В многих языках слово «кошка» звучит похоже. Почему так, мы не знаем – возможно, латинское слово cattus путешествовало вместе с мышеловами по миру. Епископ и церковный писатель Исидор Севильский, живший в VI веке и хорошо знакомый с античными трудами, считал, что это название происходит от латинского слова «captura», то есть «ловля», ведь это главное предназначение этого животного в хозяйстве. Однако так ли это, мы не знаем.

Из-за того, что слово пришло из латыни, часто считают, что кошек в Западную и Северную Европу завезли римляне. Отчасти это так – первая крупная волна миграции кошек относится к этому периоду, но и до этого времени в Европе можно было найти и диких лесных хищников, и завезенных мурлык. Как правило, здесь на помощь тоже приходит археология – в искусстве кошки появятся позднее, да и письменных упоминаний в это время еще нет.

Например, еще в начале XX века в Венгрии нашли скелет человека, умершего примерно 2300 лет назад [30]. На его груди лежали останки кошки, генетическая линия которой близка к современным домашним. Интересно, что это было – жертвоприношение? Множество скелетов найдены в Болгарии, Польше, Бельгии, и эти останки довольно четко совпадали с римскими путями [30].

В кельтских поселениях кормилось немного мышеловов, которые тоже были, скорее, дальними потомками египетских миу. Это I–II века до н. э., когда римская экспансия в эти места еще не началась. Правда, кельты, особенно в Британии, предпочитали использовать для охоты на мышей небольших собак и ласок, но все же кошки попали на Британские острова и дальше, как минимум на Оркнейские с кельтами. Последние находятся на севере от Шотландии и не были завоеваны римлянами. Но и на этом краю земли нашлись кошачьи скелеты возрастом V–VIII веков уже нашей эры. В это время Античность уже закончилась, однако предки этих кошек жили и скрещивались с дикими, судя по костям, еще в I тысячелетии до н. э. [19].

Когда началась римская экспансия на север, вместе с ними двигались и мышеловы – на кораблях, а позднее через римские поселения. В этом плане удобно изучать Британские острова – на них популяция кошек могла существовать изолированно, поэтому можно проследить все импорты. Земледелие после окончания римского периода в начале V века было локальным, а христианство с его сложным отношением к кошке распространялось довольно медленно.

Кошек в то время было немного, меньше 1 % от всех найденных костей животных – их явно не разводили специально. Они были довольно небольшие, меньше, чем современные домашние кошки. Кошки могли быть своего рода индикатором развития города или поселения – в раннесаксонский период их меньше, чем в поздний (уже в IX–X века). Значит, плотность населения после ухода римлян уменьшилась, города какое-то время находились в упадке, а затем людей стало больше, запасы пищи росли, привлекали грызунов, а те позволяли кормиться большей популяции усатых охотников [52].

Археологические памятники англосаксонского периода показывают, что главным городским животным все-таки были собаки. Только после нормандского завоевания Англии в 1066 году кошки становятся обычной находкой в городах. Понятно, что в разных поселениях было по-разному, но, судя по всему, там, где шла торговля зерном, появлялись и кошки.

Их не хватало – археология говорит о том, что в позднее Средневековье в Англии, да и во всей Европе, количество нежелательных соседей у горожан резко выросло. Речь, конечно, о черных крысах и мышах – города росли, системы утилизации мусора были очень несовершенны, если вообще были, люди жили все кучнее и кучнее. А если мы находим следы таких больших популяций грызунов, значит, мелких хищников для охоты на них не хватало. Иногда кошек использовали как промысловых животных – на некоторых останках можно найти следы снятия шкур, но массовый характер это приобретет только в позднем Средневековье, почти 500 лет спустя. Скорее всего, горожане не кормили кошек специально – чтобы стимулировать их охоту на грызунов. Одичавшие животные могут уничтожать до 1100 мелких животных в год [52], но если их не кормить совсем, они просто будут копаться в ближайшей мусорной куче чаще, чем охотиться.

Крестовые походы несколько изменили ситуацию. Из походов начали привозить не только драгоценности, но и кошек. Во второй половине XIII века количество останков этих животных в городах резко растет, что не сразу помогло справиться с грызунами.

Вплоть до XII века кошка была скорее компаньоном ученого человека и праведных монаха или монахини, чем простого жителя города. В монастыре на случай бедствий хранились довольно большие запасы продовольствия, которые нужно было охранять от грызунов, а в книгохранилище мышиные зубки могли попортить бесценные книги из пергамента. Но и после этого держать кошек при духовных учреждениях не поощрялось. Мы знаем, что епископ Винчестера Уильям Уикемский (1324–1404) отчитал монахинь аббатства Ромси, сказав, что они подвергают опасности свои бессмертные души, так как держат кошек. Что было чересчур уж жестоко – с ужесточением монастырского устава в женских обителях и так разрешили держать только этих животных. Коты хоть как-то могли скрасить христианским монахам их однообразные будни, и иногда мы встречаем следы того, что жители монастыря привязывались к своим питомцам, хорошо их кормили и давали имена. В английском городе Эксетере для епископских кошек даже сделали небольшое отверстие в двери собора [55].

Традиции кошек при учебных заведениях, выросших из церковных школ, дожили и до нашего времени. Этим может похвастаться Кембридж, где расположен знаменитый университет. У города есть свои котики-маскоты для детей – их зовут Фитц и Уилл, а на обложках они неизменно изображены на фоне готического Кентерберийского собора. Кроме того, открытки и книги с котиками на фоне университета и его колледжей неизменно пользуются успехом – у каждого из котиков колледжа есть свои история и имя, как правило, в честь одного из знаменитых выпускников. Есть легенда, что одна из кошек Пембрук-колледжа Томасина носит имя в честь поэта Томаса Грея и арабиста Томаса Адамса, первый из которых посвятил перевод Аристотеля коту, а второй после его безвременной гибели в аквариуме с золотыми рыбками написал хвалебную оду [4]. На самом деле эти ученые мужи жили в разное время, но подобные истории стоят за каждым из питомцев университета. Местная баскетбольная команда и вовсе называется «Cambridge cats».

Не все были довольны любовью к домашним животным. Особенно это заметно в конце Средневековья – начале Нового времени, когда питомцы воспринимались как расточительность и, в частности, то, что отвлекает от благодетельной жизни, особенно от помощи бедным. Поэты Возрождения изображали своих муз без домашних питомцев, подчеркивая этим их возвышенность, хотя их самих сопровождали пушистые спутники – в иллюстрации к рукописи XV века Джованни Боккаччо, разговаривающий с призраком Петрарки, изображен сидящим рядом с полосатым котом, а в другом варианте той же рукописи – с маленькой собачкой.

Проповедники, например, автор сборников Джон Бромьярд, живший в XIV веке, изображали хозяев и их питомцев немилосердными и избалованными существами. Помимо прочего, считалось, что перекормленные животные – это просто аксессуары для богатых, как труппа актеров или фаворитов, которым дают вкусную еду в то же время, когда бедняки голодают. В статье «Furtum» («Кража») Бромьярд раскритиковал и мирян, которых интересовали только «собаки, лошади и обезьяны», и духовенство – ведь они держали домашних питомцев, а состоятельные прихожане дарили им дорогих собак.

Вторая волна распространения кошек – это VIII–IX века, когда по всей Европе, да и за ее пределами, совершали набеги викинги. Благодаря им у нас так много рыжих кошек-табби – сцепленный с полом ген, отвечающий за эту окраску, возник в Малой Азии, а затем симпатичных мутантов развезли от Северной Африки до Скандинавии. Наверняка рыжие викинги отлично смотрелись со своими хвостатыми спутниками в цвет. Именно эти морские походы способствовали распространению усатых-полосатых – в большей степени, чем римские: до XII века ареал обитания уличных кошек хорошо коррелирует с географией набегов викингов [19]. Неожиданная улика для исследователей, которые решили изучить это перемещение, верно?

В чем особенность кошачьих в Скандинавии? Конечно, они жили в поселениях как обычные животные, призванные охранять посевы от грызунов. Однако у них была еще одна роль, подобную которой мы уже встречали в Древнем Египте. Это роль мифологическая, связанная с сопровождением человека в загробную жизнь и жертвенного животного [70].

Такие взаимоотношения человека с кошками в Скандинавии начинаются задолго до одомашнивания. В мезолите и неолите на диких Felis охотились, и не для питания – в Скании, на юге Швеции, найдено захоронение нескольких диких кошек. Может, их почитали уже тогда?

Скорее всего, однако письменных свидетельств нам почти не оставили – в неолите письменности еще не было, а в более поздние периоды, в том числе и в эпоху викингов, эти сведения крайне скудны. В сагах есть только несколько коротких упоминаний, касающихся привычки кошек охотиться или играть – значит, к XIII–XIV векам, когда саги записали, это еще были экзотические животные, что согласуется с небольшим количеством костей – миграция кошек из-за Крестовых походов затронула Скандинавию гораздо позже.

Как и во многих культурах, скандинавы не употребляли кошек и собак в пищу, поэтому в ямах с пищевыми отходами их костей почти нет. Это справедливо как для Вендельского периода (550–793 годы), так и для эпохи викингов (она начинается с 793 года, а даты окончания называются разные, чаще всего – 1066 год). Жертвоприношения собак и лошадей или захоронение их с человеком мы встречаем в курганах нашей эры в больших количествах. Кошек находят намного реже, и чаще в богатых погребениях. Значит, такие находки могут говорить нам о статусе покойного и символической ценности кошки, а также о постепенном ее распространении среди населения. Посмотрим на несколько примеров – их не так много, ведь археологи редко находят такие захоронения из-за хрупкости кошачьих костей.

Римское время могло стать толчком для одомашнивания кошек, так как находок с этого времени стало больше. Но не все так просто. В 2011 году в Уппланде нашли часть кошачьего скелета, которую спрятали под столб здания. Это подношение было сделано еще до знакомства местных германцев с римлянами, между 520 и 90 годами до н. э. Вряд ли это была дикая кошка, их к тому времени почти не осталось [80]. Значит, речь идет о самой первой известной кошке Скандинавии. Принесенное в жертву животное должно было символически защищать зернохранилище или другое подобное помещение. Примерно в то же время другая кошка жила в Бергете, недалеко от Старой Упсалы. Вблизи старых ферм было обнаружено кремированное захоронение человека и кошки.

В III–IV веках одомашнивание распространяется на севере Германии и дальше по Скандинавии, например в современных Дании и Швеции. Долгое время считалось, что самая старая находка кошки в Швеции – это курган в Вестергётланде. Около 100 года н. э. вместе со знатной женщиной похоронили борзую собаку, кота и котенка. Почему «знатной»? Во-первых, бедные люди не могли рассчитывать на пышные похороны в кургане. Во-вторых, покойную отправили в загробный мир при параде – в платье с серебряными пряжками и золотыми украшениями. В целом, здесь речь идет уже о римском времени и первых четырехстах годах нашей эры.

Одно захоронение в Бункефло (Швеция) интерпретируется как жертва в начале строительства (как в Уппланде), еще несколько найдены в жертвенных болотах Скедемоссе и Хассель-Босарп или курганах, в том числе в Старой Упсале (или «Гамла Упсала», культовом и политическом центре викингов), всего не более 50 захоронений. На севере Исландии найдена всего одна могила женщины с кошачьим скелетом. Может, и здесь вёльва, как в шведском Клинте?

Тем не менее пушистые спутники умерших скандинавских вождей и знати встречались и в мужских захоронениях, причем ко времени викингов так же часто, как в женских [80]. Как, например, в богатом кургане мужчины в Вибюхёгене (Vibyhögen), где с хозяином положили животных девятнадцати разных видов, золото и серебро. Кости были кремированы и потому сохранились плохо. С IX века кошачьи скелеты появляются в захоронениях детей и подростков, а с XI века мы можем говорить, что в Северной Европе кошка стала повседневным животным.

Отдельно стоит отметить город викингов Бирку (ныне остров Бьёркё в Швеции) – там было довольно много кошек по скандинавским меркам. Их часто хоронили вместе с людьми, не использовали для производства меха (об этом мы еще поговорим), зато поощряли их охоту на грызунов. Если уж быть кошкой у викингов, то в Бирке.

Итак, в начале IX века в городе появляется страшный враг земледельца – черная крыса, составившая компанию домовой мыши. Бирка – крупный торговый центр викингов, куда свозили мех и съестное, а вокруг находились сельские общины. Скорее всего, именно выходцы из этого города проложили пути на юг, в том числе «из варяг в греки». Название новгородской меры веса берковец (10 пудов, или примерно 164 кг) как раз происходило от Бирки. Разве можно было в такой ситуации потерять товар? Вот и пришлось жителям города викингов относиться к кошачьим со всем почтением и сделать их престижными домашними животными.

И неудивительно – в VIII–XI веках скандинавы не только держали кошек, но и, по-видимому, брали их с собой в плавание, чтобы спасти припасы от грызунов. Две кошки из древнего портового города Ральсвике (Северная Германия) попали в исследование по сравнению древней кошачьей ДНК из разных мест и эпох и помогли проследить распространение пушистиков по Северной Европе. Что, кстати, совпало с появлением письменных памятников, где ночные охотники постепенно занимали свое место в монастырях и специальных корзинах у богатых дам.

В восьми захоронениях недалеко от места, где когда-то был город Бирка, найдены кошачьи кости, и все эти могилы были богато обставлены. Как минимум одно погребение было женским – умершей положили конское снаряжение, саму лошадь, большое количество домашних животных и несколько кошек. Троих людей неподалеку, в других курганах, похоронили с оружием и мужскими атрибутами, правда, останки сохранились плохо – частично останки животных и людей кремировали, так что точный обряд мы не знаем.

На территории Бирки нашли необычную статуэтку сидящей кошки, сделанную из янтаря. Она совсем небольшая – около трех сантиметров, и в ней нет отверстия для подвешивания. Может быть, это была детская игрушка или замена настоящему животному для погребального инвентаря? Тем более что в детских захоронениях XI века иногда нет ничего, кроме кошачьего и детского скелетов [70].

Еще одну подсказку к образу кошки нам может дать упоминание «детей кошки» – великанов. Что, если для каких-то родов кот, как стремительный охотник и дикий зверь, который может и когти показать, был символом духа-предка, и мы натыкаемся на погребения людей рода кота? К сожалению, пока мы никак не можем это проверить, особенно если ритуал похорон включал в себя кремацию и усложнил нам извлечение ДНК. Мотивы этого ритуала пока остаются для нас неизвестными.

Эпоха викингов закончилась. «Когда?» – сложный вопрос. Обычно называют конкретную дату – 1066 год. Тогда было последнее сражение «в духе» викингов, когда Вильгельм Завоеватель в битве при Гастингсе победил последнего англосаксонского короля Гарольда II Годвинсона. Англосаксонский период на этом закончился, а англосаксы постепенно исчезли к XIII веку, когда знатные феодалы уже вовсю ходили в крестовые походы.

Нельзя при этом сказать, что в Средневековье люди не понимали ценность кошек. Внимание к кошкам можно отметить по росту упоминаний о них в юридических документах. Например, в древнеирландском правовом источнике, помимо их функции в борьбе с вредителями, как качество хорошей кошки упоминается способность мурлыкать [64].

Ценность кота мы видим в старых законах валлийского права (Laws of Hywel Dda). Считается, что они были созданы во времена уэльского короля Хивела II Доброго (Hywel II Dda, 880–950), так что они носят его имя. Среди животных в «законах Хивела» упоминается кот короля, причем не просто упоминается, а расхваливается как хороший мышелов, который ценился наравне с дойной овцой [11]. Был ли кот валлийского короля исключением? И да, и нет.

Для кошек тоже были прописаны своеобразные требования и правила поведения. Королевские законы гласили, что хорошей кошкой считалась та, которая «не пожирала своих котят, и чтобы у нее были уши, глаза, зубы и когти, и чтобы она была хорошим мышеловом» [52]. В других правовых источниках описывается «рабочее место» кошек – их главной задачей было охранять амбар, мельницу и сушилку для зерна от мышей. И еще мурлыкать [52].

Кошка – животное самостоятельное, которое часто делает не то, чего от него ждут. Например, тащит еду со стола или промахивается мимо лотка во дворе соседа. Так как о существовании стресса в Средневековье еще не знали, да и лоточков тогда не было, закон обязывал владельца кошки возмещать ущерб. Тут мы можем отметить важный момент – формально у средневековых кошек были хозяева. Так, в случае кражи еды или кучи на тростнике пола (это оговорено в законе отдельно), владелец должен был отвечать за действия кошки [52]. То же самое происходило и в случае меток, так что, если такое случалось, опять отдувался хозяин. Возможно, вместе с уборкой – об этом древнеирландские бумаги молчат.

Кастрировать котов тогда было не принято, но пол животного в юридическом плане был важен – в древнеанглийском языке различают catt для самцов и catte для самок. Как минимум, жители Британских островов и Ирландии конца I тысячелетия нашей эры достаточно знали о кошках, чтобы по-разному относиться к самцам и самкам. Скорее всего, для хозяйственных животных предпочитали последних – они не метили территорию, не уходили так далеко и были более склонны к сотрудничеству, в том числе и с людьми.

Домашним животным кошку нигде не называли. В европейских трактатах, как правило, она носила латинское имя muriceps или catus/cattus [55]. «Мурицепсы» обычно были животными женщин и монахов – им нужны были компаньоны и небольшие, но полезные животные. Почему женщины и монахи рядом? Потому что они не были мужчинами. Фактически монахи и монахини были за пределами этого разделения «мужское/женское», не следуя нормам ни тех, ни других, и составляя отдельное сословие и отдельную социальную роль. Не только вступать в брак, но и драться и носить оружие монахам не подобало, так что собака на роль питомца не подходила (за некоторыми исключениями). Монахини не были женщинами высокого статуса, которым полагалось завести домашнюю собачку. Остаются кошки.

Один из текстов в трактате «Крит Габлах» (Críth Gablach, что можно перевести как «Разветвленная покупка») утверждает, что женщины держат кошек дома и разрешают им спать в специальных корзинах или на подушке на кровати [70]. Не так уж сильно люди того времени отличались от нас, правда?

Сложность в отслеживании кошек заключалась в том, что их чаще всего не кормили специально, и учетных записей о том, сколько и каких продуктов на них тратили, почти нет. Мы знаем, что нормы содержания не были жесткими. Никто не говорил, что лорд, к примеру, обязательно должен был завести собаку, а не кота. Не исключались и другие варианты – например, в качестве питомца могла быть ласка или обезьянка.

В поместьях и монастырях ситуация была чуть лучше – так, в усадьбе при монастыре святого Павла XII века в Англии содержались один «cattus senex» и два «juvenes catti», то есть один старый кот и два молодых. В поместье Каксхем (Cuxham) в Оксфордшире кто-то настолько расщедрился в 1293 году, что купил сыра для кошки и записал это в отчет. Можно смело радоваться за котика, который вкусно поел.

Как могли звать такого крысолова? Имен средневековых кошек в источниках почти не сохранилось, но, скорее всего, это были человеческие имена. Например, в Англии XIV века жило несколько котов по имени Гейб, или Гиб (от имени Гилберт) – они упоминаются в пьесах и стихотворениях, в том числе шекспировский Фальстаф сообщает, что он настолько же меланхоличен, как и кот («as a gib cat» [70]). В Шотландии таким общим именем стало Бадронс (Baudrons), а во Франции – Тайберс, или Тиберт. В «Романе о Лисе» друга лиса Ренара/Рейнхарда зовут Тиберт, а в немецком варианте – Гинце. Так что мы можем сделать вывод о том, что это было такое же частое имя, как «Васька» или «Мурка», раз стало нарицательным.

Впрочем, не стоит думать, что всех котов звали одинаково. Опекуны старались давать им и индивидуальные, иногда очень причудливые имена. Например, во французском аббатстве Больё-ан-Руэрг в XIII веке жил кот по имени Клещ. Интересно, за что он получил такое прозвище?

Иногда кошкам давали имена за внешность – мы уже знакомы с Пангур Баном, который мог быть белого цвета. В ирландских текстах фигурируют котики, которых звали Méone («маленькое мяуканье»), Cruibne («маленькие лапки»), Bréone («маленькое пламя», видимо, это была рыжая кошка) и Glas nenta («крапивно-серая кошка») [70].

