.

Выбравшись из толпы, я увидел на храмовых ступенях того самого молчаливого Гая, человека с загорелым лицом и стальными глазами, который был невольным свидетелем моего испуга. Почесывая тщательно уложенные волосы мизинцем, он с видимым удовольствием наблюдал ликование плебеев.

Друг и покровитель Багра не остался незамеченным. Толпа отхлынула от кучи с трофеями и подступила к храму. Раздались приветственные возгласы:

– Слава Цезарю, другу плебеев!

Да, это был Гай Юлий Цезарь, организатор всего этого публичного представления, пролога нового витка гражданских междоусобиц. Потом мне приходилось видеть Цезаря много раз, утомленным и величественным, с лавровым венком, прикрывающим лысину, но мне он на всю жизнь запомнился этаким ироничным щеголем, возмутителем спокойствия.

– Пойдем, Луций! – внезапно прозвучал голос вигила.

Мы спустились на Форум и, зайдя за храм Кастора, остались одни.

– Вот ты и узнал одну из моих тайн, – проговорил Багор радостно. – Цезарь – мой друг, без его энергичной помощи разоблачение Оппианика Старшего было бы невозможным. Однако, – добавил он после некоторой паузы, – выставление трофеев Мария всполошит наших недругов и затруднит поиски кубка из мурры.

– И ты знаешь, где его искать? – спросил я.

– Там же, в замурованном подземном ходе, откуда я с помощью знакомого тебе гладиатора вытащил большую часть трофеев Мария. Мы пробили кирпичный завал. Мне надо идти, пока сулланцы не опомнились.

– Возьми меня с собой! – воскликнул я. – Мы пройдем дорогой, которой прошел Муций.

– Ты пойдешь домой! – строго сказал вигил. – Муций Левша, как тебе известно, не имел провожатых.

И тут меня озарило! Я понял, что прозвище Багор не отражало сути человека, бывшего нашим старшим другом и наставником. Мы должны были бы называть его Сцеволой, Левшой. Он и был Сцеволой нашего времени, которому не был чужд героизм наших предков. Только наше время не знало летописцев, возвеличивавших подвиги простых людей. Историки – мы взяли это слово у греков – заботятся о том, чтобы прославить людей, похитивших у римского народа свободу, а не тех, кто пытался ее отстоять.

Руины храма Кастора и Поллукса на Римском форуме

Впрочем, эти мысли, сознаюсь, пришли ко мне позднее. Тогда же я отправился домой. Багор на этом настоял, обещав мне соблюдать осторожность. Мы договорились встретиться утром в базилике.

Можете себе представить мое нетерпение! Полночи я не спал, к утру мне приснился страшный сон. За мною гнался Луций Сергий Катилина в одеянии этрусского царя Порсенны. На нем была трабея[286], вышитая пальмовыми листьями, и золотая корона. Тут же почему-то оказался Педон, объяснивший мне, что Катилина на самом деле из старинного рода этрусских царей. Педон уговаривал меня покориться Катилине и отдать ему кубок из мурры, не навлекать беды на себя и свою семью. Но я упрямо прижимал кубок к груди и твердил, что не отдам вещественного доказательства. И тут Катилина – лицо его было демонически красиво – обнажил нож и схватил меня за одежду.

С этим я проснулся. У ложа сидела мать и поправляла свернувшееся в папирусный свиток одеяло.

– Когда же наконец закончится этот проклятый процесс! – сказала она. – Когда ты вернешься в школу! Ночью ты несколько раз кричал. Зачем втягивать детей в такие игры! Вот я пойду к претору Цицерону и скажу все, что я о нем думаю!

– А что ты думаешь о Цицероне, ма? – удивился я. – Ведь ты не слышала ни одной его речи!

– Я думаю, как и твой отец, что Цицерон – краснобай, защищающий богатых людей. Отец рассказывает, что он выступал обвинителем против какого-то Верреса, ограбившего провинцию Сицилия, и добился его осуждения. Но на другой год он защищал другого наместника, ограбившего Галлию, и оправдал его в глазах судей. Обвинитель, патрон, судьи – одна шайка!

В то утро я пропустил эти слова мимо ушей. Но прошло совсем немного времени, как я убедился в их безусловной правоте. Тогда же я схватил лепешку и помчался на Форум. Базилика была набита так, что негде было упасть яблоку. Видимо, не только я, но и весь Рим знал, что знаменитый процесс подходит к завершению. Я искал глазами вигила, но не мог его отыскать. И в это время в базилику ворвался истошный вопль:

– Пожар!

Пожаром в Риме трудно было кого-нибудь удивить. Пожары происходили почти ежедневно то в одном, что в другом конце города. Римляне считали их неизбежным злом, так же как обвал наскоро построенных жилых зданий и амфитеатров. Пожары, я бы сказал, научили римлян философски мыслить. Сегодня горишь ты, завтра – я. И если ты хочешь быть истинно мудрым, примирись с этой бедой и старайся не испытать огорчения и страха. Такова та новомодная философия, которую называют стоической.

Впрочем, пожар, прервавший заседание суда в базилике, был необычным. Сгорел всего лишь один дом. О пожаре, как говорили в толпе, сообщил какой-то человек, сам пострадавший от огня. Я бросился к нему, расталкивая зевак. Вигил еще дышал. Сильные ожоги приносили ему невыразимые страдания. Но лицо было светлым. Багор прижимал к груди кубок, тот самый кубок из мурры, которого не хватало Цицерону для полноты доказательств, а Цезарю для полноты его первого триумфа.

– Овечка, – шептал он. – Это кубок Мария.

Такими были его последние слова. И никто не узнал, как он добыл кубок и кто поджег виллу Сассии.

Процесс был завершен на следующий день. Клуенций двадцатью тремя голосами против семи был оправдан от обвинения в отравлении Аврия Оппианика. Не вынеся позора вторичного поражения, потерявшая все из-за пожара, Сассия покинула Рим. Но жители Ларина не захотели ее принять и забросали комьями грязи. Я слышал, что она бежала на Сицилию. Что касается Оппианика Младшего, то он остался в Риме. Много раз я встречал его в свите Катилины.

Через год Цицерон издал свою речь, произнесенную на процессе Клуенция. Мой отец получил один из ее экземпляров у Тирона для переписки: я забыл сказать, что он знал стенографические значки, изобретенные Тироном, и был для последнего незаменимым человеком. Так я одним из первых ознакомился с речью в защиту Клуенция, рассчитанной на чтение. По этой речи вы и теперь можете судить о красноречии, достигшем зрелости и блеска. Но какое разочарование постигло меня, когда я увидел, что при издании речи было опущено все, что было сказано о Катилине. Более того, не сказано и то, что Катилина привлекался к суду в качестве свидетеля обвинения.

Здесь я коснусь истинной тайны, по сравнению с которой все, что было сказано выше о потерянном ключе, подземном ходе, кубке из мурры, может показаться мальчишеской игрой. Эта тайна неосязаема и уносится в могилу всеми заинтересованными в ней лицами. Продолжая после гибели вигила свое частное расследование дела Клуенция, я установил, что Оппианика Старшего отравил не Клуенций, не Сассия, а Луций Сергий Катилина. Зная истинного преступника, Цицерон преднамеренно снял из своей обнародованной речи все, что могло бы навести на мысль об убийце. Катилина исчез даже как свидетель обвинения. Процесс в той рукописи, которую переписал мой отец, выглядит незавершенным и оборванным. Создается впечатление, что обвинитель, патрон и судьи вступили в преступный сговор против истины. И на самом деле все они боялись задеть интересы могущественных сулланцев, стоящих за Катилиной, – Красса и Помпея. Другая политическая партия – популяры – в год процесса была еще слишком слаба, чтобы с нею считаться и тем более рассчитывать на ее поддержку. Вождь популяров Цезарь был еще молод и зависел от Красса, ибо нуждался в его деньгах.

У Цицерона имелись свои основания для того, чтобы замять процесс. Как раз в то время с невероятными усилиями он пробивался к консульской власти, закрытой для лиц всаднического происхождения. Вступать в открытую борьбу с людьми, стоящими у власти, было вообще не в характере Цицерона. К тому же это могло повредить его избирательной кампании, проходившей под девизом «согласия сословий».

Правда, в опубликованной в следующем году книжице брата оратора – Квинта Цицерона – вы сможете прочесть о Катилине, «рожденном среди нищеты, воспитанном среди разврата». Но Квинт Цицерон умалчивает о преступлениях Катилины, сам же Марк заговорил о них только тогда, когда стал консулом. Тогда-то ему пригодились заготовки той блестящей речи, которую он произнес в моем присутствии перед зеркалом, но опустил в суде. Вы, конечно, помните слова этой речи: «До каких же пор, Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим долготерпением!» Я присутствовал при их зарождении и могу этим гордиться.

Прошло много лет. Я по-прежнему люблю подниматься на Капитолий. Но раньше я взлетал по ступеням, как вихрь. Теперь же я иду, опираясь на посох моего отца, да будут к нему милостивы маны, ощущая всем телом и дыханием тяжесть подъема. Но взор мой не потерял былой остроты. По мере восхождения удаляется Форум. Его плиты образуют сеть с крупными ячейками, в которых копошатся человеческие фигуры. Вигил называл нас, мальчишек, рыбками. Но взрослые тоже рыбки и рыбы, пойманные сетью своего времени и бессильные изменить свою судьбу. На горизонте вырисовываются уже застроенные затибрские холмы. Над Марсовым полем сплошное черепичное море. Передо мною новый Рим, строящийся город, призванный своим тщеславным владыкой Августом придать блеск власти самодержца. Он беспощадно стер Рим моего детства, и мне уже не найти места, где стояла вилла Сассии с окружавшим ее пустырем. Тот Рим, о котором я пытался рассказать в меру своих способностей и сил, отпущенных временем, остался лишь в моей памяти.

Я вхожу в храм Юпитера Капитолийского, перестроенный после очередного пожара, и меня ослепляют дары, посланные чужеземными царями Цезарю и Августу. Я ищу взглядом тот небольшой кубок, который был пожертвован Юпитеру выигравшим процесс Цицероном. Вглядываясь в его сверкающие грани, я вижу всех героев моей невыдуманной истории: Катилину, павшего в неравном бою в своей родной Этрурии, Цезаря, погибшего от кинжала Брута и других заговорщиков, Цицерона. Ведь он погиб смертью Гая Гракха. Ему отрубили голову. Правда, ее не бросили на весы, а отнесли в дом супруги триумвира Антония Фульвии, и она протыкала фибулой язык, произносивший филиппики против Антония и речь в защиту Клуенция. Все связано между собой, прошлое и настоящее. Цицерон был прекрасным оратором, но плохим философом. Он этого не понимал, участвуя в гражданском безумии, как правильнее было бы назвать гражданские войны.

Старческие слезы льются по моим морщинистым щекам. Вместе с героями моего детства ушла Республика. Кирпичный Рим по мановению Августа становится мраморным, точнее, облицованным мрамором. Давно уже нет караульни вигила. На ее месте двухэтажная казарма вигилов, где службу Багра исполняют императорские рабы. Метаморфозы! Я не любитель греческих слов, но употреблю его, поскольку его ввел в мой родной язык великий Овидий, сам ставший жертвой этих метаморфоз.

Жителей Остии, порта на Тибре, казалось, трудно было чем-нибудь удивить. Каждый день в гавань прибывало до сотни кораблей и отправлялось из нее не менее. И все же никому еще в Остии – и не в одной Остии – не приходилось видеть такого судна. Впрочем, дело не в судне. Такие корабли ходили за зерном в Сиракузы, с вином в Массилию, за лесом в Геную. Необычным был груз.

Еще неделю назад был обнародован высочайший указ: «Желая положить конец беззакониям, процветавшим при наших предшественниках, и покончить с позорными преследованиями граждан по ложным обвинениям, повелеваю:

1. Собрать всех доносчиков, обозначенных в списках награжденных за преданную службу.

2. Посадить их на корабль и выслать за пределы империи.

3. О выполнении доложить к майским идам восемьсот шестидесятого года от основания Рима».

Это было одно из многих мероприятий, которым ознаменовал свой приход к власти император Траян. Оно означало, что с террористическим режимом, продолжавшимся с короткими перерывами девяносто лет, было покончено. Начинался «золотой век» династии Антонинов – так впоследствии назвали Траяна и его преемников. Стиль рескрипта был предельно ясен, как и все, что выходило из канцелярии императора. И все же рескрипт вызвал в Риме немало кривотолков. Отзвуки их достигли и Остии.

Ранним утром в гавани было необычно людно. Юному римлянину Гаю, прибывшему из отцовской виллы в Вейях, давно уже не приходилось видеть такой внушительной толпы. Можно было подумать, что предстоит раздача бесплатного хлеба или из Африки привезли зверей для показа в амфитеатре. Корабль давно уже причалил, матросы сбросили сходни, но доносчиков все еще не было. Люди терпеливо ждали. Воспользовавшись скоплением народа, разносчики жареных колбас и моченого гороха вели бойкую торговлю.

Еще в школе Гай твердо усвоил, что нет ничего хуже доносительства. Лучше быть вором, чем доносчиком. Сзади него на скамейке сидел ученик. Никто с ним не водился. А все оттого, что он как-то выдал товарища, вбившего в сиденье жестокого учителя гвоздь острием вверх. Шалуна высекли. И с тех пор за ябедой закрепилась кличка «Доносчик». Идет он по улице, малыши ему кричат вслед: «Доносчик! Доносчик!» А кто и камнем запустит. Что только не делал бедняга, чтобы загладить свой проступок! Случалось, что кто-нибудь напроказит, он вину на себя берет. Однако кличка была несмываемой, как клеймо. Но ведь тот фискал был мальчишка. Да и выдал он случайно, ненамеренно. Ну, подумаешь – высекли за гвоздь! Кого в школе не секли! А те, кого с минуты на минуту приведут в гавань, кого ожидает вся эта молчаливая толпа, были добровольными и платными доносчиками. Ябедничество сделалось их профессией. Они добивались милостей и наград ценою крови и слез. Сотни казненных, тысячи изгнанных, позор и несчастье женщин и стариков, юноши без будущего – все это плоды их высоко оцененного «труда». А какой урон они нанесли нравственности! Дети доносили на своих отцов, чтобы воспользоваться имуществом. Рабы выдавали своих господ, надеясь получить свободу.

Гавань Остии. Римский рельеф. Около 200 г. н. э.

Гай огляделся. Кто эти люди, так терпеливо ожидающие высылаемых? Зеваки? Жертвы террора, пришедшие сюда, чтобы насладиться торжеством запоздавшей справедливости? Или, страшно подумать, родственники доносчиков? Ведь у доносчиков тоже должны быть отцы и матери, сыновья и дочери, братья и сестры. Несчастные! Гаю не хотелось бы оказаться на их месте. Каждый может теперь ткнуть в них пальцем, рассмеяться им в лицо, послать им проклятие!

Вот этот бородач с насупленными бровями, наверное, от доносчиков пострадал. Может быть, в изгнании и бороду отрастил или по погибшим траур носит. А вот тот, толстогубый, не иначе как родственник. Глаза опустил. Ни на кого не смотрит. Наверное, стыд одолел.

Вперед протиснулся добродушный старичок в грубом плаще и войлочной шляпе по самые брови. Наверное, рыбак или поселянин. Забрел с форума. Любопытство одолело.

– Кого ждете-то? – обратился он ко всем. – Опять христиан поймали?

Никто из толпы не хотел вступать в разговор, и Гаю пришлось объяснить старцу, что ожидают доносчиков.

– Доносчиков?.. – с удивлением протянул старичок. – А я думал, опять враги рода человеческого объявились. Мало их при Нероне жгли. Я слышал, будто у христиан рога на лбу, не такие, как у козла или оленя, но все же приметные. И будто они распятому ослу поклоняются…

– Ты больше дураков слушай, – весело проговорил бородач, – у тебя самого уши, как у осла, отрастут.

В толпе рассмеялись. И сразу же исчезла скованность. Смех сближает.

– А куда их, доносчиков этих? – не унимался старик.

– На Острова Блаженных! – сказал бородач.

Гай чуть не подавился от хохота. Ну и умница этот бородач! Ведь если приказано выслать за пределы империи, то куда их деть, кроме как на Острова Блаженных! К дакам? Так им не доносчики, а золото наше нужно. К парфянам? У них своих ябед хватает. Конечно, на Острова Блаженных! Народ там безответный. Примут. А потом и забудется, что были когда-то Острова Блаженных. Переименуют их в острова доносчиков, и никому тогда их разыскивать не захочется. Умора!

– Какие это люди! – вставил раздраженно толстогубый, которого Гай принял за родственника доносчика. – Это изверги. Я бы их живыми в землю закапывал, как германцы с преступниками расправляются. Наш император чересчур милостив.

– Это ты правду говоришь, – подхватил бородач, почему-то пристально глядя на старика. – Только уж надо всех доносчиков собрать. И не только их. Тех, кто доносы принимал и на конфискациях разбогател, выслать бы заодно.

Наступило неловкое молчание. Разговор явно принимал нежелательное направление. Это была политика. Опытные люди знали, к чему она ведет. Многие отвернулись, делая вид, что не присутствовали при разговоре. Старичок еще глубже надвинул на лоб шляпу и стал пробираться назад. Толстогубый как-то неопределенно промычал:

– Ну, мне пора. Посмотрел, и хватит.

Бородач рассмеялся:

– Посмотрел! А что посмотрел-то? Смотреть-то еще нечего. – Повернувшись к Гаю, он добавил: – Боятся по привычке!.. Хоть и всех доносчиков собрали… – Хитро подмигнув, он продолжал: – Да всех ли? Смотрю я на этого старичка: лицо знакомое, напрасно шляпу на глаза надвинул. Представился деревенщиной. А я его с братцем не раз встречал. Важная птица. Таких не тронули. А брат мой – мелкая сошка. Детей у него трое. А воспитывать кому придется? Мне! А я-то при чем? И дети не виноваты. И всех доносчиков не вышлешь. Такого корабля еще не построили.

Он захохотал, довольный своей шуткой…

– Да ведь и без доносчиков не обойтись, – сказал он с какой-то грустной серьезностью. – Пусть даже у нас золотой век объявят. Там, наверху, надо знать, может, кому золотой блеск не по душе. Или его за обман считают. А может, кто назад, к железному веку стремится… Есть и такие…

В это время раздался топот. Показался всадник на взмыленном коне.

«Императорский глашатай», – догадался Гай. Всадник приложил к губам ладони:

– Слушайте! Слушайте! Император отменил свой указ от майских календ и милостиво разрешил высылаемым вернуться к своим семьям. Расходитесь! Расходитесь!

Царская барка «Дикий бык», плывя на всех парусах, рассекала струи кормильца Египта Хапи[287]. Раскрашенная бычья голова с закинутыми назад золочеными рогами, укрепленная на носу, отбрасывала на палубу причудливую тень. В прохладе беспокойно дремал мальчишка лет четырнадцати. Время от времени просыпаясь, он нащупывал пальцами деревянный футляр и вновь погружался в сон.

Матрос, прижавшийся спиной к мачте, обратился к другому, сидевшему рядом на связке канатов.

– И что у него в этой деревяшке! Держится за нее так, будто в ней золото.

– Золота там нет, но я понял, что это подороже золота. Утром, явившись к нам, он убеждал Рехмира отвезти его в Фивы, уверяя, что царь наградит не только его, но и того, кто ему поможет.

– И Рехмир поверил какому-то мальчишке?

– Как видишь! Иначе мы бы стояли в Нехебе, а не плыли в Фивы. Да! Он еще сказал, что украл у купца, который на самом деле был послом гиксосов[288], какое-то послание.

– Тогда, – заключил первый матрос, – малыш и впрямь получит царское золото. Может быть, что-нибудь достанется и нашему начальнику!

Берег быстро приближался, и, когда нос коснулся мола, юнец тотчас проснулся и, не прощаясь ни с кем, перемахнул через борт. Начальник гребцов, перевесившись через перила, крикнул:

– Удачи тебе, Яхмос! Не забудь сказать, что плыл на «Диком быке».

Обернувшись, мальчишка потряс в воздухе цилиндром и крикнул:

– Не забуду, Рехмир!

Начавшееся утро не принесло владыке обеих земель Яхмосу никаких тревожных вестей. Гиксосы не проявляли никакой активности. Было спокойно и на южной границе. Пришло лишь одно письмо от царя Вавилона, вновь просившего золота. Распорядившись ответить, что добыча золота сильно упала и он не может удовлетворить просьбу брата, царь удалился в женские покои. Надо было решить с царицей, какое имя дать первенцу-внуку. Остановились на имени Яхмос. И в это время прибежал начальник стражи:

– Тебя хочет видеть какой-то мальчишка…

– Мальчишка? – Фараон удивленно вскинул брови.

– Ну да. Примерно четырнадцати лет. Я бы не стал беспокоить, но он уверяет, что в его руках послание царя гиксосов царю Киша…

– У мальчишки такое послание? Как же оно у него оказалось? Возьми его и принеси.

– Он не отдает. Конечно, я могу отнять силой, если прикажешь.

– Не надо! Приведи его в зал. Но сначала обыщи, нет ли у него оружия.

Прошло совсем немного времени, и Яхмос уже лежал на ковре у подножия царского трона.

– Встань, мальчик, – сказал Яхмос. – Назови себя. Откуда ты? Кто твой отец?

– Мое имя Яхмос…

– Яхмос? – удивленно повторил царь.

– Да, Яхмос. Мой отец был твоим воином на барке «Дикий бык». Он умер после раны, полученной в бою. Моя мать Абен жива. У нас дома есть раб-азиат…

– Про раба можешь не говорить, – усмехнулся Яхмос.

– Но он гиксос. Я научился его языку. Без чего не было бы и этого. – Яхмос потряс футляром. – Так вот, играем мы на набережной Нехеба в кости, и у мешков с изюмом сидят купцы и переговариваются по-гиксосски. Прислушался я к их беседе и понял, что они никакие не купцы, а послы царя гиксосов и ждут судно, которое отвезет их в Киш. Я бросил игру и стал за ними следить. Вижу, один из них, что постарше, не спускает глаз с мешка, не такого большого, как остальные. Ночью я проделал в этом мешке дыру и вытащил вот это…

– А послов задержали?

– Послы сразу скрылись, когда обнаружили пропажу. Оставили свой изюм. Про изюм я ребятам сказал, а сам на барку. Начальник гребцов Рехмир знал моего отца, поэтому он мне поверил и отвез.

Яхмос достал из футляра послание и положил его у ног фараона.

– Ты проявил доблесть, Яхмос, – молвил владыка Обеих Земель, посмотрев послание. – Теперь прокаженные в моей руке. И не поможет им царь Киша. Будут они повержены и распростерты. Назови же имя отца своего и удались, пока я тебя не призову.

– Имя отца моего Беб, – ответил Яхмос и на животе уполз к двери.

Не успел он покинуть палату, как дворец огласился топотом ног, голосами, звоном оружия. Подбирая одеяния, в палату торопились вельможи. Царские гонцы с приказами бежали к военачальникам. Военачальники собирали войско. Два царских корабля с командами отплыли в Нехеб для поимки гиксосских послов. Когда же через три дня они были обнаружены, выступило войско к главному городу прокаженных Аварису[289], вел же его, подобно божественному соколу, Яхмос, да будет он здрав, жив и невредим. И истребил его величество прокаженных стрелами. Были они повержены и распростерты.

Возвратившись в столицу с триумфом, наградил владыка Обеих Земель Яхмоса, сына Беба, и начальника гребцов Рехмира царским золотом. Принимая награду, Рехмир обратился к его величеству с просьбой назначить на «Дикий бык» Яхмоса, сына Беба. И кивнул его величество божественной головой. И был принят Яхмос воином и поставлен на царское довольствие. И удивлялись ему все, ибо он был самым юным воином владыки Обеих Земель, да будет он жив, здрав и невредим.

«Дикий бык» стал излюбленным судном его величества, развозя его приказы вверх по Хапи и вниз по Хапи. И, стоя на берегах, люди показывали пальцами: «Вот плывет Яхмос, сын Беба, самый юный воин его величества, награжденный золотом за доблесть».

И каждый, у кого была дочь, хотел выдать ее за Яхмоса, сына Беба. Но Яхмос взял в жены дочь носителя царского опахала, обзавелся домом, был переведен на боевое судно «Север», после чего следовал за его величеством, когда он выезжал на колеснице, и все, кто видел его величество, мужчины и женщины, выражали удивление.

При царе Яхмосе Яхмос, сын Беба, участвовал пешим при осаде Авариса, стащил гиксоса с лошади и его поверг. После этого он был переведен в Северный флот, на судно «Явление в Мемфисе». И бился он на воде с гиксосами. Когда же один прокаженный, спасаясь, бросился в воду, Яхмос поплыл за ним, настиг его и взял живьем. Когда об этом было доложено, снова он был награжден золотом.

И пал Аварис, которым владели прокаженные много лет. При этом Яхмос, сын Беба, захватил добычу, одного мужчину и трех женщин, всего четыре головы. И отдал их величество ему в рабы.

И начал тогда Яхмос воздвигать себе гробницу из камня. И строил он ее много лет. Когда же состарился, перечислил на стенах гробницы, как на папирусе, свои награды и пожалования и описал свою жизнь.

Слушайте меня! Я Уна, сын Небамона, копейщик воинства Сета, поведаю, что случилось у Кадеша, где я впервые предстал перед лицом его величества, царя Верхнего и Нижнего Египта Рамсеса, да будет он жив, здрав и невредим. А если кто усомнится в правдивости слов моих, пусть обратится к тем, кто остался в живых, пусть рассмотрит изображения, начертанные на стенах храмов, пусть прочтет свитки, написанные царскими писцами.

Девятого числа месяца Жатвы мы вышли четырьмя воинствами из крепости Пути Хора, что на границе с пустыней. Первым шло воинство Амона. За ним воинство Ра. Потом воинство Пта. Последним двигалось воинство Сета[290]. Колесницы катились левее нас по берегу моря, а за колесницами шагали шарданы, белолицые чужеземцы на царской службе, и несли за спиною обитые медью щиты. И всех вел крепкой рукой Рамсес, царь Верхнего и Нижнего Египта, да будет он жив, здрав и невредим.

Синайской пустыней мы шли шесть дней и шесть ночей. Песок жег ступни наши, со лба пот лил ручьями. От жажды пересыхала гортань.

На седьмой день пути потемнело небо и сыпучий песок под нашими ногами сменился твердой землей. Началась страна Ретену, богатая зерном и виноградом, тканями и лесом, скотом и людьми. И в день, когда мы вступили в эту страну, на нас, охлаждая наши головы, полилась вода. Я и каждый, кто был здесь впервые, не мог понять, почему она льется. Но дядя Сенмут, ходивший в страну Ретену шесть раз, объяснил, что это вода небесного Нила, которую пролил на нас царь богов Амон. И мы возблагодарили Амона, не забывавшего о нас и на чужбине, и тронулись в путь.

Мы шли по теснинам страны Ретену, как у себя дома, и при виде нас все сходили с дороги и падали ниц. Ничего не стоило взять столько рабов, сколько хотелось, но сотненачальник Реней приказал не останавливаться, добавив, что, после того как мы разгромим презренного царя хеттов, у нас будет вдоволь серебра и рабов. А дядя Сенмут нам, не слышавшим об этом народе, объяснил, что хетты живут за рекой Евфрат и что в их стране много коней и серебра. Царь же хеттов, добавил он, – враг Рамсеса, возлюбленного Амоном, и хочет отнять у него страну Ретену.

Дороги сменились узкими тропами, где двоим не разойтись. Конь ступал за конем, воин шел за воином. Слева была гора, справа – ущелье глубиною в две тысячи локтей[291], на дне которого щебень и валуны. И страх объял наши сердца, и мы схватились за уши[292].

К полудню двадцать четвертого дня с того часа, как была покинута крепость Пути Хора, мы вступили в Долину Кедра, и я, Уна, сын Небамона, впервые увидел деревья, вершины которых достигают небес: самый рослый воин был перед ними как человечек, которого доставляют из страны Пунт. Когда мы вступили под сень кедров, стало темно, как ночью. Мы шли, не слыша своих шагов. И дядя Сенмут, чтобы отогнать страх, вспоминал, как его, когда он был в моем возрасте, послали вместе с другими новобранцами за кедрами для храма его величества Сети. Будто бы князь этой местности приказал своим людям не трогать кедр, который был выше всех других. Тогда сотненачальник дал воинам топоры, и как только огромное дерево свалилось, князь упал бездыханным, ибо в этой стране сердца людей пребывают в деревьях и кто их срубит, тому достаются богатства и рабы.

Тогда я спросил дядю Сенмута:

– Где твои богатства? Где твои рабы?

И все засмеялись, потому что знали: ничего не досталось Сенмуту от походов в страну Ретену, если не считать шрамов и следов от палок, которыми его били.

Утром двадцать девятого дня с того часа, как была покинута крепость Пути Хора, нам было приказано остановиться на привал. Писцы сотненачальника разнесли нам, воинам, по две горсти зерна и горсти фиников. Насытившись, мы легли прямо на землю, положив с собою рядом копья и щиты. Многие заснули, я же не мог уснуть, ибо ноздри мои щекотал запах гуся, которого жарили на углях для сотненачальника и его писцов. Не спал и дядя Сенмут. Поворочавшись немного, он стал вспоминать, как вместе с другими захватил город Иупу в стране Ретену. Он рассказывал мне эту историю, когда я еще был мальчиком и он был отпущен в родную деревню залечивать рану. С тех пор рассказ о взятии Иупы оброс подробностями, подобно тому как пошедшая на дно лодка обрастает илом. На этот раз чудо-герои не пробили своими телами медные ворота Иупы. Их внесли через ворота в корзинах, и по крику морской птицы, который умело воспроизводил сотненачальник, воины выскочили из корзин, напали на жителей – малых и старых – и надели на них колодки.

– Послушай, дядя Сенмут! – сказал я, садясь.

И в это мгновение я увидел в кустах за дорогой человеческую голову.

– Что же ты замолк, Уна? – молвил Сенмут. – Я тебя слушаю.

– Я замолк потому, – ответил я шепотом, – что там в кустах кто-то прячется.

– Это лев, – сказал старый воин уверенно. – Однажды, когда мы проходили…

– Это человек, – перебил я, протягивая руку к копью.

– Оставь! – сказал Сенмут строго. – Если это человек, то надо его взять живьем. Я пойду налево, к колодцу, будто за водой. А ты ползи вправо лощиной.

И я двинулся вперед, прижимаясь к земле, как змея. Оказавшись у дороги, я перемахнул через нее и бросился на того, кто прятался в кустах. Это был человек выше и сильнее меня, но подоспевший Сенмут помог мне, и мы, заломив пойманному руки за спину, повели его к шатру сотненачальника.

Пока мы вели пленника, я его разглядывал. И были на ногах у него сапоги с загнутыми носами, на теле плащ, каких не носят ни у нас, ни в стране Ретену. И был он лицом бел, и бороду имел не черную, а рыжую.

Воины при виде нас вставали и шли за нами толпой. И кто-то из идущих сзади сказал:

– Мне бы такого крепкого раба!

На шум голосов из шатра своего вышел Ренси. Вытерев жирные от гуся ладони о края одежды, он упер их в бока и сказал:

– Это лазутчик! Ведите его за мной.

Он важно зашагал по направлению к шатру носителя знамени[293] Ипуки. Увидев нас с пойманным, Ипуки сказал Ренси:

– Возвращайся к своим воинам.

Обращаясь к нам, держащим пойманного, он добавил:

– Ведите его!

И мы повели пойманного к шатру царского сына, стоящего над воинством Сета. А Ипуки, носитель знамени, шел впереди нас.

Пока мы шли, послышалась труба подъема, и воины, поднявшись и взяв оружие, выходили на дорогу, чтобы строиться. На месте шатра царского сына лежали колья и покрывавшие их ковры. Сам же царский сын, как нам сказал старший писец, удалился к своему отцу Рамсесу, да будет он жив, здрав и невредим.

И пришлось нам идти к царскому шатру. И когда мы дошли до него, успела повернуться тень[294].

Шатер, покрытый желтыми кожами, а сверх них коврами из голубой шерсти, возвышался перед нами как гора. Вход охраняло четверо шарданов с обнаженными мечами.

Ипуки, носитель знамени, не осмелился приблизиться к шатру, а в двадцати локтях от него пал животом на землю, ожидая, когда выйдет царский сын. Мы же стояли, крепко держа пойманного.

И вот распахнулась багровая завеса, и из шатра вышел – нет, не царский сын, – а сам Рамсес, царь Верхнего и Нижнего Египта, да будет он жив, здрав и невредим. Был он ростом выше любого на две головы, телом могуч и лицом прекрасен. Мы с Сенмутом закрыли глаза, чтобы вид Благого Бога нас не ослепил.

Прошло немного времени, и по исходящему от Благого Бога благоуханию мы поняли, что он к нам приблизился, а затем услышали его божественный голос и слова, обращенные к пойманному:

– Кто ты такой?

Презренный не пошевелился.

– Я тебя спрашиваю, кто ты такой? – повторил Благой Бог.

Презренный молчал.

И в это время послышался знакомый нам голос Ипуки:

– Дозволь мне, праху твоих ног, поговорить с ним по-своему!

Кажется, Благой Бог кивнул или дал какой-нибудь другой знак, ибо Ипуки крикнул нам:

– Валите его на землю! Палок!

Открыв глаза, я крепче схватил пойманного, чтобы опрокинуть его на землю. И в это мгновение он заговорил:

– Не надо. Теперь вы в силках, как зайцы, и мне нечего скрывать. Я послан его величеством царем хеттов Муваталли, чтобы следить за вашими воинствами. Мой повелитель стоит за Кадешем, а вместе с ним находятся войска Арцавы, Масы, Кизаутни[295], Угарита[296], Кадеша. Нет ни одного царства, которое не послало бы к Кадешу своих войск.

Оглянулся его величество, и все, кто были с ним рядом, телохранители и слуги, хранитель знамени Ипуки и я с дядей Сенмутом, взглянули в ту сторону, куда было обращено лицо Благого Бога, и все увидели, что из-за белокаменных стен Кадеша выкатились колесницы, по два человека в каждой, и не было им числа. За колесницами шагали копейщики и стрелки из лука во множестве, подобном песку.

И ударили вражеские колесницы по воинству Ра. Пришло оно в смятение и обратило тыл, воины стали бежать как овцы. Воинство же Амона было за рекою и не могло помочь бегущим. Воинство Пта было еще дальше к югу, воинство Сета шло по дороге, не догадываясь о происходящем.

И поняли все мы, что владыка Верхнего и Нижнего Египта, возлюбленный Амоном Рамсес, да живет он вечно, окружен вместе со своими телохранителями и слугами. И в том же окружении оказались мы с дядей Сенмутом и пойманный нами презренный лазутчик.

Тогда взмолился его величество к отцу своему Амону, и мы, маленькие люди, уподобились услышать, как бог-сын разговаривает с богом-отцом:

– Что же случилось, отец мой Амон? Совершал ли я что без ведома твоего? Разве не воздвиг я тебе храмы на миллионы лет и не принес тебе в дар все страны, чтобы наполнить твои алтари приношениями? Почему же против меня ополчились чужеземцы и я остался без колесничих и без войска?

Пока он это все говорил, развернулась часть хеттских колесниц и направилась прямо на нас. И прервал бог-сын беседу с богом-отцом и востребовал своего щитоносца Менну.

А Менна бежал, объятый страхом, бежали и другие – хранитель царского опахала, шарданы и носитель знамени Ипуки. Ибо нет ничего ужаснее, когда несутся разъяренные кони и колеса вот-вот разрежут тебя пополам.

Фараон Рамсес II в битве при Кадеше. Прорисовка рельефа Рамессеума, Луксор

Тогда обратил на меня его величество свой перст и сказал:

– Быстрее приведи мне моего коня, привязанного у шатра.

Я бросился исполнять приказание его величества. И только конь был подведен, как его величество вскочил на коня и погнал его вскачь.

Оглянувшись, я увидел, что колесницы совсем рядом, и побежал, как бежали все до меня. Только Сенмут стоял, держа пойманного, потому что никто ему не приказал его отпускать.

Пробежав, наверное, с пол-итру[297], я оглянулся и увидел, что за мною никто не гонится. Хеттских колесничих не заботили такие черви, как я. Несколько колесничих направились в погоню за его величеством. Другие же, сойдя с коней, бросились в царский шатер. Его богатства, которые они грабили, спасли жизнь мне и другим беглецам.

Перейдя через мелкую в этом месте реку – имя ее Оронт, – я сел, прислонившись спиною к дереву, и в этом положении заснул.

Утром меня разбудил сотненачальник Ренси, который вел нашу сотню, чтобы занять место на берегу реки.

– Что ты здесь делаешь? – проговорил он в гневе.

Я рассказал ему все как было, объяснив, что не сам бросил пойманного, а его величество приказал мне отойти и подвести коня.

– Тебе! – вскричал Ренси, завидуя моему счастью. – Ты хочешь сказать, что ты держал золотую узду Победы над Фивами?[298]

– Его величество сказал просто коня, – ответил я скромно.

– Становись в строй, – распорядился Ренси.

Я поспешил выполнить приказание, радуясь тому, что избежал наказания палками.

Еще несколько дней мы стояли на берегу Оронта. Хеттский царь, узнав, что его величество спасся, не стал больше на нас нападать. И его величество Рамсес, да будет он жив, здрав и невредим, также не возобновлял наступления, я думаю, потому, что не хотел рисковать оставшимся войском.

На тридцать второй день после того, как мы покинули крепость Пути Хора, нам было приказано строиться по своим воинствам и сотням. Возвращаясь в царства свои, впереди шел его величество. За ним шли шарданы, кроме тех, что пали или перебежали к хеттам. Потом двигалась половина воинства Амона. За нею воинство Пта. Последним было воинство Сета. От воинства Ра никого не осталось.