При всем этом трепетным отношением к кошкам жители того времени не отличались. Как и в случае с другими мелкими животными, они делали меховые изделия из кошачьих шкур. На многих памятниках поздней эпохи викингов в Скандинавии и Германии можно найти кости кошек со следами снятия шкур. До какого-то времени, судя по костям, они жили свободно и питались грызунами, а затем их начали специально подкармливать и, возможно, разводить [70], как в памятнике из средневекового Шлезвига. Так что для средневековой кошки угроза отправиться на шапку была не пустым звуком…

Если вы собрались ругать викингов за такую неслыханную жестокость, то ими одними дело не ограничивалось. Подобные находки сделаны и в английском Йорке, и в Оденсе в Дании, и в ранних слоях Новгорода. Источники Исландии, Ирландии и Швеции упоминают подобные практики.

Последние исследования обнаружили подобные скелеты и на юге Европы, например, в Испании на кладбище X–XI веков и в Португалии. Да, в то время это были типичные для поселений животные, а в Алмаде (Португалия) их кости нашлись в бывших мусорных ямах XII–XIII веков, в которые потом горожане кидали мусор. Тут уже не увидишь погребений со всеми почестями – скелеты тринадцати молодых кошек оказались в яме после снятия с них шкур, за исключением фаланг пальцев [51]. Правда, ловили ли местные торговцы дворовых кошек или специально разводили, неизвестно.

В Англии XIV века был принят закон, согласно которому для низких классов населения разрешалось носить кошачьи, лисьи, бараньи и кроличьи меха. В Португалии законом XIII века регулировалась стоимость шкур – кошачья стоила одно сольдо, дешевле, чем лиса или ласка, но дороже, чем кролик [35]. Пиренеи были одним из немногих мест, где кошек могли употреблять и в пищу – но крайне редко и только в XVI веке. В общем, в позднем Средневековье с пушистыми не церемонились – да и неудивительно, ведь это были животные дьявола. Особые захоронения в этот период, как правило, чаще встречались у собак [51].

Испанское кладбище Эль-Борделле недалеко от Барселоны [35] подтверждает это предположение – среди останков животных в подобных выгребных ямах костей собак и лошадей немного, а вот крупного рогатого скота намного больше. Кошек было девять особей, но только в одной яме, причем животные погибли в одно время около 1000 лет назад. Как и в Португалии, это были молодые животные. Судя по всему, средневековые торговцы еще и провели после захоронения магический ритуал – положили в яму лошадиный череп, козлиный рог и куриное яйцо [35]. Для средневековой Европы связь кошек и кур – не редкость, особенно в раннее Новое время. В нескольких случаях конца XV – начала XVI веков в ямах найдены останки кошек вместе с несколькими курами. Правда, значение этого ритуала не очень понятно. То ли это жертва перед строительством, то ли средство спасения от демонического зверя.

Испанская традиция символических захоронений кошек берет свое начало еще в поздней Античности. Например, следы этого мы видим в памятнике Эльс Маллолс – тоже в провинции Барселона – датируемом V–VII веками н. э. [35]. Кошек похоронили здесь в отдельных ямах, без каких-либо следов насилия или снятия шкур. В другой могиле похоронили пять человек, кошку и одиннадцать собак. Может быть, это было семейное погребение, где членами семьи, достойными похорон, стали и их домашние питомцы? Неизвестно: в других могилах только животные, причем специально подобранные, например – только черепа кошки, овцы и лошади. Явно какие-то ритуалы, но какие, увы, никто не записал. Может быть, нам было бы понятно охлаждение отношений между кошками и людьми, знай мы лучше их символическое значение [35].

Жители позднесредневековых городов тоже не гнушались кошачьим мехом, да и в целом отношения кошек и людей от Античности к Новому времени ухудшались. Кошка считалась необходимостью – нужно было как-то справляться с грызунами, но не более того. Кроме того, античное представление о кошках как вредителях для домашних птиц никуда не делось.

Надо сказать, что в Средневековье дикие кошки и живущие в городах разделялись. Мех дикой кошки был вполне обычным делом, что, в частности, привело к сокращению популяции европейской лесной кошки и к тому, что ученые сейчас вынуждены заниматься ее восстановлением.

В 1127 году архиепископ Корбейль (William de Corbeil) постановил, что настоятельницы и монахини могут носить только мех ягненка или дикой кошки, и ничего более ценного, и это говорит о том, что дикая кошка была довольно распространена в Европе того времени [36]. Позже, в XIV веке, Ричард II даровал аббату Питерборо хартию, чтобы он мог охотиться и убивать лис и диких кошек. Пока монастырские кошки в целом неплохо существовали, в городе пушистикам жилось несладко. Помимо скудного питания, они могли стать предметом охоты, тем более что законы способствовали этому – пошлина за ввоз шкур домашних кошек в XIV–XV веках была существенно меньше, чем за диких. Разумеется, не всем хотелось идти в лес и караулить там диких животных, так что они отлавливали и городских мышеловов. А иногда тушки кошек выдавали за кроликов.

Надо сказать, что городские кошки были существенно меньше, чем их лесные собратья, и только в самом конце Средневековья домашние кошки начали расти. Это видно и на примере Британии: челюсти XIII века из Бэнет-Корта (Кембридж) были меньше, чем находки конца XV – начала XVI веков из Касл-Мэлл (Норвич) [36]. Кошки в Германии на протяжении всего Средневековья были крупнее, чем английские. Может быть, это были разные «породы» из отдельных популяций?

Об отношениях кошек и людей в XIII веке может рассказать находка из того же Кембриджа [26]. На дне колодца, куда горожане сваливали мусор, в 1993 году ученые нашли множество фрагментов керамики и останки семидесяти девяти кошек в довольно хорошем состоянии, причем все они датировались XIII веком. Прежде всего археологи заметили, что это в основном были молодые животные, больше половины до шести месяцев, что уже навело исследователей на подозрение – такое количество зверей не могло умереть естественной смертью в одно время.

Еще один факт заинтересовал ученых: среди костей было довольно мало ребер, часть костей, кроме черепов, лежала хаотично. По измерениям это не были дикие кошки – тогда домашние были более мелкие. Значит, все животные на дне кембриджского колодца стали жертвами промысла. Несчастным животным перерезали горло и сняли шкуры. Подобные следы уже попались археологам в Северной Европе: на костях кошек из Оденсе, на англо-скандинавских кошках из Йорка и на раннесредневековом памятнике Львиная тропа в Колчестере [36], где в выгребной яме находились останки нескольких кошек, датируемые 1150–1300 годами нашей эры.

Что касается Кембриджа, похоже, ученым достался не просто след промысла, но и след голода, который заставил горожан есть «нечистых» животных. Несмотря на то, что Великий голод в Европе случится позже, в начале XIV века, несколько лет и в предыдущем столетии были неурожайные. Значит, в Кембридже в один из таких голодных годов кто-то отловил целую партию кошек для шкур и еды, а затем быстро сбросил в колодец. Этим и объяснялось отсутствие ребер у найденных скелетов. В других частях Европы подобные находки тоже совпадали с голодными периодами.

Кости указывали и на отсутствие того ухода, который получают кошки сейчас – большинство найденных в городских ямах кошек, в том числе и без следов разделки, были довольно молодыми. Видимо, в городах из-за скученности они страдали от панлейкопении [36], кошачьей чумки, которая и сейчас встречается у уличных кошек, а без кастрации быстро размножались и быстро погибали. Правда, исследований, сосредоточенных именно на смертности кошек в ранние эпохи, до сих пор нет. Мы можем только предполагать, что жизнь в средневековом городе была тяжелее, чем у современных уличных кошек. Как минимум, у них не было шанса на медицинскую помощь – зато была опасность быть пойманными ради торговли мехом.

Следов намеренного разведения кошек в средневековых городах, как и их кастрации, нет. До XVII века, когда в Англии начинается эпоха Стюартов и средневековые города постепенно начинают меняться, кошки так и оставались полудикими, охотились на грызунов, питались в мусорках и скорее были соседями человека, чем его питомцами.

Если вам кажется, что это только средневековые практики, то – нет. Еще в XIX веке упоминается о компании, которая решила разводить черных кошек ради их меха. Кошек поселили на острове около Вашингтона по образцу голландских фабрик. Там, в свою очередь, считалось, что именно кошачий мех самый полезный и самый теплый [78], так что его привозили на знаменитые Лейпцигские ярмарки. Там можно было встретить и местную немецкую пушнину, и импортную. Она же поставлялась и по всей Европе, включая самые крупные российские ярмарки [101].

Новая волна популярности кошек началась в конце XIX века с выставки, организованной в Великобритании. Художник и натуралист Харрисон Уэйр, специализировавшийся на рисунках животных, решил провести первую в мире выставку кошек. Почему? Достаточно почитать книгу, которую он позже написал, в том числе по мотивам выставки: «Среди животных, возможно, самым совершенным и, безусловно, самым домашним является кошка» [78]. Его наблюдения тоже довольно любопытные – он отмечал, что кошки могут поднять щеколды лапами или постучать в дверной молоток, чтобы их впустили, а также отличают будние дни от воскресенья, и по выходным не приходят ждать тележку мясника или хозяина с работы.

Такое очеловечивание в целом характерно для науки XIX века – слон по представлениям натуралистов того времени был мудрым, а кошки могли дуться и плакать, если их что-то не устраивало, а также ревновать и обижаться. Этот стереотип мы сохранили и по сей день, считая, что кошки метят тапки или не дают нам спать ночью чисто из вредности или «в отместку». Как решили уже современные исследователи, обижаться кошка не умеет, зато испытывать сильный стресс – запросто.

Уэйр уже был известен к тому времени – он иллюстрировал книги, в частности огромное количество изданий по естествознанию, занимался гравюрой и вращался в кругу известных литераторов того времени. Например, был знаком с Уильямом Теккереем, автором «Ярмарки тщеславия».

Правда, в истории Уэйр остался не как талантливый иллюстратор, а как отец всеобщего увлечения кошками. В 1871 году Харрисон провел первую в мире современную выставку кошек, и не где-нибудь, а в самом центре Лондона, в Хрустальном дворце Гайд-парка.

Первые показы кошек проводились, конечно, и в салонах Парижа и Лондона, но они никогда не были массовыми и предназначались для избранных гостей. Иногда выставки устраивали с целью продажи обеспеченным людям, и элемент соревнования там тоже был. В чем же новшество Уэйра?

Он разбирался в породах кошек и ввел те же правила, что у проводившихся в то время выставок крупного скота на ярмарках или у показов почтовых голубей. Теперь участники выставки могли не продавать, а просто показать своего питомца за взнос, а оценивало кошек специальное жюри. Сложность, как вспоминал потом Уэйр, заключалась и в поведении кошек – будут ли они недовольны заточением в клетках или отнесутся к этому спокойно?

Посетители выставки, купив билет, получали возможность полюбоваться на редких кошек на малиновых подушках. Также экспонатам поставили в клетки молоко. Часть кошек была недовольна заключением – это организатор счел следствием плохого содержания. В целом, как отмечал Уэйр, все прошло почти хорошо – только один из котов попытался сбежать. Пока никто не видел, он попытался открыть задвижку. Впрочем, Уэйр заметил неудачливого беглеца. Подойдя к клетке, он обнаружил, что кот притворялся спящим и, если людей поблизости не было, пытался открыть дверцу вновь [78].

На выставку 1871 года привезли двух сиамских пушистиков, тогда невероятно редких. Надо сказать, что англичане не оценили диковинку – они сошлись на том, что это элегантные создания, но в то же время описали красные зрачки и злую морду, и подытожили, что это «кошмарный кот». Но не переживайте, позднее это будет одна из самых известных пород.

В разработке стандартов и организации выставки Уэйру помогал его старший брат Джон – он занимался оценкой домашних птиц и голубей. Кроме того, Уэйр связался с уже известным организатором выставок Фредом Уилсоном и начал работать с ним. Уилсон занимался в том числе обеспечением всего необходимого для экспонатов во время выставки. Как натуралист и иллюстратор, Харрисон предложил классификацию пород кошек и критерии, по которым их нужно было оценивать, а также привлек богатых владельцев кошек, которых знал лично.

Тем не менее заявок на участие было довольно мало – 170 владельцев кошек согласились показать своих питомцев. Да, это было больше, чем на других показах, но успеха от этой затеи никто не ждал. Кошкам в викторианской Англии предпочитали почтовых голубей или охотничьих собак, а мурлык воспринимали скорее как необходимое в хозяйстве животное или прихоть аристократов.

Предполагалось, что выставку посетят несколько тысяч жителей Лондона, хотя бы чтобы посмотреть на диковинных животных. Однако за два дня выставку посетили более 200 000 тысяч человек со всей страны. Людей было настолько много, что пришлось пустить дополнительные поезда до места выставки.

Разумеется, такой успех, в том числе финансовый, подвигнул британцев на проведение новых выставок. The Crystal Palace Company, владевшая, как понятно из названия, Хрустальным дворцом, организовала вместе с Уэйром еще одну выставку кошек в декабре 1871 года. Не менее успешную, надо сказать.

Между двумя выставками Уэйра предприимчивые владельцы кошек успели организовать целых четыре частных выставки – две в Лондоне, одну в Глазго и одну в Эдинбурге. На всех набралось от 100 до 200 участников и десятки тысяч зрителей. Правда, самый большой успех был все-таки у Уэйра, поэтому один из организаторов частной выставки в Лондоне, некий мистер Холланд, даже попытался доказать, что именно он придумал выставки кошек и потерял из-за Уэйра часть прибыли, о чем написала газета The Standard. Затея, впрочем, была безуспешная, а Харрисон написал своему оппоненту в редакцию длинное письмо, где сообщил, что выставок хватит на всех, ведь это поможет улучшению пород и росту популярности этих животных. Милая деталь – в письме упоминалось, что у самого Уэйра десять кошек, и все они для него прекрасны.

Выставки продолжились и далее, и к 1895 году достигли США, перед этим завоевав всю Европу. Сам Уэйр, впрочем, результатом остался недоволен – по его мнению, созданный им Национальный клуб кошек в итоге не занимался благополучием животных, а устраивал выставки ради призов. В итоге Уэйр ушел из организации и занялся поддержкой частных приютов. Он упоминается в книге Дома кошек в Дублине и Лондоне. Так что появление настоящих кошатников мы можем датировать концом XIX века. Тогда, правда, упор делался на выведение пород – определенного окраса и с особыми свойствами.

Только выставками Харрисон, впрочем, не ограничился – в 1889 году он выпустил книгу «Наши кошки и все о них» и позднее переиздавал ее. Уэйр проиллюстрировал все известные ему породы кошек и собрал огромное количество информации, связанной с ними и их историей, даже пословицы и байки. Так что благодаря этим гравюрам мы знаем, как выглядели известные породы почти 150 лет назад и как сильно они поменялись. В частности, он описал несколько длинношерстных пород: русскую (сейчас ее называют сибирской), ангорскую, персидскую и индийскую. В начале XX века ангорские кошки использовались разве что для улучшения шерсти персидских.

В отличие от средневековых мыслителей, натуралисты XIX века не останавливались на особенностях охоты мышеловов или на основных привычках. Уэйр и его современники отмечали, что кошка неплохо уживалась с человеком и «выбирала» себе кого-то из семьи в качестве предмета обожания. Кошки Уэйра предпочитали соседствовать с его женой и детьми, что сильно расстраивало видного кошатника. Все владельцы котов, думаю, сейчас грустно вздохнут, вспомнив, как их пушистый подопечный гордо удаляется на колени к другу, партнеру или родственнику, ведь они не мучают несчастного кота прививками и не пичкают невкусными таблетками.

Кстати, не только к человеку – в XIX веке оказалось, что жить «как кошка с собакой» можно по-разному, а пушистики выбирают себе самых необычных компаньонов – коров, лошадей, кроликов, даже крысят и голубиных птенцов. Уэйр описывал двух кошек, участвовавших в выставке 1886 года, которые приехали вместе с воспитавшими их собаками.

Сохранились и клички кошек нашего натуралиста – Зено он описывает как ласкового котика, который боялся кошку Лулу, а та, в свою очередь, не дружила с Зиллой. Все питомцы гуляли в саду и жили не только дома. Уэйр описывает прогулки с троицей других питомцев – Полковником, Лиллой и Лиззи, и отмечает, что это очень полезные кошки – они следили за курами и ловили крыс. История, правда, закончилась плохо, так как однажды кошки выбрались из усадьбы и попались в силки для кроликов.

При таком взрывном росте популярности разведения кошек количество уличных животных в Англии оставалось довольно большим. В книге Уэйра, которую можно назвать своеобразным итогом XIX века по исследованию кошек, впервые описывается кошачья индивидуальность вне зависимости от породы. Какие-то кошки агрессивно реагировали на людей, какие-то, напротив, охотно соседствовали с ними. Уэйр списывал это на привычку – если кошка долго живет с людьми, она приспосабливается к человеческому окружению, а из-за плохого обращения она становится злой и свирепой. «Избегая всего, что, как известно, может дразнить животное, неважно что, вы обнаружите, что это истинный способ, в сочетании с нежным обращением и частой лаской, приручить и заставить их полюбить вас, даже тех, чей характер не из лучших. Это в равной степени применимо как к лошадям, коровам и собакам, так и к кошкам. Мягкость и доброта творят чудеса с животными» [78], – отмечал Уэйр.

Так что в конце XIX века уже высказываются мысли, пока еще робкие, о необходимости гуманного обращения с животными. Они воспринимаются не просто как things domestic, а как нуждающиеся в заботе живые существа. Конечно, еще не на том уровне, что сейчас, но с чего-то надо было начинать! Особенно в случае кошки, которой доставалось последнюю тысячу лет.

В то время знаменитостью-кошатником было уже никого не удивить. Пушистиков держали аристократы, дворяне, зажиточные горожане, деревенские жители. Особенно славились этим писатели того времени и, конечно, это находило отражение и в их творчестве. Например, французский писатель Теофиль Готье, который остался в истории как автор либретто к опере «Жизель», писал и о кошках в своем «Домашнем зверинце» (1869) [56]. Кошек любил и Джеймс Джойс, создатель «Улисса», а Томас Стернз Эллиот опубликовал книгу «Популярная наука о кошках, написанная Старым Опоссумом» (1939). Кошки предстают в этих произведениях как полноценные персонажи со своими характерами и чувствами. Готье верно отметил, что они общаются – на свой манер. Стихи Эллиота позже легли в основу мюзикла «Кошки», дав новое прочтение сборнику детских стихов [103].

Целый роман «Житейские воззрения Кота Мурра вкупе с фрагментами биографии капельмейстера Иоганнеса Крейслера, случайно уцелевшими в макулатурных листах» [110], написал немецкий писатель эпохи романтизма, подаривший нам «Щелкунчика» – Эрнст Теодор Амадей Гофман. Как несложно догадаться, кота звали Мурр. Марка Твена кошки окружали всю жизнь, и ему приписывается огромное количество остроумных цитат о кошках.

В этом же столетии кошки начали становиться частью сентиментальной продукции – книг, открыток, плакатов. Люди стекались в города, кошек становилось все больше, они становились все доступнее. Отношение к уличным кошкам, особенно в бедных кварталах, оставалось не очень дружелюбным и далеким от нашего, но случаи массовой паники, связанные с этими животными, стихали.

Эпоха романтизма сделала свое дело, и вот уже появляются открытки с изображениями милых котят. Можно сказать, первые мемы с котиками. В них эти пушистики обычно предстают в женском и все чаще в детском образе, носят шляпки, прогуливаются с зонтиками, играют с клубком. Ну какое же это исчадие ада, когда у него на шее розовый бантик? Никак уже не вяжется.

С изобретением фото и видео люди моментально приспособили это под кошек. В 70-е и 80-е годы XIX века делали фотографии с котами, которые сидят в корзинке, носят смешные шляпы и катаются на велосипедах. Они становятся символом женщины-хозяйки, чувствительного человека, милого ребенка, любящего шалости и игры.

Очаровательный кот-трикстер был создан Льюисом Кэрроллом в его «Алисе в стране чудес» (1865), а улыбка Чеширского кота вошла в лексикон, отделившись, как и в книге, от своего владельца. Надо сказать, что выражение появилось раньше персонажа и как раз означало эту загадочную улыбку, и точной версии его происхождения нет [47]. Скорее всего, Кэрролл использовал несколько источников, в том числе знаменитые чеширские молочные продукты и историю о коте-призраке, который сотни лет появлялся и растворялся около одной церкви. Не забывайте и очаровательную кошку Дину, которая живет с Алисой!

В живописи то же самое сделал Льюис Уэйн, изображавший антропоморфных котиков в повседневных ситуациях. Его можно считать одним из главных авторов вечных котят из детских книг и открыток, а вся опасность и грациозность кошачьего образа из его картин ушла. Эти милые котики не были похожи на лондонских уличных бродяг. Сам он, впрочем, кошек обожал и ставил одной из целей популяризовать это животное у себя в Британии [56]. Что он и сделал!

Фольклорных котиков, перекочевавших в русскую литературу, тоже можно найти. Например, знаменитый ученый кот А. С. Пушкина, взятый напрямую из сказок. Басня И. А. Крылова, где кот Васька слушает да ест, напротив, ушла в фольклор. В сказе П. П. Бажова «Серебряное копытце» (1938), созданном на основе уральского фольклора и вошедшего в сборник «Малахитовая шкатулка», есть такой персонаж, как Муренка, кошка-хранительница домашнего очага, которая явно связана с потусторонним миром – не просто так она исчезает после встречи Даренки с Серебряным копытцем [110].

В XIX веке черные кошки проникают в готические романы и триллеры. Достаточно вспомнить рассказ «Черный кот» Эдгара Аллана По, опубликованный в 1843 году. Главный герой, человек с алкогольной зависимостью, калечит своего любимого кота, запуская цепь трагических событий, а после пытается убить его. Кот Плутон выживает, приобретая белое пятно на груди и сводя этим своего хозяина с ума. Когда тот пытается убить кота в очередной раз, под топор попадает его жена. В развязке именно Плутон приводит к ее телу полицейских [47]. Настоящий фольклорный черный кот, мстящий своему обидчику!

Стереотипу, что кошки – сильные и независимые существа, мы во многом обязаны Редьярду Киплингу с его рассказом 1902 года «Кошка, которая гуляла сама по себе». В отличие от других животных, она остается независимой, заключив с человеком сделку, и приходит к нему только тогда, когда хочет.

Мир довольно поздно увидел созданного в 30-е годы XX века кота Бегемота из «Мастера и Маргариты», но его имя оказалось настолько удачным, что он подарил не только кличку сотням черных кошек, но и крылатые фразы, которые мы используем и сейчас. Отчасти образ кота-оборотня списан с кота Мурра, которого мы упоминали выше. У самого М. Булгакова, к слову, тоже была кошка – ее звали Мука.

Кошки проникают и в детский фольклор, как в виде считалок, так и в виде характерных для более старшего возраста жестоких стихов. Возможно, это отголоски столетий мучений кошек на праздниках. Кошки становятся антропоморфными, у них появляются отношения «мать – ребенок», котята шкодят и получаю дидактическую мораль. В начале XX века они становятся героями многочисленных рассказов и произведений, от «Сказки о котенке Томе» Беатрикс Поттер (1907) до «Томасины» (1957) Пола Гэллико и «Петсона и Финдуса» (1984) Свена Нурдквиста. Образ кота как проводника между мирами используется в книгах Ллойда Александра и Дианы Уинн Джонс. «Кот времени» (1963) Александра основан на представлении о девяти жизнях кота. Черный кот Гарет берет с собой мальчика Джейсона в девять исторических периодов. По сути, это история кошек для детей [47].

То, как «взрослеет» детская литература, можно видеть и по этим книгам, которые постепенно переходят от дидактических историй к сложным вопросам о дружбе, смерти и прощении, а серия о котах-воителях Эрин У. Хантер заменила «Игру престолов» уже не одному поколению детей. Без кошек не обошлись и популярные франшизы вроде Гарри Поттера, где у зловредного Филча, несмотря на отсутствие у него способностей к магии, есть кошка-фамильяр миссис Норрис, у Гермионы также фамильяром стал рыжий кот, а Минерва Макгонагалл, как положено настоящей ведьме, превращается в кошку.

Не обошел стороной кошек даже Джеймс Джойс, автор «Улисса». В 1936 году он написал единственную детскую книгу «Кот и дьявол», которая переворачивает миф о Фаусте так же, как его «Улисс» играет с «Одиссеей». Дьявол пытается забрать душу первого, кто пересечет мост, и этим первым оказывается кошка, у которой нет души. Так дьявол оказывается обманутым. Для взрослых Джойс опубликовал уже «Копенгагенских котов» (1936).

Во второй половине XIX – начале XX века рассказы о животных стали трогательными. Чего стоит «Ю-ю» (1927) А. Куприна, где не только описаны мельчайшие подробности повседневной жизни кошки, но и нет трагических событий. Эрнест Сетон-Томпсон, напротив, брал читателя за сердце в «Трущобной кошке» (1905), где несчастная кошка без имени терпит все ужасы уличной жизни, и как только она обретает хоть какую-то надежду на будущее, читатель начинает тревожиться и ерзать на стуле.

Кошки в конце XX – начале XXI века фигурировали и в произведениях о Второй мировой войне и Холокосте. Выходивший с 1972 года графический роман «Маус» Арта Шпигельмана, который получил в 1992 году Пулитцеровскую премию и, вместе с работами Алана Мура, перевернул наше представление о комиксах, выводит евреев в облике мышей, а нацистов – в виде кошек, метафорично изображая их существами, облеченными властью, как на средневековых иллюстрациях, где мышь оказывается жертвой огромного страшного кота. Напротив, в «Последнем черном коте» (2001) Юджина Тривизаса уже кошек истребляют из-за их цвета. Сначала черных, потом серых и так далее…

Это только несколько тенденций, которые можно было видеть в литературе. Кошки стали героинями реалистичных и тяжелых произведений, прочно поселились в детской литературе, приобрели новые и сохранили старые символические смыслы и остались нашими любимыми трикстерами. Если вы знаете какие-то еще упоминания кошек в искусстве (а вы точно знаете!), не забудьте написать об этом автору книги.

XX век – время бума кошачьих пород. Сейчас их число перевалило за 40. Да, кажется, что это немного, и внешне породы кошек не различаются между собой так же сильно, как собаки. В XX веке появлялись и кошки-звезды – как корабельные коты, пережившие Первую и Вторую мировую войны, коты-спасители городов. Один из самых известных эпизодов – кошки, которых завезли в освобожденный от блокады Ленинград.

Первое видео с котиками датируется аж 1894 годом – это «Боксирующие коты». Да, видео сразу же было использовано по прямому назначению – показывать смешные ролики с пушистиками. Можете посмотреть – оно выложено в открытый доступ.

Сложные отношения кошек и церкви, которые сильно испортили муркам репутацию, тоже постепенно начали меняться – совсем недавно, в 1980-х годах, у кошек появилась своя святая покровительница. Гертруда Нивельская, жившая в VII веке, почитается как в католичестве, так и в православии, и с XV века она стала защитницей людей от крыс и мышей. Тогда, конечно, никто бы не назначил ее патроном дьявольского животного и, как мы видим, «реабилитация» кошек сильно затянулась. Ряд крупных музеев, в первую очередь Метрополитен-музей, с 1980-х годов упоминает ее как святую, связанную с кошками [117].

Книги, фотографии, а затем и кино сделали кошек стереотипными жителями обеспеченного дома. Кроме того, борьба за гуманное отношение к животным развернулась в том числе вокруг кошек и собак, благодаря чему мы сейчас с трепетом смотрим на них.

Переломный момент в популярности котов, настоящее их торжество – это распространение интернета. Без него они не захватили бы весь мир, так что можно без преувеличения сказать, что «интернет – это коты». Мы научились читать язык тела кошек, стали к ним более внимательными, привязались к ним и внезапно обнаружили, что кошки могут делать то же самое в ответ.

Может быть, вам не хватило историй о котах и кошках в живописи и о XX веке. Здесь две проблемы (вступает голос автора). Во-первых, я не искусствовед, поэтому на будущее найду такого же сумасшедшего кошатника в этой области, и вместе мы напишем большую книгу о кошках в искусстве.

В интернете иногда вирусятся самые неожиданные кошки, не только LolCat, Nyan-cat, Grumpy Cat и современная звезда, кот Степан. Можно вспомнить тренд 2015 года о том, что кошки жутко боятся огурцов[9], или «фотожабы» с котами на известных картинах или в кадрах фильмов и сериалов. Для пользователей интернета кошки сочетают в себе несочетаемое, они те, о ком мы можем сказать – «ну, это я», но в то же время они достаточно от нас отличаются.

Благодаря своей спутнице неожиданно прославился ученый Юрий Кнорозов, расшифровавший письменность майя. Фотография, где он держит кошку Аспид, распространилась по русскоязычному интернету. Пока создавалась эта книга, тот же сегмент внимательно следил за судьбой кота Крошика, который худел с 17 кг[10].

Мы уже знаем, что викинги использовали кошек как промысловых животных, но придавали им и мифологическую роль. Да, останки кошек встречаются в их поселениях довольно редко, однако в скандинавской мифологии мы все же можем найти несколько упоминаний, причем довольно интересных.

Чаще всего в сагах и преданиях присутствуют потусторонние и магические кошки, как правило, связанные со злыми силами. Примеры этому можно найти, например, в исландской «Vatnsdæla saga», повествующей о первых жителях долины Ватнсдалюр. В ней упоминается владелец двадцати демонических кошек, которые защищали его. В другом произведении, «Orms pattr Storolfssonar», главный герой Ормр борется с великаном-людоедом по имени Бруси. Мать великана – огромная кошка. Естественно, крайне недружелюбная.

В довольно поздней саге XII–XIII веков «Tromdámh Guaire» («Тяжелое гостевание у Гуайре»), посвященной событиям VII века, происходит более прозаическая трагедия – главному скальду по приказу, собственно, ирландского короля Гуайре (реальный правитель умер в 663 году) готовят на завтрак яйцо. Еду крадут мыши, и поэт Сенхан (Senchán) сначала думает сочинить хулительный стих для короля, а потом приходит к выводу, что во всем виноват кот, недостаточно охотившийся на мышей.

Дальше мы снова встречаем демонического кота. Сенхан возводит хулу на короля котов Ярусана (Irusán), и тот в гневе утаскивает незадачливого скальда в логово, чтобы позавтракать. В сохранившейся версии скальда спас христианский святой Киаран – он победил короля котов, правда, не с помощью молитвы, а метнув в Ярусана расплавленный металл. Что интересно, это был реальный способ бороться с магией – такому металлу приписывались чудесные свойства для борьбы с нечистью [111].

Обозначение кошки может выступать как «кеннинг», то есть поэтический синоним великана вообще – такую замену мы встречаем в «Эдде». Кроме того, в той же «Эдде» Тор пытается поднять огромную кошку, которая на поверку оказывается змеей Йормунгандом. Возможно, под «кошкой» имелись в виду ассоциации с монстрами и подземным миром. Есть предположение, что это слово и вовсе могло играть роль оскорбления и ярлыка ленивого человека или похотливой женщины. Викинги, викинги, за что вы так с кошками?

К «кошачьему роду» мог принадлежать и драугр, живой мертвец, как в саге о Хромунде Грипссоне (Hrómundar saga Gripssonar). Кстати, драугра зовут Траин, король-чародей, похоронивший себя в могильном холме. Думаю, в книге про кошек вы не ожидали увидеть имя из «Хроник Средиземья» и «Хоббита», однако нет, без профессора Толкина никуда!

В саге об Эйрике Рыжем (Eiríks saga rauða) вёльва Торбьерг (Þorbjrg) появлялась в черном капюшоне, подбитом кошачьей кожей, и носила перчатки с белым кошачьим мехом [70].

Возможно, именно так подчеркивалась связь этой женщины с колдовством-сейдом. В погребении из Осеберга мы находим подтверждение этому. В 1904 году около норвежского Тёнсберга нашли хорошо сохранившийся драккар с захоронением двух женщин. Возможно, они были вёльвами, а некоторые фрагменты кожи из захоронения интерпретируются как кошачьи [70]. При этом большинство других находок одежды из кошачьего меха (это можно понять по фалангам пальцев) – мужские, сначала у более знатных мужчин, а затем и у обычных горожан в первых скандинавских городах.

Помните богиню любви и плодородия Фрейю и ее знаменитую колесницу, запряженную котами? Это самый популярный образ скандинавских хвостатых, но, увы, не очень достоверный. Он встречается только один раз в «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона и в еще одной эддической поэме, причем скальд употребляет именно термин «кот», а не «кошка». В большинстве записанных саг Фрейя передвигается на кабане Хильдисвини, а коты – единственные спутники богов, которые остаются безымянными. Значит ли это, что это был поздний образ? Возможно, ведь Стурлусон творил уже в христианское время.

Так что, несмотря на популярность образа, обоснований у него не так много: Фрейя и ее брат Фрейр, как боги плодородия, больше связаны с дикими кабанами. Связь между кошками и женской сексуальностью и женским колдовством, видимо, все-таки закрепилась, хоть и на излете существования скандинавской мифологии, под влиянием христианских и позднеантичных традиций. Простите, котики, но любимцами богини у вас стать не получилось.

Скандинавское изобразительное искусство тоже редко обращается к котикам. Кроме янтарной фигурки, о которой мы рассказали в прошлой главе, есть резное изображение на деревянной телеге, которое мы можем интерпретировать как кошачье. Также у нас есть пример «хватающего зверя» в стиле Борре, которого можно встретить на мечах, наконечниках мечей, конском снаряжении – в общем, на мужских предметах.

Если уж мы говорим о фольклоре и сказочных котах, нельзя пройти мимо Исландии. Не зря мрачные саги о демонических котах были записаны именно здесь. Их железные когти доберутся до всех, кто окажется в канун Рождества без нового свитера или хотя бы шерстяных носков. Что же это за любитель шерстяных вещей?

Йоль – самое темное время года, период зимнего солнцестояния, когда границы между мирами истончаются, нечисть вылезает из-под земли и начинает пугать добропорядочных жителей по ночам. Этот период соответствует Святкам, но сохранил старое германское название. Вот и наш кот (Jólakötturinn, «Йолакоттурин» на исландском) приходит в начале этого темного периода. Правда, довольно поздно – только во второй половине XIX века в сборнике фольклора и народных сказок Йона Арнасона «Íslenzkar þjóðsögur og æfintýri» («Исландские легенды и сказки»), впервые опубликованном в 1862 году. Именно это собрание потом стало основой для стихов и представлений об исландском Рождестве вообще [58].

Надо сказать, что мифология вокруг этого времени в Исландии в целом отличается от наших представлений о европейском Рождестве. Санту в санях, запряженных оленями, вы не встретите, зато в тринадцать дней перед Рождеством к вам будут приходить Йоласвейнарнир (jólasveinarnir) – «Йольские парни», дети страшной великанши Грилы и ее ленивого мужа Леппалуди. Грила перед праздником забирает непослушных детей и уносит их в своем мешке, а Йольские парни со временем «подобрели» – они больше не похищают детей, а проказничают и оставляют небольшие подарки, и по современному канону их осталось именно тринадцать. Правда, если ребенок плохо себя вел, в башмаке для подарков он может найти картошку.

Грила – персонаж, известный как минимум со времен нашего знакомого Снорри Стурлусона, который упомянул великаншу в «Младшей Эдде» [58]. Постепенно она обзавелась большой семьей – в ранних вариантах Йоласвейнарнир было до 80, и среди них были и сыновья, и дочери. А какая семья без кота? Вот и появился у Грилы жуткий кот под стать великанше. Его упоминает в своем сборнике Йон Арнасон вместе с обязательным ношением обновок на Рождество: «Тем не менее люди не могли наслаждаться рождественскими празднествами без беспокойства, потому что… существовало поверье, что чудовище, которое называлось “Рождественским котом” (Jólaköttur), бродило в это время. Оно не причиняло вреда тем, у кого была новая одежда, чтобы надеть ее в канун Рождества, но тех, у кого не было новой одежды, “одевали в Рождественского кота”, так что он забирал (съедал?) их или, по крайней мере, их “Рождественскую лису” – и они считали, что им повезло, если Кот довольствовался последним» [58]. «Рождественская лиса» – это мясные блюда, которые подавали в канун Рождества. Может быть, из этого оборота и родилась легенда?

Вполне может быть – собиратели фольклора XIX века могли вольно обращаться с материалом. Выражение «одеть кота» или «одеть рождественского кота», скорее всего, означало «не получить к празднику новую одежду» и ходить в старой – как коты ходят всегда в одной и той же шубке [2].

Тем не менее почва для персонажа оказалась удачной, и Йольский кот с конца XIX века стал привычным рождественским персонажем в Исландии. Его можно встретить на украшениях, иллюстрациях и в школьных пьесах. Только в 1911 году были записаны предания о Йольском коте, каким мы его знаем, со всеми приметами – черный пушистый кот размером с быка с горящими глазами и железными когтями. Он охотился за всеми, у кого не было новых шерстяных вещей на Рождество. В западной части Исландии кот еще и отбирал у нерадивых хозяев рождественский ужин. С 1932 года Йольский кот стал считаться частью старого фольклора и занял место рядом с рождественским козлом и «Йольскими парнями», «отобрав» у них часть функций. Те «перестали» поедать непослушных детей, хотя в ранних преданиях могли так делать, а вот черному коту лучше было не попадаться. Только самый младший из этих парней, Стуфур, мог договориться с питомцем своей матери – верхом на Йольском коте он катался по ночной Исландии и пугал припозднившихся путников [63].

Но когти кота не возникли из пустоты. Персонаж, который поощрял тех, кто трудился в течение года, и наказывал лентяев, есть во многих культурах. Далеко ходить не надо – вспомните сказку о Морозко: там тот же самый мотив, где награду получает трудолюбивая девушка, которая не выходит за рамки принятых тогда социальных ролей. Не носить новую одежду на Рождество в Северной Европе считалось дурным тоном как минимум с XVI века – это был показатель достатка семьи и ее трудолюбия, ведь большая часть одежды изготавливалась дома, а хозяйство было натуральным [64]. В Исландии, где разведение овец было одним из основных занятий, неудивительно, что демонический кот следил за наличием именно шерстяных вещей.

К Рождеству нужно было завершить все работы, в том числе и по дому. В Йоль среди прочих запретов был запрет и на шитье и прядение – он, кстати, был распространен везде, где отмечали Святки или Йоль. Так что мы можем назвать кота еще и хранителем этих святочных традиций.

В скандинавских странах подобные мифологические существа тоже были – это норвежская «новогодняя коза» (Nydrsbukken), которая должна забрать тех, у кого нет новой одежды на Новый год, видимо, «родственница» рождественского козла Юлебукке. В Норвегии был и свой «Йольский парень» (Julesvendene), который либо похищал людей без обновок, либо надевал недоделанную одежду и портил ее. Вся эта пестрая ватага обычно появлялась в одно время со Святым Николаем, как Крампус в Австрии. Так что где Святой Николай и подарки на Рождество, там и наказывающая за проступки нечисть, появляющаяся в это темное время года. Так как своего Санты в Исландии не было, и только в последнее время Йоласвейнарнир надели красные костюмы, то Йольский кот стал их спутником [25].

Ряжения на Йоль тоже были неотъемлемой частью праздника. Возможно, атрибуты кота были взяты именно оттуда, подобно образам рогатых коз, которые со временем трансформировались в спутников Святого Николая.

Образ черного кота так прижился в Исландии, что ему даже посвятили песню – чаще всего ее можно услышать в интерпретации Бьорк из сборника 1987 года «Hvít er borg og bær» [25]. В 2018 году в центре столицы Исландии, Рейкьявике, под Рождество поставили пятиметровую скульптуру, изображающую потустороннего гостя. Но ночам кот светится – в него вмонтировали 6500 светодиодов, так что зрелище получается жутковатое. Правда, некоторые жители остались недовольны – а вдруг у них нет денег на новый шарф или свитер, а тут Йольский кот собственной персоной?

Были в Исландии и другие мифологические коты, более привычные для европейских сказок. Целый цикл рассказывает о священнике церкви Одди, освященной в честь святого Николая. Его звали Сэмунд Мудрый (Sæmundr fróði Sigfússon), он жил в 1056–1133 годах и прославился как один из первых исландских хронистов [25]. Сразу же после его смерти народная молва объявила Сэмунда колдуном, который постоянно обманывал самого дьявола. В одной из легенд Сэмунд появлялся не иначе, как с демоническим котом на поводке. Сэмунд устраивал ярмарки в канун Рождества, где наверняка были представления, в которых святой Николай побеждал демонические силы: может быть, сказки родом из памяти о таких сценках.

В исландской магии без кошек тоже было не обойтись – кошачья шерсть считалась средством от бессонницы. Для крепкого сна необходимо было смешать молоко с паленой кошачьей шерстью и натереть зубы пациента. От магического сна предлагалось будить так – в рот спящему разбивали сырое куриное яйцо. Справедливости ради, от такой процедуры проснется любой человек [63].