Мы возвращались той же дорогой, которой шли к Кадешу. Но она была пустой. И никто не встречался нам по пути. В сердце моем не было радости, потому что рядом не было Сенмута. Я вспоминал его рассказы, его шутки, и слезы заполняли мои глаза, как вода Нила, хлынувшая на высохшее поле.

Аристомен с усилием приподнял голову. Кровь текла по лбу и заливала глаза. Раны на голове, наверное, не опасны, но правой рукой не пошевелить. Кажется, она сломана выше локтя.

Память вернула Аристомена к тому, что было утром. Он шел узкой тропинкой над нависшими скалами. Чуть ли не наступая ему на пятки, за ним шагали спартиаты. Когда Аристомен приостанавливался, чтобы передохнуть, острие меча упиралось ему в лопатки. Невыносимо хотелось пить. Перед тем как покинуть лагерь, спартанцы позавтракали. Он видел, как они ели, пили вино. Младший из них, подобрее, протянул Аристомену фиал. Но старший, злобный, как цепной пес, вырвал его из рук. «Кур перед смертью не поят!» – произнес он с кривой ухмылкой.

По дороге конвоиры заспорили. Нещадно палило солнце, и младшему надоело идти по жаре: он решил заколоть пленника. Но старший настоял на своем. Аристомен слышал, как он сказал: «Этот не заслужил легкой смерти!»

Аристомен уже тогда понял, что его ведут к Кеаду. Одно это слово могло внушить ужас. Близ этой пропасти не встретишь живой души. Говорят, даже птицы не вьют вокруг Кеады гнезд.

Аристомен остановился на самом краю пропасти. Камешки посыпались из-под ног. Он невольно закрыл глаза. Старший спартанец заметил это и злорадно прошипел:

– Ага! Струсил! Зря тебя называют Неустрашимым.

Аристомен хотел было ответить, что обязан своему прозвищу не помощи предателя, не расправе над беззащитными пленниками, но победам в открытом бою. Он не успел и рта открыть. Младший спартиат крикнул: «Кончай!» И Аристомен ощутил толчок в спину. Последнее, что он услышал, падая, было: «Лети в Аид!»[299]

…Ладонью левой руки Аристомен стер со лба и щек запекшуюся кровь, потом медленно открыл глаза. Над ним в вышине был голубой клочок неба, круглый, как щит. Кое-где выступали зеленые ветки. Один из этих росших на краю обрыва кустов спас Аристомену жизнь. Лучше бы разбиться насмерть. «Из Кеады еще никто не возвращался». Так сказал этот пес. Аристомен на дне глубокого, расширявшегося книзу каменного колодца. Даже если бы у него не была повреждена рука, ему бы все равно отсюда не выбраться.

Как хочется пить! Губы распухли. Гортань воспалена. Хотя бы один глоток воды перед смертью! Аристомен перевернулся на грудь и пополз, стараясь не причинять боли сломанной руке. Он искал воду, хотя и понимал, что здесь ее нет: кругом все голо и сухо. Хотя бы одну каплю воды!..

Что-то зашуршало. На камне появилась ящерица. Она взглянула на Аристомена своими маленькими желтыми глазками и молниеносно исчезла в расщелине.

– Куда ты бежишь, ящерица? – прошептал Аристомен. – Я бы тебе не сделал зла…

А что там белеет впереди? Груда человеческих костей… Оскаленный череп… Аристомену стало страшно. Волосы зашевелились у него на голове. «Как тебя звали, соратник? – подумал он. – Умер ли ты сразу или искал воду, как я? Может быть, кричал, звал на помощь. Эхо усиливало твой голос. А пастухи наверху бежали, словно за ними гнались злые духи».

Аристомен отвернулся, чтобы не видеть череп и пустые глазницы. «Такая участь ждет и меня. Моя душа будет скитаться по свету до тех пор, пока после землетрясения не обрушится скала и не покроет моих костей».

Аристомен закрыл глаза. Ему вспомнился Андрокл. Правильно говорят мудрецы: не называй человека счастливым, пока не узнаешь, какой у него конец. Андрокл испытал неисчислимое множество бед. Спартанцы сожгли его дом, замучили сестру, убили мать. Три года он был в плену и добывал руду под землей. А вот смерть у него была легкой. Андрокл умер от ран среди друзей. Обнимая Аристомена холодеющей рукой, он сказал: «Воин должен быть не только львом, но и лисицей». Это были его последние слова. «Да, Андрокл прав. Мало одной отваги. Спартанцы перехитрили нас, подослав в отряд этого хромого илота. Во время боя он ударил меня сзади камнем, и я попал в руки врагов».

Аристомен приоткрыл глаза. Что-то огненно-рыжее возникло в нескольких шагах от него. Лисица? Откуда она здесь? Это предсмертное видение: он подумал о лисице, и она пришла. Скоро он увидит воду. Как Тантал, наказанный небожителями, он будет стоять по горло в воде и терзаться жаждой. Вода отступит, когда он захочет сделать глоток. А потом появятся скорбные тени друзей. Что ответит Аристомен на их молчаливый укор?

«Нет, друзья – ты, Андрокл, и ты, Фанас, быстрейший из эллинов[300], – я не боюсь вашего суда. Совесть моя чиста. Я принимал всех, кого Спарта сделала рабами. Вы скажете, я был беспечен. Но подозрительность во сто крат хуже беспечности. Она превращает самых близких людей в недругов. Нашелся один презренный предатель. Но ведь остальные илоты сражались как львы. И если бы…»

Аристомен пошевелился, и лисица побежала. Посыпались камушки, и один из них скользнул по спине. У выступа скалы лиса остановилась, повернув к нему острую мордочку.

Аристомен тряхнул головой, чтобы прогнать это видение. Но лисица не исчезла. Он понял, что это живая лиса. «Что тебе здесь надо? Ты голодна? Тебя привлек запах моей крови? Но как ты здесь оказалась? Ты же ведь не могла спуститься по отвесной скале, как ящерица? Или спартанцы поймали тебя в курятнике и сбросили вниз, как меня? А теперь ты ждешь моей смерти…»

Аристомен нащупал камень и поднял его. Взмахнув хвостом, лисица исчезла за выступом скалы. Он пополз за нею. Но лиса словно провалилась под землю. А Аристомену вновь стало казаться, что это было видение.

Скала, под которой лежал Аристомен, испещрена красноватыми пятнами. Такие пятна оставляет вода. Нет, не дождевая. Здесь был источник. Он иссяк или изменил направление. А может быть, вода здесь, в скале?

Аристомен занес руку, чтобы ударить по красным пятнам. Но камень выскользнул из ослабевшей руки и упал в кусты. Поглядев туда, куда упал камень, Аристомен заметил за кустами какое-то углубление.

Аристомен подполз к кустам и отодвинул плечом колючие ветки. Нет, это отверстие не похоже на лисью нору. Запахло сыростью. «Где-то здесь должна быть вода… – подумал он и облизал пересохшие губы. – Неужели вода?»

Аристомен просунул голову и плечи в отверстие, но его остановила мучительная боль в руке, и на какое-то мгновение он потерял сознание. Очнувшись, он сделал еще одно движение. Теперь все его тело было в норе. «А что, если это тупик и я не смогу выбраться назад? Не лучше ли, умирая, увидеть клочок неба?» И все же он продолжал двигаться вперед.

Ход едва заметно расширялся. Вскоре Аристомен смог передвигаться на четвереньках. «Какой здесь мрак! А что, если это спуск в Аид и я живым, как Одиссей, окажусь в царстве мертвых. Но в Аиде текут Ахеронт и Лета[301]. И я напьюсь, напьюсь, напьюсь!»

Ход стал еще шире и выше. Аристомен смог наконец подняться во весь рост. Шатаясь от усталости, наталкиваясь на стены, он брел и брел, пока его ступни не ощутили ледяной холод.

Вода! Аристомен лег на землю и сделал первый глоток. Вода! Она прекраснее нектара, который, как говорят, пьют боги на Олимпе. Нет, это не вода Леты, один глоток которой заставляет забыть обо всем, что было с тобою. Аристомен вспомнил о жизни и о долге перед живыми. Напрасно ликуют спартанцы, празднуя свою победу. Напрасно приносят благодарственные жертвы богам, уверенные, что теперь все мессенцы станут илотами. Осажденные на горе Гира уже не ждут Аристомена. Они видели, как спартанцы его уводили. Никому не удавалось вырваться из их рук. А он вернется. И они сочтут его спасение чудом. И он поведет их в бой. Теперь он будет осторожнее и хитрее. Осторожность – это не подозрительность. А хитрость – просто знание жизни, умение отводить удары судьбы.

Аристомен шел по щиколотки в воде. Рано еще думать о мести врагам. Есть ли у этой пещеры выход? Или он будет идти, пока не ослабеет от голода? Но лиса… Не этим ли путем ты пришла в Кеаду? Лиса? Лисонька! Где ты?

«Что-то белеет там впереди. Неужели опять кости? Кто-то до меня искал выход из Кеады и не нашел?..»

Нет, это не кости. Это луч света. Он пробился сквозь отверстие, заросшее зеленью. Протянув вперед здоровую руку, Аристомен шел навстречу свету. Чтобы не задеть головой каменный свод, он пригнулся и, ударяясь плечами о камни, но не ощущая боли, побежал.

Наконец пальцы нащупали ветви. Он отодвинул их головой.

Первое, что он увидел, был хвост лисы – огненно-рыжий, как солнце, зовущий, как жизнь.

Держась обеими руками за борт лодки, Скиллий отдыхал. Волны принимали тяжесть его тела; гудело в ушах, словно бы над головой вился рой невидимых пчел, а в глазах возникали, переплетаясь друг с другом, разноцветные круги. Как и все люди моря, Скиллий знал приметы и верил им. Опущенные вниз края разноцветной дуги указывают направление, откуда должен подуть ветер. Но та радуга, кажется, его обманула. На прибрежных платанах не шелохнется ни один листочек. В небе ни облачка. Все застыло в угрюмой неподвижности.

– Пора, господин! – Из лодки высунулась взлохмаченная голова с оттопыренными ушами и толстыми, как у всех добродушных людей, губами. – Скоро полдень, а наш мешок еще не полон.

– Ты смеешься. Я уже спускался дважды.

– Если не спустишься еще раз, мы не заработаем и на амфору вина.

Спор, так звали раба Скиллия, конечно, преувеличивал. Если продать губки, которые сегодня добыл Скиллий, можно купить не амфору, а целый пифос вина, но ведь, кроме вина, людям нужны и хлеб, и соль, и масло, и шерсть, и лен. А тому, кто добывает губки, не обойтись без серы, придающей им белизну. Да мало ли еще что может понадобиться человеку, у которого молодая дочь? Раньше Спор тоже опускался под воду, и Скиллию было легче. Но случилось несчастье. Какая-то рыба схватила Спора за пятку. Нога раздулась и посинела. Пришлось отрезать половину ступни, чтобы спасти Спору жизнь. Спор остался жить, но теперь он не пловец и не ныряльщик. Осталось ему только дела, что сидеть в лодке, держать канат и вытаскивать Скиллия из воды.

– Давай, – недовольно проворчал Скиллий.

Спор быстро перекинул за борт веревку с тяжелым плоским камнем на конце и подал ныряльщику кривой нож.

Скиллий зажал нож между большим и указательным пальцами левой руки, остальными по-прежнему держась за край лодки.

– Масла! – приказал он, подтянувшись.

Спор поднес к его губам амфору. Скиллий ощутил хорошо знакомый ему горьковатый привкус оливкового масла. Без масла во рту ни один ныряльщик Скиона не решился бы спуститься на дно. Почему-то считалось, что оно предохраняет не только рот, но и нос и уши от быстрого перехода к глубине.

Теперь Скиллий уже не мог говорить. Он только сделал привычный знак головой, и Спор тотчас же отпустил веревку. Тяжелый груз потянул канат на дно и вместе с ним Скиллия. Перед глазами ныряльщика замелькала зеленоватая масса воды, зарябили светлые стайки рыбок. В этом месте было не глубже двадцати локтей, и через несколько мгновений ноги Скиллия коснулись дна.

Скиллий выплюнул масло и наклонился. Если бы кто-нибудь мог видеть сквозь толщу воды, он принял бы Скиллия за сборщика цветов. Губки, нежные, светло-желтые, покачивались перед его глазами, как фантастические, сказочные растения. Скиллий переползал на коленях от одной губки к другой, срезая их быстрыми и точными ударами.

Перед тем как класть губки в кожаный мешочек, привязанный к поясу, Скиллий их слегка встряхивал. В порах губок прячутся маленькие рачки, рыбешки. Если не вытрясти их, они погибнут. «Бегите, малыши!» – думал Скиллий, встряхивая губку.

Но в легких уже кончался воздух. Скиллий дернул веревку, и сразу же она поползла вверх. Ныряльщик схватил обеими руками камень и отвязал его. Потом он дернул два раза за веревку и пропустил ее между ног.

Подъем был труднее, чем спуск. Наверное, потому, что не хватало воздуха. Наконец голова пробила водную толщу, и Скиллий быстро, жадно задышал. Спор подхватил Скиллия за плечи и одним рывком втащил в лодку.

Мучительно ныли ноги. Боль сжимала голову, словно на нее давил каменный столб. «Надо было подниматься медленнее, – подумал Скиллий, – но тогда осталось бы меньше времени на работу». Потом мысли его смешались, и он задремал.

Когда Скиллий проснулся, лодка покачивалась в маленькой бухточке на привязи. Солнце стояло в зените и жарило, как гончарная печь. Спор, разложив на камнях добычу, считал вслух:

– Сорок пять, сорок шесть, сорок… тьфу… сорок… Ну как тебя?..

– Сорок семь, – подсказал с улыбкой Скиллий.

Он знал, что Спор не тверд в счете, и это его забавляло. Однажды, когда Спор еще не хромал, он отнес на агору[302] в Потидею восемьдесят губок, а принес денег за восемнадцать. Хорошо, что попался честный торговец и в следующий торговый день вернул деньги.

– Слушай, Скиллий, – протянул Спор, подсаживаясь ближе. – Сколько за все эти годы ты добыл губок?

– Не знаю… – рассеянно ответил Скиллий.

– А мне кажется, на небе меньше звезд, чем собрали губок ты и другие ныряльщики из Скиона. Куда они делись, все эти губки? Есть у твоей Гидны одна губка. Она сушит ею голову после мытья. Пять или шесть лет она обходится одной губкой. Наверно, дочери богачей один раз высушат и бросят. А ты для них спускайся на дно. Тьфу!

Спор плюнул с досады и сердито швырнул пустой кожаный мешок в лодку.

Скиллий расхохотался. Смех перешел в надсадный, хриплый кашель. Ныряльщик наклонился, положив обе ладони на грудь.

– Ну и чудак ты, Спор! – сказал Скиллий, откашлявшись. – Разве губки нужны только для сушки волос? А что подкладывают гоплиты[303] под шлемы, чтобы они не натирали, а при случае и смягчали силу удара? Чем в богатых домах чистят обувь? Чем моют миски и горшки? Чем вытирают пыль с дорогих сундуков и столов? Все нашими губками. А если у кого сердце заболит, берут ту же губку, намочат ее в неразведенном вине и прикладывают на грудь.

Спор вытаращил глаза от удивления.

– Скажи-ка… – протянул он. – Да она целебная… А я ее ни во что ставил. Трава травой…

– И не трава это вовсе, а морское животное вроде ежа или звезды, только попроще.

– Отец! Где ты? – послышался звонкий голос.

– Гидна! – сказал Спор. – Что-то она сегодня рано вернулась? А ведь ей надо было еще серы купить.

При виде дочери глаза Скиллия засветились, словно солнечный луч, отразившись в зеленоватой воде, скользнул по его лицу. «Как удивительно Гидна похожа на свою мать! – думал Скиллий. – Тот же поворот головы, и матовая кожа, и смех, от которого ликует сердце. Девушка кажется угловатой и неловкой. Но как она плавает! Как гребет!»

Голос дочери показался Скиллию взволнованным. Он с тревогой взглянул ей в лицо:

– Что случилось, Гидна? Почему ты так бледна?

Гидна тряхнула головой, и волосы черной волной упали на ее загорелые плечи.

– Я вовсе не бледна, отец. Но в Потидее никто не покупает губки. По дороге, за городскими воротами, движутся толпы варваров. В длинных пестрых одеждах. С луками и копьями. И всадники! И колесницы! И какие-то огромные животные с двумя горбами на спине… Идут. И нет им конца…

– Началось! – сказал Скиллий, закрывая лицо руками. – Бедная Эллада! Что тебя ждет?..

На следующее утро Скиллий и Гидна проснулись от голоса Спора:

– Ай-ай, ну и беда!

– Что случилось, Спор? – спросил Скиллий встревоженно.

– Беда! Беда! Что делается на море! Ай-ай-ай…

Скиллий вскочил и, накинув хитон, подбежал к Спору:

– Не каркай! Скажи толком, что там, на море?

– Корабли. Столько кораблей! Я начал считать по пальцам. У меня не хватило пальцев на руках и ногах. Тогда я стал откладывать камешки, и выросла целая куча камней…

Не дождавшись конца рассказа, Скиллий выскочил наружу. Весь залив до края моря был занят кораблями, пентерами, триерами и юркими миопаронами. Палубы кишели людьми. Поднимались и опускались весла, вспенивая поверхность моря. Паруса безжизненно повисли. Корабли шли на запад, к Потидее, огибая полуостров, на котором стояли Скион, Менде и другие города.

– Ай-ай, господин… – причитал выбежавший из хижины Спор. – Они порвут сети. Они разгонят рыбу!

Вчера вечером Спор опустил в море сеть близ мыса, который огибали корабли. «Надо снять сеть, – подумал Скиллий, – а то останемся без улова. Теперь война. Хлеб и масло будут дороги».

– Спор, – приказал Скиллий, – скажи Гидне, чтобы никуда не выходила из дому.

Но в это мгновение откуда-то издалека донеслись звуки рога. Сердце Скиллия тревожно забилось. Нет, теперь он должен забыть о своих сетях. Его зовут на агору.

Это была ровная, окруженная невысокими домами площадка у самого моря. Над агорой всегда стоял густой, неистребимый запах смолы и рыбы. Часто все пространство агоры занимали сети на высоких кольях. Рыбаки ползали по агоре на четвереньках и с той неторопливостью, которой вообще отличались скионцы, снимали сети и вешали их для просушки. А если на агоре происходили собрания, то ораторы чаще всего говорили о наживке, якорях, тунцах, меч-рыбе, морских раках, губках. Скион был городом рыбаков и ловцов губок. Расположенный в скалах каменистого полуострова, он жил своей особой жизнью, не претендуя ни на известность, ни на власть над другими городами.

На возвышении для ораторов стоял незнакомец с жезлом, обвитым зеленью. Его окружало несколько десятков мужчин в поношенных войлочных шляпах. Скиллий сразу понял, что в город прибыл посол, чтобы обратиться к гражданам.

Посол поднял жезл над головой и сказал, отчеканивая каждое слово:

– Народ Афин просит вас, скионцы, принять участие в борьбе за свободу эллинов. Мы направили против варваров все свои триеры. Коринфяне послали сорок триер. Мегаряне – двадцать, халкидяне – столько же. Эретреяне послали семь триер. Всего у нас двести семьдесят триер. Готовы ли вы помочь родине в эти грозные дни?

Наступило неловкое молчание. Первым нарушил его Скиллий.

– Скионцы! – сказал он. – Чем мы хуже других? У нашего города есть одна триера. Отправим ее афинянам. И сам я готов быть гребцом или матросом, если не найдется никого моложе и крепче меня.

Рыбаки переминались с ноги на ногу, опустив глаза. Из толпы вышел худой темнолицый человек лет сорока пяти. Он неторопливо поднялся на возвышение, образованное несколькими положенными друг на друга каменными плитами. Это был Креонт – местный богач, сколотивший состояние перепродажей рыбы и губок.

– Все мы знаем и уважаем Скиллия как превосходного пловца и ныряльщика, – сказал Креонт. – Но под водою много не увидишь. Мне же приходится разъезжать, встречаться с разными людьми: и эллинами, и варварами. Посол Афин скрыл от вас, скионцы, что города и племена сопредельной Фессалии покорились персам, что фиванцы, аргосцы, ахейцы отказались воевать против Ксеркса. Царь Ксеркс воюет не против всех эллинов, а против Афин и Спарты, убивших послов. А знаете ли вы, что ответил в прошлом году афинянам дельфийский оракул, когда они его вопросили о будущем:

Недавно афиняне вновь обратились к оракулу. И он им ответил: «Молитесь ветрам». Разве не ясно, что имел в виду оракул? Поднимите паруса и положитесь на ветер. Скиллий предлагает отдать эллинам нашу единственную триеру. Сейчас у эллинов двести семьдесят триер. С нашей будет двести семьдесят одна триера. А у персов тысяча кораблей…

Граждане молча кивали. Пророчество дельфийского оракула произвело впечатление. Если у афинян осталась лишь одна надежда на милость ветров, то чем им можно помочь?

И только Скиллий стоял на своем.

– Реки образуются от ручейков, толстые канаты – из волокон, могущественный флот – из кораблей! – кричал Скиллий. – Не лучше ли объединить свои силы, пока мы еще не стали рабами.

Скиллия никто не поддержал. Послу был дан ответ, что Скион не может ничем помочь народу афинян и другим эллинам.

Ушел по дороге к Менде посол. Брошенный им венок лежал у каменных плит жалкий, бесполезный. Скионцы не вняли призыву Скиллия. Слишком велик был страх перед мощью персидского царя.

Скиллий угрюмо смотрел на дома, казавшиеся в заходящих лучах солнца призрачными, нереальными, на висящее над кровлями и колоннами портиков серовато-зеленое небо, и его внезапно охватило ощущение, будто он стоит на дне моря, среди развалин скрытого под водою города. В ногах у него тяжелый груз; стоит его оттолкнуть – и Скиллий взлетит вверх, как птица.

И вдруг его обожгло новое чувство – страх. Гидна! Он приказал, чтобы она никуда не выходила из хижины. Но ведь персы, обошедшие Потидею, придут и в Скион не сегодня, так завтра. Разве их удержат запоры его хижины?

Скиллий бежал тропинкой, протоптанной в желтой траве. Высохшие стебли хлестали его по ногам. Больная грудь тяжело поднималась и опускалась, с хрипом выталкивая воздух. Вот и черепичная крыша одинокого домика. Освещенная косыми лучами солнца, она пламенела, словно облитая кровью.

Девушка сидела у моря, перебирая гладкие камешки. Волны накатывались на берег с каким-то глухим, угрожающим шумом, повторявшим и усиливавшим скрытое в глубине души чувство смутной тревоги и растерянности. О чем бы ни думала Гидна, память возвращала ее к дороге у Потидеи. Безобразные фигуры в пестрых одеждах выплывали из облака пыли, поднятого тысячами ног и копыт. Топот, скрип колес, блеяние, ржание, крики – все это сливалось в чудовищный гомон, враждебный гармонии природы, ее скромной, ненавязчивой красоте. Как невыносимо сознавать себя беспомощным перед неотвратимо надвигающейся бедой! Варвары придут и сюда. Они раскинут свои шатры на этих скалах, меняющих окраску в лучах солнца. Они пустят на луг, где Гидна собирала цветы, уродливых, горбатых животных, и своими раздвоенными копытами эти чудовища затопчут все, что так дорого Гидне…

Море шумело загадочно и грозно. Кажется, и оно было чем-то взволновано и оскорблено. Или это только казалось девушке, потерявшей покой?..

Багровый шар солнца наполовину ушел в море, окрасив рваные, искромсанные облака.

– Ты видишь, Спор, – торжествующе сказал Скиллий, показывая рукой на небо, – будет ветер. Радуга меня не обманула.

– Недоброе ты задумал, – проворчал Спор. – Все остаются дома. Ну пусть придут персы. Они тебя не съедят. И взять у нас нечего. Дырявая лодка да сеть.

– Молчи, Спор!

– Хоть Гидну оставь, – не унимался раб. – Ты сам говоришь, что будет ветер. Нас унесет в море или разобьет о скалы. Да и не девичье это дело.

– Не болтай! – приказал Скиллий. – Лучше принеси еще один нож. Наполни амфору водой, захвати лепешек. А Гидне скажи, чтобы собиралась.

На следующую ночь в маленькую бухточку у подножия горы Пелион вошла лодка. Обитый медью нос звякнул о прибрежные камни. И тотчас же послышался другой, скрипящий звук, издаваемый днищем вытаскиваемой на берег лодки.

– Тише, Спор, – послышался шепот. – Тише! Здесь может быть стража.

Наступила тишина, не нарушаемая ни единым звуком. Все вокруг было черно – песок, усеянный валунами, небо и вода в заливе. Нет, это не вражеские часовые. Выпрыгнула рыба. Этот плеск еще более углубил тишину.

– Ждите меня здесь! – шепнул Скиллий.

Он скрылся в черных обрывах скал, очертания которых напоминали башни и крепостные стены. Из-под его ног посыпались мелкие камешки. Прошло немало времени, пока на вершине скалы, нависшей над берегом, показался человеческий силуэт.

Монеты Скионской чеканки. Голова Протесилая в аттическом шлеме на лицевой стороне, корма галеры – на обороте. Около 480–470 гг. до н. э.

Отсюда можно было видеть персидский флот, вернее, его ближайшие корабли. Остальные терялись во мраке. Корабли напоминали огромных морских чудовищ, высунувших из воды свои безобразные головы с широким ртом и оскаленными зубами. Крошечными красными точками светились кормовые фонари. Казалось, это злобные маленькие глазки, следящие за берегом с затаенной ненавистью.

Скиллий повернул голову и прислушался. Словно он слышал то, что не доступно никому другому. У каждого ветра свой, особенный голос. У Зефира – звонкий, как у соловья; у Нота – хриплый и сухой, как у путника, умирающего в пустыне от жажды; у Эвра – полный и глубокий. Когда дует Эвр, горы, сжавшие залив подковой, кажутся выше и яснее.

Суровое лицо Скиллия просияло. Он упал на колени и поднял обе руки вверх. Дельфийский оракул советовал молиться ветрам. И Скиллий молился ветру, называя его по имени – Геллеспонтец[304]. Он приходит при ясном небе и затишье. Он приносит бурю.

Скионцы в страхе перед врагом отказались послать эллинам свой единственный корабль. Но Скиллий решил вступить в бой с персидским флотом. С ним дочь Гидна, и раб Спор, и Геллеспонтец.

Скиллий спустился со скалы. Он остановился у лодки, вытащенной на берег. Спор дал ему нож, как всегда, когда он спускался на дно моря за губками. Ныряльщик привязал нож к поясу.

– Дай другой! – приказал Скиллий. – Мы поплывем вместе.

Девушка сбросила хитон. Все мышцы на ее худом теле напряглись и подрагивали. Она взяла у Спора нож, поправила волосы, прикрытые белой шапочкой, и подошла к воде.

Тихо плеснули волны. Отец и дочь плыли рядом. Их не пугало черное как деготь море. А Геллеспонтец, набиравший силу, их радовал. До кораблей персов не больше стадия. Фонарь, горевший на ближайшем из них, был для пловцов маяком.

Вот руки Скиллия нетерпеливо нащупали якорный канат ближайшего корабля. Ныряльщик прошептал хвалу богам.

И почти сразу же ощутил плечо Гидны. Она проплыла почти все расстояние от берега до корабля под водою и вынырнула рядом с отцом.

– Плыви ко второму канату! – крикнул Скиллий.

Он не боялся, что его услышат на варварском корабле.

Море ревело, как стадо разъяренных быков. Если бы теперь Скиллий и Гидна вздумали вернуться на берег, где ждал Спор, их разбило бы о камни.

Сквозь белые гребни волн Скиллий увидел, что голова Гидны показалась у кормы, где спускался другой якорный канат. Как они условились, он дал знак рукой и сразу же принялся за работу. Конечно, якорный канат не губка. С одного удара его не отрубишь. Да и волны швыряют тебя, как щепку. Попробуй удержись!

И в это мгновение Скиллий ощутил нечеловеческую боль. Он скорее понял, чем увидел, что произошло. Гидна раньше обрезала свой канат, и корма корабля, развернувшись, со страшной силой столкнулась с соседним судном. Какой-то обломок упал ныряльщику на голову.

Теряя сознание, Скиллий крикнул дочери:

– Гидна! В моих руках нет больше сил. Смерть пришла за мной. Но ты жди рассвета. Помни, на тебя смотрят боги.

Может быть, Скиллий сказал бы еще что-нибудь, но грохочущий вал снова покрыл его с головою. А когда отхлынул этот вал, Гидна уже не видела отца. Волны бились о камни, и в их реве слышалось: «Помни, на тебя смотрят боги».

Мрак. На небе ни одной звезды. Но девушка не ощущала ни страха, ни усталости, ни холода. Она знала, что сквозь эту мглу на нее смотрят боги. Так сказал отец.

Первый луч пробился сквозь тучи, и во мраке показались две тонких розовых полосы. В памяти вспыхнули божественные строки Гомера:

«Встала из мрака младая, с перстами пурпурными Эос[305]».

Заря. Зорюшка… Гидна словно ощутила материнское прикосновение. Нет, она не одна в этом мире. Она не помнит матери. Она потеряла отца. Но на нее смотрят боги. И Эллада ждет ее подвига.

Под водой было спокойно. В мутно-зеленом сумраке промелькнул косяк рыб. На дне тихо покачивались губки, розовые и желтые. Всю жизнь отец срезал их ножом, как жнец срезает серпом колосья. Скиллий не был воином и никогда не держал в руках меча. Он жил бы и сейчас, если бы не эти корабли. Снизу они напоминали огромных зловещих чудовищ, застывших в грозной неподвижности и готовящихся к прыжку. Якорные канаты натянуты, как струны кифары. Они удерживают корабли. Но несколько взмахов ножа, и корабль швырнет в сторону. Теперь он держится на одном якоре. Еще несколько ударов, и его бросит на камни. Теперь подняться и набрать воздуха. И снова под воду…

Персидские моряки не могли понять, что происходит с их кораблями. Якоря и канаты были надежными, и буря не могла их сорвать. Почему же один корабль за другим срывался с места и становился беспомощной игрушкой волн?

Страх обуял персов. Выбежав из трюмов, они вздевали руки к покрытому тучами небу. Маги[306] решили, что успокоить разбушевавшееся море могут только кровавые жертвы. Выведя на палубу пленных, они рубили им головы и бросали в воду. Но море не принимало жертв. Все новые и новые корабли срывались с якорей и, подобно свинцовым ядрам, брошенным из пращи, со свистом летели на скалы. Они раскалывались, как орехи, наталкиваясь друг на друга, запутывались снастями, превращались в груды обломков. А море бушевало в своей ненасытной ярости, словно мстя царю царей за позор, который оно испытало у Геллеспонта. Ксеркс высек море плетьми, как непокорного раба. Оно вздулось волнами, оно рвало канаты и якоря, словно желало показать свою силу.

Ксеркс, как улитка, забился в свой пурпурный шатер и проклинал себя за то, что связался с этой неподвластной царям стихией. Все племена и народы Азии подчинились ему. Их цари склонили головы. Даже эти своевольные эллины, кроме спартанцев и афинян, отдали ему воду и землю; его армия движется к Фермопилам. Завтра она будет в Беотии, послезавтра – в Афинах, а еще через два дня должна занять Спарту. Но море стало на сторону мятежников и безумцев. Его лазурный блеск – маска. Оно неверно и полно коварства.

И не только одному Ксерксу было непонятно, что происходит у горы Пелион. Эллинские лазутчики, притаившиеся в кустах, тоже видели странную гибель персидских кораблей. И не верили своим глазам. На вершине вспыхнул смоляной факел. К союзному флоту под Артемисий[307] полетела огненная весть о буре и об уничтожении двух десятков вражеских кораблей. Навархи[308] под Артемисием принесли жертву Посейдону, который с тех пор стал называться Спасителем.

Три дня бушевала буря, сокрушая вражеские корабли. Персидские маги с помощью молитвы и кровавых жертв утихомирили ее лишь на четвертый день, а может быть, как полагает греческий историк Геродот, она утихла сама по себе, исчерпав всю свою ярость.

В тот страшный год персидского нашествия разоренная и истерзанная Эллада еще не видела такого ясного утра. Был неподвижен сонный воздух. Отражая синий купол неба, безмятежно дремало море. Слабые волны набегали на усеянный обломками песок и напоминали чуть колышущийся голубой ковер.

Человек с тяжелой ношей, прихрамывая, поднимался в гору. Нет, это не корзина, не свернутая сеть. На спине у него прекрасное девичье тело. Черные волосы закрыли лицо, и не виден кровавый след схватки с морем и скалами. Человек нес девушку с такой бережностью, будто боялся причинить ей боль. Он всхлипывал, что-то бормотал. В этом бормотании можно было различить лишь цифры: пятнадцать… тринадцать… Он сбивался и начинал сначала: три… пять… семь… двенадцать…

Спор не смог ничем помочь Гидне. Не только он, калека, но даже сам Скиллий, будь он жив, не смог бы спасти дочь. На глазах у Спора швырнуло Гидну на прибрежные камни. Когда Спор вытащил ее, Гидна еще дышала, а рука ее все еще сжимала нож.

Спор не смог спасти Гидну. Но он рассказал о ней эллинам. Молва разнесла весть о подвиге девушки по городам Эллады. Узнали о нем и эллинские навархи под Артемисием. Еще вчера большинство из них считали морскую мощь царя непреодолимой и ждали только благоприятной погоды, чтобы отвести союзный флот к берегам Пелопоннеса. Теперь же на совете навархов победило мнение Фемистокла – создателя морского могущества Афин. Навархи решили сражаться, хотя перевес оставался по-прежнему на стороне варваров.

Палубы гудели от топота. С плеском поднимались из воды якоря. Хлопали надуваемые ветром паруса. Триеры выходили в море.

И пусть сражение с персами у мыса Артемисий не имело большого влияния на общий ход войны, оно было для них полезным уроком. Эллины убедились, что множество кораблей, великолепие и блеск их украшений, хвастливые крики и варварские военные песни не заключают в себе ничего страшного для людей, умеющих сходиться с неприятелем вплотную, что начало победы – смелость.

Подвиг Гидны вдохновил и прославленного ваятеля, резец которого до того создавал одних богов и богинь. Из холодной глыбы паросского мрамора он высек живое, трепетное девичье тело. Волосы плотно прикрывают плечи. Мокрая одежда плотно облегает бедра и грудь. Девушка кажется немного неуклюжей, угловатой. Она воплощает не богиню любви Афродиту, а юную охотницу Диану. Кончиками пальцев девушка опирается на пьедестал. Все в ней устремлено вперед. Кажется, она под водою и над нею черные днища кораблей и бушующие волны…

Когда разгромленные персы бежали из Эллады, ваятель решил пожертвовать статую Дельфийскому храму, чей оракул мудро посоветовал эллинам молиться ветрам. Статуя Гидны простояла в Дельфах почти пятьсот лет, вызывая восхищение и благоговейный восторг всех, кому была дорога свобода Эллады, а когда эта свобода была потеряна – память о ней.

Один римский император, считавший себя знатоком и покровителем искусства, решил увезти статую в Рим и украсить ею свой дворец. Никто из Эллады не заступился за Гидну: так был велик страх перед Римом. Но море не захотело отдать Гидну. Корабль с ее статуей пошел ко дну.

С тех пор старые рыбаки рассказывают о прекрасной девушке, живущей под водой в хрустальном дворце. В лунные ночи она выходит на прибрежные камни и кружится в хороводе вместе с другими девами-нереидами[309] в такт волнам. Морские чудовища ей покорны. Дельфины носят ее на своих спинах, и она посылает их помочь тонущим рыбакам и корабельщикам. Но более всего она благосклонна к ныряльщикам и ловцам губок.

Волнение и этой ночью одолело сон. Камилл то ходил из угла в угол шатра, то садился, то снова вставал и наконец выскользнул наружу. Ночь была на редкость спокойной. Луна освещала мощную линию стен с возвышающимися над ними грозными квадратами башен. Вейяне спали, не ведая, что это последняя их ночь. Они полагались на мощь своих стен, которые уже не раз их спасали, на зоркость часовых и на сочувствие богов, для которых они не жалели жертв. Они не догадывались о том, что уже близится к завершению подземный ход, который выведет воинов в самый центр города.

Но куда? Вот этого еще не знал Камилл, и это волновало его больше всего. Конечно, лазутчик уже передал ему точный план центральной части города. Он изучил все расположенные вокруг форума Вейи здания: курию, городскую тюрьму, казарму, храм хранительницы города Юноны, которую горожане называли Вейей, а другие этруски – владычицей Уни. Но никто не мог сказать, куда точно выведет подземный ход. Ужасно будет, если они сразу окажутся в тюрьме. Еще хуже – в казарме. Их там сразу перебьют…

За спиною послышался шум шагов. Камилл мгновенно оглянулся. Да, это был Тит, начальник шестой смены. Лицо его было черным. Он не успел даже умыться.

– Что нового? – спросил Камилл, не сумев скрыть дрожания голоса.

– Стали слышны голоса, – сказал Тит.

– О чем же они говорят?

– Никто из нас не знает их языка. Но часто повторяется слово «Вейи». Иногда слышится флейта.

– Иди спать, – сказал Камилл. – За эту весть ты получишь наивысшую награду.

Потирая ладони, Камилл вернулся в шатер. Он знал, что вейяне называют Юнону Вейей. Звуки флейты подтверждают, что подземный ход вывел под самый храм, наилучшее из мест, куда только можно попасть. Камилл пододвинул светильник, взял восковые таблички и стал набрасывать молитву богам.