Наконец, кельтская мифология не обходит кота стороной. Страшная демоническая кошка Палуга (или Шапалу во французских сказках) встречается в цикле легенд о короле Артуре. Она была потомком демонической свиньи и в валлийских легендах доплыла до Англии, где терроризировала округу, пока ее не победил сэр Кей из рыцарей Круглого стола. С ней сражался и сам король Артур – во французских преданиях Шапалу победила легендарного правителя, а после того, как король дал отпор, он приказал назвать ближайшую к месту сражения гору Монт-де-Ша (то есть «кошачья гора»). Перевал, где была повержена Шапалу, до сих пор называется Коль-дю-Ша (то есть «кошачий перевал»).

Этот сюжет дошел даже до Италии. На «каблуке» сапога Апеннинского полуострова есть город Отранто, куда «добралась» демоническая кошка. В городском соборе полы выложены мозаикой, выполненной в 1165 году монахом Пантелеймоном, и среди многочисленных сцен – битва короля Артура с огромной пятнистой кошкой. Король подписан «REX ARTVRVS», кошку, к сожалению, никак не обозначили. Пантелеймон, кстати, был образованным человеком и изобразил рядом с Артуром римскую Диану, Александра Македонского верхом на грифоне и Древо жизни вперемешку с библейскими сюжетами. Артура, например, поместили по соседству с историей Каина и Авеля. Почему? Видимо, это останется загадкой [116].

Еще одна британская сказка, «Король кошек», рассказывает, что у кошек есть собственное тайное царство в потустороннем мире, и правит им огромный черный котяра. В скандинавских сказках потусторонние коты обычно связывались с ведьмами, например колдовской кот (или troll cat, так как колдовство в Скандинавии называлось «троллеведением»). Их делали из человеческих волос, главной задачей ведьминских котов было красть молоко, а чтобы их не поймали за этим занятием, они превращались в клубки пряжи [63].

Подобный демонический кот есть в Шотландии и в Ирландии – это cat sí («кот ши»), гигантский черный зверь с белым пятном на груди. Иногда он представал в историях как Король котов, иногда просто как зловредный дух, который мог проникать в дома через дымоход и даже красть души умерших [64]. Поэтому тело стремились защитить всеми доступными способами – бодрствовали около него, раскладывали кошачью мяту и пытались обмануть духа загадками. Огонь в этом помещении не разводили, чтобы на тепло не пришел Ши. Иногда это по старинке могла быть ведьма, но так как у кошки девять жизней, она могла превратиться всего девять раз. В последнее превращение она оставалась кошкой навечно [64].

Правда, он мог и благословить человека – если оставить ему в Самайн, в нынешний канун Дня Всех Святых, блюдечко с молоком. У всех скандинавских котов как будто есть «ключик» – с ними можно так или иначе наладить отношения, оставив подарок или предъявив обновку. Жаль, не у всех получалось договориться с мифическими котами, поэтому страдали настоящие.

Философия и художественная литература оставили свой след в наших представлениях о котах, причем довольно значительный. Они тоже не отставали: мы знаем не меньше десятка манускриптов, на которых есть «автографы» от кошачьих лапок, причем это рукописи на разных языках.

Давайте посмотрим, как постепенно античный образ пришел к тому, что мы знаем, ведь многие представления из Средневековья пережили этот период. Кроме того, средневековая культура – книжная, и даже некоторые народные представления находили в ней свое отражение.

В VII веке книжник Альдхельм из Малмсбери (ок. 639–709) написал загадку «Кошка-мышелов» («De catta vel muricipe vel pilace»). Он указывает, что это именно кошка, а не кот, а также наделяет ее эпитетами, которые закрепились в ирландской и английской культуре дальше: «неусыпный страж», «ночной бесшумный охотник», «свирепая убийца мышей», «устроительница тайных засад». Кроме того, Альдхельм упоминает вражду кошек и собак: «не хочу, чтоб травили быстроногими турмами с псами, // Которые, облаивая меня, будут преследовать жестокой войной. // Племя ненавистное мне положило имя носить» [111].

В другой загадке, «De moloso», кошка опасается хозяйских собак, а те, в свою очередь, опасаются побоев детворы – все эти животные обитают не в доме, а привязанности к ним автор загадок не испытывает, только фиксирует происходящее вокруг него. Может быть, в это время кошки жили на самовыгуле и скрещивались с местными дикими собратьями – что привязанности к человеку не добавляло?

Благодаря Альдхельму мы можем заметить, что античные черты кошки никуда не делись – это сладострастие кошек, охота на птиц и змей и магическая ипостась этого зверя. Связь кошки и Луны тоже прослеживается уже с античного времени. Одним словом, раннесредневековый канон во многом составили Альдхельм и его коллеги, добавив к этому охрану зерна, охоту на мышей и способы этой охоты, а также сложные отношения с собаками. Ночную зоркость кошки и блеск глаз, сыгравшие позже с кошками злую шутку, средневековый книжник тоже отметил. Не откажешь в наблюдательности!

Эмоциональный аспект взаимоотношений мы находим в более позднем стихотворении. Пожалуй, это самый известный монастырский кот, обитавший в аббатстве Рейнхау в IX веке н. э., во времена Каролингского Возрождения. Монах написал на полях трактатов по греческому и латыни целое стихотворение, посвященное коту, которого звали Пангур Бан, но свое имя нам не оставил. Возможно, это был ирландский монах и видный писатель того времени Сертулий Скотт, но точного авторства мы, увы, не знаем.

В отличие от загадок Альдхельма, Пангур не был диким охотником, а вел сытую кошачью жизнь. Его погоня за мышами напоминала игру, подробно описанную его хозяином. Как белый котик затаивался перед прыжком и бросался на добычу, так же и монах находил новые знания. При этом монах отмечал зоркий взгляд кота, его природную хищность и привычку караулить мышей где-нибудь в углу около дырки в стене.

Так что не только безымянный монах IX века корпел над книгами, наблюдая за белым котиком, но и его питомец знал науку охоты в совершенстве. Да и вдвоем познавать мир намного приятнее, заключал монах: «И хоть келья небольшая, // Нам вдвоем не тесно».

Что значило его имя? По происхождению оно кельтское: «Bán» означает «белый», а «Pangur» (или его форма «pannwr») – собственное бриттское имя, которое встречалось в валлийском и иногда переводится как «валяльщик». Мы не знаем, почему монах выбрал именно это имя. Может, оно ему просто нравилось, может, осознанно назвал кота по-валлийски. Кстати, в то время лучшая юридическая защита у пушистиков была именно в Уэльсе [11] – за вред, нанесенный мышелову, полагался крупный штраф. Не только в Уэльсе, но об этом мы еще поговорим.

Подобная история встречается в историческом анекдоте, который приводит в житии Григория Великого монах и писатель IX века Иоанн Диакон. Он повествует о безымянном отшельнике, у которого «не было ничего в мире, кроме кошки». Он был так привязан к ней, что «часто ласкал ее и согревал на своей груди как свою соседку по дому». Во сне он увидел, что будет на небесах с Григорием, но устыдился своей бедности. Видимо, вопрос, уместно ли отшельнику находиться рядом с папой римским, какое-то время мучил затворника, так как ему приснился второй сон. В нем отшельнику объяснили, что его простая жизнь с кошкой, которую он очень любит, богаче, чем жизнь в папском дворце [11].

Это не единственный след котиков в ирландской культуре. Знаменитая Келлская книга содержит несколько миниатюр с изображениями кошачьих. На одной такой миниатюре в центре Христос, а по бокам – два пушистых кота и мыши у них на спине. Вторая пара мышей кусает круглые хлебцы и находится перед охотниками, которые вцепились в грызунов когтями. Скорее всего, это кот и кошка – они сидят симметрично, убрав под себя хвосты, но нарисованы по-разному. Видимо, мыши на спинах кошек «подсказали» им, где поймать воришек хлеба. Обычно такие сценки интерпретируются либо как мирное сосуществование во Христе (не зря он в центре миниатюры), либо как объединение мышей-верующих против сил зла-кошек, однако здесь мы видим несколько иное соотношение сил. Как минимум, мышки далеко не едины, науськивают кошек друг на друга и, скорее всего, будут в итоге съедены все. Вообще все животные на миниатюре, кроме кошек, символизируют какую-то стихию. Выдры – землю, рыба – воду, бабочки – воздух, мыши, видимо, тоже означали землю, так как в раннесредневековом представлении они считались хтоническими, подземными животными, как змеи. А что с кошками – непонятно. Возможно, в них художник IX века вложил символы мужского и женского начала или образ охранника от мышей. Возможно, это отсылка к устойчивому выражению «мышеловка дьявола» (или Muscipula Diaboli) из сочинений Августина и позднее из различных кодексов, хотя подобных изображений именно с кошками мы обычно не встречаем. Мышеловка связывалась также с ловушкой греха и распущенности – возможно, со временем это наложилось на античный образ кошки как зверя похоти.

В то же время кошка воспринималась как «чистая» антитеза подземной мыши, так как чистоплотность своих «катта» средневековые мыслители не могли не заметить. «Старший брат» кошки – лев – и вовсе стал не только созвездием, но и символом евангелиста Марка, и на какое-то время дал «протекцию» другим кошачьим собратьям. С Востока пришел и образ сказочной Пантеры, которая обладала «благоухающим голосом» и даже какое-то время воспринималась как символ Христа. Если она не стала символом женского начала, то Кошка как антитеза к мужчине-льву – да, хоть это позже и сыграло с восприятием пушистых злую шутку.

Кошка-мышеловка может быть и отголоском ритуала, который довольно быстро был запрещен в церкви, но какое-то время существовал на христианском Востоке и в Византии, а затем дошел до англо-саксонского мира. Это было так называемое хлебное испытание (хлебная или сырная ордалия), в ходе которого подозреваемый в воровстве клирик должен был съесть помеченный хлебец, не подавившись, пока над ним читали, по сути, магические тексты (неудивительно, что ритуал в итоге запретили). Может быть, и в Келлской книге кошки читали заговоры над крадущими хлебцы мышами? [111]

Если загадку кошек и мышек около Христа мы разгадать не можем, то другие изображения нам понятны. Уже другой иллюстратор добавил в книгу маргиналии – рисунки на полях и между строк, где котики играют, сидят, лежат – всего на страницах книги можно найти семь котиков.

Описания и рисунки кошек раннего Средневековья рассказывают нам об их окрасе – помимо рыжих и черно-белых встречались пятнистые и серые полосатые. Иногда их изображали просто бежевыми, без пятен и полосок.

Мыслители XIII века тоже оставили заметки о загадочной кошачьей душе. Энциклопедист того времени, монах-францисканец Бартоломей Английский в своем собрании «О свойствах вещей» (De proprietatibus rebus) посвятил короткую главу и кошкам. Он, в частности, рассказал, что кошки бывают разных окрасов – белые, рыжие, черные и с пятнами, как у леопарда. Чаще всего в средневековой живописи, на маргиналиях и иконах мы видим последних – серых с полосками. Из этого же труда можно узнать, как люди играли с кошками. Спойлер – практически так же, как сейчас. Перед котом проводили соломинкой, и тот бросался на нее; как писал Бартоломей, молодые кошки прыгают на все подряд. В старости, сетовал энциклопедист, кошки становятся тяжелыми и сонными.

Его современник, монах-доминиканец Альберт Великий в своем труде «О животных» отмечал, что кошка – очень чистоплотное животное и «имитирует умывание лица, облизывая передние лапы» [111]. Конечно, кошки просто так умываются. Но это особенность восприятия, бытовавшего и в XIX веке, когда животных описывали с точки зрения человеческих пороков и добродетелей, а также отталкивались от людского образа жизни. Альберт Великий также отмечал, что кошки игривы и любят, когда их слегка гладят руками, все дикие кошки серые, а домашние могут быть разных цветов. Справедливое наблюдение, несмотря на то что Альберт, конечно, не знал, что рядом с ним живет другой подвид – европейская лесная кошка.

Правда, дальше он сообщает несколько странный факт – «Когда он [кот] видит свое отражение в зеркале, играет с ним, и если случайно он увидит себя сверху в воде колодца, он хочет играть, падает и тонет, так как ему причиняется вред, если он сильно намокает, и умирает, если не высохнуть быстро» [111]. Довольно точно подмечены сложные отношения домашних кошек с водой, но надеемся, что при написании этого трактата пострадало минимальное количество кошек. Чтобы питомец не покидал дом, философ предлагал подрезать ему уши – якобы кошки не выносят, когда им в уши капает ночная роса. Другие «рецепты» приучения кошек к дому включали в себя опаливание шерсти на боку, так как кошке становилось бы стыдно выходить из дома. Стыдно кошкам, конечно, не было, но это вряд ли укрепляло связь опекуна и питомца. Пассаж о роли кошачьих усов для животного тоже звучит странно с нашей точки зрения – «вокруг рта у них есть бакенбарды, и, если их отрезать, они теряют смелость» [111].

Другой энциклопедист XIII века, Фома из Кантемпре, оставил нам одно из первых упоминаний кошачьего мурлыканья: «Они наслаждаются, когда их гладят рукой человека, и они выражают свою радость своей собственной формой пения» [111].

Не обошла вниманием кошек Хильдегарда Бингенская, одна из вдохновительниц католического мистицизма, которая оставила нам не только философские сочинения и огромное количество писем, но и сборники гимнов и песен. Правда, она отзывалась о кошках не очень лестно – собаки, как утверждала монахиня, преданные, а вот кошки остаются только с теми, кто их кормит.

Это важное замечание – «неверность» кошек часто сравнивалась с ветреной, по мнению мыслителей Средневековья, женской натурой. Плюс, как мы помним, кошка считалась похотливым животным, и этот мотив проглядывает и в средневековой литературе. В «Кентерберийских рассказах» Чосера домашняя кошка считается дикой и сравнивается с женой. Хозяин может баловать кошку молоком и мясом, снабжать ее шелковой подстилкой, но она легко может оставить такую роскошь, чтобы отправиться поймать мышь.

Все было бы хорошо, если бы репутация кошек и ограничивалась таким отношением, но нет. В средневековом мире бедствия вызывались злыми силами – особенно, если рациональных объяснений было недостаточно. Как правило, исполнителями злой воли становились колдун или чаще колдунья, при помощи демонов и злых чар насылавшие беду на своих соседей. Особенно это касалось знатных людей – даже если правитель умирал по прозаической причине, например от инсульта или упав с лошади, это списывалось на козни колдунов. К таким колдунам относили и еретиков – тех, кто отступал от христианских догматов.

Образ кошки в Средневековье тоже тесно связан с этими представлениями. Это животное ведьмы, посланник дьявола, а то и лично Сатана являлся в этом облике своим почитателям или запуганным христианам. Эти животные были частыми героями примет, суеверий и даже судебных процессов, но увеличение числа таких процессов относится не ко всему Средневековью – оно длилось почти тысячу лет, с V века и до XV–XVI веков в разных странах, а кто-то считает, что и до XVII столетия. На протяжении этого длинного периода только в XIV веке, после череды эпидемий и войн, люди бросились искать виноватых. И нашли – колдунов и ведьм, а также их пособников, в число которых и попала кошка, прежде всего черная.

Если мы говорим про черных животных, то список пособников дьявола здесь был широкий – от козлов до собак и петухов. Общий список животных – орудий дьявола, исходя из средневековых трактатов, весьма внушителен – помимо вышеупомянутых зверей это могли быть вороны, обезьяны, практически все лесные животные (в том числе тетерева) и даже гусеницы с мухами. Демоническая гусеница, согласитесь, звучит не так зловеще, как демонический кот, хотя полчища гусениц вреда могут принести больше. Так что же не так с кошкой?

Как мы помним еще из Античности и Древнего Египта, кошка ассоциировалась с плодородием, магией и сексуальностью. Кто еще, по мнению средневековых схоластов, обладал этими характеристиками? Женщина. В конце Средневековья и особенно в начале Нового времени, когда Европу охватывает охота на ведьм, они часто выступали вместе. Женщин и вовсе сравнивали с кошками в период течки.

Кошки также вели двойную жизнь, и человек не мог контролировать ее полностью. А знаете, кто еще вел двойную жизнь? Ведьмы и колдуны! Бродячие кошки и собаки, как противоположность «правильным» домашним животным, выступали воплощениями всех пороков.

Несмотря на прохладные и напряженные отношения с людьми, кошка оставалась важным магическим существом в раннем Средневековье. По большей части это связано с использованием в народной медицине и ритуалах либо живой кошки, либо ее частей. На худой конец, предприимчивые целители охотились за кошачьими фекалиями в надежде вылечить облысение или лихорадку [60]. В этих методах обычно ориентировались на свой опыт и не пытались анализировать, почему то или иное средство помогло. Так что объяснений от составителей средневековых трактатов, что же такого должно было помочь от облысения, увы, мы не найдем. Кошки, как существа, связанные с сексуальностью, могли быть частью любовных ритуалов. Например, в 1490 году в Стокгольме был процесс над женщиной по имени Маргит. Ее обвиняли в том, что она сделала мужчину импотентом несколько лет назад, научившись колдовству (тогда в Швеции это называли троллеводством) у некой Анны-финки. Во время обряда использовались кошачьи мозги, после чего мужчина якобы и был заколдован [60].

В начале XIV века проповедник и писатель из ордена доминиканцев Арнольд Льежский сравнил кошку, играющую с мышкой, с дьяволом, играющим с человеческой душой [77]. Его труды использовались как материал для проповедей, так что в охоте на разорителей посевов прихожане могли видеть ужасающие картины мучений их собственной души.

Дурную репутацию кошкам подарили и описания жертвоприношений. Среди животных, которыми чернокнижники якобы задабривали злые силы, упоминались удоды и кошки, а также козлы и петухи. Для средневекового человека это был повод задуматься, почему же дьявол предпочитает одних животных другим – даже если в реальности этих ритуалов не было [60]. Так коты и кошки попадали на скамью подсудимых вместе с людьми и, как правило, приговаривались к смерти за колдовство.

Расцвет этих процессов пришелся на начало XIV века, когда обвинение в занятиях магией стало еще и политическим фактором. Так, одним из громких приговоров стал суд над тамплиерами – главы ордена были казнены, а сам он распущен. Конечно, среди обвинений была и ересь.

Еще до этого дела поклонение черной кошке-дьяволу, которую целовали в зад во время процессий, приписывали южнофранцузским катарам, или альбигойцам – течению католичества, которое в XII–XIII веках было признано еретическим и практически полностью уничтожено. С подачи теолога Алана де Лилля само слово «катары» считали производным от «кошки» (то есть от «cattus»), хотя те получили свое название от греческого слова Katharoi, что означает «чистые» [77]. Наверняка при составлении обвинительных документов для тамплиеров инквизиторы руководствовались и этим фактом. Так что рыцарей-храмовников, среди прочего, обвинили в почитании некоей священной головы идола и кота, который являлся членам ордена на собрании [77].

Надо сказать, что такие истории первоначально носили единичный характер. Так, инквизитор-доминиканец Этьен де Бурбон в своих сборниках поучительных рассказов приводил случай – в Провансе к монаху пришли несколько женщин из катаров, которые решили обратиться к нему за спасением души. Монах призвал их господина – а дальше было красочное описание демонического кота: он был, конечно же, черный, величиной с большую собаку, с огромными огненными глазами, его кровавый язык свисал до пупа. Также в описании фигурировали короткий хвост и «бесстыдный зад», так что даже еретички уверовали в то, что монах показал им самого дьявола [93]. Отличительной чертой демонической сущности инквизиторы указывали смрад – именно по запаху предлагалось узнать нечисть.

Какую роль играет здесь кошка? Часто магические ритуалы, связанные с ней, должны дать человеку кошачье свойство. Такая магия называется симпатической, или магией подобия. Предполагается, что, использовав что-то от кошки, человек сам станет ей подобным. Хотя бы чуть-чуть.

Например, возьмем кошачье зрение. Один из рецептов говорит: «Чтобы вы могли видеть то, чего не видят другие, смешайте желчь кота с жиром совершенно белой курицы и помажьте им свои глаза, и вы увидите то, что другие не могут видеть» [60]. Таким образом авторы рукописей пытались сохранить свои тексты в тайне – якобы после применения такой мази прочесть написанное сможет только знающий человек.

Между XII и XIV веками почти все основные еретические секты – тамплиеры, вальденсы, катары – обвинялись в поклонении дьяволу в форме большого черного кота. Многие отчеты современников описывали их ритуалы, которые непременно включали в себя жертвоприношения невинных детей, каннибализм, гротескные сексуальные оргии и непристойные акты церемониального поклонения огромным кошкам, которых якобы целовали в анус [60]. В общем, все, что запрещалось. А так как допросы включали в себя пытки, то люди во всем признавались.

Слухи о колдунах и их сборищах отразились даже в папской булле. В «Vox in Rama», декрете 1232 года, призывающем к сотрудничеству в очищении от еретиков, папа Григорий IX описывает деятельность дьяволопоклонников в Северной Германии как включающую церемонию посвящения и пир, после которого участники предлагают заднице большой черной кошки так называемый непристойный поцелуй. Когда церемония заканчивается, огни гаснут, и следует заключительная оргия [60]. И раз уж сам папа римский такое написал, то церковники повторяли этот образ вновь и вновь на обвинительных процессах.

Само собой разумеется, что многие еретики признавались в участии в таких практиках, когда подвергались физическим пыткам. В христианстве кошки также стали тесно связаны с колдовством, хотя характер этой связи варьировался от места к месту. В континентальной Европе церковные и светские власти в XV–XVII веках изображали колдовство как организованный культ поклонников дьявола. Отсюда представление о колдунах как об «антихристианах» [32]. Как и их еретические предшественники, ведьмы, как говорили, иногда летали на свои собрания, или «шабаши», на спинах демонов, замаскированных под гигантских кошек или зайцев. Во главе культа, разумеется, стоял сам дьявол, который предпочитал являться своим ученикам в виде чудовищного кота. Или, на худой случай, козла. Эти же животные помогали в «некромантии» – самом страшном виде магии, занятия которым служили отягчающим обстоятельством, а рецепты, которые приводились церковниками, состояли из самых мерзких ингредиентов.

Мелкие бесы обязательно сопровождали ведьм, и чаще всего они описывались как животные. Довольно типичным примером является суд над Урсулой Кэмп в 1582 году. Одним из обвинителей был ее незаконнорожденный сын, который показал, что его мать обладала «четырьмя разными духами, один из которых назывался Тиффин, другой Титти, третий Пигин и четвертый Джек. И когда его спросили, какого они цвета, он сказал, что Титти похожа на маленькую серую кошку, Тиффин похожа на белого ягненка, Пигина черная, как жаба, а Джек черный, как кошка. И он говорит, что видел, как его мать иногда давала им пива, чтобы пить, и белого хлеба или пирога, чтобы есть, и говорит, что ночью эти духи придут к его матери и будут сосать ее кровь с ее рук и других частей ее тела» [32].

Остальные свидетельницы также с готовностью заявили, что Кэмп использовала своих демонов, после чего они или их дети заболевали. Это один из ранних процессов, где фигурируют духи-фамильяры, однако кошки уже преобладают в показаниях. Позднее они станут главными спутниками ведьмы, что мы можем видеть практически во всех произведениях популярной культуры. В произведениях XV–XVII веков их часто называли «греймалкинами»[12]. Изначально это, судя по всему, было архаичными названием кошки, но постепенно оно стало означать именно демонического кота. Достаточно сказать, что Трем ведьмам из шекспировского «Макбета» помогал в прорицании именно Греймалкин [61].

Если фамильяры были отдельными существами со своей волей, то в народном сознании был и образ ведьмы, которая сама может превратиться в кошку. Связывая кошек с дьяволом и несчастьями, средневековая церковь, по-видимому, предоставила суеверным массам Европы своего рода универсального козла отпущения, которого можно было обвинить и наказать за все многочисленные опасности и невзгоды жизни. Отсюда и крайняя жестокость по отношению к кошкам – это был, простите, удобный козел отпущения, особенно когда ваш город испокон веков развлекается, сбрасывая кошек с собора или поджигая им хвосты в разгар веселья.

В довольно известном деле ведьмы из Уолкерна, Джейн Уэнхэм, в 1712 году несколько свидетелей не только свидетельствовали о том, что их посещали и «мучили» ее кошки [26], но также сообщили, что у одной из этих кошек было лицо Джейн Уэнхэм (практически как у Владислава из фильма «Чем мы заняты в тени»). Ее история началась с того, что она сама подала в суд на соседа, который обвинил женщину в колдовстве, и даже выиграла с этого шиллинг. После этого она якобы околдовала служанку, и ее задержали. Джейн была одной из последних, кто был осужден за колдовство в Британии, и ее смертный приговор был отменен под давлением общественности [61].

Сложность исследования всех этих процессов в том, что у нас есть показания только одной стороны – обвинительной. Иногда в документах встречались очень любопытные казусы. Например, в 1323 году под Парижем разыгралась история в духе мистического триллера. Собаки некоторых пастухов, проходя по определенному перекрестку, начали царапать в определенном месте. Мужчины не смогли отогнать собак, что-то заподозрили и сообщили властям [26]. Те раскопали место и нашли ящик с черной кошкой, рядом с которой находился хлеб, смоченный миррой, освященное масло и святая вода. Кошка была жива и, скорее всего, крайне возмущена, а исследовав ящик, власти нашли два трубочки, которые должны были снабжать кошку кислородом. Несчастное животное более нигде в рассказе не фигурирует, поэтому просто надеемся, что шокированные парижане отпустили ее.

Далее вызвали всех плотников в деревне, и один из них опознал ящик, который он сделал для некоего Жана Прево [26]. Того быстро задержали, пытали, и тот поведал о своих сообщниках, имена которых вызвали небольшой скандал, ведь среди них оказались местный цистерцианский аббат из Сарселя и еще несколько каноников. Руководил этим безобразием колдун по имени Жан де Персан, а помогал отступник – цистерцианский монах.

Зачем же такому количеству церковников обращаться к колдуну? Оказалось, что у аббата пропала крупная сумма денег, поэтому он нанял колдуна, чтобы вернуть ее и найти вора. Обвиняемые поведали (тоже после мучений), что кота после трех дней должны были убить, сделать из его шкуры полоски, выложить их в магический круг и призвать демона Бериха, который должен был явить имя вора и его местонахождение. Вместо этого колдун отправился на костер, Прево умер в тюрьме, а каноники были разжалованы и пожизненно посажены под замок. Вора, как вы понимаете, так и не нашли [26].

Еще один процесс, который получил известность – это суд над Элизабет Фрэнсис в 1566 году. Это было первое крупное ведовское дело в Англии. Обвиняемых было трое – Элизабет Фрэнсис, Агнес Уотерхауз и ее дочь Джоан Уотерхауз, четвертым обвиняемым стала кошка по имени Сатана, которая на заседании не присутствовала. Все они были родом из небольшой деревушки Хатфилд Певерилл, что близ Челмсфорда [113].

Элизабет Фрэнсис признавалась в том, что ведовское искусство она постигла под руководством своей бабки, матушки Ив, когда ей было всего 12 лет. Та сказала отречься от Бога и отдать кровь белой пятнистой кошке, в облике которой будет приходить сам Князь Тьмы. Кошку полагалось держать в корзинке. Также Элизабет сообщила, что кошка начала выполнять поручения для новоиспеченной ведьмы – пригоняла овец, наводила порчу на отказавшего ей мужчину. Далее Элизабет вышла замуж за некоего Фрэнсиса, но потом обиделась на него, наслав хромоту. Сатана превратился в жабу и коснулся ноги мужа. Потом демоническая кошка надоела Элизабет, и та передала ее соседке, которая попала под следствие.

На этом показания заканчивались. Оргий, договоров с дьяволом и прочих прелестей ведовства, описанных клириками, Фрэнсис не упоминала. Выслушав показания женщины, ее приговорили к годичному заключению, а соседки отделались более легким наказанием. Белую кошку так и не нашли, а через несколько лет, в 1579 году, Элизабет вновь обвинили и повесили [113].

Появилось представление о животных-фамильярах. Часть из них, скорее всего, была домашними животными обвиняемых в колдовстве, и здесь кошкам тоже досталось. То, что женщины держали их чаще, сыграло с пушистиками злую шутку – и не только с ними: собакам, жабам, летучим мышам и много кому еще пришлось несладко. Тогда же появились истории о женщинах, которых посещали инкубы в виде кошек или которых видели в компании котов, и не только черных, но и белых или пятнистых. Всех их воспринимали как дьявола, а косвенным доказательством вины женщины могло служить наличие у дома спальной корзины.

Кроме того, преследование к концу Средневековья и началу Нового времени стало всеобъемлющим – случаев, когда обвиняли целую деревню, стало больше. До этого, как правило, это происходило не так часто – и прежде всего, когда искали еретиков. Связано это было в том числе с Реформацией, поэтому множество таких процессов проходило во Франции, Германии и Швейцарии. Все эти люди и их помощники, реальные или вымышленные, обвинялись в заговоре против христианской веры.

Появились трактаты, часто анонимные, рассказывающие о колдовстве. Раз главными приверженцами колдовства были женщины, то мы видим и упоминания связанных с ними животных. Стоит отметить – в XIII веке проповедники не верили, что женщины в прямом смысле превращаются в животных и летают на метле. И делали вывод – это бесовские наваждения заставляют добрых христиан видеть всякие ужасы. В этом плане священники и инквизиторы были на редкость практичны – они объясняли рассказы, в том числе самих обвиняемых, происками дьявола или «сонными видениями». Подобное касалось и уже упомянутых собраний во главе с черным псом или котом. В то же время описание таких приключений мы можем встретить и у священников – один такой случай приводит Лерой де Марше в своих «Исторических анекдотах» [93]. В некоем погребе он видел огромного черного кота, который окроплял собравшихся своим хвостом.

К XV веку эта разоблачительная позиция сменяется красочными описаниями шабашей и обвинениями ведьм и колдунов в полете на метле и прочих преступлениях против христианства. Так, автор одного из них, создавший свой опус в середине XV века в Савойе (Франция), скорее всего, был инквизитором. Или, как минимум, имел доступ к судебным процессам. Его труд «Ошибки Газариев» (отсылка к катарам) сообщал – колдовство суть секта, на собраниях которой участники потакали своим грехам, главным образом, разумеется, обжорству и похоти. Председательствуя на этом собрании, дьявол принимает облик черной кошки, а иногда и человека с некоторым уродством. Он допрашивает посвященного и требует от него клятвы, что он будет верен секте и ее хозяину, что он будет соблазнять в нее других, что он сохранит ее тайны, что он задушит как можно больше детей и принесет их тела в «синагогу», и так далее, и так далее [50]. Анонимный автор на подробности не поскупился. С распространением подобных трактатов ухудшалось отношение и к обычным кошкам. В охотничьем тексте начала XV века «Хозяин дичи» Эдуард Норвичский, второй герцог Йоркский, писал, что «если в каком-либо звере и был дух дьявола, то, без сомнения, это кошка» [34].

В позднем Средневековье, помимо гонений на ведьм и реалистичной живописи, зарождалась и страсть к философии, особенно – к аллегориям. Христианские метафоры становились все шире и необычнее и проникали в том числе в визуальное искусство, например на гравюры, в живопись и на фрески. Вместе с другими символами мы можем заметить на некоторых изображениях знакомые кошачьи ушки. Их можно увидеть даже на знаменитой гравюре Альбрехта Дюрера 1504 года, изображающей Адама и Еву. Кот, как ему и положено, притворяется спящим, но уже навострил уши и поджидает мышь, охраняя Древо познания [39].

Средневековые мыслители писали о «мышеловке дьявола», а в позднем Средневековье и эпоху Ренессанса мотив кошки и мыши стал рассматриваться как неизбежное наказание грешников. Вот так дьявольская кошка неожиданно предстает как представитель божественного правосудия.

В XV веке на нескольких известных фресках появляется один и тот же мотив – кошка под чьим-то ложем. Например, в Любеке (Германия), в церкви Святого Духа 1483 года можно найти такую под смертным одром святой Елизаветы Тюрингской. В церкви в Таллине под финальным слоем фрески нашлось изображение мышелова под ложем императора Константина, который находился в компании ночного горшка и тапочек – как было принято, подобные сцены обычно отражали быт XV века, нежели реальную жизнь римского императора. Позднее художник Герман Роде по какой-то причине отказался от этой композиции [39].

Чаще коты на фресках были белыми и «водились» в районе алтарей. Например, в сцене рождения Девы Марии на резном алтаре из церкви в Боэслунде под скамьей белый котик ловил мышь. В шведском храме Остра-Ню в такой же сцене светлый кот гонится за мышью. И тоже под кроватью – на этот раз святой Анны. Наконец, в церкви Бромма, около Стокгольма, большая белая кошка, поймавшая мышь, изображена под лестницей в «Введении Девы Марии во храм».

Почему в XV веке в Северной Европе появляется этот сюжет? Неужели клирики «простили» кошек и перестали считать их прислужниками дьявола? И да, и нет.

Животные в позднесредневековом искусстве часто функционировали как моральные аллегории, как дидактические средства для передачи религиозных посланий. В интеллектуальной среде они имели метафорическое значение, которое откалывалось от «народного» все сильнее и сильнее. Например, можно было трактовать мышь или крысу как символ греха и самого дьявола. Кошка, как Господне правосудие, ловит нечистого в важный для истории момент – такой как рождение Девы Марии или смерть святой Елизаветы. Таким образом кошка мешает дьяволу захватить души святых в эти интимные моменты [39]. На нескольких изображениях, описанных выше, кошка белая или светло-серая, а ни в коем случае не рыжая или черная – и это еще один показатель того, что в этом конкретном контексте она имеет положительную коннотацию.

Эпоха Возрождения вернула кошке античную связь с домашним очагом и его защитой. Кошка присутствовала на гравюрах рядом с главными светилами той поры. Небольшая собачка или кошка начали сопровождать знаменитостей (а это время, когда появляются привычные нам портреты) в спальне, интимном месте, куда нет доступа всем желающим. А кошке есть – она схватила скатерть в сцене рождения Девы Марии на фреске в соборе Орвието (ок. 1370–1380) [39]. На нее никто не обращает внимания – все заняты роженицей, так что мурка пытается утащить немного еды святой Анны для себя. Заодно сцена выглядит более приземленной и живой. Удивительным образом этот мотив перекликается с древнеегипетскими фресками, где кошка создает настроение.

Одна история особенно заслуживает внимания. Был такой знаменитый поэт, философ и гуманист Франческо Петрарка (1304–1371), которого мы знаем по любви к красавице Лауре, а ученые – как человека, который заново открывал античные стихи и письма для широкой публики. Кошку, которая, как считается, принадлежала Петрарке, мы можем увидеть до сих пор в его музее в Аркуа. Мы не знаем, действительно ли это была его кошка, но первые музейщики дома Петрарки сделали свое дело на столетия вперед – Петрарка прослыл любителем кошек и даже автором фразы: «Человечество можно условно разделить на две группы: любителей кошек и тех, кто обделен жизнью», которую человек в XIV веке не мог сказать по определению. Мумия и саркофаг, судя по оформлению, датируются XVI веком и могут принести пользу зооархеологам, но никак не ценителям творчества Петрарки. Скорее всего, здесь соединились история о питомцах поэта, у которого было две собачки, общая тенденция изображать животное в покоях в XIV–XV веках и желание создать уникальный экспонат [1].

Быт все больше проникал в церковные изображения. Если раньше они жили в фантастических маргиналиях, возродившихся сейчас в интернете к радости всех медиевистов и антропологов, то в XIV веке внимание к бытовым деталям проникло на фрески и панно. Конечно, художники изображали библейские события в современном им антураже – поэтому древние цари в шляпах с перьями и плащах выглядят забавно, но дают нам информацию об истории моды и повседневности вообще. И, конечно, бытовые детали добавлялись не просто так, а тоже с метафорическим смыслом.

У животных появилось негласное разделение. Собаки «поселились» в приемных залах и других комнатах, которые отображают статус человека, тогда как кошку обычно помещали на кухне (женское пространство) или в спальне – самое сокровенное личное пространство. Например, в «Тайной вечере» (ок. 1315–1319) Пьетро Лоренцетти в нижней церкви святого Франциска в Ассизи к главной сцене добавлена кухня, визуально отделенная расписной стеной. Здесь происходит совершенно повседневная жизнь, несмотря на исторические события за стеной – слуги моют посуду, собака вылизывает тарелки, кошка спит около огня [39].

Но, как вы понимаете из названия главы, это только часть народного восприятия кошки. За пределами дворцов, художественных и книгопечатных мастерских никакого милосердия к кошке не было. Как мы помним, именно этих зверьков мучили на народных праздниках. Это осталось в некоторых французских поговорках, вроде «терпелив, как кошка, которой вырывают когти» (или же «как кошка, которой поджаривают лапы») [94].

Собранный фольклор XIX века сохраняет это отношение к кошке. Злые чары сопровождали этих животных – вне зависимости от цвета. Не только черные, но и белые кошки считались символами дьявола. Вспомним кошку Сатану из судебного процесса – она была белая с пятнышками. Истории о том, как ведьмы обращались в кошек, известны достаточно широко, в том числе и мотив с опознанием через нанесение увечий.

Сами по себе кошки тоже были носителями дурных знамений и примет. Если кошка переходила дорогу, это означало плохой день, неудачу в начинаниях и так далее. Если кошка заходила в пекарню, тесто для хлеба переставало подниматься.

Кошачье тело в этом случае служило спасением от бед, которые якобы могло причинить это животное. Поэтому ингредиенты разных магических зелий часто включали кошачью кровь, шерсть, мозги или, на худой конец, экскременты. Последнее, например, должно было помочь от рези в животе. От сильных ушибов рекомендовали только что отрезанный у кота хвост, а чтобы стать невидимым, нужно было съесть свежие мозги. Если после приема таких «снадобий» человеку становилось хуже, виновата была, конечно, кошка, а не человек, который намешал в вино кошачий помет или сунул в рот хвост.

Наверняка ваше настроение и так испортилось, но было и то, что могло спасти кошек. Это все та же связь с хозяином или, чаще, хозяйкой. Она начинает появляться в Новое время и находит свое отражение в сказках, как в «Коте в сапогах», который выступает полноправным представителем своего хозяина, а не просто волшебным помощником. Если навредить кошке, повреждение получал и ее владелец, и если в случае ведьм это поощрялось, то в случае вашего соседа-односельчанина это означало только то, что ваш приятель-сосед сляжет по вашей вине. Если хозяйка умирала раньше своей кошки, питомице было принято повязывать черную ленточку – и как гарантию того, что кошкой не завладеют демонические силы, и как знак траура.

Кошку использовали для предсказаний – считалось, что если она перестает прыгать в кровать к больному и навещать его, он скоро умрет. Или, наоборот, кошка могла сидеть на кровати умирающего, так как собиралась утащить его душу в ад. Приметы были на любой вкус и цвет.

В целом жители деревень раннего Нового времени выбрали бы второй вариант. Поведение кошек в большинстве случаев истолковывалось не в их пользу. Считалось, что они могут задушить младенца, да и детям постарше было вредно спать рядом с хвостатыми. Подергивание ушами, когда кошки сидят и наблюдают за разговорами хозяев, воспринимали как подслушивание, более того, было поверье, что ничего важного при кошке говорить нельзя. Она не просто подслушает, но и выболтает всю информацию посторонним или потусторонним силам.

Поэтому от кошек защищались, обычно нанося животному вред. В лучшем случае – смазывали ей лапы маслом, чтобы та не навредила своим домочадцам. Кошка могла не только быть дьяволом, но и отпугивать бесов. Правда, для этого ее могли замуровать в стену строящегося дома – традиция, которая дожила во Франции до XIX века. Что-то вроде закопанной под порогом собаки или черного петуха (в сторону последнего постепенно сместились многие ритуальные жертвы) [94].

Связь кошки с плодородием, как бы ее ни пытались искоренить церковники, осталась. Правда, она могла приобрести и отрицательный смысл – женская сексуальность в Средние века считалась делом постыдным и греховным. Мы можем видеть это даже в языке: в качестве эвфемизмов на женские половые органы во многих языках используются слова, связанные с кошкой. Далеко ходить не надо – такая ассоциация совершенно испортила слово «киска».

Поэтому взаимодействие с кошками по этой части могло пойти двумя путями. Первый – использовать кошку для повышения плодородия, закопать ее в поле, чтобы отогнать сорняки и вредителей, или под яблоней, чтобы та плодоносила. С людьми то же самое – считалось, что если женщина поест кошачьего мяса, она забеременеет, но с риском родить котят. Когда во Франции выяснялось, что девушка беременна, обычно говорили «она подпустила кота к сыру». А «ночью все кошки серы» было намеком на то, что в темноте все женщины одинаковы. Выражение «кошачий концерт» могло использоваться и как обозначение потасовок за даму. Помните хозяйку печатни, которая лишилась своей любимой серенькой кошечки? Ее Конта тоже сравнивает с кошкой в том контексте, что она любила плотские развлечения [94].