Наступило утро. Тирренские трубы призвали воинов к сбору. Жрецы совершили гадания, оказавшиеся благоприятными. И тогда вперед выступил Камилл. И вот что он сказал:

– Под твоим водительством, о Пифийский Аполлон, и по твоему мановению выступаю я для ниспровержения города Вейи, и даю обет пожертвовать тебе десятину добычи из него. Молю и тебя, царица Юнона, ныне покровительствующая враждебному нам городу: последуй за нами, победителями, в наш город, который вскоре станет и твоим, и царствуй в нем. Там тебя примет храм, достойный твоего величия.

И сразу же после этой молитвы воины пошли на приступ. Вейян он не испугал. Но они не знали, что приступ этот показной, что опасность им грозила совсем в другом месте – в храме владычицы Вейи, которую римляне уже сманили своими обещаниями.

Пока вейяне с успехом отражали натиск римлян со стороны стен, опытные римские воины приподняли каменные плиты пола и оказались в храме. Оттуда они двинулись к городским стенам, поднялись на них и опрокинули вражеских воинов, затем спустились к воротам и сбили их засовы. В открытые ворота римляне стали прорываться в город толпами. Вейяне и в безнадежном положении не сдавались. Забравшись на крыши, женщины и рабы швыряли в наступающих камни и черепицу. Тогда римляне запалили часть домов. Битва начала ослабевать, превратившись в резню. Тогда диктатор приказал глашатаям объявить, чтобы не трогали безоружных. Начался грабеж города. Потянулись вереницы воинов и плебеев, пришедших из Рима с мешками и корзинами. Впервые Камилл узрел громадность добычи собственными глазами, и ему стало страшно. Ведь невероятное счастье неизбежно вызывает зависть богов и людей.

Начавшись днем, грабеж продолжался и ночью в чадящем свете факелов. Появление в Риме первых добытчиков воодушевило более робких и недоверчивых квиритов. В Вейи потянулся и млад и стар, не могли усидеть даже больные и увечные. Кто не мог идти и бежать, ковылял. Дорога, соединявшая Рим с Вейями, на всем своем протяжении заполнилась шумом голосов, ржанием, скрипом колес. Весь Рим двинулся на добычу.

Впервые за много ночей Камилл уснул. Дом, в котором он остановился, был в самом центре города. Поэтому его поразил прорезавший время от времени тишину стук.

Марс Тоди – бронзовая скульптура этрусского воина, совершающего жертвоприношение. Конец V – начало 4IV в. до н. э.

– Что это? – спросил диктатор у охранявшего его воина. – Разве в городе еще остались кузнецы?

Воин засмеялся:

– Это не кузнецы! Это те, кому ничего не досталось, простукивают стены в поисках спрятанных сокровищ.

Накинув плащ, Камилл вышел на форум Вейи. Туда уже сводили по данному им с вечера распоряжению пленных. Их должны отвести в Рим, чтобы продать на Бычьем рынке. Деньги от продажи пойдут в государственную казну. В дальней части форума происходило какое-то сборище. Худой человек в тоге, забравшись на сломанную повозку, держал речь, а окружившая его толпа время от времени поддерживала его криками.

– Что им здесь надо? – спросил Камилл у своего спутника, передернув плечами. – Разве им мало Римского форума? Пойди узнай, о чем вещает этот оратор.

Спутник вскоре вернулся и выглядел растерянным.

– Ну и что ты узнал? – спросил Камилл.

– Видишь ли, – промямлил воин. – Он обвиняет тебя в скаредности…

– В скаредности?.. – протянул Камилл.

– Ну да. Он говорит, что ты имел право сам распорядиться добычей, а не отдавать это на решение сената. Тогда бы рабов можно было разобрать по домам.

Распорядившись придать тем, кто охранял пленных, манипулу воинов, Камилл отправился в храм Юноны для участия в священной церемонии.

Храм выглядел так, словно не в него вышел подземный ход. Отверстие, через которое проникли воины, закрыто плитой. Священные дары на месте. Камилл порадовался своей предусмотрительности: охрана была надежной.

Между тем в храм по одному вступали юноши безукоризненной красоты, в белых тогах, с венками на головах. Их вчера днем понтифик отобрал из воинов, а затем весь вечер наставлял, как себя вести. Потом их помыли и принарядили, утром дали выспаться. Все это было так необычно, что избранники выглядели напуганными. Каждый из них робко вглядывался вглубь святилища, где на троне восседала глиняная богиня, которую этруски, как им успели объяснить, называли то Уни, то Вейей, а на самом деле она была Юноной, той самой римской Юноной, которая покровительствовала юности и бракам, в честь которой получил имя месяц июнь.

Шествие замыкал понтифик. Став у стены, он дал знак.

Один из юношей выступил вперед и, пройдя несколько шагов, дрожащей рукой прикоснулся к плечу, покрытому пурпуром.

– Хочешь ли ты, Юнона, перебраться в Рим? – спросил он.

– Хочу! – гаркнули за спиной воины.

Камилл с трудом удержал улыбку. Выкрик мало чем напоминал голос богини. Но понтифика это не волновало. Все формальности были соблюдены. Богиня добровольно и при свидетеле, каким был сам Камилл, согласилась переселиться в Рим.

Двое юношей подошли к трону и бережно подняли его. Богиня качнулась. Теперь и впрямь могло показаться, что она кивнула.

На свету стали видны следы краски, покрывавшей глиняное лицо богини. Глаза у нее были слегка удлиненные, как у многих этрусских женщин, да и нос был далеко не римской формы. Но не это напугало гаруспика. Он увидел на груди у богини комок земли, видимо попавший сюда ночью, когда воины поднимали плиту. Дав носильщикам знак опустить трон, понтифик поднялся на цыпочки и снял след того, что можно было бы истолковать как кощунство.

Этрусская богиня Уни (римская Юнона). 380 г. до н. э.

Галльский вождь Бренн плясал, высоко вскидывая ноги в мягких красных сапожках. Золотая гривна прыгала на его голой волосатой груди. Дергались и усы цвета спелой пшеницы с забавно задранными вверх кончиками. Вождь всегда буйно выражал свою радость. Это было в его характере, склонном к резким переходам от отчаяния к радости. Но никому еще не приходилось видеть пляшущего Бренна. Стражи, принесшие Бренну добрую весть, удивленно переглядывались. Последний из прыжков Бренна был неудачен. Бренн наткнулся на пустую амфору, которую опорожнил ночью вместе с дружинниками, валявшимися теперь в бесчувствии у входа в шатер.

Амфора разлетелась на куски, а сам вождь, видимо, ушиб ногу. Во всяком случае, он повалился на ковер и застонал. Однако радость была сильнее боли.

– Везуций, – закричал Бренн, – выдал нам римлян с головой. Теперь дорога на холм открыта. Вам же за наблюдательность вот это.

Вождь сорвал с шеи золотую цепь и, разорвав ее посредине, торжественно вручил каждому из воинов по половине.

Стражи, пятясь, покинули шатер.

А весть, за которую они получили неслыханно щедрую награду, была такова. Стражи увидели на склоне Капитолия свежие следы. Их оставил взбиравшийся на холм Коминий. Бренн, узнавший об этом, понял, что ничто не помешает его воинам пройти по этому следу и захватить врагов врасплох.

Весь день Бренн был занят тем, что готовился к ночной атаке. Подбирал храбрецов, осматривал оружие, давал советы.

Казалось, и ночь благоприятствовала осаждающим. Это было самое начало месяца. Римская луна имела форму тонкого галльского серпа. И вряд ли римляне заметят лазутчиков. После полуночи они поползли вверх. Все было тихо. Римская стража погрузилась в сон. Даже собаки не подавали голоса. Но едва первый из галлов достиг края площадки, в том самом месте, где находился храм Юноны Монеты, загоготали гуси. Птиц откармливали для ближайшего праздника. Их кормили на убой. Кто знает, что гусям померещилось в ту ночь. Может быть, они опасались, что кто-то посягает на их и так полупустую кормушку? Или уже точит на них нож? А может быть, они учуяли какой-нибудь чуждый запах? Только они гоготали так громко, как никогда.

Первым услышал гусей Марк Манлий. Выскочив из шатра, он даже не захватил оружия. Снаружи поблескивал кем-то оставленный щит. Подняв его, он бросился к обрыву. Ведь именно этим путем на Капитолий взошел гонец из Вей.

Галл уже подтягивался, держась обеими руками за каменную плиту, когда на его голову обрушился щит. Падая, он увлек за собой еще троих. А тем временем на подмогу военачальнику подоспели его воины. План захвата крепости, так тщательно разработанный Бренном, провалился. И из-за кого? Из-за глупых птиц.

В то утро и весь день римляне, издеваясь над неудачей галлов, орали, подражая гоготанию гусей. Бренн у себя в шатре зарылся головою в подушки. Но от этих звуков некуда было уйти.

В крепости воцарилось ликование. Но ликовали не все. Воинов, заснувших на посту и побросавших щиты, сбросили со скалы. Стоявшие внизу галлы, задрав головы, молча наблюдали за казнью тех, кто едва не помог им овладеть крепостью. Не радовались и жрецы храма Юноны, совсем недавно предвкушавшие богатую трапезу. Гусей, спасших Рим, специальным решением сената было предложено оставить живыми. Отныне в дни праздников их не приносили в жертву, а гнали по городу веселой гогочущей стаей. А впереди них несли распятых собак. Бедные животные еще семь столетий страдали из-за нерадивости своих четвероногих предков.

Поблескивая чешуею щитов, римская походная колонна, подобно пестрой змее, бесшумно втянулась в горы. Клубы пыли, поднятые тысячами ног и копыт, еще долго висели в прозрачном воздухе.

С перевала римлянам открылся вид на горы, курчавившиеся лесом, словно головы эфиопов. Между ними тянулось ущелье, которое проводник назвал Кавдинским. Им можно было добраться до осажденной самнитами Луцерии всего за одну ночь. Если же повернуть влево, к неукрепленному поселению самнитов с хорошо видными сверху соломенными кровлями, то до моря можно было дойти за один день и еще два дня потребовалось бы для обхода гор. К этому времени Луцерия может пасть, а вслед за этим отпадут от Рима другие, давно колеблющиеся апулийские города. Консулы дали знак двигаться вправо.

Это решение было принято еще несколько дней назад, когда лазутчики привели в лагерь первого самнитского пастуха, пасшего овец близ этого селения. Пастух уверял, что не видел ни одного вооруженного человека с тех пор, как войско прошло мимо него. То же в один голос говорили и другие пастухи, которых приводили лазутчики. Это явствовало и из сообщения послов Луцерии, которые явились с просьбой о помощи. Ведь не могут самниты одновременно устраивать засаду в горах и осаждать город на равнине? И все это время, пока обговаривался план операции, воинов готовили к ночному броску. Их обучали привязывать оружие, чтобы оно не гремело, перекликаться голосами птиц и зверей. Каждый из этих голосов стал паролем: крик совы означал опасность, завывание волка – путь свободен. А сколько за эти дни было обломано прутьев центурионов, пока воины не научились ползти бесшумно, как змеи. Как говорится, земля вспахана, брошены зерна, надо ожидать всходов.

Солнце медленно заходило за холмы. К тому времени, когда оно взойдет из моря с противоположной стороны, легионы будут уже под Луцерией. Не ожидающие нападения самниты будут прижаты к стенам и уничтожены. Закончится затянувшаяся война. Легионеры разойдутся по домам и займутся привычными им делами.

Ущелье оказалось настолько узким, что двигаться по нему можно было не манипулами, а лишь по двое-трое. Вскоре стало совсем темно, ибо луна была в другой стороне. Небо над головами виделось узким поясом, украшенным блестками звезд. Вдруг движение прекратилось. Спереди послышался крик совы. Вскоре появились лазутчики, сообщившие, что они натолкнулись на огромный завал из свежесрубленных деревьев и камней. По рядам была дана команда: «Ждать рассвета».

Когда рассвело и стали видны заросшие деревьями крутые кряжи, сверху послышались голоса. Замелькали человеческие фигуры. Консулы приказали двигаться в обратном направлении. Но вход в ущелье оказался загороженным таким же завалом, за ним же стояли вооруженные люди.

Безо всякого приказа римляне остановились и сели на землю. Враги же их осыпали сверху насмешками и бранью. Консулы, собрав военных трибунов и центурионов, совещались, но не могли прийти ни к какому решению. Выхода не было. Два легиона оказались в ловушке.

Понтий, юный предводитель самнитов, мог ликовать. Римляне попались на крючок, подобно жадной щуке, не догадавшись, что все, кого они приводили в свой лагерь, были его переодетыми воинами. Теперь неприятель рано или поздно сдастся ему на милость или погибнет от голода.

Три дня римляне не присылали своих послов и вообще не двигались, сохраняя полное спокойствие. «Запасы продовольствия у них скоро кончатся, – думал Понтий. – Уже сейчас они должны страдать от жажды. Что же с ними делать? Ждать, когда они ослабеют, и обрушиться с высот? А какие может иметь для нас последствия уничтожение десятка тысяч людей?»

В конце концов Понтий решил обратиться за советом к отцу, учившемуся у эллинских мудрецов в Кротоне и пользовавшегося среди самнитов наибольшим авторитетом. Гонец вернулся от отца с ответом: «Как можно скорее отпусти римлян, не причиняя им ни малейшего вреда». Этот совет поверг Понтия в изумление: «Отпустить злейших врагов, не воспользовавшись их бедственным положением? Так ли поступили бы римляне, окажись в ловушке самниты?» Понтий тотчас же отправил к отцу другого гонца, передав ему свои соображения. Второй совет еще более удивил, поскольку был полной противоположностью первого: «Перебей всех до единого».

На совете самнитских военачальников после ознакомления с обоими предложениями мудреца было решено доставить старца в войско, и за ним отправили дюжину крепких воинов с носилками.

Лежа, старец обратился к окружившим его самнитам с такой речью:

– Видимо, ни один из данных мною советов вас не устроил, и вы решили нарушить мой покой в надежде, что я предложу вам что-либо другое. Но я могу лишь повторить сказанное: или отпустить, или уничтожить. Любое другое решение для самнитов окажется гибельным.

Воины переглянулись. Судя по выражениям их лиц, они решили, что от возраста ум старца ослабел. Поблагодарив его, тотчас отправили домой и приступили к выработке условий мира, одобрив которые консулы сохранят себе и воинам жизнь. Все были едины в том, что римляне должны почувствовать горечь поражения и быть покрыты позором, чтобы, когда они вернутся в город, к их помощи больше не обращались. Должно пройти несколько лет, пока смогут быть набраны новые легионы, и этим временем можно будет воспользоваться, чтобы укрепить свои силы.

Все эти дни римляне рыли колодец, и их усилия увенчались успехом. Войско уже не страдало от жажды. Но запасы провизии кончились, и консулам пришлось отправить к Понтию послов. Когда они, еще не отдышавшись после преодоления кручи, предстали перед ним, Понтий сказал:

– Война закончена. По ее праву мы могли бы вас пленить и продать в рабство, как это делаете вы с нашими пленниками. Но мы вас отпускаем даже без выкупа. Но вам придется пройти через это.

Он показал на два воткнутых наискось в землю копья. Послы повернули головы.

– Но это невозможно, – возразил один из послов. – Такое оскорбление хуже смерти.

– Это ваш выбор, – продолжил Понтий. – Сделайте его сами. После того как вы проползете, пусть консулы поклянутся именем богов, что римляне уйдут из наших владений и уведут своих колонистов. Вот мои условия. Если они вам не по нраву, больше послов я принимать не буду.

Послы подошли к обрыву. Тысячи глаз снизу смотрели, как они спускаются, хватаясь за кусты, обдирая себе руки, лицо. Тоги не были приспособлены к такому пути. Один из послов разделся, и тога полетела вниз, накрыв наподобие зонта дерево. Это было смешно, но никто на дне ущелья не проронил ни звука. И только когда первый из послов достиг дна, оттуда раздался отчаянный вопль, сменившийся еще более глухой тишиной.

Прошло немало времени, пока решился взять слово находившийся при войске бывший консул Луций Корнелий Лентулл:

– От отца своего, защищавшего Капитолий, осажденный галлами, я слышал, что он один отговаривал сенат выплачивать Бренну дань, призывая погибнуть, низринувшись с оружием на врагов. Но у нас такой возможности нет. Мы в яме, а враг над нами. Сохраним же себя ради отечества. И пусть нас подвергнут любому бесчестию! Покоримся неизбежности! Консулы! Отправляйтесь выкупить государство нашим оружием и нашим позором, как наши предки выкупали его золотом!

Консулы ушли, и все отвернулись, чтобы не видеть, как они карабкаются вверх, но ушей заткнуть не смогли: сверху доносился хохот!

И вот наступил день позора. Римлянам приказали не только сдать оружие, но и раздеться догола. Даже для консулов не было сделано исключения, и они должны были проползти под копьями первыми. Вокруг же стояла толпа самнитов, осыпая римлян насмешками. Некоторых же, кто медлил, били палками. Проползших заставили выстроиться и ждать, когда явится Понтий со жрецами и примет от консулов клятву в том, что они будут соблюдать условия договора. И только перед клятвой им швырнули их тоги и знаки отличия.

Выбравшись из ущелья, римляне сошли с дороги и шли тропами, чтобы никого не видеть. Но все равно они не могли миновать Капуи. Ко всеобщему удивлению, капуанцы, известные своей заносчивостью, встретили римлян как друзей, но и им смотреть в глаза опозоренные не могли.

На заре попутный ветер сменился встречным. Море стало белым от пенных гребней волн. Тревожно звенели туго натянутые канаты. Выйдя на палубу, Публий Клавдий Пульхр[310] схватился за мачту и, балансируя, прошел к носу, где уже стояли его легаты. С нетерпением он вглядывался в очертания берега, разыскивая мыс с раздвоенной вершиной. Как было ему известно, он ограждал с севера гавань Дрепан[311], где находился большой карфагенский флот. «Пуны, наверное, сейчас спокойно дрыхнут, не ожидая моего появления, – думал консул. – Могут ли они ожидать, что после потерь под Лилибеем[312] я решусь помериться с ними силами? Сейчас самое главное – подойти так, чтобы в бой вступили сразу все корабли. А тут еще этот ветер, который может нарушить строй…» Кто-то коснулся его плеча.

– Авгур просит разрешения вынести кур, – сказал один из легатов.

Консул недовольно поморщился:

– Пусть выносит!

Командуя легионами в качестве претора, Клавдий Пульхр спокойно воспринимал присутствие авгура с его клеткой. Да и сам он подчас вглядывался в небо в надежде, что в нужном направлении пролетит орел или ястреб и можно будет подбодрить воинов словами: «Боги сулят нам победу!» Но на корабле куры его раздражали. Помещение авгура находилось рядом с его каютой. У него была привычка читать ночью при светильнике, когда же он к утру засыпал, его будил петух, горластый, как глашатай. Ему казалось, что мерзкая птица чувствует себя на его корабле начальником и не считается с тем, которому вручена судьба Рима.

Но вот и авгур со своей клеткой. Он поставил ее у ног консула и присел перед нею на корточки. Клавдию сразу бросился в глаза петух. Рыжий, с крючковатым клювом, он живо напомнил консулу одного из пунов, который со стены Лилибея выкрикивал ругательства на своем гортанном языке и грозил Клавдию кулаком.

Авгур открыл дверь клетки и бросил корм. Куры испуганно прижались к медным прутьям, петух же выступил вперед и дерзко прокукарекал. Авгур произнес нежным голосом: «Цып! Цып!» Петух же обратился к нему задом и выпустил струю помета.

– Не клюют! – проговорил авгур обреченно.

– Должно быть, нажрались, – заметил консул.

– Не клюют, – повторил авгур более решительно, – сегодня сражаться нельзя.

Консул сжал кулаки.

– Ты хочешь сказать, чтобы я вернулся не солоно хлебавши из-за твоих кур?

– Я ничего не хочу сказать, – проговорил авгур. – Мое дело – принести кур и дать им корм. А если куры не клюют, то не я, а боги против сражения.

– Им не хочется есть! – воскликнул рассвирепевший консул. – Так пусть попьют!

С этими словами он ударил ногой по клетке, и она полетела в море. Все находившиеся в то время на палубе бросились к борту. Но клетка уже исчезла в волнах, лишь петуху каким-то чудом удалось выскочить из открывшейся дверцы, и он, взлетая над поверхностью волн, хлопал крыльями.

Консул ошибался, полагая, что карфагеняне в Дрепане спят. Дозорные на носу с раздвоенной вершиной сразу заметили приближение римского флота и разожгли костер, который не был виден с моря, но сразу же был замечен в гавани. Начальник карфагенской эскадры Атарбал поднял по тревоге карфагенских моряков. К молу бежали находившиеся в городе наемники. Атарбал коротко всем напомнил, какие лишения испытали те, кому пришлось пережить осаду в Лилибее. Слова его были выслушаны в молчании. Когда он кончил говорить, послышался дружный рев.

– За мною! – крикнул Атарбал. – На корабли!

Карфагенские суда стояли таким образом, что, входя с моря, их нельзя было заметить, и первые римские корабли вошли в бухту, как полагали их команды, незаметно для карфагенян. И вдруг из-за скалы показался карфагенский флот, построенный в форме обращенного к римлянам тетивы лука. Его концы должны были загородить римлянам выход в открытое море. Напуганный этим, Клавдий с помощью сигналов приказал вошедшим судам повернуть назад. Этих сигналов не могли видеть ни на тех кораблях, которые только входили в бухту, ни на тех, которые приближались к ее входу. У входа в гавань при сильном ветре, не дававшем возможности маневрировать, римские корабли столкнулись. Послышался треск ломаемых весел, дополненный вскоре воплями тех, кто оказался в холодной воде.

Консульский корабль избежал столкновения и занял крайнее левое место среди тех римских судов, которые не успели войти в бухту. Атарбал, не обращая внимания на сбившиеся у входа в бухту римские суда, проскользнул на пяти кораблях в открытое море и, развернувшись, начал наступление оттуда, тесня римлян к незнакомому им берегу. Он прекрасно знал расположение подводных камней и мелей. То одно, то другое римское судно садилось на мель или застревало между камнями.

Видя это, Клавдий обратился в бегство. За ним последовало тридцать кораблей. Прочими девяносто тремя кораблями овладели пуны. Только немногим с них удалось добраться до берега вплавь и спастись бегством.

Консул был немедленно отозван сенатом[313], и ему было предъявлено обвинение в пренебрежении религиозными обычаями. Разбирательство длилось целый день. Вскоре оно далеко перешло за рамки прегрешений бывшего консула. Перед судом сенаторов предстал прославленный отец консула Аппий Клавдий Слепой, оставшийся в памяти своего века и всех последующих поколений. Одни из сенаторов вспоминали о том, как он, уже будучи глубоким старцем, спас римлян от позора и отверг предлагаемый Пирром и уже почти принятый сенатом договор. Другие же, напротив, привлекали внимание к тому, что и отец был таким дерзким нарушителем обычаев предков, как и сын, ввел в сенат сыновей либертинов и предал на всеобщее обозрение перечень присутственных и неприсутственных дней, хранившийся в тайне великим понтификом[314]. Один из противников Аппия Клавдия пустился в пространное разглагольствование по поводу его изречения «Каждый кузнец своего счастья».

– Государственный муж, – говорил он, – не должен уподобляться грубому простолюдину, работающему с железом. Ему следует брать пример с Нумы Помпилия, которому счастье явилось с неба в виде божественных щитов. И эти щиты стали основой римской религии.

В конце концов было решено не карать консула слишком сурово из уважения к его отцу, но и не оставить проступка без внимания, чтобы не давать дурного примера. И сенат постановил наложить на Аппия Клавдия Пульхра штраф, а деньги передать коллегии авгуров. Их хватило на покупку новых священных кур.

Утро было пасмурное. Огромная чаша озера дымилась, словно ее поставили на огонь. Густой серый туман медленно полз в горы, скрывая их очертания, заполняя долины и впадины, рассеиваясь на вершинах, едва освещенных солнцем. Лишь изредка с низких, покрытых редким тростником берегов долетали пронзительные и тоскливые крики птиц.

Но вот послышались другие звуки – звон оружия, фырканье мулов, ржание лошадей, скрип колес, топот ног и грубые окрики центурионов, грозивших отстающим палками и призывавших на их головы гнев богов.

Римское войско вышло на единственную дорогу, которая огибала Тразименское озеро.

Фламиний скакал на белом коне. Подобно всем недалеким людям, он считал, что противник должен действовать так, как это предписывается законами войны и здравым смыслом. В действиях Ганнибала он не находил логики. Можно понять, почему Ганнибал так торопится покинуть земли галлов: он не хочет обременять своих союзников постоями и поборами. Ясно, почему он пренебрег дорогой и вышел болотами в тыл: ему хочется дать сражение на ровной местности, а не в горах, где находится лагерь Сервилия. Почему же Ганнибал, выйдя на плоские поля Этрурии, поспешил на юг, оставив местность, столь удобную для действий своей конницы? Не намерен же он штурмовать стены Рима, имея в тылу четыре легиона Фламиния? Скорее всего, Ганнибал просто испугался, узнав, кто возглавляет римскую армию. Эта мысль наполнила Фламиния гордостью, он выпрямился и поправил свой золоченый шлем.

Ему, чьи родители были плебеями, Рим в дни смертельной опасности вручил свою судьбу. Ни один из этих патрициев, гордящихся восковыми изображениями предков, не достоин командовать даже манипулом в его армии. Все они – Сципионы, Фабии, Метеллы – надулись от тщеславия и вот-вот лопнут, как лягушки.

Фламиний вспомнил, как после его победы над галлами сенат отказался дать ему триумф, придравшись к каким-то небесным знамениям. Теперь же, когда на Рим идут полчища Ганнибала, сенаторы нуждаются в нем, они заискивают перед ним, они ему льстят. Ничего, скоро им придется участвовать в его триумфальной процессии. Фламиний улыбнулся, представив себе, какую кислую мину состроит консул прошлого года Сципион, узнав, что им, Фламинием, разбит непобедимый Ганнибал.

«Интересно, где теперь этот пун? Наверно, уже вышел на мою дорогу. Все равно он далеко не уйдет. Для него самого и его воинов уже заготовлены колодки и цепи».

Фламиний оглянулся. Обоза не было видно. Туман, ползший справа, со стороны Тразименского озера, густел, и скоро ничего нельзя было различить. Вдруг местность огласилась нестройным гулом. Град камней, туча копий посыпались на римлян.

«Засада?» – мелькнуло в мозгу у Фламиния, и в это же мгновение что-то тяжелое ударило его в голову.

Покачнувшись, он схватился за гриву коня, но конь, видимо раненный, захрипел и осел под ним.

Быстро соскочив с коня, чтобы не быть придавленным, Фламиний ощупал голову. Шлем куда-то упал, слева над ухом волосы слиплись, но кость, кажется, не была задета. Враги напирали. Туман мешал разглядеть, сколько их. Теснота и паника не позволяли развернуться в боевой строй. Застигнутые врасплох, римляне кинулись вправо и влево, но навстречу бежали воины других манипулов, которых гнала карфагенская конница.

Многие бросались в озеро, надеясь добраться до островков, расположенных стадиях в четырех от берега. Пока было мелко, люди шли по дну. Поверх воды виднелись головы, плечи, руки с бесполезным оружием. Балеарские пращники устроили охоту на беззащитных людей. Камни и свинцовые шары догоняли римлян и в воде.

Другие искали спасения на неприступных кручах, скользили и падали. Крики наполнили местность. Воины молили врагов о пощаде и погибали под ударами.

Кое-где завязывался бой. Несколько десятков легионеров окружили консула. Черные, слипшиеся от крови волосы делали его лицо страшным.

– В строй, в строй! – кричал консул, размахивая мечом.

Легионеры, образовав полукруг, яростно отбивались от наседавших галлов. Римские щиты гудели от ударов мечей. Слышалось прерывистое дыхание уже утомившихся галлов. Телохранитель Ганнибала Дукарион был на коне. Он наблюдал за боем, защищая тыл своих воинов от неожиданного нападения.

Вдруг инсубр выпрямился. Впившись глазами в римлянина без шлема, Дукарион воскликнул: «Это он!» – и направил коня в гущу сражающихся.

…Солнце нагрело воздух. Туман рассеялся. Стали отчетливо видны небольшие островки в нескольких стадиях от берега и скалы на противоположном берегу. Махарбал с нумидийской конницей отправился в погоню за римлянами, которым удалось скрыться в тумане. Наемники приступили к «жатве» – так в войске называли сбор всего, что осталось на поле боя.

Проворнее всех действовали галлы. Они не утруждали себя выворачиванием солдатских заплечных мешков, в которых едва ли что-либо найдешь, кроме черствой ячменной лепешки, бронзовой бритвы, зазубрившегося от долгого употребления ножа и двух-трех амулетов. Галлы бросались к военным трибунам, легатам и всадникам, носившим на третьем пальце правой руки золотое кольцо. Когда кольца не снимались с закоченевших пальцев, они рубили пальцы и вместе с кольцами бросали их в свои заплечные мешки. Если бы Ганнибалу вздумалось узнать, сколько римских начальников погибло в бою, он мог бы приказать галлам сосчитать собранные ими кольца.

По полю боя неторопливо шагали пращники. Балеарцев не интересовали пожитки и ценности покойников. Они боялись, что вещь мертвеца принесет им несчастье. Балеарцы искали тела своих земляков, чтобы похоронить их по обычаям предков.

Вот еще один пращник, нашедший смерть в бою. Балеарцы оттащили его в сторону и перебили ноги дубинами. Теперь покойник не страшен: он не сможет явиться ночью и пугать живых. Но все же лучше завалить его могилу камнями. Так будет безопаснее.

Битва при Тразименском озере 21 июня 217 г. до н. э.

С высоты холма Ганнибалу была видна вся дорога до закругленных холмов, огибавших озеро с севера, прибрежные камыши и спокойная серебристо-серая гладь озера. По облаку пыли можно было догадаться, что возвращается конница Махарбала. Вот уже видны всадники по обеим сторонам длинной колонны пленных. Судя по длине колонны, Махарбал захватил не менее 3000 римлян. Но Ганнибал нетерпеливо вглядывался в даль. Может быть, он ждал Дукариона, которого послал найти труп консула? Да, ему хотелось взглянуть на человека, о котором он так много думал последнее время. Нет, это не тщеславие победителя, желающего насладиться зрелищем поверженного врага, а просто любопытство. «Каков он, этот Фламиний? Таким ли я его себе представлял?» Там, в низине, у самой дороги, воины уже роют могилу, в которую будет опущено тело консула. Пусть знает вся Италия, что он, Ганнибал, уважает храбрых и мужественных воинов, даже если они его враги.

Послышался конский топот. К Ганнибалу подскакал Дукарион. По растерянному лицу галла нетрудно было догадаться, что приказ не выполнен.

– Обыскали все поле боя, тела Фламиния не нашли.

– Может быть, ты убил кого-нибудь другого, – проговорил Ганнибал, сверля галла глазом.

– Мне ли его не знать. Ведь это он сжег нашу деревню и вместе со всеми, оставшимися в живых, взял меня в плен, а когда я попытался достать его плевком, приказал своим ликторам сечь розгами.

Галл повернулся, снял с конского крупа мешок. Вывернув его, он подал полководцу шлем.

Ганнибал вертел в руках шлем.

«Да, это был шлем консула, – думал Ганнибал. – Серебро. Тонкая этрусская работа. На спускающемся козырьке изображение чудовища с открытой пастью. Оно должно было отпугивать духов смерти. Камень ударил немного ниже гребня и оставил длинную царапину».

Ганнибал взглянул внутрь шлема.

«Еле заметный след крови. Удар должен был оглушить Фламиния. Консул снял шлем, чтобы остановить кровь, и выронил его. Потом он уже сражался без шлема. И тогда Дукарион поразил его мечом, а ликторы консула унесли тело. Бросили в воду. Зарыли. Имеет ли это значение? Римское войско пало вместе с консулом».

– Это не последний римский консул, Дукарион, – сказал Ганнибал, вставая. – Обещаю тебе, что шлем следующего консула, кто бы его ни убил, достанется тебе. А этот шлем мы захороним вместо Фламиния, с воинскими почестями.

Ганнибал стал спускаться с холма. Дукарион, пожав плечами, последовал за ним.

С возвышенности виден весь Новый Карфаген, расположенный на узком полуострове в обширном заливе. Утреннее солнце золотило высокие кровли и квадратные стены башен. Над плоскими черепичными крышами возвышался дворец, утопавший в зелени садов. Говорят, в этом дворце преемник Гамилькара был заколот во время свадебного пира.

– Посмотрите на этот город, – говорил Сципион выстроившимся воинам. – Сюда пуны свозят серебро из рудников Иберии. Здесь хранятся несметные богатства, и все они будут принадлежать римскому народу и вам, победителям. В городе сейчас нет вражеской армии. Только тысячу воинов оставил здесь Гасдрубал. На нашей стороне сила и помощь богов. Этой ночью я видел сон – сам владыка морей Нептун протягивал мне золотые короны с зубцами, чтобы я наградил ими героев, одолевших стены города.

Воины слушали полководца затаив дыхание. Они были суеверны. Они верили вещим снам.

Бой начался по сигналу военной трубы. Оттеснив пунов, совершивших вылазку из города, римляне придвинули к стенам лестницы и стали взбираться по ним вверх.

Сверху сыпались камни, летели бревна, лился кипяток. Воины срывались и падали с головокружительной высоты. Их место занимали другие.

Нет, не сбывался пророческий сон Сципиона. «Какое дело богу морей Нептуну до городов! – ворчали воины, снимавшие осадные лестницы. – Вот если бы речь шла о морском сражении, тогда Нептун бы помог».

Осажденные карфагеняне не знали ни о сне Сципиона, ни о его планах. Слыша сигнал отбоя, они радовались, что опасность миновала. Главное для них сейчас – выиграть время, пока не подоспеет помощь. Уже отправлены гонцы ко всем трем армиям в Иберии: к Гасдрубалу – сыну Гамилькара Барки, к Гасдрубалу – сыну Гескона и Магону. Они явятся и выручат город из беды. Никому не приходило в голову, что штурм со стороны перешейка предпринят Сципионом лишь для отвода глаз. Отборные силы консул направил к заливу, где, как он узнал от лазутчика, скоро должен был начаться отлив.

Воины недоумевали, почему их сюда послали без кораблей и лодок. И вдруг волны стали на глазах откатываться, обнажая дно. Легионеры вспомнили о сне Сципиона: это Нептун осушил море, чтобы пропустить их к стенам.

Ноги застревали в песке, оружие и лестницы стали втрое тяжелее. Местами вода доходила до горла. Но воины шли и шли.

Вот и городская стена. Здесь она намного ниже, чем со стороны перешейка. Поставить лестницы и подняться по ним – дело нескольких мгновений. Теперь по стене – к ближайшим воротам. Враги уже обнаружили римлян. Но в городе лишь тысяча воинов.

Ворота захвачены почти без сопротивления, и вот уже целые манипулы с военными значками развернутым строем вступают в город.

Призывно звучит труба. Сколько дней в утомительных учениях и тяжелых походах воины мечтали услышать эту мелодию! Она дает право на насилие, на любую жестокость. Женщина, старик, грудной ребенок – никому нет пощады. Попадется на пути собачонка, виляющая хвостом, – удар мечом. Осел, жующий сено, – снова удар. Победителям дозволено все.

Степь была такой же ровной и неоглядной, как море. Когда с гор налетал ветер, высокие травы ходили, как волны. Но здесь не было ни ярких, все время меняющихся красок, ни успокаивающего душу шума.

Гераклион, выросший в городе, с любой части которого было видно море, не мог себе представить, как можно жить вдали от беспредельно плещущей голубизны. А скифы, враги эллинов, не понимали, как необходима человеку близость моря. Их тела, наверное, ни разу не ощущали ласкового прикосновения волн и поэтому пахли чем-то кислым. Это был запах чуждого варварского мира, войлочных кибиток и кожаных бурдюков, перебродившего молока. Все здесь было другим, чем у эллинов: боги, жилища, одежда, оружие. Даже вино скифы пили по-своему. Они не разбавляли его, а тянули так, словно это вода. И сразу же засыпали в обнимку с пустыми амфорами или же орали песни, тягучие, как степь. Гераклион с тоской всматривался в очертания гор, за которыми спряталось море.

К полудню Гераклиона привезли в селение, состоящее из войлочных кибиток. Тут были четырехколесные и шестиколесные повозки, на которые ставили кибитки, когда скифы отправлялись в странствие. Безрогие волы щипали сухую траву.

Всадник, охранявший Гераклиона, развязал ему руки и повел к самой большой кибитке в центре селения. У входа сидел рыжебородый скиф в хитоне из грубой шерсти. Лишь по шапке с золотыми бляшками Гераклион догадался, что перед ним вождь. Скиф разминал руками кусок какой-то белой и блестящей кожи наподобие пергамента.

Заметив удивление эллина, скиф расправил свой утиральник на колене и сказал:

– Это кожа эллинского купца. Видишь, как она истончилась. Я прикажу сделать утиральник из твоей кожи, если ты не покажешь мне дорогу в свой город.

«Дорога в город» – вот что нужно скифам. Раньше они не нуждались в дорогах, выбирая любой путь, который могли пройти их кони. Но теперь, когда почти весь Гераклейский полуостров застроен усадьбами, пройти к городу не так просто. «Лабиринт!» Это спасительное слово пришло на ум Гераклиону в тот миг, когда скиф потребовал ответа.

– Я согласен! – отвечал Гераклион. – Иди за мной. Я покажу тебе и твоим воинам дорогу в Херсонес.

Стены Херсонеса Таврического

«Лабиринт! – повторял Гераклион. – Лабиринт».

Было еще светло, когда Гераклион и скифы достигли гор, откуда был виден весь полуостров. Он напоминал ладонь с растопыренными пальцами, а город на оконечности мыса, отделенного от других мысов узкими бухтами, был не более ногтя. Но так это казалось только издалека. Стоило приблизиться к Херсонесу, и тебя охватывало чувство гордости за то, что ты эллин и твои предки превратили эту голую скалу в неприступную крепость.