Второй способ – использовать кошек для успеха у противоположного пола. Кошки напрямую связывались с женщинами, поэтому считалось, что как мужчина относится к кошке в повседневной жизни, так он будет относиться и к жене. Для достижения успеха у женщин помогало гладить кошек, а женщине, которая пыталась добиться расположения мужчины, ни в коем случае нельзя было наступать на кошачий хвост.

Как работает вся эта народная магия? Довольно просто – как «самосбывающееся» пророчество. Если же негативного эффекта не было заметно, то человек выдыхал, ведь он сделал что-то, что должно было отвратить от него беду. Постучал три раза по дереву, пнул кошку, сходил в церковь – в общем, сделал все возможное. Но если сейчас мы знаем принцип «после – не значит вследствие», то в Средневековье и Новое время его еще не знали. Впрочем, смеяться над темными людьми тоже неверно – остатки магического мышления есть и у нас. Мы можем делать выводы с неверными логическими связями, можем верить в приметы и пользоваться амулетами.

Где могла жить кошка в Азии в Средние века? Конечно, при монастыре – как и сейчас. Так недолго было и в поэзию попасть, и в хроники, так что отношения монахов и животных хорошо задокументированы. Как и везде, кошки охраняли запасы еды от грызунов и к IX веку н. э. упоминаются как домашние животные – до этого в воображении людей их затмевали тигры, главные кошачьи восточного фольклора.

Сравнения с кошками могли быть как в пользу людей, так и нет. Так, ленивых монахов сравнивали с кошками, а стремление некоторых мастеров к прибыли и славе – с котами, преследующими добычу. В дзэнской притче VIII века одна из кошек бесславно погибла из-за спора монахов – герой притчи Пуюань из Наньцюаня разрубил ее пополам из-за того, что спорящие монахи не смогли поделить кошку и отказались примириться, говоря друг другу добрые слова [5]. Эта притча приводится в сборнике 1228 года «Уменгуань», или «Барьер без врат». Как ни странно, это скорее говорит о ценности кошки для монастыря – слушатели притчи должны были впечатлиться этим поступком и не ссориться, чтобы сберечь хвостатых.

Из положительных качеств кошке приписывалась концентрация – важный аспект для ищущего просветление. История про несчастную кошку, скорее всего, не происходила в реальности – в более ранних сборниках монахи проделывали то же самое с дождевыми червями и змеями, что по буддийским стандартам тоже не было добрым поступком. Тот же Пуюань, согласно поздним сборникам, описывал кошек и волов как «знающих реальность», а также якобы усмирил тигра, с которым потом обращался как с кошкой. Противопоставление тигра и кошки, как более домашнего и безобидного существа, мы уже можем прослеживать из этих текстов.

В Японии кошки появились в период Хэйан (794–1185) раньше, чем по островам распространилось учение дзэн. Как правило, их держала аристократия, поэтому мы не знаем, как обстояло дело у обычных людей. В «Повести о Гэндзи», одном из самых знаменитых романов того времени, мы видим, как котенок играет важную роль в сюжете, а персонажи проговаривают свои мысли кошке. Прямо как и мы сейчас. Источники того периода указывают на то, что пушистики попали на остров с материка через Китай, где они уже фигурировали в буддистских текстах, но очень мало. Считалось, что в кошек перевоплощались жадные люди [5].

В то время кошки ценились в восточной медицине. Кошачье мясо считалось сладковатым и полезным для здоровья, но насколько эта практика была распространена, неизвестно. На разных кошек охотились ради их мяса, головы, костей и практически всех частей тела, которые можно было использовать. По кошачьим глазам определяли время суток, а сама кошка должна была предсказывать будущее. Она могла являться во снах перед важными событиями. Но и потусторонняя сущность у кошек была – в проклятии VII века есть угроза преследовать жертву в будущей жизни, как кошка преследует мышь. По легенде, из-за страха демонических кошек их запретили во дворце, но жили ли они там в то время, неизвестно [5].

В Японии кошка почти не появляется до VI века н. э. В словаре того времени указывается: «Похожи на тигра, но меньшего размера; люди выращивают их и заставляют ловить крыс» [5]. Это довольно частая метафора – несмотря на стереотип, что эти крупные кошачьи связаны с Индией, в Китае они вполне себе водились и даже неоднократно порождали массовую панику, связанную с приближением хищника к городам.

На фоне такого родственника сравнение было неизбежно: маленькое полосатое хищное животное – чем не тигр? Так же рассудили и китайские книжники, называя котов то «тигровое существо», то даже «маленький негодяй с тигровым лицом». Берите выражение на заметку, когда ваш питомец что-то натворит.

Как и в других культурах, у этого есть и обратная сторона – когда с тигром обращаются как с кошкой великие герои. Дергают за усы, хвост, пугают их – остается только надеяться, что обычно таких случаев по отношению к кошкам было не так много.

К сожалению, из этих скудных сведений непонятно, как люди держали кошек – дома или просто в хозяйстве на свободном выгуле, подкармливали ли их. Кстати, о подкорме: в VIII веке буддийские монахи пытались кормить котят и щенков как вегетарианцев, но ожидаемо не добились успехов – «кормление [шлифованным] рисом или клейким рисом молодых кошек и собак настолько сгибает их ноги, что они не смогут ходить» [5], как о том гласит один из медицинских трактатов. Поэтому, судя по отсутствию дальнейших записей, от таких экспериментов отказались.

Места в человеческих сердечках кошки завоевывают как минимум в конце IX века – в это время они упоминаются вместе с собаками как жители монастырей и городов. Одна из притч рассказывает о божественном возмездии, настигшем человека, убивавшего этих животных ради еды, но в каких соотношениях кошек и собак держали в хозяйствах, там не указано.

В сборнике стихов, которые приписываются монаху по имени Хань-шань (значит «Холодная гора»), тоже упоминаются кошки – лирический герой горюет, что жизнь пошла наперекосяк: крысы уничтожили запасы продовольствия, ведь он потерял свою пятнистую кошку [5]. Сборник сохранился до нашего времени примерно с VIII века н. э. и написан столетием раньше. Хоть авторство его спорно, он тоже может нам пригодиться. Как минимум потому, что его влияние на дзэн было огромным и представление о пушистых, высказанное там, последователи транслировали дальше.

Это не единственное письменное упоминание о кошке – в том же VII веке н. э. придворный поэт династии Тан написал длинный текст о кошке и попугае, очевидно, содержавшихся при дворе.

Не все японские монастыри держали кошек. Так, основатель японской школы дзэн Сото по имени Догэн, живший в XIII веке, относил это к недопустимому поведению. Впрочем, не все разделяли его мнение. Тем более китайская поэзия в Японии была представлена также, например, автором по имени Сюйтан Чжию. Он жил чуть раньше Догэна, в конце XII века, и любовался кошкой в своих стихах уже не с точки зрения пользы, а с эстетической: «Я просто хочу смотреть, как она переворачивается и лазает по деревьям» [5]. Очень понимаем этого поэта.

Словом, хоть кошке и приписывались негативные черты вроде лени, буддийская традиция сострадания к животным и тяга к созерцанию все-таки делали свое дело. В конце концов, как замечал поэт XIV века из императорской семьи Рюсен Редзей, кошка «не всегда уступала тигру». Он же практически не упоминал страсть кошек к охоте – все-таки это не совсем сочеталось с буддизмом, ведь охота подразумевала убийство мелких существ. Другие мастера ответили на этот сложный вопрос – каждому следует заниматься тем, что у него лучше всего получается. В случае мышеловов это, конечно, охота на грызунов.

В изобразительном искусстве Китая, начиная с династии Сун (960–1279 годы), встречаются картины с пушистиками, их упоминания есть в поэтических сюжетах, где монах вешает на стену такое полотно, чтобы отпугнуть крыс. Кажется, не очень надежный метод, правда?

Внимание к повадкам, которое говорит о тесном соседстве котиков и монахов, можно найти у классического японского поэта Банри Сюкю (1428–1502). Он отмечает, что кошки предпочитают «держать когти в ножнах», но когда доходит до охоты на крыс, грызунам не спастись. В двух его стихах встречаются пионы – под ними спит ночной охотник и не спит мама-кошка, следящая за бабочками. Если это можно объяснить популярным сюжетом картин того периода, то знание японских поэтов о привычке кошки втягивать когти говорит о том, что они поселились и в монастырях этой страны на постоянной основе.

Вот то, что нам говорят более приземленные источники – восточная мифология пронизана духами, из которых, пожалуй, самые запоминающиеся и красочные – японские. Обычно их собирательно называют ёкаи, вне зависимости от их природы. Часть когда-то была людьми, часть – животными или даже предметами обихода. Не все из духов враждебны по отношению к человеку, но ёкаи, связанные с кошками, чаще попадают в разряд недоброжелательных.

Общее название для сверхъестественных кошек – кайбе. Они могут быть как демонами-ёкаями, о которых мы поговорим ниже, так и приносить удачу.

Возможно, всему виной двоякая кошачья природа. С одной стороны, кошка – это маленький тигр и незаменимый помощник в хозяйстве, с другой – буддисты видели в ней символ лени. В одной из притч о Будде только кошка и ядовитая змея не плакали после его смерти [14], и потому отношение к ним было соответствующим. Связь кошки и женщины в японской мифологии тоже есть, особенно если дело касалось жительниц кварталов красных фонарей, например Ёсивары в Токио. В XIX веке такие оборотни стали популярными героинями городских легенд. Их называли бакэнэко юдзе [14] и в таких сюжетах, как правило, решивший повеселиться с девушкой путешественник просыпался среди ночи и обнаруживал, что его спутница поедает сырую рыбу. Или вообще человечину. Часть историй привязывалась к реальным местам в окрестностях Эдо, так что перекочевала во многие художественные книги как воспоминания путешественников, которые выжили после столкновения с ёкаем.

Так что в сказках кошка-оборотень могла превратиться в прекрасную девушку и наложить на вас чары. Или во вредную старушку, чтобы пакостить вам и в человеческом, и в кошачьем облике. А еще – вы видели кошек? Горящие глаза, узкие зрачки, когти, мех искрится, если погладить ее против шерсти… Что-то не так, явно демоническая сущность!

Кошка может стать духом, а может сама защищать хозяина от них. Не только монахам, но и морякам было выгодно завести кошку, особенно трехцветную. Считалось, что они помогут справиться с утопленниками и морскими духами [14], которые только и ждут, чтобы заманить к себе новую жертву.

Один из самых распространенных в популярной культуре ёкаев – кицунэ, лиса-оборотень, которую часто представляют с девятью хвостами. При чем же здесь кошка, спросите вы? Дело в том, что иногда кицунэ может принимать и другие облики, в том числе кошачий. Возможно, это связано с тем, что у айнов, коренного населения Японии, лисы и кошки являются близкими родственниками, поскольку обе они родились из пепла злого демона, которого сжег крот. Поэтому оба животных обладают сверхъестественной силой и могут околдовывать людей. Айны использовали черепа обоих животных для гадания – считалось, что умные кот или лиса могут видеть будущее.

Есть и другое мифологическое объяснение у тех же айнов – одно из божеств заставило крысу откусить язык дьяволу в качестве наказания, после чего дьявол отомстил, сделав крысу невероятно плодовитой. Полчища крыс поставили людей на грань голодной смерти, и после их мольбы то же божество создало кошку.

Впрочем, большинство японских и китайских мифов уже не связывают кошку и лису. Как полезное в хозяйстве животное, кошки, скорее всего, попали на острова в X веке, но в домах не жили. Скорее всего, суеверия, связанные с ними, появляются около XIV века и заимствованы с континента. В Корее до недавнего времени кошку тоже не привечали, как и в Китае. Впрочем, что примиряло людей с кошкой – это защита их богатств, в первую очередь зерна, от грызунов.

В представлении японцев кошка – неблагодарное животное, а ёкаи, которыми становились кошки после смерти или которые имели кошачью форму, обычно были довольно жестоки. Так что им не доверяли и пытались всячески предотвратить превращение в духов.

Например, если кошка родилась со слишком длинным хвостом, она имеет риск превратиться в нэкомата [14] – старые кошки могли стать такими ёкаями. Подобные духи упоминались еще в Китае, во времена династии Суй (581–618 годы н. э.), а к XIII веку истории о нэкомата появились и в Японии. Это были очень опасные существа – в одной из историй из «Мэйгэцуки» поэта Фудзивары-но Тэйки, датированной 2 августа 1233 года, нэкомата убила и съела нескольких людей в Нанто. Эти ёкаи могли быть и горными духами – очень крупными и с кошачьими глазами, часто в облике больших кошачьих вроде тигра или леопарда. Есть также выражение «болезнь нэкомата», описывающее мучительные недуги, так что ёкаи могли вселяться в людей или принимать их форму, чтобы подобраться к жертве, а также отбирать жизненные силы. Одна история из префектуры Иватэ повествовала о целой деревне, в которой уже в 30-е годы XX века жители один за другим становились одержимы ёкаем по имени Изуна Злой. Его в истории называют кицунэ. Знать имя существа было крайне важно – только так его можно было победить. Один из одержимых крестьян отправился за подмогой в соседнюю деревню и нашел священника, который мог изгнать ёкая. Он заставил духа покинуть тело несчастного, и тот превратился в похожее на кошку или собаку существо, от которого они избавились, и деревню больше никто не тревожил [14].

Со временем горные духи в историях становились все больше – как дикий кабан, лев или даже еще больше, до трех метров длиной. Главное, что они всегда жили в горах или появлялись из старых кошек, которые соответствовали нескольким признакам – старость, длинный хвост и цвет перца с солью, так что бытовало поверье, что кошек нельзя держать слишком долго. Особенно опасным считался возраст в тринадцать лет. Правда, плохо обращаться с кошками тоже не стоило – чем больше страдала кошка в своей жизни, тем свирепее и сильнее становился ёкай, в которого она превращалась. После превращения в нэкомата такая страдалица просто устраивала вендетту всем обидчикам и их семьям, в том числе умершим родственникам. Так что не злите кошек!

Правда, здесь перед суеверными людьми вставал страшный выбор – или нэкомата с длинным раздвоенным хвостом, или превращение отрезанного хвоста в ёкая-змею. Распознать, что ваша кошка превращается в нэкомата, можно по блуждающим огонькам или тому, что ваша кровать внезапно поворачивается по ночам в разных направлениях. Наконец, если с вашей родственницей становится что-то не так, а после ее визитов вы чувствуете упадок сил, возможно, это ёкай-нэкомата съел ее и принял облик женщины, чтобы высасывать из вас жизненные силы. Или вы просто не сошлись характерами, что бывает намного чаще, чем нашествие демонических кошек.

В каминах можно было встретить разновидность нэкомата – готоку-нэко. Готоку – это подставка под чайник или горшок в камине. Его готоку-нэко носит на голове вверх ножками, как знак проклятия, а на кончиках его раздвоенного хвоста бегают язычки пламени. С собой у ёкая бамбуковая трубка, чтобы раздувать огонь [14].

Готоку-нэко – изначально литературный персонаж, его придумал Торияма Сэкиэн, автор бестиариев Японии XVIII века. Он объединил суеверия, связанные с кошками и пожарами, в отдельное существо, так как считалось, что все кошачьи ёкаи – пироманы и обожают подпаливать дома. Обычным кошкам тоже не разрешалось спать у камина, ведь их хвост мог загореться и поджечь дом. Видимо, к этому суеверию и отсылает Сэкиэн.

Часто «домашние» нэкомата крали у людей не только силы, но волшебные предметы – меч, которым можно было защититься от духов, как в рассказе «Канке Хойн» из сборника «Знаменитые истории древности и современности» («Кокон темондзю»). В книге XVIII века «Таинственные истории из Японии», написанной неизвестным автором, приводится история о коте богатого самурая, который стал нэкомата и устраивал в доме хозяина всяческие пакости, которые в европейской культуре приписали бы полтергейсту. В итоге демона разоблачили и убили священной стрелой, что положило конец чертовщине в доме самурая.

В китайских преданиях можно встретить возможного прототипа нэкомата – сяньли («леопардовая кошка», в японских мифах «сэнри»). Эти демоны также появлялись из постаревших кошек, которые обретали силу и высасывали дух из людей, превращаясь в прекрасных девушку или юношу.

Нэкомата же могли принимать облик старух, которые появлялись на публике и заставляли людей становиться унылыми и злобными, а также пакостили в городах. Еще один демон, который мог вести себя похожим образом – бакэнэко, в каких-то районах почти пересекающийся с нэкомата.

Слово можно перевести как «измененный кот». Это не такое страшное существо, как нэкомата, но довольно недружелюбное. Бакэнэко тоже могут поедать людей, но предпочитают рыбу и сырое мясо. Главное отличие этого демона – только один хвост. А еще они очень любят масляные лампы и только и ждут, чтобы полизать их! Что неудивительно – в средневековой Японии топливо для этих ламп делали из самого дешевого жира, например рыбьего. Ну какая кошка упустит такую возможность? Люди расценивали появление ёкая около лампы как предзнаменование. Как правило, плохое.

Есть и другие признаки превращения. Например, если кошка внезапно начала ходить на задних лапах и питать страсть к фонарям – перед вами ёкай-бакэнэко. Желательно иногда взвешивать питомца, ведь если кошка весит 3,75 кг и внезапно начинает отращивать длинный хвост – значит, она уже начинает превращаться в бакэнэко. В некоторых районах Японии не было такого точного указания на вес кошки, и считалось, что в ёкаев превращаются просто крупные животные от 4 кг и больше, поэтому дворовых пушистиков старались меньше кормить.

Пожалуй, самое большое бедствие, к которому привели бакэнэко – это беспорядки в префектуре Сага. Согласно легенде, это произошло во время правления дайме Набэсима Мицусигэ в XVII веке. Дайме тогда были главной военной элитой и правителями своих княжеств. Итак, один из подданных Мицусигэ, Рюдзодзи Матаситиро, был казнен из-за игры в го с дайме. Что именно разозлило правителя, не уточняется, но он навлек на себя демона – мать казненного поделилась своей печалью с кошкой и покончила с собой. Клан Рюдзодзи был соперником дайме, так что после гибели наследника родственники Матаситиро наверняка устроили восстание, которое в легенде породил ёкай. Им стала кошка, лизнувшая кровь матери убитого и явившаяся мстить клану Набэсима как бакэнэко. Только вмешательство самурая, победившего демона, спасло клан дайме.

В XIX веке эта легенда стала основой для популярной пьесы, которую попытался запретить чиновник из клана Набэсима. Как несложно догадаться, этим он только подогрел ее популярность, и слухи о беспорядках, вызванных демоном, начали распространяться и на другие события.

В нескольких вариантах этой истории бакэнэко успевала навредить и вассалам дайме, например, съесть родных самурая Комори Хандзаэмона, за что тот отомстил, убив ёкая.

В другом варианте и вовсе не было связи с событиями XVII века. Страшные истории повествуют, что принц или самурай из провинции Хидзэн счастливо жил со своей наложницей О-тое, пока в дом не нагрянул ёкай. Глава семьи либо обидел, либо жестоко убил кошку, которая превратилась, как мы можем догадаться, в злого духа. Однажды ночью О-тое проснулась и увидела в своей комнате гигантскую кошку, которая схватила ее и задушила. Затем ёкай спрятал тело и принял облик самой принцессы. Феодал продолжал жить с девушкой, как раньше, но его здоровье стало ухудшаться. Тогда его свита заподозрила, что во дворце обитают злые силы, и выставила стражу из ста верных самураев. Демоническая кошка, впрочем, просто усыпляла стражу и продолжала свое черное дело. Только один самурай, Ито Сода, смог ей противостоять – он взял с собой кинжал и каждый раз, когда хотел спать, ударял им себя в ногу. Он заметил О-тое, которая кралась в комнату принца, но, увидев самурая, удалилась. Так как феодал на следующий день чувствовал себя лучше, самурай рассказал о странном происшествии и решил напасть на фальшивую принцессу при свете дня. Дальше история закончилась хорошо – Ито Сода победил кошку, и она сбежала в горы, где ее настиг охотничий отряд во главе с правителем [14].

Что могли бакэнэко помимо поедания людей? В основном они просто делали странные вещи и пугали местных жителей. Например, класть на голову салфетку и танцевать с ней таким образом. Или говорить человеческим языком, так что смешные кошачьи звуки, которые сейчас разлетаются на мемы, стали бы ужасным событием для средневековых японцев. Как и нэкомата, бакэнэко могли стать жестоко убитые животные, в этом случае они могли проклясть обидчика. Иногда они тоже жили в горах и сколачивали целые банды из волков, чтобы нападать на путешественников. Правда, иногда они просто следовали за мечтой – некоторые сказки повествуют о кошке, которая стала бакэнэко, превратилась в человека и отправилась в город, чтобы заняться сумо.