Херсонес был родиной Гераклиона, а смертные не выбирают ни родины, ни родителей. И если ты эллин, а не тавр, одетый в козьи шкуры, и не скиф, пьющий молоко кобылиц, ты должен выполнять присягу, данную Зевсу, Земле и Деве, и хранить пуще жизни стены своего города.

Как хотелось бы Гераклиону оказаться в кругу друзей. Эти часы, когда спадает жара, они проводят на стадионе, соревнуясь в быстроте и ловкости. А потом очищают тело скребком, удаляя вместе с усталостью пыль беговых дорожек. А варварам непонятно наслаждение быстрым бегом, когда в ушах свистит ветер и слышится дыхание настигающего тебя атлета. Да и как побегут эти скифы на своих кривых ногах. Но они превосходные всадники и стрелки из лука. Хорошо, что они оставили своих коней в горах. А ночью гражданам не страшны их стрелы. Ночью скифы войдут в лабиринт и потеряют нить. Когда раздастся тревога, они будут метаться и натыкаться на стены усадеб и башни, пока не упадут в изнеможении.

Скифский вождь подошел к большому камню и, наклонившись, оторвал прицепившуюся улитку. Поднеся ее чуть ли не к самому носу Гераклиона, скиф произнес, коверкая эллинскую речь:

– Вот твой город. От так же мал, как эта улитка по сравнению с камнем.

Скифу нельзя было отказать в сообразительности. И в словах его была доля истины. Да, Херсонес мал, а земля варваров необозрима. Она простирается на север до застывшего моря, на восток до Рипейских гор[315]. Никто еще не достиг ее пределов и не может сосчитать племен, ее населяющих. Но если эта страна так обширна, почему ее обитатели негостеприимны. Почему они не могут отдать пришельцам этот каменистый полуостров. Ведь они владеют степями, не тронутыми плугом, лесами, где живут непуганые звери.

Гелиос уже скрылся за горами. Их четкая извилистая линия выделялась на розовом небе. Она напоминала лезвие ножа с выбоинами и зазубринами, какие Гераклион видел у скифов. Они бедны, эти варвары, хотя живут в богатейшей из стран. Они не умеют пользоваться ее благами. Поэтому они недружелюбны к чужеземцам и завистливы к их добру.

Гераклион вел скифов узким проходом, образованным стенами усадеб. Сколько труда стоило собрать с участков эти камни, чтобы очистить место для виноградников и оливковых рощ. А потом надо было перекопать тяжелую глину и подвести воду с гор. Неужели это бесплодный, сизифов труд? Или, может быть, надо жить беззаботно, как скифы, остающиеся на одном месте, пока хватает травы для стад?

Вот уже рядом стены Херсонеса, грозные и молчаливые. Гераклион знал каждую их выемку, каждую неровность. Здесь прошло его детство. Здесь он принял присягу. Ее слова, высеченные на белом мраморе, казалось, ничем не отличались от тысячи других слов. Но теперь, когда Гераклион побывал в стране варваров, когда он столкнулся лицом к лицу с чуждой жизнью, слова «отечество» и «демократия» становились бесконечно дорогими. Не было в мире ничего дороже их.

Гераклиона подобрали на рассвете у городской стены. Ко рву тянулся кровавый след. Когда в спину эфеба[316] вонзилась остроконечная скифская стрела, он еще нашел в себе силы, чтобы добраться до стен. Казалось, он хотел умереть, прикоснувшись к ним как к святыне.

Двое эфебов положили тело Гераклиона на щит и понесли мимо казармы, театра, монетного двора к агоре, где находился камень присяги.

Навстречу сбегались встревоженные херсонеситы. Это были гончары, валяльщики сукон, мукомолы, ваятели, кожевники, моряки со стоящих в гавани кораблей. Все они бросили свои дела, чтобы почтить юношу, спасшего город.

Эфебы опустили щит. Лицо Гераклиона еще хранило следы той решимости, которую ему дала богиня Дева. Всего лишь семь дней назад Гераклион

стоял у этого камня и в тишине звучал его голос: «Клянусь Зевсом, Землей, Солнцем, Девой, богами и богинями олимпийскими и героями, владеющими городом и землею и укреплениями херсонеситов…» А теперь он лежал у камня безмолвный и неподвижный. Его окружала толпа, в скорбном молчании над ним склонилась мать. Агасикл, красноречивейший из смертных, с возвышения для ораторов говорил о его жизни и о его подвиге:

– Посмотрите на камни, из которых сложены стены нашего города. Они вырублены из гор Таврии, а не привезены из-за моря, откуда прибыли основатели нашего города гераклейцы. Двести лет эти стены охраняют нашу демократию и наш эллинский образ жизни. И мы, живущие за этими стенами, по праву называем Херсонес нашей родиной. Наша жизнь и наша смерть принадлежат ей, трижды любимой. Гераклион, сын Аполлодора, предпочел смерть рабству. Он завел врагов в ловушку, и они погибли все до одного. Совет решил почтить юношу, отличившегося доблестью, и приказал похоронить его у стены, на том месте, где он пал. Пусть искуснейший из живописцев изобразит на погребальной плите Гераклиона таким, каким его сохранила наша память.

Гул одобрения прокатился по агоре. Шум голосов сливался с рокотом моря. Море в то утро было особенно бурным. Словно и оно не могло успокоиться после тревожной ночи.

Забившись под рогожи, Прокл видел, как вывели отца. Отец не кричал, не сопротивлялся, он шел, наклонив голову, как бык, которого ведут на убой. Конечно, он мог бы дорого отдать свою жизнь, убить двух или трех юнцов, но тогда остальные подожгли бы хижину.

Прокл затрясся в рыданиях. Он знал, что отец больше никогда не вернется, как не возвращались те, кого уводили спартиаты. Тела уведенных находили в роще за деревней или на берегу реки. Их хоронили молча, словно это были какие-нибудь преступники. На похоронах не было никого, кроме родных. Вообще люди в деревне, словно по молчаливому уговору, никогда не вспоминали о тех, кого уже нет.

Так уж повелось, что весной спартиаты приходили в деревню и убивали кого им вздумается. Впрочем, они никогда не трогали женщин и стариков. И на детей они не обращали внимания. Они выбирали лишь молодых и сильных мужчин, тех, которые могли дать отпор. Для юных спартиатов это была игра. Целыми сутками они лежали на огородах, в стогах сена. Как волчата, притаившись, они высматривали добычу. Ночью они подкрадывались к хижине жертвы, убивали ее на месте или уводили с собой. Эта игра называлась криптией. Она была началом священной войны, которую Спарта ежегодно объявляла илотам.

Давно уже Прокл задумывался над тем, почему спартиаты нападают на сельчан и убивают их. Но никто не смог или не хотел ответить на мучившие мальчика вопросы. «Так повелось, – говорили старики. – Спартиаты всегда убивали кого им вздумается».

Даже мыслить об иной жизни считалось преступлением. Отец рассказывал, что однажды спартиаты предложили всем, кто желает получить свободу, внести небольшой выкуп – три овцы. Нашлось немало пожелавших освободиться. Спартиаты собрали у них овец, надели выкупившимся в знак освобождения на головы венки и увели с собой. Несколько дней спустя их видели в храмах. Потом их никто не видел и никто не мог объяснить, как они погибли.

В прошлом году Проклу удалось побывать в городе, где жили спартиаты. Он назывался Спартой. Дома, в которых жили спартиаты, были ненамного лучше, чем хижина Прокла. Но Спарта многим отличалась от его родной деревни. В ней не было ни одного фруктового дерева, ни одного возделанного клочка земли. Во всяком случае, Проклу они не встречались. Да и зачем спартиатам возделывать землю, ухаживать за яблонями и грушами, если им принесут все готовое. У большого дуба, в самом центре Спарты, где дома крыты черепицей, а не соломой, стоял длинный деревянный стол. Здесь под открытым небом обедали мужчины и юноши. Коротко подстриженные, в одинаковых высоко подпоясанных плащах, они ели свою неизменную черную похлебку и пили разбавленное вино. Здесь они пели воинственные гимны и обсуждали, на кого им напасть или какую дань взять с илотов. Илотами они называли жителей окрестных деревень. Маленький Прокл тоже был илотом. Илотами были его отец и дед. И каждый, кто рожден в селениях на берегу говорливого Эврота и кто не был спартиатом, назывался илотом.

Более всего Прокла поразило, что в Спарте народу не больше, чем в трех-четырех деревнях. А по пути в Спарту он прошел через семь деревень. Но были и еще деревни, где жили илоты. Илотов было раз в десять больше, чем спартиатов. Наверное, поэтому спартиаты и убивали молодых и сильных илотов.

Со смертью отца Прокл стал старшим в семье, хотя ему не было и четырнадцати лет. Теперь ему приходилось не только выгонять овец на луг, но и пахать землю, молотить зерно и выполнять другие мужские работы. Правда, у отца были братья, которые могли бы помочь, но у них свои семьи, свои заботы. И самое главное, жители деревни, даже близкие родственники, боялись помогать друг другу.

В тот памятный для Прокла, да и для всей деревни день он косил траву. Было знойно, и мальчик, утомившись, лег отдохнуть. Его внимание привлек ровный стук, напоминающий удары дятла по стволу дерева. Стук доносился со стороны дороги. По дороге шел высокий седой человек с каким-то непонятным предметом на боку. В правой руке странника был посох, и он, выставив его, стучал по земле, словно ощупывая дорогу. Прокл догадался, что это слепец.

В деревне было не принято подходить к чужому человеку. Но Прокл подумал, что незнакомец не знает дороги и, наверное, заблудится, если ему не помочь.

Прокл пошел навстречу слепцу. Теперь, когда тот был почти рядом, Прокл увидел, что это старик с длинной седой бородой чуть ли не до пояса, а предмет, висевший на боку у старца, оказался кифарой.

Старик услышал, что к нему кто-то идет, и отпрянул в сторону. Он чего-то испугался.

– Это я, Прокл, – тихо сказал мальчик. – Хочешь, я доведу тебя до деревни?

– Подойди ко мне ближе, – попросил старик.

Он положил руку на плечо мальчика и быстрым, привычным движением провел пальцами по его лицу.

– Я вижу, ты добрый мальчик, – произнес старик после недолгой паузы. – Ты не похож на тех, кто бросал в меня камни. Ты видишь, как изранены мои ноги?

Прокл взглянул на ноги старца. Они были в ссадинах и крови.

– Ты, наверно, илот? – спросил старик, когда они подошли к самому дому.

– В нашей деревне все илоты, – ответил мальчик.

Посадив гостя на пороге хижины, Прокл сбегал за глиняной миской с водою и поставил ее возле его ног. Старик погрузил ноги в воду, и на его суровом утомленном лице появилось выражение удовлетворенности и спокойствия. Он понял, что здесь его не обидят и в эту ночь у него будет кров над головой.

Введя старика в дом, Прокл предложил ему лепешку с куском овечьего сыра.

– Прости, что мне больше нечем тебя угостить, – сказал мальчик. – С тех пор как спартиаты убили моего отца, жить нам стало трудно.

Старик снял с себя кифару и, усевшись удобнее, взял из рук мальчика еду.

– Дорог не обед, а привет! – молвил старец и улыбнулся. Насытившись, слепец обратился к мальчику: – Я беден, у меня нет даже такой хижины, и единственное мое богатство – кифара и песни. Ими я хочу отплатить тебе за доброту.

Старик положил кифару себе на колени и тихо провел по струнам рукой. У певца был красивый сильный голос.

Спартанец, показывающий пьяного илота своим сыновьям. Художник Фернан Сабатте. 1900 г.

Прокл никогда не слышал песен. Не слышали их и другие жители деревни. Петь могли только спартиаты. Песни, которые они пели на пирах, прославляли силу и жестокость. С воинственными песнями они шли в бой.

Размеренная речь заворожила мальчика. Прокл сидел не шелохнувшись, с широко раскрытыми глазами и ловил каждый звук. Он не заметил даже, как хижина наполнилась людьми. Те, кому не хватило места в хижине, стояли у дверей. А старик все пел и пел. Люди слушали, и по щекам у многих текли слезы. Они плакали не потому, что была грустна песня – старик пел о схватках, приносящих победу, о веселых пирах, о прекрасных женщинах, перед красотою которых не могли устоять даже боги. Люди плакали потому, что их жизнь была так не похожа на жизнь героев песни. Они вспоминали погибших и впервые подумали, что их можно было бы спасти, если взять в руки мечи.

А старик все пел и пел. Он пел о златообильных Микенах и об их могущественном царе Агамемноне, осаждавшем крепкостенную Трою. Он пел о приключениях властителя Итаки Одиссея, о сыне его Телемахе, посетившем песчаный Пилос. И ни слова в его песне не было про Спарту. Словно во время рождения песни не было ни спартиатов, ни илотов.

Старик кончил. Долго царило молчание. Наконец кто-то спросил старца:

– Где находился город Микены? Где был Пилос и другие города твоей песни? Или это все выдумка?

– Боги лишили меня света, – отвечал старец, – но настоящие слепцы – это вы. Разве вы не видели на полях огромные отесанные камни? Разве вам не приходилось выкапывать из земли раскрашенные черепки?

Илоты кивали:

– Да, мы видели огромные камни, отесанные циклопами. Их не поднять и десятерым. Да, мы находили яркие черепки, заржавленные мечи и кинжалы. Мы ломали и бросали их в Эврот. Мы знали, что спартиаты убьют каждого, у кого найдут оружие.

– Слепцы вы, слепцы! – сказал старый певец сокрушенно. – Эти камни – остатки древних городов. Близ Эврота находился город Амиклы, ближе к морю – Микены, Тиринф. Эти камни обтесывали не циклопы, а ваши предки. И мечами владели ваши предки. И Трою осаждали они. Вы живете в стране своих предков. Ваша земля была матерью героев. Однажды к вам вторглись воинственные дорийцы. Они захватили и разграбили города. Многих они перебили и продали в рабство, а оставшихся в живых поселили на берегу Эврота, заставив платить дань.

– Так ты пел о наших предках? – взволнованно спросил Прокл.

– Да, мой мальчик! – ответил старик.

Прокл не спал всю ночь. Он думал об отце, погибшем так же, как погибали другие. Жаль, что отец не слышал песни старца. Он не пошел бы на смерть безропотно, как овца. И другие, если бы они раньше слышали песню, пришли бы отцу на помощь. Они не дали бы его убить.

Было еще темно, когда поднялся старец. Лишенный света, он не знал, длится ли еще ночь или уже наступил день. Мальчик вышел из хижины. Палка его спутника нетерпеливо застучала по земле.

И тут Прокл понял, что он не может больше оставаться в этих стенах. Он не может работать, чтобы другие пользовались его трудом. Он не может ждать, пока он вырастет и спартиаты убьют его, как убили отца. Жаль мать и сестер, но он должен их покинуть. Его зовет песня, пробудившая его к жизни.

Где-то там, за рекой, недалеко от места, где стоял песчаный Пилос, столица мудрого Нестора, есть высокая гора. Ее имя Итома. Старик сказал, что на эту гору бегут все, кто не может вынести издевательств и насилий спартиатов. Прокл отыщет эту гору. У него зоркие глаза и сильные ноги. А потом он приведет на Итому мать и сестер. Он укажет туда дорогу всем илотам.

Долго длилась ночь. Но уже забрезжил свет. Старик и мальчик шли рядом. Песня звала их вперед.

Дорога терпеливо повторяла извивы Оронта. С любого ее участка можно было увидеть белый поток, пенившийся и бурливший на стремнинах, и торчавшие из-под воды огромные сглаженные камни. Но Андриск брел, как в тумане, не замечая ничего. Через пару часов он должен был предстать перед Лаодикой, вдовой Персея, матерью Александра и Филиппа, и назвать себя одним из этих имен.

«Стой, безумец! – мысленно приказывал себе юноша. – Подумай, на что ты решился! Куда идешь?» И он машинально останавливался. Но через несколько мгновений что-то неудержимо влекло его вперед.

Поднеся ко лбу ладонь, чтобы стереть капли пота, он внезапно ощутил привычный кисловатый запах. В отчаянии он бросился к реке, опустился в нее по щиколотки, не почувствовав ледяного холода. Набирая воду пригоршнями, он яростно плескался, тер лицо и руки до изнеможения, до боли.

«Неужели, – думал он, – я никогда не избавлюсь от этой вони? Она, как клеймо на лбу ромейского раба, расскажет обо мне всю правду. И Лаодика не услышит сочиненной мною басни о чудесном спасении. А чем пахнут настоящие цари? Фиалками? Миррой? Кинамоном? Наверное, эти ароматы въелись в их кожу, как в мою – вонь скорняжной мастерской».

За спиной послышались блеяние и дробный перестук копытец. Оглянувшись, Андриск увидел овец и пастуха.

«О боги! – радостно подумал он. – Да ведь это водопой! Запах овец, а не вонь шкур!»

Андриск стремительно выбежал на дорогу. Солнце поднялось выше и сушило его волосы. Бешено стрекотали кузнечики. С придорожных тамарисков доносился щебет птиц.

«Видишь, Судьба, – обращался он к божеству Зенона и Блоссия[317], – это я, Андриск, сын Исомаха. Ромеи перебили настоящих царей, а без них народы, как овцы без пастуха. И потому ты сделала меня похожим на Александра и Филиппа. Я выполняю их долг. И я иду сам, повинуясь твоему велению».

Андриск не заметил, как оказался в Антиохии у показанного ему кем-то дома Лаодики. Он замер, словно в шаге от него открылась пропасть.

Взять чужое имя? Придумать безупречную историю спасения? Десять лет в жалком Адрамиттии[318] постигать искусство фехтования, изучать историю Македонии и ее язык? Но за этой дверью – вдова и мать. Как выдержать ее взгляд?

Ему вспомнился театр в Кумах. Какие слезы исторгал актер, игравший Эдипа! Но зрители подготовлены к восприятию вымысла давней привычкой. Они льют над ним слезы, и эти слезы быстро высыхают. А если бы этот актер, представившись отцом, сыном, братом, явился в дом любого из зрителей, ему бы сказали: «Прочь, жалкий комедиант! Тут тебе не сцена!»

Андриск оглянулся. Слуга, показавший ему дверь, исчез. Еще не поздно уйти, снять котурны и маску, стать простым зрителем. Умереть в безвестности! Или вновь оказаться на помосте с ногами, вымазанными мелом, и дощечкой на груди. Женщина за дверью помнит своего сына ребенком. Годы меняют облик и ослабляют память. Но что-то остается. Хотя бы костяной волчок, что подарила в детстве мать. А что дарили Филиппу? Собачку? Медвежонка с каким-нибудь смешным именем? Он мог укусить за лодыжку и оставить маленький шрам. О боги!

Внезапно в памяти Андриска возникло лицо Элии, ее заплаканные глаза, и он явственно услышал ее голос: «Я тебе верю, Андриск!» «Нет! – одними губами крикнул Андриск. – Я вернусь к тебе, Элия, как царь!»

Он с силой толкнул дверь, вбежал и остановился в двух шагах от Лаодики.

Женщина в черном смотрела на него внимательно, испытующе. Но вдруг, что-то уловив в его внешности, отшатнулась и закрыла лицо руками.

– Царица! Я пришел… – начал Андриск, заменив в разученной фразе слово «мать».

Лаодика открыла лицо и еще раз внимательно взглянула на Андриска.

– Как ты похож на Александра! Александр бежал и исчез. Но он вернется. Подойди ко мне, Филипп.

Андриск вздрогнул. Готовясь к встрече с Лаодикой, он думал лишь о своей коронной роли, а не о ней, для кого это была не игра. Глядя ей в лицо, он не смог лгать.

– Ты называешь меня Филиппом? Но я Андриск, сын Исомаха. Моя мать умерла. Римляне ворвались в наш город и увезли нас к себе как рабов. Мой отец остался в Италии, и я не знаю, жив ли он.

– Забудь обо всем, что ты сказал. Запомни: твой отец – Персей, македонский царь, замученный ромеями. А я – твоя мать, счастливая Лаодика. Сейчас я призову придворных и радостно объявлю им, что боги сохранили мне сына. Ромеи убивают храбрых. Слабым они даруют жизнь. Я живу, мой брат Деметрий[319] царствует. Мне казалось, что в мире остались одни трусы. Но ты пришел, отважный мальчик. Сходство с моим сыном дает тебе право на македонскую корону. Но помни, Филипп, когда вернется Александр, ты ее отдашь ему.

– Как настоящему царю. А для посторонних – как старшему. Мне нужна не корона, а меч!

Лаодика встала с кресла и направилась к огромному сундуку с богато украшенной крышкой. Откинув ее, она стала выбрасывать наряд за нарядом, пока половина зала не заполнилась царской одеждой, а сама царица почти что скрылась за нею, отчего не было видно, что она достала со дна сундука. Выпрямившись, Лаодика пошла навстречу Андриску, топча и разбрасывая все, что было у нее на пути. И только когда она подошла к нему вплотную, он увидел в ее руках меч в ножнах, сверкавших драгоценными камнями.

Она развернула перевязь и затянула ее вокруг поясницы Андриска. Он ощутил на левом боку непривычную и обязывающую тяжесть.

– Это меч, подаренный моим дедом Антиохом Великим супругу. Уходя на решающую битву, он сказал: «Если я не вернусь, передай сыновьям!» Весть о возвращении Деметрия заставила меня задуматься: «А не отдать ли меч брату?» Но вскоре я поняла, что его сломило римское рабство и ему нужен не меч, а амфора с вином. Поклянись, что ты защитишь поруганную честь Македонии.

Андриск вытащил клинок из ножен. Прикоснувшись к стали разгоряченными губами, он ощутил необыкновенную гордость. Этот меч вручен ему, вчерашнему рабу! «Честь Македонии – это ведь слава победителя народов Александра, сына Филиппа. Это судьба затерянного в горах маленького княжества, которое превращено отцом и сыном в великую державу. И все это вручают мне вместе с этим мечом».

Лаодика с удивлением и страхом наблюдала за тем, как изменялось лицо юноши, как глаза его приобретали цвет и блеск стали.

– Клянусь! – воскликнул Андриск, поднимая меч.

Да, это был Филипп!

Великий город напоминал в эти дни встревоженный муравейник. Никто не занимался обычными делами. Закрылись лавки и мастерские. Прекратилась работа в доках. Чужеземные корабли ушли неразгруженными. Томимые неизвестностью, люди высыпали на улицы. Собираясь кучками, они делились тревожными новостями. Огромная толпа, заполнив все пространство между полукругом внутренней гавани и зданием городского совета, терпеливо ожидала решения.

Послы привезли из Рима страшную весть. Ромеи объявили Карфагену войну, и два войска во главе с консулами вышли из города, чтобы погрузиться на корабли. К войне Карфаген не был готов. Не было флота, который мог бы воспрепятствовать высадке ромеев на берег. Не было и армии, которая могла бы сбросить недругов в море. Войско, которое было собрано для защиты от нападений Масиниссы, распущено, а его командир Гасдрубал приговорен к смерти и скрывается неведомо где. Меры эти были приняты, чтобы у ромеев не было повода для объявления войны. Но они не помогли. Тогда были избраны послы с неограниченными полномочиями, которым было предоставлено право принимать решения на месте, сообразуясь с обстановкой. Допущенные в сенат, они объявили, что Карфаген отдает себя Риму на его усмотрение и готов выполнить любое их требование.

Как будто эта капитуляция была принята благосклонно. Послам объявили, что во внимание к их мудрому решению сенат предоставляет карфагенянам свободу и самоуправление, обладание всем государственным и частным имуществом. Карфагеняне восприняли это решение с радостью, решив, что меч, занесенный над головой, отведен. Но тут же претор объявил, что карфагеняне получат указанные милости лишь в том случае, если в течение тридцати дней доставят в сицилийский порт Лилибей триста заложников, сыновей сенаторов и именитых людей, а также выполнят требования консулов.

Послы поспешили в Карфаген с этой новостью, обогнав по пути римские суда с двумя консульскими армиями. Карфагенский совет одобрил решение послов, но ответ претора вызвал тревогу. Ведь ничего не говорилось о городе Карфагене, а лишь о государственном и частном имуществе. И какие еще требования смогут выставить консулы? И все же по жребию был составлен список заложников. Таково было решение совета, принятое после долгих колебаний и споров. Перед лицом войны победила покорность.

Следующим утром на набережной торговой гавани слышались иступленные вопли. Матери метались по берегу. Они хватали за руки матросов, протягивали кульки со сладостями, упрашивали пустить на корабль. Они раздирали ярко накрашенными ногтями щеки, рвали на себе богатую одежду. Окружив кормчего, которому было поручено доставить детей в Лилибей, они кричали ему:

– Пожиратель детей! Отдай моего мальчика!

Кормчий закрывал уши ладонями.

– Да замолчите же вы! – старался он перекричать женщин. – Детей отдали ваши мужья. Что вы хотите от меня?

С помощью матросов ему удалось вырваться из рук обезумевших женщин.

На борту корабля, медленно отчаливающего от берега, кормчий сказал своему помощнику:

– Жаль, что у меня нет черных парусов.

– Черных парусов? – удивился помощник.

– Один эллин рассказывал: когда афиняне посылали своих юношей и девушек на съедение критскому чудовищу Минотавру, они снаряжали корабль с черным парусом.

Внезапно помощник схватил кормчего за плечо и крикнул:

– Смотри!

За кораблем плыла женщина, одна из матерей. Видно было, что у нее иссякали силы. На мгновение она остановилась, протягивая руки, словно хотела схватить корабль, и снова поплыла. Ветер надул паруса. Корабль вышел из гавани, а женщина все плыла, словно надеялась его догнать.

Когда юные заложники были доставлены консулу, он передал новое требование: сдать оружие и вывести из гавани военные корабли.

Из города потянулись нескончаемые ряды подвод и повозок, нагруженных мечами, дротиками, копьями, щитами, частями катапульт. Из гавани вывели корабли и на рейде их подожгли. Флот горел на глазах у карфагенян. Это должно было, по расчету римлян, сломить их дух.

На следующее утро после того, как было увезено оружие и флот превращен в пепел, консул вызывал к себе в Утику десять советников, чтобы передать новые распоряжения.

Возвращения послов из Утики[320] ожидал весь Карфаген. Люди вышли на стены, усыпав их гроздьями голов. Для некоторых ожидание сделалось невыносимым, и, спустившись, они двинулись навстречу послам. Многие знали их по именам или были с ними в родстве, но они не отвечали ни на какие вопросы, не откликались на мольбы, двигаясь наподобие кем-то приведенных в движение статуй с белыми лицами и стиснутыми губами. Так в окружении нескольких десятков взволнованных, горячо жестикулирующих сограждан вестники беды достигли города. При их виде стены мгновенно очистились. Вся масса оказалась внизу, у ворот, и преградила вход в город.

И только тогда старший из послов разомкнул уста:

– Сначала мы доложим совету.

Толпа нехотя расступилась и, пропустив послов, следовала за ними. Вскоре на огромной площади совета было негде яблоку упасть. За послами закрылись массивные двери, украшенные знаком Тиннит. Люди ждали затаив дыхание. Вдруг из здания через занавешенные окна донесся вопль. И что же такое могли сказать послы, чтобы разразились криком отцы города, невозмутимые, привыкшие сдерживать свои чувства. И тогда по площади, от одного человека к другому, поползла страшная весть, в которую невозможно было поверить: «Римляне приказали покинуть город, ибо он должен быть разрушен».

И мгновенно всем стало ясно, почему безмолвствовали послы. Они боялись за свою шкуру! Они хотели укрыться за этими стенами, где теперь те, кто согласился на выдачу заложников и оружия. В шуме голосов, напоминающем рев бушующих волн, выделялись женские вопли. Матери детей, отданных ромеям, бились в припадке, как фурии, призывая с пеной на губах к возмездию. И вот появились деревянные балки. Их принесли с опустевших верфей. В руках обезумевших людей они превратились в тараны. Двери не устояли. Толпа ворвалась в святая святых карфагенской республики, в зал, который называли Красным, по красному дереву скамей, стола, стен. Через несколько мгновений он стал красным от крови.

Перебив советников, обезумевшая толпа хлынула к стенам. Распространился слух, что выдано не все оружие, что припрятаны слоны. Но оружейные склады и слоновьи стойла в пустотах стен оказались пусты. Обманутые люди ворошили полусгнившее сено, словно бы слон мог в нем спрятаться. Они рвали на себе волосы, разрывали ногтями щеки.

– В Магару! – заревела толпа. – В Магару!

Магара покоилась в зелени своих садов. От каналов, омывающих сады, тянуло свежестью. По блестящей, как бронзовое зеркало, поверхности пруда безмятежно плыли лебеди. Казалось, здесь не было никому дела до страшных бедствий, обрушившихся на город.

Под напором плеч и локтей, под ударами ног затрещали ворота особняков. Толпа ворвалась внутрь, ломая драгоценную мебель и утварь, выволакивая из чуланов, из-под лож перепуганных богатеев. Это они выдали врагу оружие: «Смерть им!» Из подземелий выводили рабов, изможденных, с кровоподтеками и шрамами на теле. От яркого света рабы щурили глаза. Не зная о том, что случилось, они протягивали к своим избавителям руки.

– Теперь вы свободны! – кричали им, показывая на растерзанные тела их господ.

Рабы тысячами вливались в толпу и вместе с нею текли в город.

Никогда еще Карфаген не был так прекрасен, как в эти дни! Спокойствие и уверенность пришли на смену тревоге и отчаянию. На площади Большого совета образовалась очередь из желающих сдать драгоценности. Росла куча золота и серебра. Сюда же вынесены горны, наковальни, меха. Нет угля! Его заменили скамьи, на которых недавно сидели советники, предавшие Карфаген, столы, шкатулки из эбенового дерева – все, что может гореть. Нет металла! В горны бросили бронзовые статуи частных лиц, пощадив статуи богов! Вздулись мускулы на полуобнаженных телах кователей. Тяжелые удары молотов наполнили площадь.

Нашлась работа и цирюльникам. К ним выстроились очереди женщин, молодых и старых. На землю падали косы и косички, черные, светлые, седые. Вырос целый холм из волос. Тут же из них плели канаты для метательных машин. Если бы для этого потребовались нервы и сухожилия, не было бы недостатка и в них! Прекрасен был Карфаген в ярости и справедливом гневе.

И когда напряжение достигло предела, кто-то увидел со стены приближающееся войско. Нет, это не ромеи. Это Гасдрубал с 3000 наемников. Это был он, приговоренный к смерти, исчезнувший в пустыне, как призрак, чтобы вернуться оттуда спасителем.

Карфагену нужен был герой. И он его обрел.

– Гасдрубал! Спаситель! Суффет! – вопила толпа, бросившись к воротам.

Впервые за семьсот лет истории Карфагена суффет был избран в нарушение всех установленных правил не тайным голосованием членов совета, а открыто, волеизъявлением всего народа.

Гасдрубала несли к зданию совета на руках. Сияло его красное, словно обожженное солнцем пустыни лицо. Он что-то кричал. Но его тонкий голос заглушался ревом толпы: «Суффет! Суффет!» Темнокожие наемники с удивлением следили за этим зрелищем, не понимая, что было причиной радости. Вот их забрасывают цветами, обнимают, целуют. Прекрасен был Карфаген в своем ликовании!

Приходилось ли вам видеть, как горит пастушья хижина в горах? Пламя охватывает закопченные бревна и красными языками пробивается через кровлю. В его реве слышится торжествующая ярость стихии, загнанной в каменные эргастулы гончарных и плавильных печей, за железные решетки очагов, в тесноту и мрак глиняных ламп. В него скупцы подливали масло каплями. Его кормили впроголодь углями и щепками, ему же для насыщения мало Герцинских лесов[321]. Да что леса? Оно может проглотить весь мир.

Огонь не только могуч. Он и хитер. Кто его осудит за это? Что остается делать тем, кого хитростью и обманом заставляют работать на других. Выпал из решетки крошечный уголек и притаился под золой. Не заметил его беспечный хозяин и ушел. Стали тлеть половицы. Занялись стены. И вот уже весь дом объят огнем!

Вот с такого уголька все началось у нас, в Энне[322]. Только пожар охватил не пастушью хижину, не селение, не город, а огромный остров Сицилия. И длился он не час, не день, не год, а целых шесть лет. Искры этого пожара перелетели через море, и можно было видеть его огненные сполохи в Греции, в Испании, в самом Риме.

Тогда я был рабом Антигена и обучал грамоте его детей. Как учителю, мне жилось лучше, чем многим, да и Антиген, право, был не худшим из господ. У меня была своя каморка. Днем я мог выходить за ворота усадьбы. Близость к детям избавляла меня от унизительных наказаний. Впрочем, мой господин прибегал к ним вообще редко, предпочитая отсылать провинившихся с глаз долой, на мельницу.

Желая казаться человеком образованным, Антиген украсил свой дом бюстами поэтов и философов. Но я не видел, чтобы он что-либо читал, кроме счетов и расписок. Прослышав, что в Сиракузах у кого-то есть раб-фокусник, Антиген решил не ударить лицом в грязь и завести фокусника у себя в доме.

Так появился Евн, сириец лет тридцати. У него было длинное вытянутое лицо с узким, как бы надрубленным посредине носом, высокий лоб, густые брови. Более всего поражали его глаза, обладавшие какой-то притягательной силой.

Рабы любят рассказывать о себе. Мысленно возвращаясь к свободе, они черпают силу в воспоминаниях. Достаточно недели, чтобы узнать о новом невольнике все: откуда он родом, кто его родители, как попал в рабство. Евн оставался для нас загадкой. «Наверное, скрытность свойственна его профессии», – думал я.

За день до представления весь дом был поднят на ноги. Всюду что-то мыли, скребли, чистили. Нам, рабам, приказали надеть чистое платье. Можно было подумать, что Антиген хотел блеснуть не только искусством своего раба-фокусника, но и стремился показать гостям, как хорошо и весело жилось в его доме.

Я не ошибусь, если скажу, что делалось это в пику Дамофилу, соседу и давнишнему недругу Антигена. Стоило одному прославиться в чем-нибудь, как в соревнование вступал другой. На ипподроме в Сиракузах их лучшие кони состязались в быстроте бега. Каждый стремился затмить другого роскошным убранством дома и затратами на общественные нужды.

Антиген вел себя более сдержанно. Он не позволял себе разъезжать по улицам Энны на повозке, запряженной рабами. Его пастухи не грабили путников, так как им давали обноски. Дамофил, отказывая и в этом, толкал рабов на грабеж.

Несмотря на вражду, Дамофил и Антиген как добрые соседи ходили друг к другу в гости.

Я не буду утомлять вас рассказом о том, как был накрыт стол, как стали собираться гости, какие произносились речи. Начну прямо с выступления Евна, поразившего нас всех в тот день.

На нем развевался длинный пурпурный хитон, подпоясанный узорным поясом. На ногах были сандалии с серебряными застежками. Сириец низко поклонился гостям. Антиген радостно улыбался. Фокусник следовал его наставлениям и был почтителен.

Евн подошел к столику. Глиняные тарелки словно прилипали к его рукам. Вино не выливалось из опрокинутых фиалов. В воздухе мелькали платки, ножи, футляры для свитков и другие предметы.

Но что это? По знаку Евна внесли хозяйское кресло. Фокусник расположился на нем с той величественностью, которая приличествует царю. Вот он устремил свой взгляд на одного из гостей. Тот сначала заерзал, а потом замер, как бы окаменел при виде горгоны Медузы. Евн сделал какое-то движение рукой, гость вскочил и, взяв со стола яблоко, почтительно протянул фокуснику. Небрежно поблагодарив, Евн обратил свой пронизывающий взгляд на другого гостя. Тот также молча поднес Евну фиал.

Мы, рабы, затихли. Евн шел по острию ножа. Он обращался со знатными гостями как со своими слугами.

Очередь дошла до Антигена.

– Подойди ко мне, раб мой! – приказал Евн.

Это переходило всякие границы. Поэтому наступила такая тишина, что можно было услышать жужжание мухи.

Антиген побледнел. Яростный окрик готов был уже сорваться с его уст, но Евн не отводил глаз. Выражение лица у Антигена изменилось. Он как-то обмяк, ссутулился и сказал мирно:

– Верю тебе, Евн! Ты станешь царем. Не забудь тогда о тех, кто делал тебе добро.

Так Евн обрел над Антигеном странную и непонятную власть. Сириец не злоупотреблял ею, но и Антиген не вспоминал о публичном оскорблении.

Слух о необыкновенных способностях Евна перешагнул за порог дома, и вскоре во всей Энне и ее округе не было раба, который не слышал бы о сирийце и не мечтал о встрече с ним. В их глазах Евн был не фокусником, а человеком, связанным со сверхъестественными силами и обладавшим властью над ними.

Мне всегда казалось, что в профессии фокусника есть что-то легковесное, шутовское. Но Евн не был обычным фокусником. Он скорее напоминал жреца, восточного мага. Я слышал, что среди них есть люди, обладающие высшей мудростью. Величайшие философы не стыдились называть себя их учениками.

Неудивительно, что меня потянуло к Евну. Да и он сам шел мне навстречу. Я охотно оказывал ему различные мелкие услуги, значение которых мне стало ясно позднее. Я встречался с невольниками Дамофила и передавал им какие-то клочки папируса, исписанные непонятными письменами. Однажды я спрятал у себя в каморке кожаный мешочек, в котором, судя по металлическому звону, были монеты.

Памятник Евну в городе Энна, Сицилия

Как-то Евн попросил меня принести горсть орехов. Удовлетворив его просьбу, я спросил:

– Ты любишь орехи, Евн?

– Нет, Ахей! Особенно с тех пор, как обломал о них зубы. Орехи нужны мне для дела.

Евн раньше называл делом свои представления. Но, судя по многозначительному тону этих слов, речь шла о чем-то другом.

Однажды Евн сам забрел в мою каморку. Обняв меня за плечи, он сказал:

– Видишь этот орех? – Он разжал кулак. – С виду он похож на те, которыми ты меня снабдил. Но только с виду. Внутри не ядро, а уголек. Старый фокус. Я научился ему у отца. Он был воином и погиб в схватке с римлянами. Маленькая хитрость. Но она послужит доброму делу.

– О чем ты, Евн? Я не понимаю.

– Прости, что говорю сбивчиво. Я долго молчал. Если бы ты знал, чего мне это стоило. Я должен был сжаться в кулак. Но сегодня решится все. Сегодня у Волчьей пещеры. Приходи, Ахей! В полночь.

У входа в Волчью пещеру собралось несколько сот рабов, мужчин и женщин. Тут были и сирийцы, которым я носил записки Евна. Они были вооружены. Я подозреваю, что оружие было куплено на деньги, хранившиеся в моей каморке.

Появление Евна было неожиданным. Сначала из-за выступа пещеры показались руки, потом голова и туловище. Ног не было видно, поэтому могло показаться, что это не человек, а великан. Евн медленно опустился с ходулей, лег на землю. Глядя на его устремленные в одну точку глаза, шевелящиеся губы, можно было поверить, что он улавливает какие-то доступные лишь ему одному звуки. Потом он встал, словно повинуясь чьему-то приказанию.

– Долго ли терпеть, Евн? Когда избавление? – послышались крики.

Евн поднял руку. И в тишине прозвучал глухой голос:

– Мать-земля! Величайшая из богинь! Ты меня слышишь? Откликнись!

Я готов был поклясться, что рот Евна был закрыт. Толпа замерла, ожидая чуда.

Из уст Евна вырвалось пламя и осветило его лицо с безумными глазами.

Люди в едином порыве упали на колени.

«Только мать-земля способна на такое чудо! – думали они. – Ведь ее недра полны огнем. Те места, из которых выходит огонь, священны».

Я один знал, что во рту у Евна орех с угольком: маленькая хитрость, но она служит великому делу.

Вместе со всеми я бежал по склону горы к Энне. В руках у воинов были факелы. Да, воинов! Кто бы назвал их рабами?! Как одухотворены их лица! В каждом частица огня Евна.

Дальше я могу не продолжать. Последующие события известны всем. В очищающем пламени сгорела Энна вместе с Дамофилом и всеми, кто попрал имя Человека. Царем мы избрали Евна, который правил под именем Антиоха. Я стал главнокомандующим войска из освобожденных рабов.

А все началось с уголька. С того уголька, который Евн вложил в выдолбленный орех.

Видели ли вы муравьев, спешащих по своим извилистым дорожкам? Они уходят пустыми, а возвращаются с зернышками и травинками. В Риме же праздные толпы, как мне поначалу казалось, текли без всякого смысла. Только на вторые нундины я стал находить в движениях людей какую-то целесообразность. Эти сломя голову несутся в амфитеатр, чтобы не пропустить боя гладиаторов. А те, в потрепанных тогах, – клиенты. Они сопровождают патрона в сенат.

Меня перестали удивлять чужеземцы в шутовских колпаках с кисточками. Я уже знал, что это халдеи, гадатели по звездам. За десять сестерциев они с важным видом откроют твою судьбу. А что обещают эти раскрашенные, как стены портиков, матроны? Пройди стороной. Ведь и они торгуют обманом!

Грохот заставлял прижиматься к стенам. Осторожно! Это телега! Сорвутся кирпичи – не соберешь и костей. Город Ромула строился, тщетно торопясь угнаться за славой своих кровавых побед. То там, то здесь рядом с приземистыми домами бородатых консулов[323] поднимались многоэтажные дома, похожие друг на друга, как два асса[324]. Здесь их называют инсулами, потому ли, что они возвышаются над черепичным морем, или оттого, что, подобно каменистым островам, служат обиталищем беднякам и изгнанникам.

И все они, кишащие плебеями и клопами, принадлежат Марку Лицинию Крассу, выкормышу Суллы. Когда диктатор, овладев Римом, насытившись кровью и стонами, стал распродавать имущество преследуемых, многие, в ком еще теплилась совесть, избегали аукционов. Красс же не пропустил ни одного. Он за бесценок приобретал дома казненных и ссыльных. Он скупал участки у тех, кто уходил на чужбину, побуждаемый страхом и неуверенностью. Говорят, стоило где-нибудь разгореться пожару, как тут же появлялись люди, которые покупали горящий дом и лишь потом принимались его тушить. Так у Красса оказалась едва ли не половина земли, замкнутой стенами Сервия Туллия, и он застроил ее инсулами, чтобы собирать плебейские ассы и плебейские голоса.

Сулла был мертв, но порожденный тиранией дух дерзкой наживы и бессовестного обмана царил в городе Ромула. Он чувствовался во всем: в домах, растущих, как гнилые грибы, в безвкусной роскоши одежд, в криках бесцеремонных трактирщиков, зазывающих в свои грязные таверны.

В одной из них под названием «Альцес»[325] мне назначили встречу. Ради нее я прибыл в Рим из далекого Брундизия. Сердце мое трепетало. «Жив ли мой мальчик, мой Авл, – думал я. – Спартак, под знаменами которого он сражался, разбит. По обе стороны Аппиевой дороги от Капуи до Рима развешаны тела распятых. Ночью с факелом я искал среди них Авла, но, к счастью, не нашел. За эти дни я поседел, но в груди теплилась надежда: он жив, иначе меня не стали бы вызывать».

Среди посетителей таверны преобладали галлы и германцы, что было естественным, ибо альцес – великан северных лесов. Я занял место и заказал фиал фалернского. Он еще не был мною осушен, как кто-то, словно бы ненароком, коснулся моего плеча.

– Не оглядывайся, – послышался напряженный шепот. – Встретимся у Октавия.

Я знал этот старинный портик в самом центре города. Допив фиал, я не спеша расплатился и зашагал по направлению к Форуму. День был знойный, и в портике было много людей, непринужденно беседующих за амфорой или фиалом вина. Я прислонился спиною к колонне и стал оттирать ладонью катившийся по лбу и щекам пот.

– Гавий! – послышался голос.

Передо мной был человек в черной тунике, того неопределенного возраста, который называют средним.

– Радуйся! – проговорил он с галльским акцентом. – Твоему сыну удалось избежать гибели. Он переправился на Сицилию, но был там схвачен наместником Верресом и брошен в сиракузские каменоломни. От тебя зависит его жизнь.

С этими словами незнакомец передал мне золотое кольцо Формионы, матери Авла. Память о ней мы с ним хранили многие годы.

Я покинул портик почти в беспамятстве. «Мой сын!» – шептал я, как безумный, вспоминая последнюю встречу с Авлом в Брундизии. Прощаясь со мной, он сказал: «Это мой долг. Мать моя была рабыней». – «Но твой отец – римский гражданин», – возразил я. «Римское гражданство, – усмехнулся он, – ловушка для глупцов. С ее помощью сенату удалось расколоть ряды восставших италиков. Надо действовать. Мне известно, что со Спартаком многие из твоих старых соратников». – «Но ты у меня один! – воскликнул я, не находя более убедительного довода. – Я люблю тебя и в тебе твою мать Формиону!» – «Если любишь, должен меня понять. Я хочу отомстить за нее Крассу, этому римскому Минотавру, пожирателю человеческих душ. Ты можешь бросить свои дела и уйти со мною, отец». – «Оставить мои дела! – проворчал я. – На кого? Рабы в наше время ненадежны».

Восстанавливая в памяти этот разговор, я в то же время мучительно искал выхода. И я вспомнил имя человека, который мог бы мне помочь. Гай Юлий Цезарь! Восемь лет назад, когда он почти мальчишкой бежал от Суллы, я посадил его на свой корабль и переправил в Грецию. Это мне принесло немало неприятностей. О помощи беглецу узнал мой сосед, отъявленный сулланец Диксипп, родственник клеврета Суллы Хризогона, искавший случая мне навредить. Прощаясь со мной, Цезарь сказал: «Может быть, и я смогу когда-нибудь оказаться тебе полезным и тогда – слово Цезаря! – выполню любую твою просьбу». Я не придал значения обещанию самонадеянного юнца. Собственно говоря, я пошел на риск из ненависти к Сулле. Но теперь Цезарь, несмотря на молодость, пользуется влиянием. Вспомнит ли он о своей клятве?

Дом Цезаря мне указали сразу: «Спустись по Священной дороге, поверни по первой улице налево и спроси дом Юния Силана, который теперь принадлежит Цезарю».

Говорят, что по облику дома можно судить о характере его владельца. Дом Ливия Друза, построенный по его плану, хранит душу этого великого друга италиков. Но, кажется, дом Цезаря переменил столько владельцев, что по нему можно получить представление лишь об искусстве строителей, изощрявшихся в переделках.

Меня охватила невольная робость. Как ко мне отнесется Цезарь? Со дня нашей последней встречи минуло целых четыре года. И каких! Меняются времена, и мы с ними. Цезарь стал знаменитым. О его выступлении против Долабеллы говорила вся Италия. Правда, этот сулланец, взяточник и вымогатель, был оправдан, к радости остальных, ему подобных. Но оправдание легло позором на подкупленных судей, а Цезарю принесло славу безупречного оратора.

Мои опасения оказались напрасными: Цезарь встретил меня как старого друга. Я не уловил никакого раздражения на его лице, хотя и оторвал его от чтения.

– Мой Гавий! – воскликнул Цезарь, откладывая свиток. – Ты ли это?! Вот неожиданность! Только сегодня я о тебе вспомнил, читая записки Суллы. Без тебя, может быть, я не дожил бы до этого дня, когда имя Суллы вызывает уже не страх, а любопытство.

Цезарь взял свиток и покачал его на ладони. Потом он расстелил свиток на столике с фигурными ножками и отыскал в нем строки, отчеркнутые чем-то острым.

– Вот, слушай! «В юности мы еще не знаем ничего о себе и не думаем о своем будущем. Но уже тогда нас ведет судьба, как мать или кормилица. Одни противятся ей, как капризные дети. Другие ловят каждое ее желание и следуют за ней по пятам. А третьих она сама пропускает вперед, давая им власть над людьми». Ты хочешь знать, кому принадлежат эти слова? – спросил Цезарь после короткой паузы.

– Да.

Цезарь указал в угол таблина, где на деревянной подставке высился бюст человека лет шестидесяти, с правильными, но резкими чертами лица. Судя по наклону головы и складке губ, ваятель изобразил его во время беседы. Кого же Цезарь избрал собеседником?

– Узнаешь?

– Нет.

– Луций Корнелий Сулла Счастливый, – произнес Цезарь торжественно.

– Сулла! – вырвалось у меня. – А я рассчитывал увидеть в твоем доме изваяния Гракхов и Мария.

– Видишь ли, Гавий, все знают, что я не отказался от идеалов юности. Я боготворю Гракхов, ценю Мария, но учусь у Суллы.

– Чему же может научить кровавый Сулла? – возмущенно воскликнул я.

– Искусству политики! – ответил Цезарь. – В ней наши Гракхи были младенцами. Тиберий продирался к избранной цели, как олень через заросли, напролом. Он пал в первый же год своего трибуната. Гай был опытнее, но и его перехитрили всадники. Получив с его помощью судебную власть и откупа, переметнулись на сторону нобилей. Этого бы не удалось им сделать с Суллой. Он постиг тайные пружины власти. Можно ненавидеть Суллу, но преклоняться перед его проницательностью и жестоким умом.

Я пожал плечами. Все содеянное Суллой казалось мне преступным. Но, может быть, в политике я тоже младенец и поэтому не могу понять, что восхищает Цезаря в Сулле.

– Смотри! – воскликнул Цезарь, как бы отвечая на мой вопрос. – Как тяжел этот взгляд, как коварна складка губ. А тут, – он потряс свитком, – совсем другой Сулла – щедрый, преданный друзьям, кроткий и богобоязненный. Ты скажешь, это маска. Но скольких удалось ему убедить, что это его истинное лицо! Счастливый! Был ли он на самом деле любимцем Фортуны или создал легенду о своем счастливом жребии, чтобы обмануть других? Отказавшись от власти, он продолжал править. И даже днесь над нами довлеет его тень. Именем Суллы вершат нашими судьбами ничтожества. Иначе их не назвать. Толстобрюхий обжора – Лукулл, Помпей – самовлюбленный Нарцисс. И Красс…

Цезарь выразительно махнул рукой, не найдя для Красса подходящего определения.

– Все это так, – сказал я. – Но почему сулланцам удалось победить Лепида, вступившегося за права народных трибунов? И почему Лепид, боровшийся за справедливое дело, не нашел у граждан поддержки?

– Я задумывался и над этим, – отозвался Цезарь. – Слишком многих связал Сулла круговой порукой. Одни доносили и грабили. Другие живут в домах казненных, владеют их землей и рабами. Третьи боятся гражданских смут, бесчинств солдат, возмущений невольников. К тому же Лепид не тот вождь, который нужен римскому народу. У него запятнаны руки. Ведь и он разбогател при Сулле!

Я слушал Цезаря с восхищением. Какой блестящий ум! Но все же мне трудно было примириться с мыслью, что надо терпеть до тех пор, пока появится подходящий вождь. Ведь был Серторий. И наконец, чем не вождь сам Цезарь? Разве он не достоин возглавить всех, кто ненавидит Суллу и его прихвостней.

– Оставим этот разговор, – сказал Цезарь, видимо почувствовав мое внутреннее несогласие. – Поведай лучше о себе. Не женился ли? Как твой первенец? Кажется, его зовут Авлом. Никогда не забуду, как малыш меня ночью выводил из твоего дома к кораблям.

Гай Юлий Цезарь. 44–45 гг. до н. э.

– Это хорошо, что ты его помнишь, – отозвался я. – С ним беда. Она и привела меня в твой дом.

– Догадываюсь! – понимающе улыбнулся Цезарь. – В этом возрасте все сыновья – близнецы. Наверное, влюбился и запутался в долгах.

– Намного хуже, – вздохнул я, с трудом сдерживая слезы. – Он примкнул к Спартаку, а после его разгрома скрылся на Сицилии и там брошен Верресом в сиракузские каменоломни.

Цезарь осуждающе посмотрел на меня:

– Юный безумец! Но ты-то где был?

– Авл в том возрасте, когда не спрашивают совета отцов. Впрочем, я пытался его удержать, но не смог.

Разумеется, я умолчал, что снабдил Авла деньгами для покупки восставшим оружия. Эту тайну, как я был уверен, не знал никто в мире, кроме Авла, моего друга и компаньона Лувения и самого Спартака.

– Я не забыл о своем обещании, – успокоил меня Цезарь, доставая стиль и церы. – И не намерен нарушать слова, что бы я ни думал обо всем этом.

Он нацарапал на воске несколько слов, сложил таблички, скрепив их своим перстнем-печатью, и протянул мне.

– Постарайся, чтобы это попало в руки только к Верресу. Это сулланец и отъявленный негодяй, но он кое-чем мне обязан.

Бодрый Фавоний наполнил паруса, и, вздрагивая, как нетерпеливая кобылка, наша «Фортуна» неслась на юг.

От Брундизия до Сиракуз день пути. Но по доброму ветру мы придем до заката. Так уверял Лувений, успевший все и обо всем разузнать.

Мы поднялись на корму. Убедившись, что поблизости никого нет, Лувений стал мне рассказывать, как ему удалось замести за нами следы. Он вытащил из-за пазухи несколько свитков с поручениями брундизийских ростовщиков к своим агентам на Кипре, где нам будто бы предстояла выгодная сделка. Я отдал должное его предусмотрительности и поинтересовался, не видел ли он Диксиппа.

– Сулланская собака провалилась, словно под землю, – оживленно отозвался Лувений. – Будем надеяться, что навсегда.

Едва мыс Брундизия скрылся из вида, я подошел к кормчему и распорядился взять курс на Сицилию. Кормчий, служивший у нас много лет, знал, что не следует задавать лишних вопросов, и молча взялся за кормовое весло.

Справа по борту потянулся древний, как сама история, гористый берег. Здесь проплывало исхлестанное бурями суденышко Одиссея. Скиталец Эней с надеждой во взоре вглядывался в очертания холмов, в узоры речек и ручьев. Не эту ли землю ему присудили боги? Здесь бороздили волны триеры Алкивиада и Пирра, гаулы Ганнибала. Пучина времени поглотила их навсегда, оставив снаружи лишь короткий всплеск имен.

Все ближе и ближе Этна. Она развертывается перед нами, как гадитанская плясунья, показывая то загорелую грудь, едва прикрытую зеленой туникой, то ослепительно-белую головную повязку. Есть ли где-нибудь в круге земель гора более величественная и загадочная, чем она? Перед нею меркнет даже Кавказ, где, как говорят, был прикован Прометей. Ведь ее вершина покрыта снегом, а в груди клокочет вечный огонь. Не так ли и наша жизнь соткана из противоречий, рождающих взрывы страстей?

Мои мысли были прерваны топотом и беготней корабельщиков. Я не сразу понял причину переполоха. Лувений показал примерно в миле от нас флотилию кораблей. Они шли двумя ровными рядами, как тунцы. Миопароны! Мне ли их не узнать?!

Потом, уже в Сиракузах, грек-кормчий хвастался, что только благодаря ему мы избежали гибели. Но я думаю, что заслуги кормчего невелики. Пиратам просто было не до нас. Они преследовали группу кораблей. Мне удалось их сосчитать: семь трирем и одна квадрирема. По оснастке нетрудно было понять, что это военные суда. Мой Геркулес! До чего мы дошли в своем падении! Боевые корабли спасаются от миопарон бегством, как кабаны от гончих. На чью помощь приходится рассчитывать купцам. Им остается только платить пиратам дань!

Тут я вспомнил о Цезаре. Будь он на месте римского наварха, кажется, дела бы пошли по-другому. С верхней палубы квадриремы можно закидать пиратов копьями и стрелами, а им не забросить свои абордажные мостки на такую высоту. Другим же судам надо пристроиться к квадриреме клином. Тогда не страшна и сотня миопарон. Но квадрирема уходит. Ее не догнать. Триремы отстают. Вот они повернули к берегу, словно хотят выброситься на камни. Почему они не принимают бой? О чем думают навархи?

Я засыпал этими вопросами кормчего. Он забрался на ящик с канатами. Оттуда было лучше видно побережье, уходящее к югу, где виднелся лиловеющий мыс Гелор.

– А как им сражаться? – сказал он, не поворачивая головы. – Веррес ради экономии распустил половину команды.

До утра мы прятались в бухточке. За мысом поднимался черный столб дыма. Море полыхало, освещенное багровым пламенем. Пираты торжествовали победу. Флот провинции был сожжен. Лувения это, кажется, радовало. Во всяком случае, я никогда еще не видел его таким веселым.

Еще до полудня мы вышли в узкий пролив. За ним открывалась обширная бухта, опоясанная беломраморными храмами, портиками, лавровыми рощами. Строения поднимались уступами, как зрительные ряды театра. А бухта была орхестрой[326]. Какие трагедии разыгрывались здесь! Сиракузяне видели гибель афинского владычества и афинской морской славы. Двести лет спустя здесь развернулось не менее грандиозное действо. Римские военные корабли, осаждавшие город во время Ганнибаловой войны, были встречены бессмертным искусством Архимеда. Тяжелые камни вылетали из баллист. Огненные лучи, брошенные гигантскими зеркалами, воспламеняли мачты и паруса. Гигантские механические клювы, захватывая носы кораблей, погружали их в пучину, словно вычерпывая морскую воду. Казалось, сами небожители вмешиваются в сражение, как во времена Гомера! Но ничто не могло остановить Марцелла, руководившего осадой. Сиракузы пали. А теперь потомки Марцелла спасаются бегством от пиратов!

В гавани дул резкий ветер. Он поднимал края тог и гиматиев, шевелил волосы. Казалось, что воздух насыщен тревогой. Мы смешались с толпой. Тут были греки, и римляне, и какие-то, судя по облику, восточные люди – сирийцы или евреи. У многих было оружие. И все спешили по набережной к агоре, окруженной храмами и портиками.

Руины античных Сиракуз

Слух о позорном поражении распространился, как все печальные известия, с удивительной быстротой. Может быть, в городе оказались моряки с сожженных кораблей? Или с крыш разглядели пламя?

Толпа гудела, как борт судна во время бури. Вряд ли греков и других обитателей этого огромного разноплеменного города трогал позор римского оружия. Должно быть, сиракузян пугало, что пираты прорвутся в беззащитную гавань. Разбойники могут разграбить склады, сжечь верфи, увести торговые корабли.

– Пропретора! Пропретора! – слышались голоса.

Стоявший со мною рядом человек надвинул на лоб войлочную шляпу и расхохотался.

– Какая простота! – воскликнул он сквозь душивший его смех. – Они… ха-ха-ха… они хотят увидеть Верреса! А его не разбудит и гром Юпитера. Ха-ха! Веррес пировал всю ночь!

– Это ему так не пройдет! – крикнул узколицый юноша в измятом гиматии. – Одно дело – наши храмы и наши дома, а другое – флот. Подумать только: выпустил корабли с половиной матросов. Да и оставшиеся едва держались на ногах от голода.

– От голода? – переспросил я удивленно. – Сицилия – житница Рима. Я слышал, что нет земли богаче сицилийской, и вдруг…

– Но нет и богатства, которым можно насытить Верреса, – перебил человек в войлочной шляпе. – Веррес – бездонный пифос. Все, что ему попадается на глаза, перекочевывает в его дом – золото, серебро, статуи, молодые рабы. Веррес превратил весь остров в свой обеденный стол. Он пожирает наше достояние и наши жизни, как циклоп.

В голосе незнакомца было столько убежденности, что я невольно проникся к нему уважением. Он назвал себя. Его звали Лисандр, по профессии он был учителем. Узнав, что мы из Италии, Лисандр спросил о новостях. Я сказал, что мы прибыли по торговым делам, что в Италии теперь спокойно, потому что презренные гладиаторы разбиты.

– Почему презренные? – перебил Лисандр. – Если бы Спартаку удалось высадиться на Сицилии, мы бы по крайней мере избавились от Верреса и других сулланских негодяев.

Опять Сулла! Как я его ненавидел. И тут я признался незнакомцу, что на Сицилию меня привели не торговые дела, а отцовская боль, что мой сын, сражавшийся под знаменами Спартака, теперь в каменоломнях, что у меня письмо к Верресу от Цезаря, но я не знаю, как его использовать.

– Не советую тебе иметь дело с Верресом, – отозвался Лисандр подумав. – Мне кажется, что твоего сына могут спасти лишь Палики.

Имя это мне ничего не говорило, но по тону, с каким оно было произнесено, я понял, что это какие-то могущественные лица, для которых на Сицилии нет преград.

К вечеру я вернулся на корабль, где оставил Лувения. Узнав о данном мне совете, он нашел его разумным. Оказывается, в то время, когда я пребывал на агоре, он встречался с сиракузскими торговцами, и они тоже посоветовали отправиться к Паликам, и даже подсказали, как их найти. Выяснилось, что Палики не люди, а боги, или, вернее, местные герои, которым испокон веков поклонялись древние обитатели острова сикулы.

Наутро мы отправились к Паликам.

С высот Эпиполиса, так называлось предместье Сиракуз, я увидел величайший после Александрии город, голубое зеркало бухты, окаймленное розовеющими рядами колонн. Они тянулись вдоль берега на целые стадии, оживляемые зеленью общественных садов. То там, то здесь виднелись статуи, вознесенные на пьедесталы раболепием и трусостью. Среди этих монументов, говорят, была и фигура Верреса, который мог из преторского дворца любоваться собственным изображением.

Осталась позади стена, воздвигнутая Дионисием Старшим, тем самым тираном, о котором передают столько басен. Я их запомнил со школьных лет. Но никто ведь мне не говорил, что воздвигнутая им стена достигает 180 стадиев и, чтобы обойти город, потребуется целый день.

Мы вступили в оливковую рощу, которой не было видно ни конца ни края. На обочинах каменистой дороги стояли рядами повозки. Откормленные ослики лениво помахивали хвостами, отгоняя мух. Угрюмые рабы подносили огромные корзины, полные спелых плодов. Подобную же картину сбора урожая можно было наблюдать и у нас в Италии. И пейзаж был таким же, с той лишь разницей, что у нас, в Брундизии, не маячила белоголовая громада Этны. Чем ближе мы к ней подходили, тем чаще встречались кучи золы, пористых обгоревших камней – следов частых здесь извержений. Но они не препятствовали плодородию, а, кажется, ему способствовали. Нигде не были так прекрасны сады, и ветви нигде так не обвисали под тяжестью яблок, груш, смоквы.

И сразу же, без перехода, нашему взору открылась безжизненная, словно бы опустошенная недавно промчавшимся вихрем, долина. Вдали синело озеро, откуда доносилось удушливое испарение.

– Фу! – сказал Лувений, затыкая нос. – Не могли они себе избрать лучшего места!

– О ком ты говоришь?

– О Паликах. Ведь их храм, как мне объяснили, у этого вонючего озера.

Примерно в стадии от озера высилась одинокая черная скала, издали напоминавшая чудовищного дракона. Ваятель-ветер даже высек ей пасть и впадину глаза. Казалось, это Тифон, пробивший землю, чтобы бросить вызов богам, застыл в бессильной своей угрозе.

– Смотри! Лестница! – воскликнул Лувений.

Да, это были ступени, вырубленные в скале, притом достаточно широкие, чтобы принять нас двоих, хотя и осыпавшиеся в некоторых местах. Лестница в совершенно пустынной местности, без единого строения показалась нам чудом. Кто вырубил ступени и зачем?

Ступени, вившиеся вокруг скалы, внезапно оборвались. Мы оказались перед черным отверстием.

– Вот оно что, – протянул Лувений, почесывая затылок. – Подземный храм.

– Пещерный! – поправил я его. – Может быть, здесь, как в далекой Таврике, приносят в жертву чужеземцев?

Я растерянно взглянул на Лувения.

– Нет! – сказал он, видимо поняв мои страхи. – Это не пещера циклопов. Хотя, – он потянул ноздрями, – как будто пахнет жареным. Погоди. Когда мы с тобой ели в последний раз? Кажется, это было у тебя дома.

Действительно, в последний раз мы обедали в Брундизии. Только два дня прошло с тех пор, как я принял решение отправиться в Сицилию, а сколько привелось увидеть и передумать!

– Эх, – сказал Лувений, – зайца кормит храбрость! Он исчез в черной дыре. Я двинулся за ним. Темнота. Внезапно впереди что-то обрушилось.

– Проклятье! – послышался раздраженный голос.

– Упал?

– Нет, споткнулся, – ответил Лувений. – Поразбросали овец. Держись правее.

– Может быть, это та овца, которая спасла Одиссея? – полюбопытствовал я.

– Не думаю! То была живая, а эту кто-то прикончил и вытащил внутренности. Не к добру это.

– Что?

– Споткнулся. Постой! Да я вижу огонь! Значит, мы на правильной дороге. Путеводная овца и огонь…

Мы вступили в огромный зал, должно быть, образованный подземной рекою, а может быть, вырубленный людьми. В дальнем его конце, освещенные пламенем факела, мелькали две фигуры. Подойдя ближе, мы увидели рыжебородого человека, простершегося перед алтарем. Второй, размахивавший факелом, был тощ, как жердь. Седые космы спадали ему на лоб, изборожденный резкими морщинами.

– Мир вам, – сказал я.

Гулкое эхо повторило: «Мир!»

– А что мы с тобою принесли Паликам? – шепнул Лувений. – У нас нет ни овцы, ни вина, ни масла.

Видимо, у жреца был тонкий слух.

– Палики, – сказал он торжественно, – приемлют все дары, но больше всего им приятны цепи.

Мы переглянулись. Что это может значить?

– Я вижу, вы чужеземцы, – продолжал жрец, – и не знаете наших обычаев. Взгляните, что пожертвовал Паликам этот человек.

Мы увидели на алтаре кандалы с железными кольцами для ног.

– А здесь, – жрец взметнул над головою факел, – дары таких же, как он, обретших свободу невольников.

Обратив взгляд в указанном нам направлении, мы увидели целую груду заржавленных цепей. Очевидно, Палики были покровителями рабов. А этот рыжебородый, видимо, выкупился. А может быть, бежал от жестокого господина?

– Да, – протянул Лувений, покачивая головой. – Сколько лет должно было пройти с тех пор, как начала расти эта куча!

– Ровно четыреста, – отозвался жрец Паликов.

Разумеется, ни я, ни Лувений не ожидали ответа.

– Так давно уже восставали рабы? – удивился Лувений.

Жрец повернул к нему голову.

– Нет, не рабы, а сикулы, – сказал он. – Нам принадлежал этот прекрасный остров до того, как на его берегах обосновались финикийцы и эллины. Святилище это основал наш царь Дукетий, и мы чтим его самого как бога. Он освободил сикулов и создал их государство. Об этом сейчас мало кто помнит. Когда остров был захвачен римлянами, они навезли сюда массу рабов, главным образом сирийцев. Их освободил Евн, также провозгласивший себя царем. Куча цепей увеличилась. Затем поднял рабов Афинион. Это было при моем отце, служившем здесь Паликам. С тех пор гора цепей не растет. Рабы смирились со своей долей…

– О чем ты говоришь! – возмутился Лувений. – У нас, в Италии, тысячи рабов взялись за оружие. И я сам был на Везувии сразу же после того, как там укрепился Спартак…

Жрец поднес палец к губам. Видимо, он нас предостерегал. Но, когда Лувений входил в раж, его трудно было остановить.

– Спартак намеревался освободить и рабов Сицилии. Эта куча заполнила бы всю пещеру, если бы…

Он замолк лишь тогда, когда я его дернул за руку. Но он уже сказал слишком много. Рыжебородый, поцеловав основание алтаря, встал. Глухо звучали его шаги.

– Нас посещают разные люди, – извиняющее произнес жрец. – Я не знаю, кто прислал вас…

Лувений потирал пальцами переносицу, видимо что-то мучительно вспоминая. Потом губы его расплылись в улыбке, и он выкрикнул:

– Тот, кто прислал меня, сказал: «Иди к Паликам и скажи их жрецу: «В мире есть много чудес…»

– «…но нет ничего прекраснее свободы», – продолжил жрец. – Меня до сих пор удивляет, как Спартак узнал слова гимна, сочиненного хромым сикулом-учителем для воинов Дукетия. С этим гимном они побеждали и шли на смерть. Не иначе на Везувии был кто-нибудь из сицилийцев. А теперь я хочу знать новости…

– Я принес добрые вести, – сказал Лувений. – Спартак движется на Север, чтобы обмануть римлян. Но он твердо решил переправиться на остров и ждет встречи. Все ли для нее готово?

– На виллах запасено оружие, – отвечал жрец. – Уже восстали рабы Стробила…

– Стробила… – перебил я. – Ты не ошибся?

– Стробила из Триокалы, – спокойно повторил жрец. – Его называют вторым Дамофилом. Нет на острове человека более ненавистного, чем он, не только невольникам, но и свободным. Триокальцы жаловались на него Верресу, предостерегая об опасных последствиях жестокости. Но наместник взял Стробила под защиту и даже открыл ему запоры «пещеры циклопа» – так сиракузцы называют дворец наместника. А тебе известен Стробил?

Этот вопрос был обращен ко мне. Но я молчал. Холодная испарина выступила у меня на лбу.

– Стробил похитил его жену, – пояснил Лувений вполголоса. – И сына, еще ребенка. Но мальчик бежал. Он стал воином Спартака. А жена…

– О горе! – воскликнул жрец, поднимая факел.

Колеблющееся пламя осветило глубоко спрятанные под дугами бровей глаза. Жрец Паликов в это мгновение показался мне подобием скалы, высящейся над озером, порождением титанических сил мщения, ушедших под землю и ждущих своего часа.

И вот уже позади недвижимое озеро-зеркало Паликов. Мрачные пепельные горы сменились мягкими зелеными долинами. Смеясь искорками донных камушков, катился извилистый ручеек, в берегах, затканных белыми лилиями и румяными шафранами. Воздух наполнен гудением пчел, говором вод, шелестом трав. Не это ли луг Персефоны? Не здесь ли юная дочь Деметры собирала цветы и замерла в восхищении перед нарциссом, горевшим темным пламенем? Радостно она протянула руку к чудесному цветку, и вместе с его корнями из земли вырвались черные кони Аида и обдали девушку своим огненным дыханием. В ужасе призывала Персефона отца и мать. Но никто не успел прийти ей на помощь. Владыка царства теней поднял девушку на свою золотую колесницу и увлек в туманный Аид.

Я слышал эту прекрасную легенду еще в детстве. У учителя дрожал голос, когда он описывал горе божественной матери Персефоны. Деметра разорвала на своих прекрасных волосах огненное покрывало, облеклась во все черное, отвергла амврозию и нектар и в образе нищенки обошла всю землю.

«Где моя Персефона?» – спрашивала она у людей, у птиц, у ветра и облаков.

Потом, когда на дорогах, под мостами, у храмов мне приходилось встречать нищих старух, я уже не отворачивался от их сморщенных, обезображенных беспощадным временем лиц. Миф учил искать божественное не на вечных льдах Олимпа, а в окружающих нас бедах и страданиях. Мне стал понятен и другой смысл прекрасного предания: горе Деметры, оплакивающей Персефону, – это горе всего рода человеческого, лишенного бессмертия.

В один из жарких полдней мы с Лувением отдыхали в тени цветущих лип. Лувений вспоминал свою молодость. Так я впервые узнал, что мой компаньон уже в дни Марсийской войны вместе с другими италиками сражался за свободу Италии. О боги! Какое же это было время! Марсы, самниты, луканы, бруттии спускались с гор и, собравшись, давали клятву сражаться до тех пор, пока не будет возвращена похищенная римлянами свобода. Маленький городишко стал италийским Римом. Римляне покидали наши города, спасаясь, как мыши, из обветшавших домов. Царь Понта Митридат поддержал восставших золотом. И была выпущена золотая монета, изображавшая, как италийский бычок втаптывает в землю римскую волчицу. И ей бы не встать, если… Да что говорить! Опять Рим привлек подачками и обещаниями одних, чтобы задушить других.

Разговор наш оборвался. Откуда-то появился горбун в широкополой войлочной шляпе, делавшей его похожим на гриб. Что ему от нас надо? Может быть, он голоден или заблудился? Но ведь мы такие же бродяги, как он, и ничем не в состоянии ему помочь. Горбун приближался мелкими шажками, виновато улыбаясь.

– Кто ты? – спросил Лувений.

Вместо ответа горбун открыл рот, и мы увидели обрубок языка.

– Раб Стробила? – воскликнул я, вспомнив рассказ жреца Паликов.

Горбун замотал головой. Сделав к нам еще несколько шажков, он протянул руку ладонью вниз и быстро зашевелил пальцами.

– Что он хочет сказать? – вырвалось у Лувения. – Может быть, за нами погоня?

Горбун отрицательно помотал головой. Он снова зашевелил пальцами и что-то замычал.

– Надо торопиться? Да? – спросил я.

Последовал утвердительный ответ.

– Вот видишь! – обрадовался Лувений. – Нас ждут!

Ни я, ни он не сомневались, что горбун – проводник, посланный восставшими рабами Диксиппа. Как они узнали о нас? Через жреца Паликов? Лувений вспомнил, что в одну ночь на вершинах гор горели костры. Рабам, если у них вырывают языки, остается речь костров. Скоро она воспламенит всю Сицилию.

И мы снова двинулись в путь. Приходилось идти ночью, а днем прятаться в кустах и пещерах. Иногда доносились звуки военных труб. Мы, римские граждане, больше всего боялись встречи с легионерами!

Человек опасается западни, а попадает в капкан. Не могли же мы думать, что горбун подослан врагами. Ночью нам вышла навстречу толпа вооруженных людей.

– Это рабы Диксиппа? – спросил Лувений.

Горбун испуганно закивал. И в тот же момент я заметил в толпе его самого. Я не мог ошибиться.

– Берегись! Засада! – крикнул я Лувению.

На мою голову обрушилось что-то тяжелое. В полузабытьи я слышал крики, звон мечей. Сознание медленно покидало меня. Не знаю, сколько прошло времени, пока я очнулся. В глаза мне било пламя. Я лежал у костра, и что-то мне обжигало грудь. Это были церы, расплавился воск, и никто уже не прочтет послания Цезаря к Верресу.

В стороне, у костра, сидели дюжие сообщники Диксиппа. Среди них я увидел рыжебородого – того, что был в пещере перед алтарем Паликов…

– Вот мы и встретились, – проговорил Диксипп. – Сиятельный римский всадник и сын раба.

Я рванул. Заныли связанные сзади руки.

– Спокойнее! – усмехнулся Диксипп. – Надо сохранить драгоценное здоровье. Оно нам еще пригодится. Итак, на чем мы остановились? Мой отец был тоже рабом, но добился свободы честным путем. Не подумал пристать к ворам и убийцам. Подробности лучше всего знал твой приятель.

Диксипп поднялся. Я увидел за его спиной окровавленное тело Лувения.

– Он мертв, – продолжал негодяй. – Это оплошность моих людей. Но отыщутся другие свидетели. Мне пришлось покинуть Брундизий, но мои уши и глаза были там. Конечно, я мог бы тебя отвести в свой эргастул, и ты бы крутил вместе с ослами мельничное колесо. Никто бы не видел, где ты и что с тобою. Но ты ведь кое-что знаешь о Спартаке. И это уже дело Верреса. Сына же своего можешь не искать, он уже казнен.

Мне удалось вскочить на ноги и сделать несколько шагов. Но внезапно сознание вновь оставило меня.