Возраст, после которого кошка могли превратиться в ёкая, разнился – три года, семь лет, тринадцать. Считалось, что кошки с белыми хвостами имеют больше шансов стать бакэнэко или другим демоном, поэтому таких старались не разводить, а при разведении отдавать предпочтение кошкам с короткими хвостами. И ни в коем случае нельзя было допустить, чтоб кошка смотрела на луну – тогда она напитается ее энергией и точно станет демоном. Увы, с такими кошками легенды приписывали не церемониться, но вряд ли это было повсеместной практикой.

В облике человека бакэнэко могли не только заниматься единоборствами, но и объедать деревенских жителей. Чаще всего они занимали место своих жертв в семье, как в сказке о Такасу Гэнбэе. Его любимая кошка пропала, а мать после этого стала сторониться людей и принимать пищу одна, не выходя к общему столу. Однажды, заглянув в комнату матери, герой обнаружил там огромную кошку, поедающую чью-то тушу – считается, что эти ёкаи могут есть вещи намного больше их и нечувствительны к яду. Так и выяснилось, что любимая кошка Такасу стала бакэнэко, убила его мать и поселилась в доме.

Впрочем, ради своего хозяина или, чаще, хозяйки бакэнэко могут совершать более благородные поступки. В легенде о клане Набэсима демоническая кошка исполняет последнюю волю своей владелицы и мстит за ее семью. Правда, ее сущность все равно взяла верх, ведь бакэнэко, мстившая за Рюдзодзи, принялась и за вассалов дайме.

В истории с острова Садо префектуры Ниигата кошка превратилась в бакэнэко и продала себя в качестве гейши, чтобы прокормить свою хозяйку. Той была пожилая женщина, которая с юности заботилась о десятках кошек. К старости она осталась без денег и не могла даже купить себе еду. Все кошки покинули ее одна за другой, кроме старой трехцветной кошки с длинным хвостом. Старушка пыталась прокормить ее до последнего, но настал день, когда им обеим стало нечего есть. Бедная женщина пожаловалась кошке на невзгоды и попросила не покидать ее. На следующий день и трехцветная мурка пропала. Пока старушка плакала от одиночества, к ней зашла красивая девушка и сообщила, что она и есть ее любимая кошка. Она попросила продать ее как гейшу, чтобы остаток своей жизни хозяйка, которая все отдала кошкам, ни в чем не нуждалась. И действительно, старушка получила значительную сумму, а спустя несколько месяцев на весь город Фукагаву, в Хоккайдо, прославилась очаровательная гейша. Девушка звала себя Окэса и пела волшебные песни.

Тайну гейши никто не знал, и все шло хорошо. Лишь однажды капитан корабля заказал праздник для своей команды, и после целого дня пира, песен и танцев люди повалились с ног от усталости. Капитан же проснулся среди ночи и увидел, как огромная кошка в кимоно, как у Окэсы, ела оставшиеся после пира рыбные головы. Увидев незваного гостя, Окэса взяла с капитана обещание, что он никому не расскажет, иначе она отомстит.

Как вы можете догадаться, утром капитан первым же делом с ужасом рассказал команде о том, что видел ночью. Матросы только посмеялись над ним. К этому времени корабль уже вышел в море, и, как только капитан договорил, поднялся ужасный шторм. Видимо, не просто так кошка-Окэса была трехцветная. Из туч возникла гигантская бакэнэко и, схватив капитана, утащила его в небо. Матросы молили о пощаде и пообещали, что никому не расскажут тайну Окэсы. Тут же шторм утих, и вся команда, кроме капитана, благополучно вернулась домой. Легенда заканчивается тем, что чудесные песни гейши дали начало целому жанру народной музыки – окэса буши.

В некоторых сказках у ёкаев-кошек есть свой предводитель – гигантский кот, горный дух, которому деревня отправляла в качестве подношения молодую девушку. Справиться с этим снова помог самурай – он заночевал в храме поблизости от деревни и в полночь увидел стаю кошек, которые кричали: «Не рассказывай об этом Шиппейтаре». После такого самурай, конечно, отправился в деревню и выяснил, что Шиппейтара – это большая собака, принадлежавшая местному правителю. А также – о жертвоприношении. Чтобы спасти девушку, самурай посадил в клетку собаку вместо девушки и отправился с подарком в горы. Там ему и явился огромный кот, которого воин и пес одолели вместе и избавили деревню от страшного долга. Так что вражда кошек и собак встречается в сказках по всему миру.

Не все кошачьи духи были настолько кровожадны. Например, райдзю, существо, пришедшее из китайской мифологии, был довольно безобидным ёкаем, который падал на землю во время грозы и принимал вид тануки (енотовидной собаки), леопарда, ласки, тигра, циветты, кошки или обезьяны. Его тело было окутано молнией, и райдзю представал как спутник синтоистского бога молнии Райдзина. Во время бури он прыгал по деревьям, полям и зданиям. Считалось, что деревья, в которые ударила молния, поцарапал райдзю, и кора с этого дерева могла облегчить зубную боль [105].

Единственная неприятность от этого существа заключалась в том, что райдзю имели обыкновение спать в человеческих пупках. Так как спали они очень крепко, Райдзин мог разбудить заснувшего ёкая молнией. Сами понимаете, когда вам в пупок бьют молнией, это неприятно, так что суеверные люди в Японии во время грозы предпочитали спать на животе. На всякий случай. Впрочем, другой вариант историй о райздю скорее носил предупредительный характер – дух отдыхал только в пупках людей, которые спали на открытом воздухе [14].

Помимо того что кошка сама могла стать духом, она приманивала других сверхъестественных существ. Если морских она отпугивала, то земных, видимо, нет. Более того, если кошка – потенциальный демон, то она может обладать способностью к некромантии. Особенно если речь идет о нэкомата. В связи с этим кошку старались не оставлять с недавно умершим человеком. Считалось, что так можно увидеть, как тело начнет танцевать. Брр! И это еще не все – если кошка перепрыгнет через труп, то может передать телу часть демонической сущности. В итоге умерший превратится в вампира или ёкая. Единственный способ предотвратить такое заклинание – положить обнаженный меч поперек трупа. В Китае немного другой вариант – можно купить у торговца в эзотерической лавке особый «волшебный нож», который оставляли в любом месте комнаты с телом. Если появится кошка и попытается создать злой дух, то появится невидимая рука и убьет новоиспеченного демона.

Защита умершего была необходима и для того, чтобы спастись от кася – ёкая, который крадет трупы. Имя демона означает «огненная колесница», правда, никаких транспортных средств у кася нет. Они живут в облике обычных кошек, но во время похоронных процессий просто спрыгивают с крыш, хватают труп из гроба и уносят его. После этого найти тело уже невозможно, а значит, с переходом в следующую жизнь у человека возникнут проблемы.

Кася крали трупы по двум причинам. В одних историях – тех, кто совершал в жизни множество злых дел. В других – случайных людей ради забавы, чтобы заниматься некромантией и сделать их своими слугами. Как и в случае с нэкомата, такими ёкаями могли становиться кошки, особенно те, которые жили до ста лет. С учетом того, что пока самые пожилые кошки доживают до 30 с небольшим лет, видимо, кася нам не грозят.

Их описывали как огромных человекоподобных существ с горящим хвостом и головой кошки или тигра, которые увозят похищенные тела в ад. Иногда ради этого похороны проводили дважды, вторые – для обмана демона, без тела. В настоящий гроб могли положить изображение богини, бамбуковую корзину, камень или бритву для головы. В префектуре Миядзаки священники перед похоронами пели специальную песнь, чтобы отпугнуть злого духа, а в префектуре Окаяма священники играли на мехати – типе цимбалы, используемой в религиозных церемониях. Часто кася появлялись вместе с тучами, бурей или грозой. Как и прочие духи, кася предпочитали собирать «урожай» ночью.

Интересная деталь – спастись от этого ёкая могли люди, которые не верили в загробную жизнь. Да, вот так просто. Если же человек встречался с кася без магической защиты, он мог заболеть, потерять рассудок или даже умереть. Неприятно, конечно.

В Китае такие существа тоже были – это мере или ванглианг. В самой Японии кася не всегда выглядели как кошки, изначально их представляли просто как огненные колесницы, появление которых сопровождалось таким сильным ветром, что уносило грешника прочь. В части регионов это были разные демоны, крадущие мертвецов.

Во Вьетнаме похожие духи, ма-куи (от китайского «гуй», что, как и «ёкай», многозначное), тоже связаны с кошкой, причем с черной. Этого демона зовут куи-няп-чанг (quỷ nhập tràng), что можно перевести как «дух, приходящий на смертное ложе». Если человек умер недавно и через него перепрыгнет черная кошка, то это очень дурная примета – возможно, скоро труп съедят или он вернется как демон. Отличие от японских духов у вьетнамских было в том, что они могли вселяться и в живого человека, но умирающего, и занимать его место. Больной как будто бы шел на поправку, но становился странным и пугающим. После изгнания духа человек сразу же умирал и выглядел так, словно погиб много дней назад.

В Таиланде потусторонних кошек, пи-ча-кла (), призывали колдуны, чтобы те напали на их врагов. Достаточно было коснуться ночного призрака, и несчастного настигала неминуемая смерть. Опознать нечисть можно было по шерсти, которая росла от хвоста к голове, и кроваво-красным глазам. В некоторых вариантах легенды достаточно было взгляда на пи-ча-кла, чтобы проклятие сработало, поэтому, судя по всему, единственный рецепт спасения от этих духов – не ходить ночью. Или не злить колдунов. В общем, связь кошек и некромантии в мифологии наблюдалась по всей Восточной Азии [9].

На этом функции кошек в Таиланде и соседней Камбодже не заканчивались. Считалось, что кошка, особенно сиамская или другая породистая, может вызвать дождь. Для этого до сих пор проводятся специальные церемонии вызывания дождя, которые называются «Шествие леди-кошки» (, произносится как «хэ нан мэу»). Кошку сажали в корзину, устраивали процессию с песнями и плясками и просили прохожих поливать ее водой, но сейчас животных стараются не мучить. Если в Камбодже где-то еще можно встретить поющих людей с кошкой в корзине, то в Таиланде это практически исчезло. В одних районах страны сами жители, особенно дети, наряжаются в котиков, в других – делают фигурки этих животных. Или просто покупают – как вам вызов дождя с помощью фигурки Hello Kitty?

Несмотря на общее отношение к кошкам как к потусторонним существам, некоторые модные породы, как и в Европе, проникали в императорские и сёгунские покои и становились домашними любимцами и героями картин. Правда, пушистики во время игры или каких-то бытовых сцен появляются довольно поздно. Народная молва относилась к этому с настороженностью – мало ли во что потом превратится эта кошка!

Еще одна разновидность японской мифологической кошки, которую вы все наверняка видели – это манэки-нэко, которая приветливо машет вам лапкой. Сейчас большинство фигурок снабжены механизмом, который раскачивает одну из лапок.

Чаще всего манэки-нэко трехцветная или белая, но современные фигурки могут быть золотыми, красными и пятнистыми. Разные цвета кошек используются для символики разных приятных вещей: золотой для богатства, красный для здоровья, розовый для романтики, а черные кошки отпугивают злых духов.

Эта «манящая кошка», хоть и ёкай, привлекает удачу и, в зависимости от того, какая лапка поднята, она приманивает клиентов (левая лапка), деньги или удачу (правая). Жест, который показывает кошка – ладонью вниз, в Японии означает именно приманивание. Людям западной культуры может показаться, что манэки-нэко просто машет, поэтому на экспорт часто делают кошек с лапкой, раскрытой на зрителя.

Изображение этого духа можно встретить на разных предметах и из разных материалов, главное, чтобы была поднята одна из лапок, а второй кошка держала монету кобан.

История фигурки уходит корнями в эпоху Эдо (1603–1868 годы), возможно, от керамики Имадо, продававшейся в тот период. Самые ранние упоминания о манэки-нэко относятся к середине XIX века, в самом конце Эдо. Еще один вариант таких кошечек, марусимэ-нэко, продавали в храмах Токио – они были более изящными, с красным бантом или зеленым воротником. С 1852 года кошечки-обереги регулярно встречаются в источниках и становятся очень популярными к началу XX века. В газетах того времени можно найти рекламные объявления с призывом купить манэки-нэко [105].

Легенда связывает появление фигурок со старой женщиной, жившей у святилища Имадо, которой из-за бедности было нечем кормить своих кошек, и они ушли (или она сама прогнала кошек, чтобы те искали лучшей доли). Как и в истории с бакэнэко-гейшей, одна из кошек решила помочь хозяйке. Она явилась старушке во сне и сказала сделать фигурку из местной керамики хорошего качества. Та послушалась, и вскоре начала хорошо зарабатывать изготовлением керамических фигурок.

Часто легенды рассказывают о том, как кошки манили людей в храм. Например, дайме Ии Наотака (1590–1659) после охоты искал место, где бы отдохнуть. Его со свитой поманила в храм Гётоку-дзи кошка, и как только они вошли под крышу, началась сильная гроза, а молния ударила в дерево, под которым хотел спрятаться Наотака [105]. Удивившись удачливой кошке, правитель поблагодарил священника и сделал храм семейным для рода Ии.

В другом варианте легенды настоятель Гётоку-дзи был настолько беден, что не мог сам починить храм, но все равно приютил бездомных кошек. Чтобы помочь своему спасителю, белая кошка Тама вышла на дорогу и начала махать процессии дайме Ии Наотаки, которая как раз проходила мимо. Дайме настолько вдохновился беседой с мудрым монахом, что приказал восстановить храм и сделал его семейным. Похожая легенда есть о бедном торговце, который приютил котика, а тот начал зазывать посетителей. Так или иначе, храм Гётоку-дзи сохранился до наших дней, а весной там проходит церемония, посвященная кошке. В честь спасительницы дайме (и самого храма) поставлено небольшое святилище [14]. И, конечно, в сувенирном магазине храма можно купить белых манэки-нэко и поставить их в саду, чтобы приманить удачу. Многие посетители повязывают на шею кошечек тряпочки или платки.

Другая легендарная кошка поманила в храм полководца Ота Докана (1432–1486). Во время войн с другими кланами Докан заблудился, его враги были в большинстве – в общем, ситуация безвыходная. Спасла его кошка, которая поманила полководца в храм Дзисё-ин. Отдохнув, он смог продумать тактику, победить противников, а статую кошки пожертвовал храму.

Такие храмы, связанные с кошками, называют нэко-дэра, буквально «кошачий храм». В одном из них, Готандзё-дзи, расположенном в Этидзэн, Фукуи, открыт приют для больных и бездомных кошек, а по статуе Будды в этом храме лазают каменные котики [14].

Наконец, последняя легенда о манэки-нэко связана с куртизанкой по имени Усугумо, которая жила в квартале Ёсивара. Она обожала свою трехцветную кошку, и поползли слухи, что та стала демоном и околдовала куртизанку. Владелец заведения, ворвавшись к Усугумо, увидел, что кошка хватает девушку за кимоно и ведет себя очень беспокойно. Он решил, что демон нападает на хозяйку, и отрубил несчастному животному голову. Голова отлетела в угол и впилась зубами в ядовитую змею, которая пряталась в темноте. Так оказалось, что кошка пыталась спасти Усугумо, а безутешной девушке подарили деревянную резную фигурку на память о любимице.

В целом отношение к живым кошкам было более трепетным – раз кошка так сильно связана с потусторонним миром, то ее ни в коем случае нельзя убивать, так как это навлекало проклятие на семь поколений. Поверье дожило до наших дней – на острове Рюкю считается, что если сбить кошку на машине, в ней заведется ее мстительный дух. Чтобы спастись от проклятия, японцы прибегали к необычным способам похорон умершей кошки. Например, хоронили на дереве, в бамбуковом лесу или на перекрестке, где встречались три или четыре дороги. Можно было позвать для проведения обряда человека, который родился в год Змеи – тогда дух не придет мстить. Или можно было похоронить животное на окраине города с подношениями – вареным рисом, бобовой пастой и солью.

А что приметы? Часть может показаться нам знакомой – если черная кошка перейдет кому-то дорогу, нужно отойти на шестнадцать шагов назад, иначе человека настигнет проклятие. Тут все понятно. А вот другая – если кошка умывается, она намывает не гостей, а дождь. Так что присмотритесь – если ваша кошка умеет вызывать дождь, она просто знакома с японской мифологией. Или это простое совпадение. Неблагодарность кошек тоже нашла свое отражение в пословицах, и тут тоже видим противопоставление кошек и собак: «Корми собаку три дня, – гласит японская пословица, – и она будет помнить твою доброту три года; корми кошку три года, и она забудет твою доброту через три дня» [9].

Впрочем, в современной Японии кошек очень любят. Еще в эпоху Эдо появились первые святилища в честь нэкогами – кошек, почитаемых как ками, духовных существ. Это, конечно, не были святилища ёкаев вроде нэкомата, это была память о кошках, которые ловили грызунов и спасали запасы зерна и шелкопрядов. В такие святилища делали подношения, которые должны были лечить кошек и давать им долгую жизнь. Больше всего таких святилищ известно в префектуре Мияги, именно там был центр шелководства в эпоху Эдо. Самый известный такой храм – Нэко-дзиндзя на острове Тасиро. Согласно легенде, живший там кот мог предсказывать погоду и отгонять злых духов, чем очень помогал морякам. Однажды кот погиб, и, чтобы он не стал ёкаем, рыбаки построили храм в честь него.

Еще один «кошачий» храм, Нэкогами-дзиндзя, находится в Кагосиме. Согласно легенде, его основал в 1602 году дайме Симадзу Есихиро в благодарность кошкам за верную службу. Когда дайме отправился в поход в Корею, он взял на борт семь кошек, которые помогали ему определять время – их зрачки менялись в зависимости от освещенности. Двое котиков пережили экспедицию, и Симадзу построил для них святилище.

Сейчас у кошек в Японии есть два праздника в феврале, а также огромная популярность – в аниме, рекламе, плакатах, художественной литературе. Милых котиков можно встретить в качестве сувениров и мягких игрушек.

Итак, в Японии кошки на полную мощность выпустили коготки и стали, пожалуй, одними из самых выразительных японских демонов. Это сочеталось с почтительностью к этому животному, ведь в буддизме пушистики весьма уважаемы и живут при монастырях в достатке. Это отразилось и на кошачьих святилищах, и на приносящей удачу фигурке. «Демоническая» сущность кошки в итоге проиграла кошачьему обаянию, и сегодня мы знаем Японию, где кошка везде – от, как мы уже выяснили на примере других культур, часто встречающихся девушек-кошек до рекламных маскотов и плюшевых игрушек. А уж в интернет-пространстве японские кошки правят – от медитативных роликов до мемных котов.

Как мы уже говорили, в Индии предпочитают собак, однако отношение к кошке там было лучше, чем в христианском мире, поскольку кошка была символом богини Шакти, творческой и разрушительной женской энергии и материнства. У нее было множество лиц и функций, в том числе она была неразрывно связана с Шивой, Брахмой и Вишну, создав их из своего тела и вдохнув в них жизнь [68].

Вредить такой богине, конечно, не стоило, ведь она выступала и как покровительница замужних женщин, которая могла даровать детей. Она изображалась как прекрасная женщина с ребенком на руках верхом на кошке. Сами понимаете, вредить существу богини ни одна женщина не будет. Это не характерно для всей территории Индии, но такое поверье можно встретить там, где распространен появившийся в начале II тысячелетия н. э. культ этой богини – Шактьядваявада [68]. Впервые Шакти появляется в текстах V века н. э., в классический период, хотя культ Богини-Матери берет свое начало из неолита и первых цивилизаций в этом регионе. В ведическую эпоху (1500–500 годы до н. э.) существовал термин «Шачи», который означал сильную поддержку Индре.

Образ кошки важен для космогонии группы народов ирула (эрлару), которые проживают в Южной Индии, причем это касается и диких, и домашних кошек. Пожалуй, это одни из немногих людей, для которых кошка имеет такое важное значение. Домашняя кошка хитрая, умная и чистоплотная, а дикая – загадочная. У ирула даже тигр – всего лишь младший брат кошки [27], которая обучает его ловить добычу и лазать по деревьям. Правда, спускаться с дерева тигра не научили, поэтому тигры якобы не умеют делать этого самостоятельно и ищут кошку по запаху. Поэтому она так много умывается и закапывает свои экскременты.