Кто не знает о сиракузских каменоломнях? Помните то место у Тимея, где говорится о детях, рожденных в каменных ямах и никогда не видевших дневного света? Впоследствии, получив свободу и встретив колесницу, запряженную лошадьми, они в ужасе разбегались по сторонам. Вот я и оказался в этих подземельях, образовавшихся при выборке камня. В одной норе со мною были навархи, приговоренные к смерти. Уже по одному этому можно было судить, сколь значительным считалось мое преступление. Как жаль, что на всем этом огромном острове нет никого, кто мог бы за меня поручиться. Никто не узнает, где я и что со мной.

Впрочем, моим товарищам по несчастью не было легче от того, что родные знали об их участи. Они слышали плач и стоны своих матерей, проводивших у темницы дни и ночи. Потеряв надежду на спасение своих сыновей, отцы добивались лишь милости увидеть их в последний раз, принять их последний вздох. За это надо было платить. И за хлеб, который нам швыряли вниз, как зверям. И за обещание снести голову одним ударом – тоже. Что может быть бессовестнее этого торга у ворот тюрьмы!

Однажды днем, ничем не отличавшимся от ночи, к нам бросили новичка. Им оказался мой случайный сиракузский знакомый Лисандр, назвавший себя школьным учителем. Как выяснилось, он и был учителем, но в то же время тайным посланцем правителя Испании Сертория. От него я узнал подробности жизни этого удивительного человека. Если бы не предательство и убийство Сертория, он бы высадился на острове и принес бы ему свободу.

Смерть каждый день выхватывала то одного, то другого из нас. Мы знали, что никто из тех, кто поднимался наверх, к свету, не вернется. Последние объятия. Колючая щетина щек. Ободряющий шепот: «Будь мужчиной!»

Я все это пережил, умирая много раз. Но наконец я услышал свое имя. Куда меня ведут? Уснувший город, раскинувшееся над ним звездное небо. Я дышал всей грудью.

Стражи молчаливы. Я ощущал их взгляд, такой же острый и холодный, как копья. Я чувствовал, что сейчас есть единственная возможность спасения. Бежать. Но как? Еще издали я увидел старую оливу. Меня должны были провести под нею. Справа каменная ограда. Если мне только удастся допрыгнуть до ветки… Если она не сломится. Если стражи не успеют меня схватить… Если за оградой можно найти убежище… Сколько этих «если», от которых зависит моя жизнь.

А олива приближалась. Я шел, опустив голову, размеренным шагом узника. Но каждая моя мышца, каждый нерв были натянуты, как тетива. Губы шептали молитву Минерве, создательнице оливы:

– Спаси! Спаси!

Вот уже дерево рядом. Еще один шаг. Прыжок…

Расчет был точен. Ветка выдержала тяжесть тела и, спружинив, подбросила меня вверх. Перехватившись руками, я качнулся вправо и перемахнул через каменную ограду. Она не представляла непреодолимой преграды для стражей. Но я выигрывал несколько мгновений. Этого было достаточно. Пока стражи опомнились, я уже бежал, петляя между деревьями. Надежда и отчаяние придавали мне силы. К счастью, сад соприкасался с набережной, застроенной бесконечными складами. Это был настоящий лабиринт из бревен, тюков, пустых пифосов, кожаных мешков с зерном, мраморных квадров. Здесь можно спрятаться до утра, но, когда рассветет, мои преследователи перероют все, чтобы меня найти. Другое дело – корабль на рейде. Кто догадается меня там искать. Подбежав к берегу, я скользнул в черную воду…

Пол подо мною качался и дрожал. В темноте нельзя было ничего различить, но слух улавливал равномерный всплеск и скрип.

Древнеримская тюрьма

Я вспомнил все, что со мною произошло. Ткань туники была еще влажной. Саднило плечо. Я оцарапал его, когда взбирался по скользкому борту. Корабль мне тогда казался пустым. Я сполз в трюм и свалился в беспамятстве. Сколько времени я проспал? Послышался какой-то свистящий звук, перешедший в нечленораздельный крик. Удар бича! Надсмотрщик за работой. Он бегает из одного конца палубы в другой. Снова удар. Значит, судно идет на веслах. А сюда мы шли на парусах. Если ветер не переменился, корабль идет на север. Север – это Италия. Я сразу же направлюсь в Рим, чтобы рассказать о злодеяниях Верреса. Я отыщу влиятельного адвоката, который предъявит Верресу обвинение сразу же после истечения срока его власти на Сицилии. Только не Цезаря. Ведь у него с Верресом какие-то общие дела. Скорее всего, обвинение возьмет Цицерон, уже прославившийся речью против сулланского прихвостня Хризогона.

А корабль шел. Волны что-то бормотали за переборкой. Скрипели уключины. Трюм был темен, как моя судьба. Как долго может продлиться плавание? А не лучше ли поднять крышку люка и выйти на палубу? Но что я знаю о кормчем?

В широкой части днища, там, где корма, я нащупал амфору. Она была набита песком. А ведь могло быть вино! Нет, хотя бы глоток воды. Сколько еще придется терпеть? Это известно одним лишь богам.

Не знаю, сколько дней и ночей я провел во мраке трюма. Но наступил миг, когда я ощутил толчок, заставивший меня вздрогнуть. Итак, корабль остановил свой бег, причалил к берегу… Но к какому? Долго ли я буду слепцом?

Прижавшись к борту, я старался уловить все звуки. Слева что-то заерзало и заскрипело. Спустили сходни. Плеска якоря я не услыхал. Но явственно донесся звон. Это открывают замки цепей, которыми прикованы к веслам рабы. Я представил себе их искаженные от недавнего напряжения лица, потные лбы, безразличный взгляд. Если гребцов сводят на берег, предстоит длительная стоянка. Рабам дают отдохнуть на твердой земле. Иначе от них не добьешься работы. К тому же кормчие используют гребцов при погрузке. Так делали у нас в Брундизии, хотя и бывали случаи, когда гребцы пытались бежать.

Наконец все стихло. Наверно, все сошли на берег. Надо торопиться. Я приподнял крышку обеими руками и замер. В щель было видно, что нижняя палуба пуста. У борта лежали расстегнутые цепи. Смеркалось. Багровая полоса легла на волны, уходя к противоположному гористому берегу. Видимо, мы находились в огромной бухте. Что же это за место?

Стало темно. Теперь можно рискнуть. Я откинул крышку люка, стараясь не греметь. Руки одеревенели. Стоило немалых усилий подтянуть тело. Колени ощутили влажные доски. Я лег на живот и пополз к корме. Сходни не для меня! Как попал на корабль, так и сойду! Хорошо, что натянута якорная цепь. По ней я скользнул в воду.

Течение было поразительно сильным. Оно уносило в открытое море, и я выплыл к берегу шагах в пятидесяти от корабля. После моря земля качалась под моими ногами. Жажда мучила еще сильнее, чем в трюме. Я напрягал все силы, чтобы не упасть. Прорезая мглу, кое-где мерцали огоньки. Я выбрал огонек наудачу. Босой, в рваной тунике – какое я произведу впечатление на хозяев дома? Но в конце концов можно будет назвать свое имя и объяснить, что попал в беду. Разве латинская речь не лучшая поручительница моего гражданского состояния? А Веррес? Веррес за пределами Сицилии не опасен.

Меня встретил бешеный лай. Собаки почуяли чужого. Открылась дверь, и наружу высунулась рука со светильником, а за нею – трясущаяся голова. Несколько мгновений человек осматривал меня. Не знаю, какое впечатление создалось обо мне у незнакомца, но он, как-то странно крякнув, сказал по-гречески:

– Заходи!

Греки жили на Сицилии, Южной Италии и даже на побережье Африки. Мне надо было сразу спросить, в каком я городе. Но вместо этого я стал довольно бессвязно объяснять, что попал в плен к пиратам и мне удалось бежать, что я родом из Брундизия и там каждый знает меня.

– Не сомневаюсь! – сказал старик, тряся головой.

Я понял, что это болезнь, которую называют трясучкой, а страдающих ею – трясунами.

Вошел раб с подносом. Видимо, он принес не то, что нужно, и хозяин выпроводил его и вскоре явился сам с кувшином молока и лепешкой.

– Судьба изменчива, – сказал старик, пододвигая ко мне кувшин. – Сегодня она вознесет тебя на вершину, а завтра опустит в пропасть. Говорят, что дело дошло до крыс.

– Каких крыс? – сказал я, едва не захлебнувшись.

– Молоко не кислит? – справился хозяин, видимо не расслышав моего вопроса.

– Нет! – ответил я, вонзая зубы в мягкую лепешку.

– Надо было раньше думать, – назидательно произнес старик. – И Пирр, и Ганнибал тоже пытались. Не вышло! К тому же у вас и слонов нет… Теперь от них отказались.

Я ничего не понимал. Трясун наверняка не в своем уме. Крысы, слоны, Пирр, Ганнибал. Лучше не задавать ему никаких вопросов. Пусть говорит.

Но у меня и не было больше возможности спрашивать. Пришлось отвечать самому.

В таблин ворвались вооруженные воины.

– Дорогой гость, – обратился ко мне грек с издевкой, – кажется, это пришли за тобой.

Я догадался, что трясун послал раба за стражей, а тем временем морочил мне голову крысами и слонами.

– Кто ты? – грозно спросил меня старший из воинов.

– Мое имя Гавий, – отвечал я. – Я римский гражданин.

Легионер расхохотался:

– Вы слышите, ребята, римский гражданин! А тот, кого мы выловили вчера, назвался афинским торговцем, а до него был скифский вождь. Я не удивлюсь, если мы завтра схватим парфянского царя.

– Мне безразлично, кого вы ловили вчера или поймаете завтра, – сказал я резко. – Но я действительно римский гражданин. Меня знает Цезарь.

Это имя не произвело на легионера никакого впечатления, и я подозреваю, что он его никогда не слыхал.

– Какой там Цезарь? – оборвали меня грубо. – Скажи лучше, где плот спрятал.

– Плот? Я прибыл на корабле, из Сиракуз.

– Название корабля, имя кормчего? – выпалил мой мучитель. – Ну! Быстрее! На каком корабле прибыл в Мессану?

Только теперь я понял, где нахожусь. Корабль лишь обогнул остров. Я по-прежнему во владениях Верреса. То, что я принимал за мыс бухты, оказалось берегом Италии. Между мной и Италией – пролив. Вот почему здесь такое сильное течение.

– Ага! Молчишь! – злорадно выдохнул легионер.

Что я мог сказать?

Каждое утро открывалась обитая железом калитка, пропуская «Пастуха». Так мы, узники, называли начальника тюрьмы Фундания Секунда. Это был человек в преклонных летах, с коротко остриженной седой головой. Такая же седая щетина выступала на изрезанном морщинистом лице.

– Ну, как мои овечки? – обращался он к нам с дружелюбием, не соответствовавшим его суровой внешности. – Не разбежались? Раз, два, три… все пять голов. Афинский купец, скифский князь, фракийский образина, глухая тетеря, римский гражданин.

Он засмеялся беззубым ртом. Этот набор кличек, в ряду которых имелось и мое звание, был действительно смешон.

Тюремщик питал ко мне своего рода слабость. Я охотнее всех выслушивал его притчи, которых он знал бесчисленное множество. Одна из них мне показалась любопытной.

«Было у хозяина сорок овец и пес-молодец.

Убежала одна овца – посадили на цепь молодца».

– Вижу, что ты не из их компании, – сказал мне как-то Пастух, показав на пленных спартаковцев. – И выговор у тебя другой, и обращение. Будь моя воля, я бы тебя выпустил. Но мне приказано: «Вот тебе, Фунданий, пять голов. Стереги!» Хочешь, яблоками угощу? Здешней породы. Таких в твоей Брундизии нет.

– Принеси мне лучше свиток папируса и тростник, – попросил я.

– Ты что, и писать умеешь?

В тоне его голоса чувствовалась зависть и удивление.

– Научили! – отозвался я.

– А я с шестнадцати лет служил под орлами. Всю науку прошел. – Он стал отсчитывать на пальцах: – Бросать копье, метать камни из пращи, колоть чучело, ходить в строю, рыть ров, возводить вал, переплывать реки, носить тяжести. Это я умею. А вот писать не научили. А что ты описывать будешь? – спросил он меня после паузы.

– Свою жизнь.

Пастух покачал головой. Кажется, он не верил, что буквы могут служить для такого сложного и ответственного дела, как жизнь. Ведь на своем веку он не видел ни одного свитка. Единственным грамотеем был для него легионный писарь.

В первое время товарищи по несчастью относились ко мне с недоверием. Оно сквозило в их косых и презрительных улыбках. Я ведь называл себя римским гражданином. Я требовал, чтобы меня немедленно выпустили, и угрожал вмешательством своих римских друзей.

Мне стоило немалых усилий добиться откровенности этих несчастных. Может быть, решающим оказалось то, что я ни о чем не спрашивал, ничем не интересовался.

Внимая бесхитростным рассказам спартаковцев, я пережил самые прекрасные и высокие мгновения своей жизни. Я проделал вместе с ними великий поход через всю Италию – от Везувия до Мутины. Я видел, как бежали закованные в железо легионы. Гудела земля. Победный вопль заглушал звуки римских труб. Тысячи невольников, ломая цепи, вступали в отряды. Свобода распахнула перед победителями заснеженные перевалы Альп. Можно было вздохнуть всей грудью. Но Спартак повернул на юг. Мог ли он наслаждаться свободой, если знал, что тысячи рабов томятся на Сицилии? Мне было известно большее. Еще с Везувия Спартак отправил моего Авла на Сицилию. Каким надо было обладать умом, чтобы предвидеть за несколько месяцев ход событий, чтобы идти к Альпам, а думать о Сицилии!

Почему же не удалась переправа? Спартака обманули пираты. Они взяли золото, но не прислали кораблей.

Теперь я был уверен, что, ведя переговоры с фракийцем, пираты выполняли поручение Верреса. Спартак был обманут. Но кому могло прийти в голову, что пираты и римский наместник в сговоре и действуют заодно?

Спартак оказался в ловушке. Но он не падал духом. Он приказал рубить деревья и связывать плоты. Он знал, что мой мальчик на Сицилии, и надеялся найти на острове новых друзей. Но в игре выпала скверная кость. Ее называют собакой. У нее была морда Диксиппа.

Сегодня Пастух явился раньше, чем всегда. Фалеры украшали его грудь, и это было не к добру.

– Завтра приедет Веррес, – шепнул он мне. – Он разберется во всем. Ты ведь римский гражданин…

Вот что сообщает Цицерон о смерти Гавия в своей знаменитой речи против Верреса, речи, которая принесла ему славу величайшего из ораторов Рима:

«Наш Гавий, брошенный в тюрьму в числе других римских граждан, каким-то образом тайно бежал из каменоломен и приехал в Мессану; уже перед его глазами была Италия и стены Регия, населенного римскими гражданами. И после страха смерти, после мрака, он, возвращенный к жизни как бы светом свободы и каким-то дуновением законности, начал в Мессане жаловаться, что он, будучи римским гражданином, брошен в тюрьму. Веррес выразил местным властям благодарность и похвалил их за бдительность. Затем вне себя от преступной ярости он пришел на форум: все его лицо дышало бешенством. Мессанцы ждали, до чего он дойдет и что станет делать, как вдруг он приказывает притащить Гавия. В Мессане посреди форума секли римского гражданина, но, несмотря на все страдания, не было слышно ни одного стона этого несчастного, и сквозь свист розог слышались только слова: «Я римский гражданин». Ему уже заготовили крест, повторяю, крест для этого несчастного и замученного человека, никогда не видевшего этого омерзительного орудия казни. И вот это был единственный крест, водруженный на этом именно месте, на берегу, обращенном к Италии, чтобы Гавий, умирая в страданиях, понял, что между положением раба и правами свободного гражданина лежит только очень узкий пролив».

Что увидел Гавий с высоты своего креста? Темные линии виноградных лоз, натянутые на выгоревшие холмы, как струны кифары? Реки и ручьи, сбегавшие с гор голубыми извивами? Пасущиеся на склонах стада? Или ему в предсмертном тумане предстало будущее этой прекрасной страны, то, что тогда еще не видел никто. Демократ Цезарь протянул руку своим недругам-сулланцам Крассу и Помпею. Родилось трехголовое чудовище, чтобы вскоре распасться и истребить себя во взаимной вражде. Не талант, не красноречие, а меч вершат судьбами Рима. Цицерон и Веррес станут жертвами новых проскрипций. И никто не сможет понять, что все беды начались с того дня, когда на крест был поднят римский гражданин. Вместе с ним была распята республика.

Человек этот, на которого у нас в Путеолах никто бы не обратил внимания, обладал удивительной властью над новобранцами, выстроенными на утоптанной площадке в два ряда. В его неторопливой, размеренной походке, в манере держать голову, в словах команды, которые он вытягивал из себя, чувствовалось превосходство, словно Луцилий (таково его имя) был консулом или легатом, а не простым центурионом.

– Я вас обломаю! – говаривал он, закладывая руки за спину. – Вы узнаете, что такое дисциплина!

И как бы в подтверждение своего могущества он заставлял нас бежать на месте. И хотя это было совершенно бессмысленное занятие, не предусмотренное никакими правилами службы, все покорно поднимали ноги, и я делал то же самое. А потом он приказал нам лечь грудью на землю и не шевелиться. Перценний (так звали моего соседа по палатке) явил недостаточную расторопность, за что центурион отстегал его прутом. Вряд ли это было больно. Но как-то странно было видеть, как бьют рослого парня, который мог бы одним ударом свалить с ног мучителя.

В первую ночь моей милиции, перед тем как погрузиться в спасительный сон, как на дно, я размышлял над природой дисциплины. Сознавая ее необходимость во времена Камилла, когда Капитолий осаждался галлами, или Сципиона, когда Ганнибал стоял у ворот, я не мог понять, кому она нужна в годы прочного мира, установленного Августом. Ведь теперь нам, римлянам, никто и ничто не угрожает.

Однажды Луцилий вывел меня из строя и стал рассматривать мои калиги с таким удивлением, словно бы это были копыта. И только из брани, сопровождавшейся ударами, я понял, что завязки моей обуви подняты на два пальца выше, чем положено. В другой раз ему привиделось, будто я не поддерживаю равнения при сдваивании рядов, и, не пожалев своего времени, он гонял меня на плацу до тех пор, пока я не свалился в изнеможении.

Луцилию было мало дня. Не раз он устраивал нам «прогулки» и по ночам. В полном вооружении, с копьями наперевес, мы должны были прошагать десять миль военным шагом и возвратиться в лагерь. Причем некоторую часть пути приходилось бежать. А упражнения с оружием?! Всемогущий Юпитер! Что это за пытка! Где он только раздобыл такие тугие луки и тяжелые пилумы? О, соломенные чучела! Сколько я принял из-за вас мук!

– Чучело изображает германца, – растолковывал Луцилий. – За промах удар лозой!

К концу дня мне причиталось двадцать горячих. И я их получил сполна. Только один Перценний яростно всаживал свой дротик в «германца» без промаха. Поползли слухи: «Тут дело нечистое! Не иначе как у Перценния амулет меткости». Но сам он вскоре рассеял наши подозрения. Оказывается, все дело в отсутствии у нас воображения. Стоит лишь представить себе на месте чучела Луцилия – и дротик не даст промаха.

Мой Геркулес! Я ненавидел центуриона не меньше, чем Перценний. Но все мои попытки совершить мысленную подмену ни к чему не приводили. И я расплачивался за это спиной!

Жизнь наша в лагере была бы вовсе невыносимой, если бы не слабость Луцилия к Вакху. Замечено, что вино действует на людей по-разному. Одни от него свирепеют и лезут в драку. Другие расслабляются. На Луцилия, благодарение Юпитеру, вино оказывало смягчающее воздействие. Он становился разговорчивым, даже болтливым, ударялся в воспоминания и порой клял свою собачью должность.

– Эй, вы, зелень! – говорил он, уставившись бессмысленными бычьими глазами. – Пользуйтесь моей добротой! Вот у меня был центурион – зверь. Кто-то во время привала украл курицу и не успел ее съесть. Он бил нас всех подряд, пока не отыскал виноватого. Сам отрубил ему голову, а всей манипул запретил во время похода разводить огонь и есть горячую пищу.

Как дрессировщик поощряет животных лучшей пищей, нас награждали двойным или полуторным пайком за рвение и усердие, за покорность и послушание. Не прошло и месяца, как в манипуле новичков появились дупляры и сесквиляры, приравненные к старослужащим. Были и другие поблажки: освобождение от тяжелых работ, назначение на раздачу пайка, краткосрочные отпуска для встреч с пуэллами. Так появилось множество прихлебателей, привязанных к колеснице власти и пользующихся привилегиями.

Необыкновенная меткость обеспечила Перценнию двойной паек. Но это не отделило его от неумелых и нерадивых: он делился пайком с соседями по палатке. Да и всем другим не отказывал ни в сочувствии, ни в помощи, будучи готов подставить плечи под ношу, дать совет и даже принять на себя чужую вину.

Перценний владел не только даром убеждения, но и поразительным искусством скрывать свои истинные помыслы и намерения. Для Луцилия и других лагерных тиранов он был старательным воином. Для нас – бунтарем, защитником слабых. О, какие он находил слова, чтобы прославить достоинства гражданской жизни и осудить служение Марсу. Будучи при этом человеком общительным, Перценний сблизился не только с новобранцами, но и с ветеранами, испытывавшими к нам, зеленым, презрение и заставлявшими выполнять возложенные на них обязанности. Многие из старослужащих приходили к нему за советом, и чаще других Вибулен.

Вибулен начал службу еще при сподвижнике Августа Марке Випсании Агриппе и проделал с ним несколько походов, вошедших в историю времени царствования сына Цезаря. По шрамам на лице и груди Вибулена можно было, как на карте, выставленной у претория, изучать историю войн с варварскими народами Испании, Африки, Германии. В этом году Вибулен должен был выйти в отставку, и ему, как другим ветеранам, предлагали участок в пойме речки Колониса, при ее впадении в Савус.

– Скажи, друг, – обращался Вибулен к Перценнию, – зачем мне это болото? Мало я кормил вшей? Надо еще подкармливать до самой смерти комаров и слушать их отвратительное пение! Для этого ли я проливал кровь? Где же справедливость?

– В волчьей пасти, – отвечал Перценний. – Вспомни басню о ягненке, отправившемся искать справедливость. Волк ее ему показал. От бедняги не осталось ни косточки.

На мои вопросы о прошлом Перценний отделывался шутками. Но я догадался, что он был до призыва актером и наивно спрашивал:

– Разве имена исполнителей ролей не становятся достоянием истории?

– Становятся, – отвечал Перценний, – но не у нас в Риме. Быть актером у нас позор. Прославиться можно на поле брани, на Форуме в качестве оратора, но, как показала судьба Цицерона, профессия адвоката не менее опасна, чем военного. Слава ждет и поэта, если он не заводит опасных знакомств. Тут хоть ссылка со сроком. Бедняге Овидию в Томах хуже. Мы ближе к Италии. Живем среди своих, не среди варваров. И письма приходят через нундины, а не через месяцы.

Так у меня возникло подозрение, перешедшее затем в уверенность, что Перценний попал в солдаты за то, что показался кому-то опасным в Риме. Он знал изгнанника Овидия. А может быть, он был знаком и с Юлией Младшей?

Надгробная стела римского легионера

Известие о кончине престарелого устроителя империи Августа, чье имя носил наш легион, застало нас в зимнем лагере у Сисции. Надо ли удивляться, что Блез, под командование которого, кроме нашего VIII Августова легиона, находились еще XV Испанский легион и IX Аполлонов, объявил десятидневный траур и прекратил обычные работы и упражнения.

Сладок отдых после тяжкого труда. Десять дней мы не упражнялись в меткости на чучелах, не ровняли дорожек в летнем лагере, не копали рвов, не чинили дорог. И хотя мы находились в глуши, через торговцев тканями и вином к нам проникали слухи о событиях в Риме, разумеется, в искаженном виде, и дополнялись нашими собственными домыслами. Рассказывали, будто, чувствуя приближение смерти, Август тайно встретился с сосланным им по настоянию супруги Ливии Агриппой и обещал передать ему власть, после чего здоровье императора резко ухудшилось, а по всей Италии были расставлены посты, затруднявшие доступ в Нолу, где Август вскоре и умер, что в последний месяц Ливия не допускала к супругу никого, кроме своего ненавистного всем сына Тиберия Клавдия Нерона, который и был назначен императором, а сразу после этого к Агриппе Ливией были посланы убийцы.

Перценний был из нас единственным, кто видел Тиберия в театре Помпея в Риме и мог рассказать о ставленнике Ливии. Он охарактеризовал его как человека опытного в деле Марса, но одержимого присущей всему роду Клавдиев надменностью. Перценнию запомнились белые, как обсыпанные пудрой, лоб и щеки нового владыки круга земель, неподвижные, как у змеи, глаза, заросшие волосами уши. Он потешал нас, подражая голосу нового императора, словно бы принадлежащего человеку, что-либо пережевывающему. И конечно же, нас более всего интересовало, какой будет при Тиберии служба, скоро ли придет приказ об отставке для тех, кто отслужил установленный Августом срок, даст ли Тиберий участки в Италии или под наделы пожалует сырость болот?

– Как нам быть, Перценний? – спрашивали ветераны. – Куда писать? К кому обращаться?

– Однажды заяц написал жалобу волку, – начинал Перценний.

И сразу воцарялась тишина. Заяц говорил голосом одного из присутствующих ветеранов, а волк отвечал голосом Блеза или Тиберия. С каким вниманием слушали легионеры! Они прямо смотрели Перценнию в рот. Многие были из деревень и не бывали на представлениях мимов. Но и для горожан, завсегдатаев театральных представлений, басни Перценния становились настоящим откровением, ибо, используя известные маски, он был оригинален в сюжетах, а исполнение отличалось блеском и остроумием.

Не раз грохот в нашей палатке привлекал к себе Луцилия. Тогда программа мгновенно менялась. Перценний начинал говорить голосами Вибулена, кашеваров, приезжих торговцев, забавно копируя походку и движения каждого из нас. Это был человек с сотней лиц, великий мим.

– А ты можешь изъясняться моим голосом? – как-то вкрадчиво спросил Луцилий. – Дай команду или выругай кого-нибудь из них.

Затаив дыхание, мы ждали ответа Перценния.

– Пробовал, – отвечал хитрец сокрушенно. – Не получается! Разве простому воину воспроизвести речь прославленного центуриона?

– То-то, – удовлетворенно хмыкал Луцилий и, пошатываясь, удалялся.

У Перценния вскоре появились подражатели, так же как он, собиравшие недовольных и подчинявшие их своему влиянию и власти. Лагерь бурлил. Центурионы потеряли власть и отсиживались у себя в палатках.

В Геркуланум, где отдыхал в своей вилле наместник провинции, был отправлен гонец. И Блез прибыл своей собственной персоной. До Паннонии он командовал легионами в Африке и был человеком опытным. Не объявляя прекращения траура, он решил прибегнуть к испытанному приему, отвлечь нас от опасных мыслей с помощью зрелищ. Ведь таким же образом и сам Август справлялся с городским плебсом, предлагая ему вместо голосований гладиаторские бои и навмахии.

Правда, в то время в Паннонии еще не было стационарных амфитеатров. Но разве в канабах при лагерях мало бродячих актеров? Конечно, зимний лагерь не вместит трех легионов. А если переоборудовать в амфитеатр один из летних лагерей? Ведь за такую работу падкие до зрелищ солдаты возьмутся с охотой и пламя мятежа начнет угасать, а само зрелище вернет войско в обычное для него состояние.

Отдав соответствующие распоряжения, Блез отправился в Рим, рассчитывая прибыть на представление, хотя и не к самому его началу. Не буду рассказывать о том, как мы прибыли на новые места, с каким рвением работали и ожидали представления. Наконец оно началось. На деревянный помост вступили акробаты, и мы не жалели ладоней, награждая их за ловкость. Акробатов сменил дрессированный медведь, медведя – жонглеры. В воздухе мелькали раскрашенные деревянные шары и кольца. Дрессированная обезьяна в пурпурном одеянии и короне парфянского царя, кривляясь, кланялась перед зрителями, а дрессировщик пел:

Но вот на помост вышел Перценний. Наш VIII легион встретил появление своего любимца одобрительными возгласами. Воины XV и IX легионов молчали. Их удивило, что новый артист в простом солдатском плаще, а не в яркой одежде, как другие.

Подойдя к краю помоста, Перценний сказал:

– Многие здесь знают меня. Я воин восьмого легиона. Говорят, что я умею говорить разными голосами…

Смех. Крики:

– Давай, Перценний.

– Для гистриона важнее всего воображение, – продолжал Перценний. – Вот я и представил себе, что к нам в лагерь прибыл Марк Туллий Цицерон, да будут к нему милостивы маны.

Мы страдали при Августе, – продолжал Перценний. – Будет ли нам легче при Тиберии? Не пора ли нам вступать на службу по контракту? Каждый должен получать по денарию в день. Срок службы – шестнадцать лет и чтобы потом не держали при знамени. Почему преторианцы получают по два денария? Разве находиться у Коллинских ворот опаснее, чем в горах и лесах среди диких племен?

Крики одобрения заглушили последние слова оратора. Было произнесено то, что давно мучило каждого. Человеческое стадо, сдерживаемое суровой дисциплиной, стало народом. Так, наверное, выглядел Форум в те времена, когда народный трибун Тиберий Гракх произнес свою знаменитую речь: «Даже дикие звери обладают в Италии логовищами и норами, а вы, сражающиеся и умирающие за нее, не имеете ни клочка собственной земли».

Толпа гудела и ревела. Казалось, бушующий поток прорвал плотину. Но стоило Перценнию поднять руку, как наступила тишина.

– Братья! – крикнул он. – Не пора ли нам объединиться под орлом? Поодиночке нас сломают. Вместе же мы непобедимы.

Что тут началось! Одни, это были воины нашего легиона, ревели от восторга. Другие возмущенно вопили: «Чем наши орлы хуже?»

Тут на помощь Перценнию бросился долговязый легионер Гай из XV легиона. Вскочив на помост, он крикнул:

– Почему бы нам не объединить наших орлов, пусть они будут нашими триумвирами. Поставим их рядом!

– Верно! – послышались возгласы.

Тотчас нашлись энтузиасты. Они срывали с лагерного вала дерн, чтобы насыпать возвышение и воткнуть в него древки с орлами.

За этой работой и застал нас Блез. Он останавливал то одного, то другого, пытался вырвать дерн, словно кусок земли с травою был ему опасен. Отчаявшись, Блез вытащил меч и, протягивая его воинам, умолял:

– Заколите меня. Это лучше, чем изменить императору!

Потрясенные настойчивостью Блеза, мы перестали таскать дерн, но не разошлись.

Простирая к нам руки, Блез кричал:

– Зачем прибегать к насилию! Не лучше ли послать в Рим представителя. Выскажите ему свои жалобы! Вспомните, что грозит мятежникам!

Слова эти нашли отклик. «Если сам Блез советует отправить посольство в Рим, – думали некоторые, – значит, он признает справедливость наших требований».

Воспользовавшись нашим замешательством, на помост выскочил центурион Луций Клемент. Он был среди извергов белой вороной, никогда не бил солдат и не издевался над ними.

– Ветераны! – начал Клемент. – Я с вами состарился под орлами. Вспомните, не всегда я был центурионом. Но и теперь разве я не страдаю вместе с вами от зноя, не зябну под дождем и снегом? Разве у меня лучшая палатка и более сытная пища? Ваша слава – моя слава. Ваш позор – мой позор. Верьте мне, вашему товарищу: силой вы ничего не добьетесь. Отправьте в Рим ходатаев, как советует наш командующий. И вы, новобранцы! Разве я кого-нибудь обидел из вас? Ударил? Покушался на ваше имущество? Взял у вас деньги, которые вы мне не устаете предлагать в надежде на послабление? Скажите, заслуживаю ли я вашего доверия? Если скажете «Нет!», я сейчас же уйду. Пусть другие командуют вами. Если же вы мне верите, поверьте моему опыту. Никогда еще мятеж не приводил к добру.

Так Блезу и Клементу удалось нас утихомирить. Выделили послов. Перценний наотрез отказался быть в их числе, но против посольства не возражал. Во главе посольства был поставлен Квинт, военный трибун XV легиона, сын Юния Блеза.

В ту же ночь в нашей палатке, ставшей преторием мятежа, собрались представители бывших трех легионов, объединенных в один, и Перценний впервые поделился с нами своими планами:

– Я не надеюсь на результаты посольства, возглавленного сыном наместника провинции. Но мы выиграли время. И оно должно быть использовано. Друг мой Овидий писал в своем послании из Понта:

Легионеры на Рене терпят то же, что и мы на Саве. Но им неизвестно, что делается у нас. Давайте отправим туда весточку. В германский очаг надо подбросить паннонских поленьев.

Наступила тишина. Ни я, ни кто другой из присутствующих не догадывались, что планы Перценния заходят так далеко…

– И чего ты добьешься! – первым нарушил молчание долговязый Гай. – Ведь за Данувием против нас стоят спокойные варвары. А там бешеные германцы. Узнав о мятеже, они перейдут Рейн, и Галлия превратится в Тевтобургский лес.

– Арминий у германцев отыщется не сразу, – возразил Перценний. – Да и легионам необязательно придется покидать зимние квартиры. Но в Рим направится главнокомандующий Германии, чтобы занять Палатинский дворец. И этому сборищу старых баб, сенату, останется лишь утвердить наше общее назначение.

– Это разумно, – подхватил Вибулен. – Сегодня пройдоха, вы все знаете этого поставщика пуэлл, сообщил мне по секрету, что Тиберий еще не утвержден сенатом, что он не решается занять опустевший трон.

Как ни странно, но слух, переданный сводником, устранил наши колебания. Если Тиберий еще не занял трон, пусть его займет Германик. Солдаты, давшие ему власть, добьются того, что они требуют. Пусть отправятся служить на границу преторианцы.

И тогда же нашим послом к германским легионам был назначен Вибулен.

Прошло еще два дня. И пламя возмущения у нас вспыхнуло с новой силой. Еще до событий в летнем лагере несколько манипулов было направлено в Наупорт, на укрепление размытой зимними дождями дороги и починки мостов.

Работами руководил префект лагеря Ауфидий Руф, как бы двойник нашего Луцилия, только лишенный его спасительной слабости. В юности, как говорят, он служил под началом Марка Антония, триумвира и соперника Августа. И ему казалось, что об этом кто-то еще помнит. Из страха перед возможными обвинениями или просто разговорами о своем прошлом Ауфидий превратился в образцового служаку. Он не делал ни для кого исключений и послаблений и даже, что всех удивляло, не брал у солдат денег. События в летнем лагере, о которых префект, конечно, знал, ничему его не научили. Вместо того, приписав их попустительству Блеза, Ауфидий усилил среди воинов своего манипула и без того суровую дисциплину.

В лагере у Наупорта в наказание за вину или без вины, просто из-за того, что Ауфидию казалось, будто на него смотрят вызывающе и шепчутся за его спиной, солдат нагружали камнями и заставляли целый день шагать по кругу.

Это кончилось открытым бунтом. Легионеры напали на Ауфидия, когда он спал, нагрузили багажом и, подталкивая копьями, повели в лагерь.

После полудня, когда многие в палатках были заняты игрою в кости, в лагерь ввалилась толпа. Представьте себе это зрелище: ненавистный всем Ауфидий, изнемогающий, дрожащий от страха, и гогочущие глотки:

– Тебе не тяжело, Ауфидий?

– Подложите ему под плечи пуховик!

– Как тебе, префект, показалась дорога? – слышалось со всех сторон.

На шум из претория вышел Блез. Его сопровождали центурионы и несколько ветеранов.

– Схватить их! – приказал Блез, указывая на солдат, пришедших из Наупорта.

И хотя все это происходило на наших глазах, никто не бросился защищать товарищей. Напрасно те кричали и звали на помощь, напоминая, что и нам грозит их участь. Напрасно они призывали небо и богов. Приказ был выполнен. Арестованных отвели в тюрьму.

Конечно, мы бы смогли легко смять Блеза и его помощников. Но это означало бы прямое неповиновение. Стоит нам применить силу, и наше посольство не будет принято, а послы схвачены. Кто захочет разговаривать с бунтовщиками.

Я бросился к Перценнию. Он был бледен. Губы крепко сжаты.

– Что делать, Перценний? – обратился я к нему.

Он прижал указательный палец к губам.

И той же ночью к тюрьме подошло несколько человек. Я был среди них. Впереди нас шагал Перценний в плаще легата.

– Кто идет? – послышался голос часового. – Говори пароль!

– Открой! – проговорил Перценний голосом Блеза.

Часовой замешкался, и мы бросились на помощь нашему вожаку.

И вот мы в тюрьме! Сколько раз я со страхом обходил эту приземистую постройку с оконцами, зарешеченными железом! Какие ужасы рассказывали о тюрьме те, кто там побывал.

Двери камер трещали под ударами. Ключей мы не нашли. В ход пошли сваленные у тюрьмы бревна. Недаром нас учили искусству взятия вражеских крепостей. Теперь же наши силы удесятерило сознание, что мы разрушаем крепость, воздвигнутую против нас. Наконец арестованные на свободе. Не только схваченные вчера, но и дезертиры, приговоренные к смерти и ожидающие исполнения приговора.

У меня не хватает слов, чтобы передать наше ликование. Мы сжимали недавних узников в объятиях, качали на плащах. Наши вопли были, наверное, слышны и по ту сторону Савы. Мы готовы были сделать все для солдат, приведших Ауфидий, чтобы загладить перед ними свою вину.

Возбужденные победой, мы гурьбой шагали к палаткам. Ветер раздувал над нашими головами факелы. И пламя вырывало из мрака то бородавку над переносицей Долговязого, то крепко стиснутые губы Перценния, то чей-то взметенный кверху кулак.

И надо же было встретиться на нашем пути Луцилию! Все другие центурионы попрятались в палатках, как мыши, боясь высунуть наружу нос. А он бесстрашно шагал нам навстречу, то ли уверенный в своей власти, то ли пьяный.