Эпос «Рамаяна» о Раме и Сите приобрел у ирула довольно интересные черты – эта пара в их мифологии представляет не что иное, как хозяев пары диких кошек, давших начало миру. Рама и Сита взяли котов на руки и увидели, что те ползают на четвереньках и не разговаривают. Тогда боги дали им крыжовник, те научились говорить, ходить на двух ногах и постепенно превратились в первых людей ирула [27]. Камышовый кот, с которым ассоциируют эту историю, до сих пор считается тотемным животным этих племен. Ко всему прочему, он может вселяться в людей как часть божественной сущности.

Первых ирула звали Эрла и Эрли, и они по совету богов создали домашних и диких животных. Позже из двенадцати пар детей этих ирула родились двенадцать племен – ирула, веда, тода, кота, курумба, панья, каду найика, пандьи, тамилы, каннадиги, бадаги и… англичане. Их тоже записали в потомки камышового кота, так как в конце XIX века колонизаторы часто посещали эти земли, но ирула все равно считали себя и кошку предками всех людей на земле [27].

В классической индийской литературе у кошек не такая почетная роль. Они могут играть роль нежелательного животного, которое вызывает проблемы у героев произведений. Например, кот в виде демона напал на бога Ганешу, и тот убил врага. Прикасаться к кошке, правда, было нежелательно – нужно было поститься и принимать пять продуктов коровы, чтобы очиститься от этого прикосновения. Если студент трогал кошку, ему следовало прекратить занятия на сутки. Отличная отговорка, надо сказать. Не мог делать домашнее задание, так как трогал кошку!

Есть кошачье мясо также не поощрялось – как и мясо шакала, обезьяны, собаки и осла, а за убийство кошки полагалось искупление. Животным, которое имело похожие свойства с кошкой, был мангуст – и тому и другому запрещалось трогать человеческую пищу. Оба животных считались склонными к воровству пищи [53]. Некоторые индийские литераторы и вовсе приписывали кошке ядовитость.

В то же время это было полезное животное, которое охотилось на мышей. Правда, единого мнения о том, было ли оно домашним или диким, не существовало, ведь кошка воспринималась как независимое существо со всеми признаками дикого. Главным качеством кошки была, конечно же, охота на мышей, и индийские авторы описывают очень точно и подробно – как она замирает, караулит добычу и резко бросается на нее из засады.

То, что кошка постоянно умывается, и в целом чистоплотное животное, в Индии считается хорошим знаком. Если во время обряда это животное оказывается поблизости, это добрая примета [53].

Хорошо, а что у славянских народов? Фольклорные кошки, в основном, представлены пословицами, поговорками и приметами, иногда встречаются сказки. Например, есть сказка о злой мачехе, которая обернулась черной кошкой с железными когтями. Ее героиня, отрубив кошке часть лапы, на следующий день находит мачеху с перевязанной рукой. Мотив опознания оборотня через повреждение его животной формы – довольно частый мотив в сказках. Считалось, что это надежный способ опознать перевертыша, поэтому и реальные животные могли пострадать в результате таких «расследований». В литературной обработке этот сюжет можно встретить у Н. В. Гоголя в «Майской ночи, или Утопленнице» – на территории Украины образ ведьмы был более ярким и теснее связан с животными, особенно с кошкой. Тут мы должны сказать об уникальной области, заповеднике сказок, который расположен в современных Беларуси и Украине и паре областей России – Полесье.

Там кошке и собаке отводится важная роль в обрядах плодородия. Как гласит легенда, люди не уважали хлебный колос, за что Господь лишил их урожая. Кошка и собака умоляли его (или Богородицу) оставить хотя бы немного, что и было сделано. В благодарность в этих районах кошке и собаке полагалась первая лепешка, сделанная из зерна нового урожая [92].

В редких сказках встречается Иван Кошкин сын и брат Ивана-царевича Кот Котович. Негусто в фольклоре котов, да?

Впрочем, есть один любопытный персонаж – кот Баюн. Огромный кот с железными когтями, усыпляющий всех своим сладким голосом, чтобы полакомиться человечьим мясом – конечно, очень яркий образ.

Но погодите бояться – до XIX века его упоминаний практически нет. Как же так? Придется обратиться к самому известному сборнику сказок А. Н. Афанасьева, где есть четыре сюжета о молодце, красавицу-жену которого хочет отобрать царский воевода и дает своему подданному невыполнимые задания. В сказке под номером 215 к классическому «пойди туда, не знаю куда» добавляется просьба добыть волшебного кота [100]. При этом «баюн» не имя собственное, а скорее характеристика персонажа, который «сидит на высоком столбе в двенадцать сажон и многое множество всякого люду насмерть побивает».

Принести кота отправился по царскому приказу купеческий сын, прозванный Бездольным. Большая часть сказки как раз посвящена его горькой судьбе и встрече с чудесной женой – как выясняется позже, одной из 33-х племянниц Бабы Яги. Супруга дает доброму молодцу все, чтобы победить этого кота – железные просвиры, три металлических прута, три железных колпака и железные клещи.

Герой стаскивает кота со столба и бьет его прутами, пока тот не соглашается служить герою. Пока Бездольный лупит кота, тот тоже рассказывает сказки: «про попов, про дьяков, про поповых дочерей» [84].

Когда Бездольный выпустил кота-баюна, тот позвал его в гости, посадил за стол и положил хлеб. Наученный женой, герой предложил коту железные просвиры, о которые кот обломал зубы и отправился за героем домой. Вместе они приходят к царю, и кот показывает себя во всей красе – точит когти и явно целится в цареву грудь. С таким подкреплением царь, конечно, оставляет героев в покое. Это не совсем «правильная» сказка – во всех остальных сюжетах такого типа (их у Афанасьева четыре) молодец выполняет три задания, из которых последним предлагается «найти то – не знаю что». В этой же сказке у героя только это задание и, как бонус в «квесте», найти кота. В более ранних сборниках демонического кота просто нет [100].

В других вариантах от героя требуют добыть среди прочего либо «оленя золотые рога» и «козу золотые рога, что гуляет в заповедных лугах, сама песни поет, сама сказки сказывает». Похоже на ученого кота, кстати!

Впрочем, и Баюн взялся не совсем из ниоткуда. В сказке № 284 Иван-царевич подслушивает разговор трех сестер, выбирая, какую из них взять в жены. Средняя сестра говорит: «Кабы меня взял Иван-царевич, я бы с собой привезла кота-баюна: кот-баюн сказки сказывает – за три версты слышно» [84]. Что, впрочем, искушенного царевича не впечатлило: «Это не заслуга мне! Кота-баюна я и сам могу купить». К сожалению, вопрос, где купить кота-баюна в сказке больше не поднимался, но образ уже знакомый.

В сказке № 286 Иван-королевич берет замуж купеческую дочь, которая рожает чудесного мальчика «по колена в се́ребре, по грудь в золоте, во лбу светел месяц, по бокам часты звезды» [84]. Того тут же похищает бабка, науськанная старшей сестрой королевны, и сообщает, что та родила котенка. Практически «неведома зверюшка».

Королевна родила еще двух сыновей, которых также обратили в птиц, а отцу сказали, что родили «щененка» и «обрубок дерева». На четвертый раз родился обычный мальчик, что королевичу не понравилось. Королевну посадили с младенцем в бочку и бросили в море. Как и в литературной обработке, они не погибли, а приплыли на остров. Здесь герой находит волшебных помощников – топорок и дубинку, и с их помощью отстраивает чудо-мельницу. Около мельницы «золотой столб стоит, на нем золотая клетка висит, и ходит по тому столбу ученый кот: вниз идет – песни поет, вверх поднимается – сказки сказывает» [92].

Мы поговорили о сказках, а что в целом? Славянская традиция не сильно отличается от европейской. Обычно кошка воспринималась как демоническое существо и часто считалась источником бед. Ее «партнеры» по фольклору такие же: это мышь – ее жертва и враг, или собака – такое же нечистое животное, но обладающее преданностью и привязанностью к человеку. Пес был «мужским» персонажем, а кошка – «женским». В качестве пары мог встречаться медведь (у восточных и южных славян), которого нечистая сила в сказках не называла напрямую, а могла сообщить о «страшной кошке». Чтобы выманить лешего, нужно было принести в лес кошку и заставить ее орать – щипать или душить [92]. Леший должен был тут же явиться перед человеком.

Славяне соотносили кошку с куньими, а поляки и сербы – с зайцем. Практически везде кошка связывалась с фертильностью и женской сексуальностью (как и заяц), обоим приписывалось благотворное влияние на сон, особенно если они явятся человеку в этот момент. Кошка, правда, могла означать обман или несчастье, но, видимо, это зависело от желания толкователя снов. Чтобы сон детей был крепким, прежде чем впервые положить новорожденного в колыбель, в нее клали кошку, чтобы та нагрела кроватку своим теплом и навеяла хорошие сны. В колыбельных и детских стихах этот образ остался в виде кота-воркота, который помогает малышам заснуть. Белорусские колыбельные иногда называют «котами», а украинцы так называют соню, который обожает валяться целыми днями [92].

Спать рядом с кошкой считалось вредным для здоровья – детей пугали тем, что от такого соседства в голове заведутся лягушки, мошкара или, как в гуцульских поверьях, можно было и вовсе лишиться рассудка. Целовать кота в морду также было нельзя, в отличие от собаки.

У кота была функция хранителя – он защищал дом от злых духов, но довольно часто ценой собственной жизни [108]. Представления о том, что кошка может быть отличной ритуальной жертвой, распространилось на многие сферы жизни – если начинался падеж скота, эпидемия или засуха. Кошка могла видеть злых духов, отсюда до сих пор распространенное поверье, что, если кошка уставилась в стену, она видит что-то потустороннее. Кошка или ласка должны были хранить дом от несчастья. Белорусские пословицы говорят: если кот покинет хозяйство, оно придет в упадок, особенно в плане скота. Если украсть кошку и поселить у себя, считали западные украинцы, она «украдет» и счастье для новых хозяев. О том, что первой в новый дом должна войти кошка, вы наверняка знаете – этот обычай сохранился до нашего времени. Чтобы защитить дом, кошку могли принести в жертву – похоронить в воротах мордой в дом, а рядом положить зайца мордой на улицу. Если кошки не плодились в доме или уходили, то под порогом закапывали кошку стоя. С этой же целью закапывали в основание дома живых кошку и собаку той масти, какой должна была быть скотина в доме. Если же начинался падеж скота, его хоронили в хлеву вместе с живой кошкой, чтобы остановить мор. Также при опахивании села от холеры или Коровьей смерти в ритуале могла участвовать кошка [92]. Если она появлялась на пути процессии (особенно черная), ее ловили и убивали как духа смерти. Опахивать от холеры могли, запрягая в плуг черных кошку, собаку и петуха.

Также кошка могла видеть смерть, от чего меняла свое поведение – начинала убегать от человека или, напротив, сильно ластиться к нему. Чехи верили, что умирающему от болезни человеку как предзнаменование кончины являлась «молочная кошка», страшное белое существо, которое садилось на подоконник и начинало громко мурлыкать. Дети могли видеть смерть тоже в облике кошки. У поляков черный кот считался душой, покидающей тело, особенно тело грешника. Так что, если около покойного вертелся черный кот, его старались прогнать или наказать, а умершего объявляли грешником или колдуном. Чтобы изгнать злых духов, после смерти в доме на какое-то время запирали кошку.

Охранительная функция кошки в славянском фольклоре связывается в том числе с домовым. По этой причине могли завести кота с шерстью такого же цвета, как волосы хозяина или хозяйки дома, или просто определенной окраски, которую считали подходящей для домового. Если тот благосклонно относился к домашней кошке и не обижал ее, люди ни в коем случае не должны были причинять ей вред, ведь это могло навлечь неудачу на все хозяйство. В образе кошки домовой мог наваливаться на человека ночью и душить его. Чисто из вредности, из личной неприязни или в качестве предупреждения о скорых переменах.

Наконец, желающие стать богатыми использовали для этих целей кошку, проводя обряды с ее частями тела, курой и так далее. Эти обряды были жестокими – в Чехии для того, чтобы находить клады, нужно было сварить черного кота и по очереди пробовать его косточки на предмет магических свойств [108], или сварить сердце черной кошки в молоке черной коровы. Аналогичные обряды были в северных районах России – нужно было найти черного кота, которому исполнилось семь лет, семь месяцев и семь дней, и варить его в бане в полночь. Далее каждую косточку нужно было брать в рот, пока не станешь невидимым.

Церковь приравнивала такие занятия к колдовству, особенно в католических странах, но, видимо, людей это никак не смущало. Ради всезнания они искали волшебную косточку в вареных кошках или использовали их, чтобы заполучить личного демона. В украинских, русских и польских записях в сюжетах договора с дьяволом обычно присутствует кровь кошки, которой нужно подписать соглашение с нечистой силой [108]. Кошку можно было также отдать черту около церкви в обмен на всезнание и прочие блага. Популярный сюжет – неразменная монета, которую выменивали у черта в бане. Чтобы увидеться с мертвым человеком и поговорить с ним, поляки сжигали кошку и смотрели сквозь кость.

На кошку (и собаку) можно было «перенести» сглаз и порчу. Мы все знаем этот простой заговор: «У собачки боли, у кошечки боли, а у (имя) не боли». Так боль уходила от человека к животному. У украинцев и поляков есть отворот порчи со словами: «На пса уроки – на кота помысл». Не всегда народная медицина требовала расправы над кошкой. Можно было искупать ребенка с кошкой, чтобы болезнь перешла на нее – так в южных районах Украины лечили чахотку у детей. Похожий обычай в Чехии требовал купания ребенка с кошкой того же пола в воде, собранной из девяти колодцев. Если человек подавился рыбьей костью, болгары давали кошке подышать ему в рот. Считалось, что так кошка растворит кость.

Можно было сделать и по-другому – использовать вражду кошки и собаки для любовного отворота. Русские подкладывали собачью и кошачью шерсть в постель молодым, чтобы расстроить брак, или втыкали этот клубок в девятое бревно избы. Можно было дать понюхать шерсть кошки и собаки, которых предварительно натравили друг на друга. И все это, конечно, с чтением соответствующих заговоров. У поляков был свой способ – нужно было помыть кошку и собаку в одной воде, в потом вылить ее на супругов. Если не хотелось возиться с шерстью, можно было просто запустить кошку между женихом и невестой в самый ответственный момент.

Кошка могла и по собственной воле навредить человеку – чихнуть на него, после чего он заболевал или с ним случалось несчастье. Так считали южные славяне. У многих славянских народов кошке не дозволялось взаимодействовать с лошадьми – если кошка заходила в хлев, кони начинали сохнуть, если прокатить кошку в запряженной лошадьми телеге, те непременно околеют и высохнут. Или начнут скидывать и лягать детей. Кошка могла испортить человеку охоту и рыбалку – если она перебегала дорогу, клева и добычи можно было не ждать.

Антитеза кошки и собаки иногда доходит до того, что собаку считают творением Бога, а кошку – дьявола. Болгары считали, что кошка радуется смерти хозяина и потом подкладывает ему дрова в аду. Категоричность попадания хозяев кошки в ад, конечно, удивляет.

Западные славяне, такие как поляки и чехи, считали, что кошки в семь лет становятся ведьмами, а коты – колдунами. Когда кошке исполнялось двенадцать лет, она становилась полудьяволом. В сельской местности усатые-полосатые редко доживали до такого почтенного возраста, поэтому такое событие воспринималось как дурной знак и требовало немедленной защиты своего дома от темных сил. Так как это были демонические животные, им нельзя было давать освященную в церкви пищу, иначе они могут наказать или убегут из дома. Кошка-ведьма, чаще всего черная, занималась обычными ведьминскими делами. Главным призванием и идеей-фикс славянской ведьмы была порча скота и кража молока [108]. В некоторых сказках этим объяснялась тяга кошек к молочным продуктам и их дурное влияние на молоко и другие продукты в том же помещении. Чтобы спастись от ведьмы, нужно было поймать ее фамильяра и закопать у входа в ведьмин хлев. Тогда молоко у ее коров будет скисать.

Главные «звезды» славянского бестиария, упыри, тоже могли принимать облик кошки. Как правило, узнать нечисть можно было по необычному облику животного – чисто черная или белая кошка, иногда со светящимися глазами. Она могла быть без головы, с неправильным количеством лап и хвостов и так далее. Чешские вампиры «муру» и вовсе предпочитали появляться в облике кошки.

Главным средоточием дьявольской силы кошки считался ее хвост, там или находился яд, или сидела гадюка, или хвост управлял кошкой и заставлял ее ненавидеть людей. Он-то и страдал в первую очередь. Его могли отрубить, чтобы лишить животное колдовской силы, зажать в трещине дерева, чтобы кошка не «портила» человека и не задушила его. Главным симптомом отравления кошкой был насморк. В Новгородской губернии для избавления от него нужно было тереть нос кончиком кошачьего хвоста для излечения. В Беларуси кошке отрубали хвост и закапывали под порогом дома, чтобы та знала свое место и всегда возвращалась в дом. К таким хозяевам кошке наверняка не очень хотелось приходить.

При этом убивать кошку, за исключением ритуальной жертвы и опознания ведьмы-оборотня, считалось дурным знаком. Можно было (в разных вариантах) на семь лет лишить себя удачи, вызвать падеж скота, не будет подниматься хлеб, отнимется рука или, опять же, наступит сумасшествие [92]. Наконец, к преступнику придет убитая кошка и выцарапает ему глаза. В общем, себе дороже.

Кошачьи глаза могли встречаться у восточнославянских водяных, мавок и русалок, которые могли принимать облик этого животного, чтобы выбираться из воды. У славянских русалок хвостов не было, но в облике животного, коня или кошки, они любили дурачить людей. Кошка-русалка могла проникнуть в дом и испортить воду.

Кошки выступали как хранители кладов. Сокровища могли и сами обращаться в кошек и запутывать тех, кто хотел их найти. В уральских легендах клады сторожила земляная кошка. Чаще всего это был злой дух, с которым нужно было сражаться. Чтобы справиться с таким хранителем, можно было принести ему в жертву черную кошку.

Были и байки, которые показывали кошку как положительного персонажа. В украинских преданиях встречается мотив кошки, созданной из рукавицы, которую выронил или бросил Бог (или Христос). Пара историй, популярных во всех славянских странах, связана с Ноем. Одна из них объясняет, почему у кошки холодный нос – она заткнула им дыру в ковчеге, которую прогрызла мышь. Грызуна послал, разумеется, дьявол. В Польше есть версия, что кошка появилась из платка, которым Ной заткнул дыру. В районе Кракова есть предание, что глаза у кошки такие жуткие, потому что, когда кошка съела мышь, дьявол не смог выйти наружу и остался в ее глазах.

Кошка (и собака) могли привлечь молнию или, напротив, отпугнуть ее. С одной стороны, в Центральной России верили, что черные кот или собака защищают дом от удара молнии, с другой – восточные и южные славяне старались выпроводить животных из дома в грозу, ведь черт может превратиться в кошку, и тогда пророк Илья спалит всю хату. Также хозяину, который не выгнал животных, могло достаться от ангелов, которые разили нечисть своими громовыми стрелами [92].

Отдельно стоит сказать о Коте Казанском. Этот персонаж появляется в лубках XVI–XVIII веков с частым сюжетом, где мыши хоронят кота. Его называли аллюзией на смерть Алексея Михайловича или Петра I, политической издевкой, старообрядческим бунтом. Надо сказать, что изначально это было не так, но сюжет использовался и используется – уже в авторской карикатуре – до сих пор. В Казани, разумеется, есть памятник Коту. Постепенно Кот Казанский оброс новыми подробностями: «Кот казанской, ум астраханской, разум сибирской…» как пародия на многочисленные титулы московских и российских самодержцев [81]. Еще один вариант, откуда взялось это изображение – уже знакомая нам сказка, где кот притворяется мертвым, мыши собираются на погребальный пир или похороны, а хитрый зверь съедает их.

Итак, славянский фольклор тоже не щадил кошку. Демоническое существо, которое могло стать причиной болезни или несчастья, должно было эти невзгоды исправлять. Образ славянской ведьмы был тесно связан с кошачьим – как и ведьмы европейской. За исключением нескольких деталей, они занимались примерно одним и тем же, разве что описания шабашей были не такие красочные и повторяли европейские в пересказе. В XIX веке усилилась роль кошки как символического охранника дома – отсюда такое количество связанных с ней ритуалов-оберегов.