И сразу же он оказался в молчаливом кольце. Конечно же, он пьян. Он не чувствует нависшей над ним угрозы, не видит ненависти в наших глазах.

– Разойдись! – командует он зычно.

И в это же мгновение на его голову обрушивается палка. Десятки рук протягиваются к нему, рвут одежду.

– На помост! На помост! – слышатся крики.

Луцилия подхватывают и волокут по земле, как куль с зерном. Пламя факела освещает перекосившийся рот и белую, как молоко, спину. Напрасно он молит о пощаде. Его никто не слушает. Он распластан на досках. Долговязый садится ему на ноги, кто-то держит голову. Третий (это бывший мясник Фульвий) заносит над головой фаски и опускает их со страшной силой. Отвратительный, режущий уши свист и нечеловеческий вопль. И снова свистят фаски. Я расталкиваю любителей кровавых зрелищ. Что-то кричу. Бегу в темноту. Бросаюсь на холодную землю лицом.

«Но ведь он это заслужил, заслужил», – сверлит мысль.

«Нет. Нет. Пусть любая вина. Но человек не должен мучить человека».

Между тем пришла весть: к нам послан Друз и вместе с ним префект претория Элий Сеян с двумя когортами преторианцев.

– А, мой земляк! – сказал Перценний, имея в виду Сеяна. – Мы жили в Вольсиниях на одной улице. Ему лучше в руки не попадаться.

– Так ты этруск? – удивился я.

– А разве это было тебе не ясно раньше из моего имени? – отозвался Перценний.

И только тогда я понял, что имя нашего вожака произошло от этрусского «Порсенна» или «Персенна» – так звали царя, осаждавшего Рим при первых бородатых консулах.

– Не пойму, – продолжал Перценний, – почему на Палатине питают особую любовь к римлянам этрусского происхождения. Ведь правая рука Августа Меценат был потомком этрусских царей. «Сейяна» на языке моих предков – я знаю из него лишь несколько слов – означает «коварный». И избранник Тиберия достоин этого имени.

– Но этруски, – вставил я, – дали нам и театр.

– Верно! – сказал Перценний. – Ведь и слово «гистрион» наше, этрусское. Я пошел по пути предков. Но мы отвлеклись. Надо решать, что делать…

Весть о посылке Друза нас напугала. Перценний рассчитывал на то, что «медленно жующие челюсти» – так Август называл своего нелюбимого пасынка – будет медлить. А он сразу отреагировал на опасность. А ведь Вибулен еще не успел добраться до германских легионов, и нам приходится рассчитывать только на себя. Что же нам делать? Арестовать Блеза и центурионов и посадить их в опустевшие камеры? Укреплять лагерь? Но ведь Друз к нам направлен без войска. Две когорты преторианцев не в счет. А может быть, Друз везет благоприятный ответ императора? И как быть с солдатами, которые, разойдясь по окрестностям, грабят и нападают на женщин? Не расправиться ли с ними своим судом?

Никакого решения мы не приняли, а центурионы тем временем вовсе обнаглели. Расправа над Луцилием ничему их не научила. Они мутили солдат, уговаривая их выйти навстречу Друзу с повинной. Как бы не так! Авторитет Перценния еще не был сломлен.

По его распоряжению мы вышли из лагеря в грязных плащах, с нечищеным оружием. На небритых лицах выражение усталости и недоверия. Зато центурионы и военные трибуны – они тоже заняли свои места – при полном параде. Некоторые, осмелев, даже покрикивают: «Равнение! Равнение!»

И вдруг из-за леска появилась кавалькада. «Едут!»

Друз был впереди на удивительно стройном, белом, как вершины Альп, коне. Таких скакунов для нас выращивает Аравия, так и не ставшая римской провинцией. И стоят они целое состояние. За полководцем на почтительном расстоянии скакали преторианцы, в полном вооружении, в сверкающих латах и шлемах с павлиньими перьями, рослые и широкоплечие, все как на подбор. За преторианцами была еще дюжина всадников в нарядных дорожных плащах, видимо сенаторы.

– Пожаловали! – бросил кто-то сзади с нескрываемым раздражением.

– Что-то они привезли! – откликнулся другой.

Друз остановил коня против нашего манипула. Блез в сопровождении военных трибунов направился к нему почти бегом.

Спешившись, сын императора начал обход легионов. Впервые я увидел Друза в раннем детстве, и тогда он был тоже на коне. Было мне лет семь, и отец, да будут к нему милостивы маны, привез меня в Рим на праздник в Величайшем цирке. Друзу тогда было лет пятнадцать, и он как «предводитель молодежи» возглавлял отряд юных всадников в Троянской игре. Теперь же ему можно было дать лет сорок, хотя и не должно быть более тридцати. Видимо, один год жизни во дворце, среди волнений и интриг, старит на два года. Или его расстроило данное отцом поручение. Разумеется, ему было нелегко. И он на всю жизнь запомнит встречу с нами, как я запомнил первую встречу с ним. Мы демонстрировали свое недовольство, пренебрежение к дисциплине, неуважение к нему. Но вот Друз встретился взглядом с Перценнием и не мог скрыть не то испуг, не то недоумение. Не завершив обхода, он повернулся и ушел, сопровождаемый свитой.

Друз. I в. до н. э.

В третьем часу по сигналу мы собрались у претория. Еще до этого Перценний распорядился расставить у ворот караулы и вооружиться. Надо быть готовыми ко всему. Но, вопреки нашим ожиданиям, Друз не угрожал нам, не требовал покорности и выдачи зачинщиков. В письме отца, которое он нам прочел, не содержалось ни слова осуждения. Тиберий приветствовал нас, называя «доблестными воинами», и извещал, что уполномочивает сына рассмотреть наши претензии со всей справедливостью.

– Клемент, иди! – послышались голоса.

Вытянувшись перед Друзом, Клемент прочел те самые пожелания, которые были изложены в письме к Тиберию и отправлены в Рим.

Слушая центуриона, Друз благожелательно покачивал головой. И мы уже были готовы к благоприятному исходу нашего дела. Но после окончания чтения Друз сказал:

– Я предоставлю ваши пожелания решению отца и сената.

Слова эти вызвали бурю возмущения.

– Довольно тянуть! Зачем тебя тогда послали! – кричали солдаты.

Кое-кто, расталкивая охранявших Друза преторианцев, пытался пробиться к сыну императора. Его отталкивали. Завязалась драка. Многие схватили камни. Перценнию с трудом удалось навести порядок.

С наступлением темноты все, кто не был назначен в караулы, разошлись по палаткам.

С Савы дул резкий ветер, донося плеск волн и шепот прибрежного камыша. Мне же, охранявшему лагерные ворота, слышались в этих звуках шаги, шелест одежд, дыхание подкрадывающегося врага. До боли в глазах я вглядывался в ночь, залившую всю землю черной смолой. Но меня тревожило и другое. Не ловушка ли письмо Тиберия? Не маневр ли это с целью выиграть время? Может быть, надо ждать нападения не со стороны границы, а с тыла? Не идут ли со стороны Италии или Галлии верные императору легионы? Кто нам простит разгром тюрьмы и освобождение дезертиров, убийство Луцилия, открытое неповиновение Блезу и Ауфидию? Кто допустит, чтобы весть о мятеже, приведшем к уступкам, распространилась по всей империи от холодного Рейна до Нила и ленивого Евфрата?

В полночь выглянула луна, осветив своим серебристым светом всхолмленную поверхность реки и кремнистую дорогу, уходящую к Риму, куда ведут все пути. И страхи, терзавшие меня, как эринии, отступили. Теперь я охраняю ворота не один. Со мною «караульщица мира» – так называл луну Лукреций.

Еще недавно я знал всю его поэму наизусть. Но надолго ли моя память сохранит мудрые и тревожные гекзаметры? Как теперь далека от меня та жизнь, где была вилла на берегу теплого моря, где родились стихи Лукреция, бассейн, окруженный бронзовыми статуями, библиотека с шуршащими свитками! Кажется, это было с кем-то другим. А я всегда стоял в карауле близ холодной реки. И надо мной всегда мерцала эта луна, покрытая окисью, как давно не чищенный щит.

Есть люди, которые по луне и звездам предсказывают будущее. Потрясая шутовскими колпаками, они обходят круг земель и торгуют своим знанием. Хотелось бы и мне научиться читать по небесным светилам и знать, что нас ждет впереди. Может быть, наш мятеж – начало великих перемен в судьбах империи? Или перемены начнутся не здесь, а в какой-нибудь другой римской провинции, где сейчас у ворот города или лагеря стоит такой же, как я, легионер и вглядывается в луну?

Но что это с нею творится? Край ее потемнел. Словно бы его откусило какое-либо чудовище. Разевая пасть, оно старается проглотить лунный диск. Да ведь это омрачение луны! Не случайно ведь я вспомнил Лукреция. Вот я и прочту, луна, его стихи о тебе:

– Ты совсем спятил! – раздался голос за спиной.

Я оглянулся. Это Долговязый. В отчаянии он грозит мне кулаком.

Я прислушался. Вопли сливались с ударами по железу. Трубачи во всю мочь дули в горны и трубы, извлекая из них невообразимые звуки.

– Глупцы! – проговорил я со смехом. – Их напугало омрачение луны. Еще Фалес из Милета…

– Идем! – оборвал он меня сурово. – Сейчас не до твоих декламаций.

И только когда мы оказались в лагере, я осознал, какая нам грозит опасность. Между палатками, сталкиваясь друг с другом, метались солдаты. Кто-то из них рвался в преторий, чтобы повиниться перед сыном Тиберия. Но преторианцы их не пускали.

А луна становилась все меньше и меньше. И так как небо покрылось тучами, можно было думать, что она исчезла навсегда. А между тем Друз и Сейян не дремали. Они-то не боялись омрачения луны. Они поручили центурионам обходить палатки, караулы, скопления солдат. И они находили слова для каждого. Новобранцам они говорили: «Ты еще новичок и не привык к тяжести службы. Ветераны побудили тебя нарушить присягу. Это они не хотят брать участки в провинции. Им нужна земля в Италии. И ради этого они готовы погрузить империю в гражданскую войну». Ветеранов они увещевали: «Опомнитесь! Вас смутили эти зеленые юнцы! Они привыкли к амфитеатру и гладиаторским боям. Им бы послужить под орлами, понести солдатскую лямку, как несли ее вы».

Эти уговоры возымели действие. Недоверие посеяно. И оно под помраченной луной тотчас пустило ядовитые побеги.

Напрасно мы пытались уговорить солдат держаться вместе и не поддаваться на провокации. Нас никто не слушал. Одни бежали от нас, как от зачумленных. Другие же осыпали проклятиями:

– Все из-за вас, смутьяны! Даже луна от вас отвернулась!

– О суеверия! Людская темнота! Сколько бедствий вы принесли роду человеческому! Сколько еще страданий он примет из-за вас! Что мы можем сделать с этой взбесившейся толпой! Как стадо баранов, она несется к пропасти и влечет нас!

Но Перценний, кажется, сохранил спокойствие. Он не из тех, кто теряется при неудачах. Вокруг него те, кто ему верит. Мне приказано вернуться к воротам и, закрыв их, никого не выпускать из лагеря.

– Даже Друза? – спрашиваю я.

– Друз не уйдет! – бросает Перценний на ходу.

– Ты убьешь его?

– О нет! Поговорю наедине. Мне есть что ему сказать.

Перценний убегает. Я вспоминаю, с каким удивлением смотрел сын Цезаря на гистриона. Но о чем он собирается с ним говорить?

Я бегу к воротам, но, еще не подбежав к ним, слышу крики и звон оружия. Похоже, в дело вступили преторианцы Сейяна. Видимо, и им дан приказ никого не выпускать из лагеря. Но я успеваю выбежать. Меня заметили. Их четверо или пятеро.

– Берите живьем! – слышится команда.

Я обнажаю меч. Нет, мне с ними не справиться. Я сворачиваю в придорожные кусты, рву одежду о терновник. Как-то отец водил меня на кабанью охоту. А теперь я сам зверь, попавший в засаду. Я почти не верю в спасение. Но вот берег. Ямы, из которых мы берем песок для черепицы и кирпичей. Может быть, спрятаться? Но я отбрасываю эту мысль. Они меня найдут. Я срываю с себя плащ и, свертывая, бросаю в одну из ям. Слева и справа слышатся шаги. Понемногу светлеет. Моя фигура отбрасывает тень. В ногах нет сил, в груди – дыхания. Но я бегу, спотыкаюсь о кочки, падаю, поднимаюсь и снова бегу.

Но что это черное на песке? Рыбачий челн с обломком весла. Я сталкиваю его в воду и бросаюсь на дно. Сильное течение уносит меня к варварскому берегу. Я слышу:

– Вот он!

Это нашли мой плащ. Когда я вышел на берег, лунный диск уже висел над рекой. Я не мог отвести от него глаз. Пятна на круглом лике вытянулись в зловещую улыбку.

Гелиос впился в землю полуденным яростным оком. Воздух густ и неподвижен. От стен и черепичных крыш пышет жаром, как от раскаленной печи. Лавочники задвинули ставни. Одинокие прохожие стремятся поскорее миновать открытые места и укрыться в спасительной тени портиков. В этот час в южном городке не встретишь и собаки, но вдруг к форуму несется щегольской экипаж, который здесь называют «карпентум». Два обитые железом колеса гремят по камням. Прямоугольная тень бежит по мостовой, ломаясь на углах зданий. Крытый верх из дорогой плотной материи, великолепная пара коней той гнедой масти, которую выращивают для императорских конюшен в Каппадокии, рослый кучер в нарядном хитоне и широкополой шляпе со страусовым пером.

«Такого выезда нет ни у кого в окрестных виллах, – думал дуумвир[327] Теренний, высовываясь из двери курии[328]. – Конечно же, это гость из Рима. Наверное, какой-нибудь из императорских любимцев. Решил захватить врасплох! Даже не захотел представиться! Эта публика привязчива, как осенние мухи, и прожорлива, как саранча. Вино им кислит! Масло горчит! В банях грязно! В прошлом году пожаловали для ревизии пожарной команды. Кто-то донес, что среди пожарных поджигатели. Еле откупились. Притащили целую свиту! А этот один пожаловал. Боится свидетелей? Или хочет, чтобы все досталось ему одному?»

Повозка повернула от форума к городской тюрьме. Теренний облегченно вздохнул. За тюрьму он спокоен. «Эдил[329] Сервилий безупречен, как денарий добрых старых времен. Не наливается до бесчувствия. Денег с заключенных не берет. Впрочем, что с них возьмешь! В тюрьме пятеро арестантов. Четверо из них – беглые рабы, пятый – молодчик из шайки Буллы. Удивительные теперь пошли разбойники! Золото и драгоценности в землю не зарывают, нищим отдают! Будто у них другой заботы нет, как одевать и кормить бездельников и лентяев. А раньше припрятанным золотом от креста[330] откупались. Тяжело стало служить. Доходов никаких. Одни волнения».

Теренний заторопился на кухню, чтобы дать распоряжение об обеде для знатного гостя. Конечно, сенатор на обратном пути посетит дом дуумвира. Хорошо бы узнать, что делается при дворе. Кто теперь в чести, кто в опале? Не готовится ли новый эдикт о налогах? А завтра Теренний поведет сенатора в амфитеатр. Прибыли звери из Африки. Есть что показать.

Пока Теренний готовился к приему знатного гостя, в одной из комнат тюрьмы шла беседа. Приехавший сенатор сидел напротив эдила, положив на стол большие загорелые руки. Сервилий не мог отвести глаз от его перстней. У всех ювелиров города не найти такого камня, что красуется у приезжего на среднем пальце левой руки. Да и каждое из других колец стоит состояния. Эта кроваво-красная яшма, как огонек пламени. А рядом с нею – великолепный изумруд. «Наверное, этот сенатор – близкий друг самого императора», – думал Сервилий, с подобострастием ловя взгляд гостя.

Сенатору на вид было лет сорок. У него волевое лицо с крупным носом и крутым подбородком. На правой щеке выше губы – небольшой шрам. Сразу видно, что не родству, а боевым заслугам обязан этот человек своим положением в государстве. В его взгляде есть что-то говорящее об умении подчинять людей своей воле.

– Так ты говоришь, что у тебя пятеро? – спросил сенатор, играя кольцами. – А куда ты девал остальных?

– Троих беглых отдал господам. Вот расписки.

Сенатор взял свитки и углубился в чтение. На мгновение его квадратный лоб прорезала морщина. Брови сошлись.

– Расписки, – недовольно проворчал он. – А где подписи трех свидетелей? Знаешь, чем это пахнет? Раба согласится взять каждый и расписку выдаст. Ты и разбойника готов продать в эргастул, а там его ищи!

– Разбойник продан устроителю игр, – осторожно возразил Сервилий. – Завтра вечером его сожрут львы. А деньги, пять тысяч сестерциев, получила городская казна. Есть расписка и подписи трех свидетелей.

Лицо сенатора побагровело.

– Львы… Пять тысяч сестерциев! – с усилием проговорил он. В его взгляде были ярость и презрение.

Сервилий съежился, хотя еще не понимал, что могло вывести сенатора из себя.

– Вам лишь забота о своей городской казне. А знаешь ли ты, во что обходятся государству посты в портах и на дорогах? Сам божественный Септимий Север приказал выдать сто тысяч сестерциев на поимку разбойника. Нет ни одного уголка земли, куда не простиралась бы власть нашего императора, а в Италии, чуть ли не у стен вечного Рима, хозяйничает Булла. Он опустошает богатые виллы, нападает на императорскую почту. Мы сбились с ног, чтобы отыскать след, а вы затаптываете его своими грубыми калигами ради каких-то пяти тысяч сестерциев! Узнали ли вы хотя бы приметы этого Буллы?

Сервилий молча пододвинул сенатору пергаментный свиток.

Сенатор небрежно взял его и, развернув, пробежал глазами.

– Узнаю руку Теренния! Видно, по ней скучает линейка школьного учителя. Да разве так составляют приметы? Подумаешь, шрам на правой щеке! У меня самого шрам. Оттопыренные уши! Посмотри на себя в зеркало. Это говорится о твоих ушах. Неужели разбойник больше ничего не сказал о своем главаре?

– Приметы нам известны и без него, – проговорил эдил. – Вот узнать бы, где он скрывается. Огонь и железо не помогли. Я свободу предлагал. И знаешь, что он ответил? «Если Булла узнает, что я его выдал, он найдет меня и на дне морском». На всякий случай я приказал усилить охрану тюрьмы. Кто знает этого Буллу. Вдруг он вздумает освободить своего сообщника!

Сенатор захохотал.

– Ты думаешь, Булле жизнь недорога! – сказал он, давясь от смеха. – Будет он ею рисковать. А палачи у тебя шутники. Наверное, они умеют только щекотать. У нас в Риме твой разбойник заговорит. Я займусь этим сам! Веди меня к нему, – сказал сенатор после короткой паузы. – Хочу взглянуть на человека, который не боится ни огня, ни железа.

У входа в подземелье сенатор брезгливо поморщился. Видно было, что ему неприятны грязь, и смрад тюрьмы, и вообще вся эта миссия, возложенная на него императором, и только чувство долга заставляет его заниматься этим дурно пахнущим делом.

Сервилий шел впереди, за ним неторопливо шагал сенатор. Шествие замыкал тюремщик. Ключи звенели у него на поясе. Коридор казался бесконечным. Он освещался лишь оконцами, пробитыми под самым потолком.

Наконец Сервилий остановился. Тюремщик вынул из связки большой ключ и просунул его в замочную скважину. Дверь со скрипом открылась. Прошло несколько мгновений, пока глаза привыкли к темноте и можно было различить человеческую фигуру на куче соломы в углу камеры. Разбойник лежал неподвижно, не проявляя интереса к тому, что делалось у него за спиной.

– Почему он лежит? – заинтересовался сенатор.

– Такой уж это народ, – сказал Сервилий, как бы извиняясь. – Нет у него уважения ни к чину, ни к возрасту. Да приди сюда сам император, этот не поднимется! Кроме Буллы, никого не признает.

Сенатор с насмешкой взглянул на Сервилия.

– Говоришь, нет уважения, не признает. Сейчас проверим. Встать, собачий корм! – крикнул он.

Словно какая-то сила подняла разбойника на ноги. Он стоял, дрожа всем телом, и, как показалось Сервилию, с ужасом смотрел на сенатора.

– Вот видишь! – Сенатор покровительственно похлопал Сервилия по плечу. – Не понадобилось и раскаленное железо. Эти молодцы чувствуют, что со мной шутки плохи.

«Этот заставит заговорить, – думал Сервилий, с уважением глядя на сенатора. – Вот его бы в наш город! Дороги снова бы стали проезжими. Прекратились бы грабежи. Рабы забыли бы о своих дерзостях».

– Собирай разбойника, – сказал сенатор эдилу, когда они остались в таблине. – Он мне понадобится в Риме.

– Нельзя. Он уже продан. И я за него отвечаю головой.

Сенатор усмехнулся:

– Видимо, ты ценишь свою глупую голову дороже, чем оценена голова Буллы. Но я бы не дал за твой черепок ни асса. Ты, кажется, забыл, с кем разговариваешь и чье распоряжение я выполняю! Если тебе мало моего слова, я оставлю письменное распоряжение.

Сенатор пододвинул к себе свиток с приметами Буллы, развернул его и небрежно нацарапал на обратной стороне несколько слов.

– Передашь это Тереннию. А теперь веди своего разбойничка. И поживей! Я пока напишу Тереннию еще пару слов.

Когда Теренний подошел к тюрьме, чтобы встретить гостя и проводить его в курию, еще не осела пыль от колес повозки. Из тюрьмы выбежал Сервилий и чуть не сбил Теренния с ног. Никогда еще дуумвир не видел Сервилия таким возбужденным.

– Вот! Прочти! – выкрикнул он, протягивая Тереннию свиток.

Теренний развернул свиток с приметами Буллы.

– Не здесь! На обороте! – кричал Сервилий.

«Булла не оставляет своих в беде», – прочитал Теренний.

А ниже была приписка: «Твой Сервилий – такой же осел, как и ты».

Дорога в Августодун[331] – сестра других римских дорог. Каменные плиты и милевые столбы[332], казалось бы, вросли в землю, став такой же частью ландшафта, как рощи с опавшими листьями, как ручьи, текущие к Родану[333], и свежевспаханные пашни. Но здесь не увидишь римских сенаторов и мчащихся быстрее ветра гонцов с донесениями императору. По сторонам от дороги нет гробниц, кричащих мрамором о могуществе полководцев и фантастическом богатстве императорских вольноотпущенников. Погребальные памятники из грубого известняка, как бы они ни взывали своими надписями: «Остановись, прохожий…», не вызывают желания узнать, кто под ними похоронен. Здесь все проще и беднее, потому что Августодун – провинциальный город. Его храмы Аполлона и Януса, самые крупные во всей Галлии, крупнейший во всей Галлии амфитеатр – не чета римским. Разве лишь выходящие из мастерских Августодуна щиты и панцири не уступят римским: здешние оружейники хранили секреты старинного кельтского[334] ремесла.

Проехало несколько повозок с товарами из Лугудуна[335]. Проскользнула стайка школяров, возвращавшихся в город после каникул. И дорога на несколько часов опустела, чем воспользовался заяц. Он высунулся из-за придорожного куста и, насторожив уши, крутил головкой, как бы раздумывая, перебежать или нет. Но, услышав за спиной шум, одним прыжком перемахнул через дорогу и, петляя, помчался к лесу.

С проселочной дороги на римскую, так назывались здесь мощеные дороги, выкатился возок, запряженный парой тощих мулов. За ним другой, третий. И вскоре дорога заполнилась повозками, груженными доверху кулями и мешками.

Рядом с повозками шли люди в овчинах, браках[336] из козьего меха. Один из них в шапке из оленьей шкуры, которую здесь называли кервезией, в потрепанном плаще, подпоясанном сыромятным ремнем, глядя вслед убегающему зайцу, вздохнул:

– Перебежал! Пути не будет.

– Его и так не будет, Аманд, – отозвался его сосед с огненно-рыжими усами на бритом лице. – Ты ведь не везешь Арборию винá и оливкового масла, которых он потребовал сверх ячменя, пшеницы и гороха?

– Не везу, – ответил тот, кого назвали Амандом. – Но ведь и ты их не везешь, Силекс?

– Откуда мне их взять? – сказал Силекс. – А вот Алфен купил вино и масло, и поэтому ему заяц не помеха.

Не пройдя по дороге и левки[337], колоны обогнали юношу лет двадцати, с котомкой на плече, одетого по-римски. Поравнявшись с ним, Аманд воскликнул:

– Везуций[338] тебе в помощь, Элиан!

– И тебе того же желаю, – ответил тот, кого назвали Элианом. – Но откуда тебе известно мое имя?

– Я был в доме твоего отца, да будут к нему милостивы маны[339]. Очень ты на него похож. И одежда у тебя городская. А твой отец рассказывал, что сын у него в Риме мудрость постигает.

– Да. Меня зовут Элианом. А Рим мне пришлось покинуть, когда отец умер. Дорого там учение обходится. Да и мать одну оставлять нельзя. Решил продолжить образование в Августодуне. Постой! Тебя не Амандом зовут?

– Амандом.

– Отец мне о тебе говорил. Он писал для тебя прошение императору.

– Не для меня, – поправил Аманд. – Для всей нашей деревни. Я из Каселук, в трех левках от твоего дома.

– Ну и как, получили ответ?

Аманд махнул рукой:

– Какое там! У Арбория всюду свои люди. К ним наша жалоба попала.

– Я говорил, писать не надо, – вставил большеголовый поселянин. – Мы люди маленькие. Не нам на господ жаловаться.

– Вот из-за таких, как ты, Алфен, – оборвал Аманд жестко, – мы все страдаем. Тебя хоть бей, а ты будешь бьющую руку лизать.

– Жаловаться надо! – возразил колон с торчащей седой бороденкой. – Да только с умом. Надо было прошение самому императору доставить, а не через чужих людей пересылать.

– Какому императору? – поинтересовался школяр.

– Как какому? – удивился седобородый. – Нашему императору – защитнику колонов.

– А теперь у нас два враждующих императора – Карин и Диоклетиан. Какому жаловаться пойдешь?

– Тому, кто поближе! – ответил седобородый, потирая ладонью затылок.

– Тогда к Карину иди! До Диоклетиана[340] за год не дотопаешь!

Колоны захохотали.

В разговорах время прошло незаметно. И вдали уже показались холм, городские стены и возвышающиеся над ними строения.

– Августодун, – протянул Аманд.

– Это римляне его так назвали, – пояснил Элиан. – А его старинное название Бибракте. Был он городом нашего племени эдуев. О нем и Цезарь в своих «Записках»[341] пишет.

На бревенчатом мостике через ров колеса задребезжали, и первая из повозок остановилась у белокаменных ворот с высокой железной решеткой. Отворилась калитка, откуда выскочил страж с копьем наперевес, словно встречая врага.

– Стой! Что за люди? – завопил он.

– Мы к Арборию, – ответил Аманд за всех.

Страж пересчитал поселян и их повозки, проверил, не спрятано ли между мешками оружие, и лишь после этого отворил ворота. Вместе с колонами прошел в город и Элиан.

По улице, застроенной невысокими домами, повозки покатили к центру города, где находилась городская усадьба Арбория. Она была огорожена забором из красного кирпича и выглядела как настоящая крепость. Однако ворота были открыты, и повозки въехали в просторный, выложенный каменными плитами двор. По трем его сторонам тянулись амбары, закрома, помещения для рабов, а на четвертую выходили зады господского дома.

Сняв шапки, колоны стали у своих повозок, ожидая, когда выйдет управляющий. И хотя появление во дворе стольких повозок не могло остаться незамеченным, Арборий не торопился выйти, желая помучить уставших от дальней дороги людей.

Поселяне терпеливо стояли, переминаясь с ноги на ногу. Сам вид усадьбы с ее бесконечными хозяйственными постройками и трехэтажным господским домом людям, обитавшим в жалких хибарах, внушал уважение. Здесь все было прочным и незыблемым. За стенами дома текла другая жизнь, сытая и веселая. Даже рабам, прислуживавшим Арборию, жилось, должно быть, лучше, чем им, колонам.

Наконец открылась обитая медью дверь господского дома и оттуда вышел Арборий собственной персоной, худой, с глазами навыкате и выпирающим из шеи кадыком. Несколько молодых рабов в коротких туниках стали по обе стороны от господина.

Колоны поклонились до земли. Многим из них еще не приходилось видеть господина, поскольку третину, так они называли арендную плату натурой, принимали помощники управляющего.

Не ответив на приветствие, Арборий дал знак рабам, и они помчались к воротам одного из амбаров. В мгновение ворота были открыты, и оттуда выкатили платформу весов и вытащили несколько огромных пифосов и кучу пустых мешков.

Засунув за край гиматия пальцы, Арборий важно вытащил папирусный свиток, развернул его и прочитал первое имя:

– Алфен!

Большеголовый подвел повозку к амбару и начал сгружать мешок за мешком прямо на весы. После того как овес и горох были взвешены и вес их записан на свитке против имени Алфена, рабы пододвинули два пифоса, и Алфен вылил в них содержимое двух амфор.

После этого он отвел повозку в сторону и стал рядом с нею. Его место занял Аманд, вызванный по списку.

Подведя повозку к весам, Аманд сгрузил мешки на весы. Тогда-то стало видно, что он не привез амфор.

– А где твое вино и масло? – строго спросил Беникет.

Аманд молчал, уставившись в землю.

– Что же ты молчишь, негодяй? – заорал управляющий.

– Виноград съели черви, а оливковые деревья морозом побило, – ответил наконец Аманд.

– Ты еще и дерзить! – крикнул Арборий и дал знак рабам.

Они завели мулов с повозкой в сарай.

То же ожидало других колонов, не привезших вина и масла.

– Теперь можете убираться, – сказал Арборий. – Доставите вино и масло – получите мулов.

– Но на чем мы их доставим? – осмелился спросить Силекс.

– Сам впряжешься, скотина! – ответил Арборий с хохотом.

Колоны поплелись к воротам. Здесь их ожидал Элиан, все слышавший и видевший.

– Можно я с вами? – спросил он.

– Дороги у нас разные, – сказал Силекс. – Ты за мудростью пришел, и тебе дорогу заяц не перебежал. А мы с мулами пришли, без мулов уходим.

– Школа потерпит, – отозвался юноша. – Мой покойный отец любил говорить: «Первое дело – справедливость». А за справедливость бороться надо. Так я считаю.

– Что ж, пойдем вместе. – Аманд обнял Элиана. – Ты хоть и грамотный, но из колонов.

– Я обойду все деревни, – сказал Элиан. – Если все откажутся удовлетворять прихоти Арбория, это подействует вернее, чем приказ императора.

– А лучше всем прийти к стенам Августодуна. Со всеми-то Арборию не справиться, – сказал Аманд.

– Это верно! – согласился Силекс. – Ударим в колокол, как при пожаре. Соберемся всем миром и решим.

Никогда еще под стенами Августодуна, имевшими в окружности почти две левки, не было столько людей. Они заняли дороги и лежавшие между ними пустоши и взяли город в осаду. Это были не германцы, не раз вторгавшиеся из-за Рейна, не сарматы, от набегов которых страдали соседние провинции, или какой-либо еще вражеский народ. Это были сыны кельтской земли, тяжелым трудом добывавшие ее плоды, люди мирные и пришедшие с миром. Правда, в руках у некоторых были вилы и косы. Но они ими никому не угрожали. Они ждали, когда на них обратят внимание и вступят с ними в переговоры.

Появление под стенами Августодуна массы колонов не на шутку испугало городские власти. В курию, что на форуме, были приглашены все декурионы[342], и среди них – Арборий. Но он не явился, сказавшись больным.

Первым выступил центурион Орбилий, заявивший, что он готов со своими жаворонками[343] разогнать весь этот сброд. Но отцы города сочли такие действия преждевременными. Не встретило поддержки и предложение вооружить эргастерии. Оружие для мастеровых бы нашлось, только они были ненадежными людьми и могли присоединиться к колонам. Вот тогда-то и взял слово дуумвир Ветилий.

– Мы все знаем, – сказал он, – что привело колонов под стены города. Арборий отнял мулов и задерживает их, пока ему не внесут вино и масло, которого раньше он с них не брал. Мулов надо вернуть, и колоны мирно разойдутся.

– А если Арборий с этим не согласится? – послышался чей-то голос. – Ведь он с норовом!

Городские ворота Августодуна. I в. н. э.

– Это я возьму на себя! – решительно заявил Ветилий.

Утром следующего дня августодунцы, высыпав на стены, стали свидетелями необыкновенного происшествия. Открылись ворота и, выпустив мулов, тотчас же закрылись. Но мулы не поняли, чего от них хотят, и стали пастись у стен. И только после того, как удалось отогнать животных от стен камнями, они вышли на мостик через окружавший город ров и гуськом потянулись к людям, гревшимся у костров.

– Смотри, Аманд, наши длинноухие! – крикнул кто-то из поселян. – Арборий понял, что с нас лишнего не возьмешь, и отпустил мулов.

– Он думает, что мы глупее мулов, – отозвался Аманд. – Стоит разойтись, и с нами в одиночку расправятся как с бунтарями.

– Ты правильно говоришь, Аманд, – поддержал Элиан. – Пусть он подпишет новые условия аренды и обяжется их не нарушать.

Толпа криками поддержала это предположение.

Откуда-то появились папирус и чернила с каламосом. Принесли и гладкую доску. Положив ее на колени, Элиан стал писать. Поселяне, окружив его, давали советы.

– Ты напиши, что мы не рабы, а свободные люди и римские граждане, – подсказывал один.

– Пусть нас не обременяет незаконными поборами! – выкрикнул другой.

– Если император прикажет, пусть с нас берут виноград и оливы, а не вино и масло, – выкрикнул третий.

– Надо написать устав имения, – подсказал Аманд.

– Выставить этот устав на видном месте! – добавил Силекс.

Через час прошение было написано и еще через полчаса передано на длинной палке стражу в башне над воротами.

Три дня ждали поселяне ответа на свое прошение. Видно было, что Арборий не торопится с ответом. А ночи становились все холоднее, и стояние под городом делалось все более неприятным. Некоторые сложили шалаши. Притащили из деревень мешки и набили их соломой.

– Не зимовать же нам здесь? – спрашивал Силекс и многие другие. – Им-то хорошо! Они в тепле.

– Подождем еще пару дней, там и решим, – отвечал Аманд.

– Это верно, – поддержал его Элиан. – Арборий, может быть, и не хочет отвечать. Но городские власти заставят его поторопиться. Ведь в город не войти, а из него не выйти.

Утром следующего дня на стенах началась какая-то возня. Приглядевшись, колоны поняли, что устанавливают баллисты.

– Вот тебе и ответ Арбория! – воскликнул Аманд.

– Они хотят нас напугать! – сказал Элиан. – Думают, что мы разбежимся.

– Не захотят же они в нас стрелять, – заметил Силекс.

И в это время камень, пущенный со стены, угодил прямо в грудь Силекса.

Он упал как подкошенный. Элиан и Аманд бросились к нему. Аманд приложил ухо к его груди. Силекс был мертв.

– Друзья! – крикнул Аманд, вставая над неподвижным телом Силекса. – Нам объявили войну. Что делать?

– К Илексам! К Илексам! – раздались голоса.

И вот огромная толпа колонов, снявшись с места, двинулась к видневшимся на горизонте лесистым холмам. Труп Силекса несли на наскоро сделанных носилках.

Все источники, ручьи, реки, озера галлы считали священными. Илексы же – два бьющих из земли фонтанчика в соседних с Августодуном холмах – пользовались особым почитанием. До того как в землях эдуев появились римляне, под елями у Илексов стояла избушка седого, как лунь, друида[344], хранителя знаний и старинной веры кельтов. Сюда шли за советом и помощью со всех сторон кельтской земли. Друид прогонял злых духов, излечивал болезни, разбирал споры. В трудных случаях он обращался к Илексам: записывал старинными письменами вопросы и бросал их «братьям» – так он называл фонтанчики. В зависимости от того, тонула или выплывала табличка и какой из братьев отвечал, принималось решение.

Давно уже нет в живых тех, кто лицезрел благочестивого друида. Развалилась его избушка. Но слава о святости этого места живет. И как древле, к братьям-фонтанчикам тянутся люди из Августодуна в тогах и паллах[345] и сельчане в браках и овчинах. Только горожане называют их уже не братьями и не Илексами, а нимфами Августа и приносят им жертвы по римским обычаям. Сельчане же обращаются к ним по-кельтски и тайком от городских властей спрашивают их советов, как это делал старый друид.

От Августодуна до Илексов часа три хода. И пока сельчане добрались к холмам, пока приготовили две деревянные дощечки и написали на одной из них «Война», а на другой «Мир», стемнело. Густые ели плохо пропускали свет. Зажгли факелы и огромной толпой окружили братьев. Переливались розовые струи. Блестели глаза. Из толпы вышло двое старцев. Кланяясь и шепча молитвы, они подступили к фонтанчикам и швырнули туда таблички.

Сельчане ожидали, затаив дыхание. Если табличку выкинет левый фонтанчик, они вернутся домой к своим семьям и к мирному труду. Если выкинет табличку из правого фонтана, они издадут военный клич и вооружатся. Если же на землю упадут обе таблички, гадание придется повторить.

Внезапно табличку выкинул правый фонтанчик, и лес огласился возгласами:

– Война! Илексы решили: быть войне! Мы не колоны! Мы багауды[346].

Когда все стихло, слово взял один из старцев.

– По древним законам, нам надо избрать рикса[347]. Давайте запишем на табличках имена тех, кому вы доверяете и хотите подчиняться в бою, а братья Илексы решат, кому быть риксом.

– Верно! – закричали багауды.

– Пусть решат!

Не менее часа прошло в обсуждении имен тех, кому багауды доверяли более всего. Таких оказалось шестеро. Первыми были названы Аманд и Элиан.

И снова таблички в кипящих фонтанчиках. И снова сотни глаз выражают нетерпение. Кто бросит военный клич по всей Галлии? Кто станет во главе войска? Кто поведет его на римских прихвостней?

Илексы выкинули две таблички. Старцы подняли их и провозгласили имена:

– Аманд и Элиан. Придется продолжить гадание…

Но тут слово взял другой старец:

– Наши предки избирали одного рикса. Но теперь другое время. Пусть нами будут править два рикса.

Шум одобрения заглушил последние слова старца. Едва он стих, как вперед выступил Аманд.

– Вы меня выдвинули в риксы, – сказал он, обращаясь к толпе, – а Илексы одобрили ваш выбор. Теперь же надо принести клятву, что мы будем верны нашему решению вести войну до тех пор, пока в наши селения и наши дома не вернется старинная свобода и мы будем владеть землей и плодами своего труда. В старину наши предки скрепляли клятву кровью человеческой жертвы. Первой жертвой нашей борьбы стал Силекс. Принесите сюда его тело.

Толпа расступилась, и двое юношей принесли носилки с телом Силекса и, поставив их рядом с фонтанчиками, удалились.

– Поклянемся же над телом Силекса, что мы будем биться до конца.

– Клянемся! – раздался хор голосов.

– Поклянемся, что во имя нашего дела забудем ссоры и раздоры и будем как братья.

– Клянемся!

– И пусть свидетели нашей клятвы Илексы и другие кельтские боги, которые слышат нашу клятву, покарают нас, если мы ее нарушим.

– Пусть покарают!

В первый день марта, испокон веков бывшего месяцем войны, по всем дорогам к Августодуну двигались отряды багаудов. Пехотинцы были в своих сельских одеждах, но вооружены одинаково – копьями, мечами и боевыми топориками, излюбленным кельтским оружием. Над отрядами колыхались стяги с изображениями полулюдей-полуживотных с оленьими рогами, встающими над головой, в виде змеи с бычьей головой. Это старинные божества Таранис, Тевтат, Цернун, Езус. И каждый из них, как верили поселяне, вел свой отряд. Первый из всадников держал стяг с изображением женщины с конской головой. Это была Эпона, богиня коней и пастухов, ставших кавалеристами.

Отцы Августодуна, поверившие, что одним лишь выстрелом баллисты они разогнали «сельский сброд», с ужасом смотрели со стен на подступившее к городу войско колонов, называвших себя багаудами. Конечно, стены городские крепки и взять их будет нелегко, но страшнее, чем приступ, была осада. В городе не было запасов продовольствия – вот уже несколько месяцев сельчане не доставляли на продажу ни мяса, ни молока. Правда, склады Арбория полны зерном, но это было императорское зерно, которое он должен сдать тому из полководцев, который возьмет верх в борьбе за императорский трон.

В кварталах ремесленников потуже стягивали пояса. Вместе с голодом распространялись слухи о багаудах и их угодных богам полководцах Аманде и Элиане. Откуда-то появились христианские проповедники, до этого прятавшиеся из страха перед преследованиями. Они распространяли слухи о близком конце мира и втором пришествии Христа. Они видели в поганых[348] багаудах бич Божий, направленный против жадных богачей, которым не видать царства небесного как своих ушей.

Соглядатаи слово в слово передали Ветилию содержание проповедей «врагов рода человеческого», как в Галлии продолжали называть христиан. И он усмотрел в них призыв к нападению на амбары Арбория и всеобщему бунту. Сообразуясь с римскими законами, а не с обстановкой в городе, дуумвир приказал схватить трех христиан и после пыток распять их на крестах, установленных на форуме.

Распятие христиан, мужественно принявших пытки и смерть, оказало воздействие, обратное желаемому. Не только тайные христиане, которых в городе было немало, но и люди, безразличные к христианству, осуждали Ветилия и говорили, что не мешало бы распять тех, кто восстановил против римских законов сельских жителей и довел город до голода.

Вот в это время отряды багаудов и подошли к Августодуну и стали вокруг него лагерем. Несмотря на предпринятые меры, нескольким ремесленникам удалось перебежать к багаудам, и их вожди узнали об обстановке в городе. Аманд и Элиан поняли, что не следует, рискуя жизнями, взбираться на стены с помощью припасенных лестниц. Город сам упадет к их ногам, как перезревшее яблоко.

Развязка наступила быстрее, чем они рассчитывали. Утром девятого дня с начала регулярной осады распахнулись Лугудунские ворота[349] и оттуда выбежали люди с обнаженными мечами, знаками и криками показывая, что путь в город открыт.

– Гладиаторы! – крикнул Элиан.

Да, это были гладиаторы прославленной в Галлии Августодунской школы. Элиан, изучавший историю, как-то рассказал Аманду о событиях почти трехсотлетней давности, о мятеже гладиаторов Капуанской школы во главе со Спартаком и что из этого вышло, о том, как несколько лет Рим терпел поражение в боях с гладиаторами.

Слушая Элиана, Аманд недоверчиво покачивал головой.

– Я думаю, что это басни, – сказал он, когда Элиан закончил рассказ. – Я видел стены гладиаторской школы Августодуна. Наверное, в Капуе были такие же. Как через них переберешься! А если ему удалось это сделать, кто встанет на сторону гладиаторов? Ведь это отпетые люди!

И вот случилось невозможное! Среди гладиаторов Августодуна отыскался свой Спартак, который вывел их на свободу. И ему не пришлось сколачивать армию. Армия стояла у стен, и гладиаторы влились в нее.

Один отряд за другим торжественно вступал в Августодун. Гудели пастушьи рожки. Били по камням конские копыта. Над головами воинов колыхались стяги. Таранис, Тевтат, Цернун, Езус, Эпона возвращались в свою древнюю цитадель Бибракте, и горожане, давно уже поклонявшиеся римским богам, со страхом взирали на изображения старинных покровителей кельтов.

Но страх был напрасен. Аманд и Элиан давно уже решили не мстить горожанам, неповинным в их бедах. Во всем, что случилось, виноват Арборий, он и должен дать ответ. Под ударами бревен вылетели ворота усадьбы, и багауды ворвались во внутренний двор. Вот амбары, куда Арборий приказал завести мулов. Вырваны замки. Вот их зерно, их масло, их вино, которые они выращивали на родной земле.

– Зовите народ! – крикнул Аманд. – Пусть бедные люди разбирают эти богатства.

Тем временем отряд Элиана ворвался в господский дом. Разъяренные багауды ломали и уничтожали все, что встречалось на пути. Безъязыкий раб-эфиоп потащил Элиана в подвал и показал ему отверстие начинающегося там подземного хода. Несколько человек прошли им за городские стены, но следов Арбория отыскать не удалось.

Арборий вместе с другими просителями стоял в левой части «золотого зала», так называли зал для приемов во дворце Никомедии. Просители стояли слева, а высшие сановники империи и сиятельные министры – справа. Сосед Арбория нашептывал ему: «Как появится, сразу вались на землю и не вставай, пока не скажет: «Приветствую!»

– Тише вы! – раздраженно произнес человек в плаще, затканном золотом. – Забыли, где находитесь!

Арборий знал этого человека с надменным лицом. Его звали Валерианом, и он имел титул «сиятельный управитель государственных имуществ». Прибыв к Никомедию, он направился сразу к нему. Но увидел только, как Валериан садится в крытые носилки. Попасть к Валериану на прием оказалось невозможным, ибо после возвращения императора в Никомедию все министры находились во дворце.

Бродя вокруг дворца, Арборий познакомился с таким же просителем, как он сам. Тот ему объяснил, что раз в месяц «золотой зал» открывается для избранных просителей. «Избранными» были те, кто мог дать пару золотых начальнику стражи. Поэтому из сотен просителей, осаждавших дворец, на прием попало не более десяти.

Откуда-то появился дворецкий со своими помощниками и, звеня ключами, подошел к дверям. Раздался щелчок открываемого замка. И тотчас же все повалились на землю. Лежа на земле, Арборий одним глазом видел вступающие в дверь сапоги и край пурпурного одеяния. Сапоги проследовали в центр зала, где находился трон, и поднялись на возвышение. Послышался звук придавливаемого сиденья. И сразу после этого послышалось:

– Приветствую!

Арборий неуклюже поднялся, едва не свалив соседа. У него не было привычки кланяться. В Августодуне кланялись ему.

На троне сидел человек лет пятидесяти, с грубыми и резкими чертами лица. Его короткие седые волосы покрывала расшитая жемчугом диадема, казалось бы снятая с чужой головы и несколько смягчавшая его лицо, которому более подошла бы солдатская каска. Говорили, что Диокл, так его звали до получения высшей власти, родился в воинском лагере, был сыном солдата и лагерной торговки, долгие годы сам тянул солдатскую лямку, благодаря настойчивости и железной воле дослужился до начальника войск провинции Мезия[350], затем при императорах Каре и Нумериане стал начальником личной стражи и после смерти Нумериана, здесь в Никомедии, был провозглашен императором и получил имя Диоклетиан.

Не успел Диоклетиан обвести взглядом зал, как перед троном появился человек в белом, судя по одежде, жрец, и, развернув свиток, стал читать:

– Великий и божественный господин наш Диоклетиан, единосущный сын Юпитера – Солнца. Ты сам наше светлое и всеблагое Солнце, обнимающее божественными своими очами всю державу и принесшее на землю золотой век. Скорее высохнет Евфрат и Данувий повернет вспять свои воды, чем ты перестанешь побеждать. Для твоего имени нет пределов. Твоим победам нет счета и числа.

Слушая это славословие, Арборий недоумевал. О каких победах говорит жрец? Ведь Диоклетиан еще никого не победил, а в битве с Карином потерпел поражение и только потому, что Карина убили его солдаты, стал самодержцем. «Наверное, так положено обращаться ко всем императорам, как побеждавшим, так и еще не бравшимся за оружие», – подумал он.

– Слава тебе во веки веков, всемогущий, августейший, всемилостивейший! – закончил жрец.

Император милостиво кивнул жрецу и обратил взгляд к просителям.

В это мгновение Арборий вышел вперед и упал на землю.

– Встань, любезный, – проговорил император. – Скажи, кто твой обидчик. Чего ты хочешь?

– Для себя я ничего не хочу, – ответил Арборий, вставая. – Я прошу помощи, божественный, для подавления бунта, угрожающего твоим верным слугам и тебе самому.

– Бунта? – Голос императора прозвучал резко и угрожающе. – Кто же поднял бунт?

– Я из Августодуна, в области которого управляю твоими землями. Колоны, поднятые смутьянами, отказались платить подати и огромной массой окружили Августодун, а затем ворвались в него. Мне удалось скрыться через подземный ход. По пути сюда я видел Галлию, захваченную бродягами, которые называют себя багаудами. По дорогам не пройти и не проехать.

– Максимиан! – крикнул император.

Из группы придворных вышел военный с квадратным лицом и упал в ноги императору.

– Максимиан! – повторил император. – Готовь войско к походу. Перед отправлением зайди ко мне.

Римские легионы, которые называли «железными» за чешуйчатые кольчуги на воинах, первыми вступили в землю эдуев. За ними двигались несметные отряды диких горцев Северного Кавказа, известных под именем аланов, и обитателей придунайских лесов – гетов. Максимиан был впереди всего воинства, показывая пример нечеловеческой выносливости.

Умирающий галл. Античная скульптура

О причинах особого рвения Максимиана пока еще не знал в Римской империи ни один человек, кроме самого императора. Когда Максимиан явился доложить, что войско к походу готово, Диоклетиан совершенно неожиданно заговорил о трудностях управления огромной империей и о том, что события, происшедшие в Галлии, объясняются тем, что империи мало одной головы и двух твердых рук, и такая же трезвая голова и твердые руки нужны на западе империи, и если Максимиан справится с галльским мятежом, то его ожидают титул цезаря и императорский дворец в Италии.

Поэтому Максимиан приказал солдатам никого не щадить. И они, повинуясь приказу, убивали стариков, женщин и детей, поджигали дома и сараи. Там, где шли легионы, стояли плач, стон, крики умирающих, рев животных. Воины шли в кровавом мареве, и сквозь него Максимиан все явственнее различал пурпур императорской мантии.

За Августодуном дело дошло до схватки с армией багаудов. Повстанцы сражались как львы, подчас отражая атаки римлян. Но их было меньше легиона против трех легионов Максимиана, и исход битвы был предрешен.

Отряд Аманда, в который вошли две когорты гладиаторов Августодуна, устоял перед натиском железных кольчуг. Шагая по трупам римлян, Аманд и его воины двигались навстречу Максимиану. Но сзади с гиком налетела аланская конница, и храбрецы были смяты.

Элиан и еще несколько человек с боем пробились в горы. Оглянувшись в ту сторону, где лежала его поверженная родина, юноша прошептал одними губами: «Мы еще вернемся!»

Заратуштра поднимался по тропе первым. Тем, кто следовал за ним, был виден черный плащ, обнимавший его еще сильное тело, и спускавшиеся на плечи длинные, белые, волнистые по краям волосы. Тропа становилась все круче и круче и за нависшей над нею скалою вывела на возвышенность, покрытую рыхлым снегом. За нею громоздились сверкающие снегом горы, упирающиеся своими головами в небо.

Провидец оглянулся, и шедшие за ним увидели очертание его лица, принявшего благородство и белизну гор. Заратуштра ждал, когда поднимутся все: семнадцать мужей, семь жен с детьми, девять собак – те, кого удалось увести от беснующейся черни, возбужденной служителями дэвов[351].

Когда все пришли и окружили провидца, вперед выступил сомневающийся во всем, чему учил Заратуштра, Бэс.

– Ты обещал привести в страну Ахурамазды[352], – проговорил Бэс. – А где же он?

– Смотрите, – сказал Заратуштра. – Вот его нестерпимый блеск. Я бы мог сказать блеск его глаз, если бы они у него были. Смотрите! Вот этот вытекающий из-под рыхлого снега бурлящий поток, который там, на равнине, станет могучей рекой, дающей жизнь пустыне, животворящая сила Ахурамазды, я бы мог сказать сила его рук, если бы они у него были.

Послышался нарастающий грохот. На Заратуштру и его спутников неслась сметающая все на своем пути снежная лавина.

– Это, конечно, голос Ахурамазды, не имеющего рта, чтобы говорить? – язвительно спросил Бэс.

– Нет, – сказал Заратуштра. – Это козни твоего господина Ангро-Майнью[353].

Почуяв опасность, завыли собаки. Завизжали, прижимаясь друг к другу, женщины. Грохот приближался. Снежное облако совсем рядом! Но вот над головами показался орел, парящий на распластанных крыльях. И тотчас грохот затих. Лавина остановилась. Бэс закачался на ровном месте, заскользил и покатился к обрыву. Но никто не взглянул в его сторону.

Заратуштра на фреске III в. н. э. из античного города Дура-Эвропос, Сирия

– Смотрите! – сказал Заратуштра. – Это вестник Ахурамазды, окрыленное солнце, обходящее всю землю[354]. Ахурамазда приказал ему свернуть со своего пути, чтобы нас спасти. Такова воля Ахурамазды, не имеющего ни глаз, ни рук, ни голоса, воля творца, создавшего мыслью своей мир, сотворившего человека и расселившего его потомство по всей земле. С тех пор, а может быть, еще раньше, он ведет борьбу с Ангро-Майнью. На стороне Зла бесчисленные дэвы, могущие принять любой облик, в том числе и людской. Дэвом был Бэс. Дэвами были змеи и скорпионы, вставшие на нашем пути сюда, в страну Ахурамазды, и погубившие многих. Нас, слуг Добра, еще мало, но с нами Ахурамазда. Мы выбрали Ахурамазду, и отныне наш долг уничтожать змей и скорпионов, быть благодарными собакам, разделившим с нами опасности пути, не допускать лжи ни в сердце своем, ни в словах, охранять огонь, совершать возлияние Ахурамазде соком хаомы[355], смешанным с молоком.

– Учитель! – спросила одна из женщин. – Где здесь растет хаома?

– Смотрите! – сказал Заратуштра, повернувшись лицом к вершинам. – Самая высокая из этих гор Хукарья. У подножия ее невидимое глазу озеро Ворукаша, из его середины поднимается древо Хаома, преодолевающее смерть. Никому не подплыть к этому древу, ибо его охраняет рыба Кара. И только орел Ахурамазды может опуститься на хаому и набрать в клюв его гибких побегов с листьями бледно-желтого и золотистого цвета. Растертые в порошок, они опьяняют, воодушевляют, даруют силу страсти, способность к обороне, здоровье, развитие, рост, высшее знание. Ими я одолеваю желтого дракона, грозящего гибелью верующим в Ашу[356], отражаю могучего и кровожадного разбойника, разрушающего жизнь. Ими я хлещу тело колдуньи, вызывающей сладострастие. Смотрите, как прекрасна эта страна, рождающая Хаому, и как ужасны шестнадцать стран, лишенных Хаомы.

Заратуштра повернулся лицом к низинам.

– Но они были так же прекрасны, как страна Хаомы, пока злокозненный Ангро-Майнью не сотворил для них бичи. Вот для той страны он дал десять зимних месяцев, оставив для произрастания растений всего два[357]. Для той – вредоносных мух, жалящих и губящих скот[358]. Для той – муравьев, пожирающих хлеб. Для той – греховное неверие. Для той, лежащей между водами, – москитов. Для той, богатой лугами, – злых властителей. Для той – противоестественный грех, которому нет искупления. Для той – злых колдунов. Для той – злостное, безграничное неверие. Для той – чужеземных пришельцев, для той, где семь рек Хинду[359], – болезни и засуху. Для той, последней из шестнадцати стран, созданных Ахурамаздой, у истоков широко разливающейся реки Рангха[360], бичом являются ниспосланные дэвами морозы. Вот в эти страны вы и спуститесь, мужи, и будете истреблять там дэвов, как извивающихся змей и крадущихся волков, чтобы они не смешивали свое нечестивое семя с семенем праведников.

И сошли шестнадцать мужей с женами и собаками той же тропой, какой их вел Заратуштра. Перед тем же, как разойтись по своим шестнадцати тропам, они оглянулись, но Заратуштры не увидели. Он слился с горами и снегами лучшей из стран.

Моисей сбегал с горы, и скрижали на его плечах казались крыльями, и если бы кто-нибудь снизу смотрел на него, бегущего, то мог его принять за вестника Божьего. Но у шатров, напоминающих сосцы какого-то зверя, не видно было ни одной человеческой фигуры. И в мозгу Моисея шевельнулась страшная мысль: «А не воспользовались ли сыны Израиля моим сорокадневным отсутствием, чтобы вернуться в Египет? Ведь они роптали и раньше, вопрошая «Есть ли Господь среди нас?» и подступая ко мне с кулаками, орали, брызжа слюной: «Зачем ты вывел нас из Египта? Зачем хочешь уморить жаждою и нас, и детей наших, и скот наш?»

Но вот до слуха Моисея донеслись какие-то звуки. Нет, это не была божественная музыка, которая наполняла его существо в те дни, когда обдумывал законы, по которым должен жить его народ. Это были грубые удары, под которые в Фивах и Мемфисе плясали египетские и эфиопские грешницы, прельщая мужей своей плотью. Но, как бы то ни было, народ не ушел, и сердце Моисея успокаивалось, и он уже обдумывал слова, с которыми обратится к сынам Израиля, ибо он впервые почувствовал, что оставил на горе свое косноязычие и в общении с Богом обрел плавную речь.

Пляски вокруг золотого тельца. Художник Никола Пуссен. 1633–1637 гг.

Звуки доносились из лощины за станом, куда, видимо, удалился народ, вместо того чтобы ждать его у шатров. Переложив скрижали на другое плечо, он шел, впервые ощутив тяжесть, и ступни его увязали в песке.

Все громче и громче звучали удары, перемежавшиеся выкриками. Но вот за скалой стала видна лощина и весь его народ, обращенный к нему спинами. Что заставило людей образовать круг, совершать странные телодвижения, колотить руками по бычьей коже, высоко подкидывать ноги? Подойдя еще ближе, Моисей увидел в центре круга бычка, сияющего, как тысяча солнц. В его задранной вверх мордочке было что-то трогательное и уморительное, но Моисею показалось, что гнусная тварь издевается над ним и над его Богом, заповедавшим не поклоняться идолам и не сотворять их. Не помня себя от ярости, Моисей кинулся к бычку, оттолкнув стоявшего возле жертвенника брата Аарона, и ударом ноги низверг идолище на землю.

Не ощущая в пальцах ноги боли, он рванулся к воину, стоявшему среди участников игрища, выхватил из его ножен меч и наотмашь полоснул им идолопоклонника, продолжавшего колотить по коже. Тот упал с окровавленной головой. Другие, поняв грозящую им опасность, пустились наутек, бросая жертвенные приношения. Но Моисей догонял их и разил, не разбирая, кто это – старец или ребенок.

Весь в крови, Моисей вернулся к месту, где он оставил скрижали с законами, и, подняв их над головой, опустил на камень. Плита разлетелась на мелкие осколки. И схватил Моисей тельца, которого сотворили отступники при молчаливом потворстве Аарона, и сжег идола в огне жертвенника, стер его в прах и рассыпал этот прах по воде. Три дня эту воду пили забывшие завет с Богом.

И только тогда, обессилев, упал Моисей на землю и зарылся лицом в песок.

Потом он вскинул голову и, ощущая скрипение песчинок в зубах, завопил:

– Прости меня, Боже, за двойной грех. Я разбил скрижали с твоими законами и убил во гневе братьев моих. Ты покарал Каина, покарай и меня.

Пустыня молчала, казалось бы потрясенная ужасом греха Моисеева. Молчало и небо.

– Покажи мне твое лицо, о Боже! – неистовствовал Моисей, ударяя себя в грудь кулаками.

Очнувшись, он увидел медленно ползущую по небу на север грозовую тучу, и он понял, что Бог не показал и никогда не покажет ему своего лица, но эта туча – спина Господня, и он пошел за нею и повел сынов Израиля в страну обетованную.

У подножия седых Гималаев раскинулась страна Кошала. Испокон веков ее занимали сакья, считавшие себя внуками Солнца. У царя этого племени родился первенец, которому дали имя Гаутама. На седьмой день после рождения сына умерла его мать.

«Отец решил посвятить свою жизнь сыну. Он приказал огородить дом высокой стеной, чтобы ничто не могло смутить юную душу. В ворота пропускали только красивых и хорошо одетых людей. Прожив двадцать девять лет, став мужем и отцом, Гаутама ни разу не выходил за ворота и наивно полагал, что всюду живут так же беззаботно, как он.

Он бы и дольше пребывал в этом счастливом неведении, если бы от стены не отвалилось несколько камней. Гуляя по саду в сопровождении верного слуги, Гаутама обнаружил отверстие и выглянул в него. Его взору предстала каменистая дорога и бредущий по ней человек. Спина его была согнута, словно он нес какую-то невидимую тяжесть.

– Кто это? – спросил Гаутама у своего спутника.

– Старец, – отвечал слуга.

– Почему он согнулся?

– От долгих лет, – ответил слуга.

– Значит, и я буду таким, – задумчиво промолвил Гаутама.

Его прекрасный лоб впервые прорезала морщина. Слуга промолчал, вспомнив, что ему было приказано не говорить ни о чем, что могло бы огорчить царевича. С того дня словно какая-то сила тянула Гаутаму к месту, откуда открывался неведомый мир.

Как-то он увидел странное зрелище. Четверо несли на плечах носилки, в которых недвижимо лежал бледный человек. Сзади шло несколько десятков мужчин и женщин. Слышался плач.

– Что делают эти люди? – спросил Гаутама слугу.

– Они несут мертвого, – отвечал слуга.

– И я умру? – спросил Гаутама.

Слуга молча отступил, вспомнив о приказе царя. Никто не заметил первой горькой складки у рта царевича.

Вечером того же дня, отослав слугу, Гаутама сам подошел к стене. Он увидел, что по дороге идет человек и звенит колокольчиком.

– Подойди сюда! – крикнул Гаутама.

Человек сделал несколько шагов и остановился. И тогда царевич увидел, что лицо незнакомца сморщено, как кожура печеного яблока, а грудь в язвах и струпьях.

– Кто ты? – спросил Гаутама.

– Разве не слышишь, я прокаженный.

– И ты зовешь людей на помощь?

Из уст прокаженного послышался звук, напоминающий бульканье кипящей воды. Это был смех.

– Нет! Я звоню, чтобы они разбегались. Много лет я не слышал человеческого голоса.

Гаутама был пронзен состраданием. Из глаз его хлынули слезы. В них расплылись очертания стены, отделявшей его от людей. Мир, полный горестей, звал к себе. И царевич шел, повинуясь этому зову.

С тех пор во многих городах и селениях Индии видели удивительного странника. Судя по остаткам дорогой одежды, он происходил из богатой семьи. Но его не привлекали дома, откуда доносились музыка и веселый смех. Он появлялся в хижинах бедняков, где слышались плач и стоны. Став добровольным помощником лекаря, он поил больных, обмывал раны. Для слепых он был поводырем. Юноша стоял у шалаша чандала[361], питающегося одними отбросами из разбитой посуды, и на его лице не было отвращения.

Однажды Гаутама, прося подаяние, пришел в главный город страны магадхов. Царь увидел его с террасы дворца.

– Взгляните! – воскликнул царь, показывая на юношу приближенным. – Он держится прямо. Чело его прекрасно. Нет, не низкого он рода! Эй, слуги! Приведите его ко мне!

Пока слуги выбежали за ворота, незнакомец исчез. Царь обещал вознаградить каждого, кто укажет, где живет юноша царственного вида в нищенских отрепьях.

Прошло немало времени, пока одному из царских пастухов удалось удовлетворить любопытство владыки.

Склонясь перед троном, пастух сказал:

– О великий царь! Юноша, которого ты ищешь, – отшельник. Он живет в горах, в жалкой хижине.

Услышав эти слова, царь приказал запрячь коней и отправился в горы. Когда дорога кончилась, он сошел с колесницы и двинулся к хижине пешком.

Переступив порог хижины, царь приветствовал отшельника и обратился к нему со следующей речью:

– Я увидел тебя, когда ты проходил мимо моего дворца. Твоя красота достойна лучшей доли. Брось эту хижину и переходи в мои покои. Но сначала скажи, откуда ты родом.

– Я из славного племени сакья, рожден в царском доме и покинул его, чтобы узнать, как живется людям. Нет лучшей доли, чем та, что я выбрал.

И ушел царь, поняв, что отшельник тверд в своем решении. А Гаутама вновь пустился в странствия, чтобы познать людские горести. И когда его душа переполнилась ими через край, он отыскал в горах дерево, защищающее от палящих лучей, и ходил вокруг него. Прохожий мог бы подумать: «Этот человек охраняет зарытый под деревом клад». Но мудрец оберегал свою мысль, как еще не окрепшую молодую веточку на древе жизни.

Искушение Будды воинством Мары. Рельеф ступы в Санчи, Индия. III в. до н. э.

Семь дней росла мысль, охраняемая неусыпным стражем, пока не стала истиной. Мудрец прошептал ее пересохшими губами: «Человек – этот сосуд страданий. Страдание неизбежно. От него надо избавиться. Единственный путь к спасению – в искоренении желаний».

А потом он впал в глубокий сон. И явился к нему во сне враг истины Мара. Искушая мудреца, он воздвиг благоуханный сад.

– Отрекись! – вещал сладкоречивый волшебник. – Разве эти деревья и цветы не лучшее, чем обладает человек?

– Нет, – отвечал мудрец. – Из цветов можно сплести много благоуханных венков, но они высохнут и опадут. Добрые дела – это венки, украшающие нас вечно. Аромат лотоса и жасмина распространяется по ветру. Добродетель проникает во все места, и нет аромата, который был бы ей равен.

И отступил Мара, раненный истиной. Но вскоре он вернулся. С ним были его юные и прекрасные дочери. Глаза у них были подобны чашечкам лотоса.

– Отрекись! – сказал злой волшебник. – И их красота будет твоей. Они отведут тебя во дворец и будут услаждать плясками.

– Нет! – отрезал мудрец. – Во время странствий я видел фокусника с размалеванной деревянной куклой. Она танцевала так забавно. Но развяжи ниточки, и она распадется на кусочки. Что в ней пленит сердце? Красота истины не увядает.

И зашипел Мара, как кобра, когда ей наступают на хвост, и скрылся с глаз. Потом он сводил с неба молнии, гремел громом, обрушивал скалы, но не мог сокрушить мудреца: человек, верный истине, крепче каменной горы.

Мудрец поднялся и твердым шагом спустился в долину. Там были люди, словно бы ожидавшие его прихода. Их было пятеро. Они были первыми, кому Гаутама возвестил истину. С той поры его стали называть Буддой (просветленным). На самом деле Просветленным он стал уже тогда, когда впервые был пронзен жалостью к людям.

Прошло много лет, и Просветленный, уже глубокий старец, пришел со своими учениками к тому самому дереву, близ которого он открыл первую из истин. Один из учеников, самый преданный и любимый, пал на колени, чтобы поклониться месту, где родилась истина. Просветленный поднял его и, взяв с земли горсть листьев, спросил: «Скажи, юноша, есть ли еще листья, кроме тех, что у меня в руке?» – «Осенние листья падают повсюду, – ответил ученик. – Их не счесть». – «Вот так и я, – сказал Просветленный, – дал вам лишь горсть истин, но, кроме них, есть бесчисленное множество других, которых не счесть».

Давным-давно, когда царем был Брахмадатта, у слонихи, пасшейся в Гималаях, родился белый слоненок. Выйдя из утробы, он был бел, как слиток серебра, глаза его сверкали, как драгоценные камни, рот пламенел, как царское одеяние, а хобот светился, как серебряная цепь с искрами красного золота. Ноги его были гладкие и блестящие, словно покрытые лаком.

Когда слоненок вырос, не утратив красоты, он обрел мощь. Восемьдесят тысяч гималайских слонов сошлись на свое сборище и выбрали его своим вожаком. Но он все равно оставался одиноким, не приближался ни к одной самке, но чужих детенышей любил и перетаскивал их через реки на бивнях, обвив для надежности хоботом. Увидя в стаде грех, он удалился и стал жить один в лесу, никогда не выходя оттуда, чтобы вытоптать посевы земледельцев. Никто его не видел, но иногда в деревнях слышали его почти человеческий голос, то горестный и жалостный, то торжествующий, и люди, бросая все свои дела, внимали ему и вместе с невидимым слоном то плакали, то радовались.

Однажды один из жителей, да сотрется из памяти его имя, заблудился в лесу. Долго метался он в чаще, натыкаясь на деревья, запутываясь в лианах, но, поняв, что выхода нет, сел на землю и заревел.

И вот он слышит шум продирающегося сквозь чащу большого зверя. Будда – а это он возродился в облике слона – решил помочь несчастному. Но человек, не поняв намерений животного, обратился в бегство. Тогда Будда остановился. Остановился и человек. Так повторилось несколько раз, пока заблудившийся догадался, что ему не хотят зла, и подпустил слона на близкое расстояние.

– Почему ты плачешь? – участливо спросил слон, повернув к человеку огромное ухо.

– Почтенный! – произнес человек, склонившись до самой земли. – Я заблудился в твоем лесу и не знаю, как найти дорогу в город. К тому же я сильно ослабел от голода.

Слон привел человека к себе, накормил его досыта сладкими плодами и, обхватив его поясницу хоботом, посадил на спину. Он шел медленно, выбирая дорогу таким образом, чтобы человек не ушибся и на него не упала с дерева змея.

Стражники еще с башни над воротами увидели приближающегося к городу слона и созвали трубами весь город. Горожане высыпали изо всех ворот навстречу слону. Они никогда не видели слона, к тому же такого могучего. Человека же, которого доставил слон, считали давно погибшим. Но, кажется, никто ему не обрадовался, кроме ростовщика, которому он задолжал.

Подойдя к слону, ростовщик потрогал клык и сказал, обращаясь к спасенному:

– Этот клык настоящее сокровище!

Слон покачивал головой, словно соглашаясь с этой оценкой, а затем, повернувшись, с царственным достоинством удалился.

Человек же, не заходя в свою хижину, отправился на рыночную площадь в ряд резчиков по кости. Обращаясь к мастерам, он спросил:

– Скажите, дорого ли стоят бивни живого слона?

– Клыки живого слона стоят вдвое дороже клыков мертвого слона, – ответил старший мастер и назвал цену.

Вскоре после этого спасенный вернулся в лес и нашел там убежище одинокого слона.

– Ты снова заблудился? – воскликнул Будда удивленно.

Скульптура слона. Средневековая храмовая индийская скульптура

– Нет, – ответил человек. – Я пришел к тебе за помощью.

– И чем я могу тебе помочь? – спросил слон с готовностью в голосе.

– Видишь ли, я бедный человек и мне не на что жить. У тебя же два клыка, и ты можешь обойтись одним. Дай мне клык, я его продам и буду кормиться.

– Что ж, – сказал слон. – Сходи за пилой.

– Я ее захватил, – сказал человек, сбрасывая со спины мешок, который зазвенел.

Слон подогнул ноги, чтобы человеку было удобно работать, и тот отпилил один клык, а потом, подумав, и другой.

– Ты не думай, – сказал слон, поднимаясь, – что клыки мне не дороги. Знай: с их помощью можно достигнуть спасения и просветления.

Но человек, кажется, не понял смысла сказанного. Он засунул бивни в мешок и, взвалив его на спину, зашагал к городу. Там он продал клыки по обещанной цене, рассчитался с ростовщиком и некоторое время жил в роскоши. Когда же золото кончилось, он вновь пошел в лес и, отыскав слона, сказал ему:

– Почтенный! Я продал твои клыки. Но деньги пришлось отдать за долги. И снова мне нечего есть. Дай мне остатки твоих клыков.

– Возьми! – сказал слон, ложась на землю.

Человек достал пилу и, срезав остатки клыков, отправился восвояси.

Через некоторое время он пришел еще раз и потребовал корни клыков.

Слон молча лег на землю. Неблагодарный забрался по хоботу слона, как по серебряной цепи, на голову слона, напоминавшую снежную вершину, и стал пяткой отбивать корни клыков. Потекла кровь. Видимо, слону было больно. Но он не пошевелился, не застонал. Отбив корни клыков, негодяй ушел. Но недалеко. Земля, выдерживавшая тяжесть гор, дрогнула под его ногами. Донесся отвратительный запах человеческих нечистот. Из трещины вырвалось пламя в форме хобота и, схватив предателя, швырнуло в преисподнюю.

Будда тогда произнес гатху:

Он лежал у дороги, не видимый никому и всеми отвергнутый. К какому бы городу он ни приближался, перед ним закрывали ворота. В него швыряли камни. И не было в мире человека, который бы решился к нему подойти. У него был осел, на которого он мог опереться и ощутить его живое дыхание. Но некоторое время назад кто-то увел и его. Напрасно он умолял именем Божьим оставить ему животное, грабитель крикнул издалека: «Зачем нечистому осел?» После этого он погрузился в беспамятство и не мог вспомнить даже собственного имени. Из всех чувств у него оставались лишь слух и обоняние, которые, как ему казалось, усилились за счет всего того, что он утратил. И ему был слышен с необычайной ясностью каждый звук отвергнувшей его и уходящей от него жизни.

Где-то справа из-за падали ссорились вороны, и он различал их голоса – их было три: одна старая, две молодых. Заскрипели ворота города, до которого он не сумел дойти и названия которого он не знал, и выехала повозка, груженная яблоками. Это были спелые и сочные яблоки. Если бы у него хватило сил подняться, он мог бы попросить возчика бросить ему самое гнилое, чтобы утолить жажду. Нет, конечно, этот человек, что-то напевавший хриплым голосом, лишь погнал бы быстрее своих мулов. Вот он выругался. Повозка налетела на бревно, и упало несколько яблок. О, если бы он мог к ним подползти… А потом послышались детские голоса. Детей было столько же, сколько ворон. Один из мальчишек катил колесико. Другой стал его отнимать с криком:

– Это не твое! Отойди от нас! Твой отец гой[362], римлянин Пантера!

Колесико остановилось. И тут взвизгнул третий:

– В яме кто-то лежит!

И послышался топот босых пяток. Но нет, бежали двое мальчишек. Третий, голоса которого он не слышал, приближался к нему, и вместе с ним приближался яблочный аромат.

«Почему он не боится меня? – думал прокаженный. – Ведь другие увидели, что я нечистый…»

Он открыл изъязвленные уста, чтобы предупредить ребенка об опасности, но не успел. Его губ коснулось яблоко и сок

наполнил гортань. Ребенок его не боялся. Он не был ему противен!

Слезы благодарности хлынули из глаз прокаженного, а он плакал последний раз тогда, когда его выгнали из храма в Иерусалиме, сказав: «Забудь сюда дорогу, Рувим». «Да! Да! Я Рувим, – вспомнил прокаженный. – Именно так меня зовут! И когда-то я был богат и счастлив. Даже в страшном сне не могло привидеться, что меня ждет! Да, я читал о страданиях Иова, которого Господь испытывал бедствиями. Но ведь Он же и вознаградил его потом за перенесенные страдания…»

– Человек! Молись моему Отцу! – уже издали крикнул ребенок, и слова его прозвучали как ангельское пение. Все вокруг наполнилось ароматом роз, заглушая все запахи.

Рувим слышал о чудесах Господних, но никогда не верил, что это может случиться с ним. «Кто же этот ребенок, вернувший мне жизнь? Какому отцу я должен молиться? Его отцу? Но ведь дети говорили, что отец его – гой».

Ребенок исчез, словно его и не было. Но зрение вернулось. Рувим узнал это место. Это был небольшой, ничем не примечательный городок Назарет[363]. «Значит, здесь растет тот, явление которого предвещали пророки… И никто пока не знает его земного имени. Никто, кроме меня, не знает пока, чей он сын».