Стремление к справедливости начинается не в далеких краях. Оно начинается дома. Оно начинается с вас. Оно начинается с решения о том, кем вы собираетесь быть. Старомодные ценности личной принципиальности, порядочности, достоинства и чести. Основные модели поведения, в которых проявляются эти идеалы: делать то, что говоришь. Вести дела правильно. Хорошо относиться к людям. Стоики указывали, что главная задача в жизни — сосредоточиться на том, что вы контролируете. Возможно, в мире правят незаконность, несправедливость и откровенная жестокость, но каждому из нас по силам оказаться исключением. Стать человеком прямым и достойным. Каким бы ни был закон, какой бы ни была культура, что бы нам ни сходило с рук, мы можем выбрать собственный кодекс — строгий и справедливый. Кому-то это покажется ограничением. Мы считаем, что все наоборот: он освобождает, наполняет смыслом и, что главное, несет положительные перемены. Мы проповедуем это евангелие не словами, а делами, зная, что каждое действие подобно фонарю, изничтожающему темноту, а каждое решение поступить правильно — это заявление, которое услышат наши сверстники, дети и будущее поколение.

Это был, пожалуй, самый опасный момент в истории мира. Страна прощалась с обожаемым президентом. Война бушевала на двух фронтах. В Европе продолжали убивать, а в лагерях смерти по-прежнему работали ужасные печи и газовые камеры. В Тихом океане шла длительная кампания по захвату острова за островом, с каждым днем приближавшая страшное вторжение, которое затмит высадку в Нормандии.

Только что начался страшный ядерный век — все еще окутанный завесой секретности. Близилось неизбежное сведение счетов в расовом вопросе, отложенное на сотни лет. На горизонте нависли грозовые тучи холодной войны между великими победившими державами.

Наступали трудные времена неопределенности, когда на чашах весов оказались миллионы жизней, и один человек должен был встретить тот миг. Кого послали боги? Кого приготовила судьба для этого испытания?

Фермера из небольшого городка в Миссури. Невысокий мужчина в очках, настолько толстых и вогнутых, что глаза казались выпуклыми. Неудачливый владелец магазина одежды, не окончивший колледж. Бывший сенатор от одного из самых коррумпированных штатов страны, который пришел в политику, потерпев неудачу почти во всем, чем занимался в своей жизни. Вице-президент, которому ныне покойный Франклин Рузвельт едва удосужился дать краткие инструкции касательно его новой работы.

Этот миг встретил Гарри Трумэн.

Шок вскоре уступил место ужасу, причем не только у народа Соединенных Штатов и армий за рубежом, но и у самого Трумэна. «Не знаю, парни, случалось ли, чтобы на вас падал воз сена, — сказал преемник Рузвельта прессе, — но, когда мне сообщили о произошедшем вчера, я почувствовал себя так, словно на меня обрушились луна, звезды и все планеты». А когда Трумэн спросил, может ли он помочь чем-нибудь бывшей первой леди, скорбящая вдова Рузвельта удрученно покачала головой и ответила: «Можем ли мы что-нибудь сделать для вас? Ведь это у вас сейчас проблемы».

Однако отчаяние охватило не всех. «О, я чувствовал себя прекрасно, — вспоминал один из самых влиятельных и опытных людей в Вашингтоне, — потому что я знал его. Я знал, что он за человек». И действительно, те, кто по-настоящему знал Трумэна, вовсе не испытывали беспокойства, потому что, как сказал один железнодорожный бригадир в Миссури, который познакомился с будущим президентом в те времена, когда юноша содержал свою мать на 35 долларов в месяц, Трумэн «был в порядке с головы до пят».

Так началось то, что мы можем назвать невероятным экспериментом, в ходе которого, казалось бы, обычный человек оказался не просто в центре внимания, а на посту, требующем почти сверхчеловеческой ответственности. Мог ли обычный человек справиться с такой монументальной задачей? Мог ли он не только не испортить свой характер, но и доказать, что этот характер действительно имеет значение в нашем безумном современном мире?

В случае Гарри Трумэна ответ — да. Безусловное да.

Но этот эксперимент начался не в Вашингтоне. И не в 1945 году. Он начался за много лет до того с простого изучения добродетели и примера человека, о котором мы уже рассказывали в нашей серии. Позднее Трумэн вспоминал: «Его настоящее имя было Марк Аврелий Антонин, и он был одним из великих». Мы не знаем, кто приобщил Трумэна к трудам Марка, но мы знаем, к чему тот приобщил Трумэна. «Он писал в “Размышлениях”, — объяснял Трумэн свое мировоззрение, заимствованное у императора, — что четыре величайшие добродетели — умеренность, мудрость, справедливость и мужество, а способность человека их культивировать — все, что требуется для счастливой и успешной жизни».

На основе этой философии и наставлений родителей Трумэн создал своего рода личный кодекс поведения. Он неукоснительно следовал ему везде и всюду. «“Не надлежит — не делай; не правда — не говори”[16], — подчеркнул Трумэн в своем потрепанном экземпляре “Размышлений”. — Во-первых, без произвола и с соотнесением. Во-вторых, чтобы это не возводилось к чему-либо другому, кроме общественного назначения»[17].

Трумэн был пунктуален. Честен. Упорно работал. Не изменял жене. Платил налоги. Он не любил внимания и показухи. Был вежлив. Держал слово. Помогал соседям. Пользовался влиянием в мире. «С самого детства на коленях у матери, — вспоминал Трумэн, — я верил в то, что честь, этика и правильная жизнь — сами по себе награда».

Хорошо, что он считал их наградой, потому что на протяжении многих лет подобное поведение ничего другого, собственно, не давало.

После окончания школы Трумэн работал в отделе доставки газеты The Kansas City Star, был кассиром в магазине, табельщиком на железной дороге Atchison, Topeka & Santa Fe Railway, банковским клерком и фермером. Один раз его отверг Вест-Пойнт[18] — из-за плохого зрения, второй раз — и, по сути, неоднократно — любовь всей его жизни Бесс Уоллес, семье которой он казался недостаточно хорошим[19].

Поэтому он продолжал бороться, сводя концы с концами — иногда с трудом. Ждал шанса проявить себя.

Один такой шанс представился за 27 лет до прихода в Белый дом: Трумэн предпринял первое путешествие за границу, оказавшись во французском Бресте в составе Американского экспедиционного корпуса в качестве капитана артиллерийского подразделения — Батареи D. У него было множество благовидных причин не участвовать в Первой мировой войне. Ему 33 года, призывной возраст давно закончился. Он уже отслужил в Национальной гвардии. Отвратительное зрение. Никто не ожидал, что фермер и единственный кормилец сестры и матери пойдет в армию. Однако он счел нечестным, чтобы кто-то другой служил вместо него. Вдохновленный призывом Вудро Вильсона сделать мир безопасным для демократии — работать над «общественным назначением», как учили его стоики, — он отправился в войска.

Именно здесь окружающие впервые столкнулись с его строгим кодексом личного поведения.

«Вы знаете, справедливость — ужасный тиран», — писал Трумэн в письме домой, подразумевая дисциплину, которую ему приходилось поддерживать среди своих подчиненных, строго, но справедливо наказывая нарушителей. И одновременно он давал им на войне лишнюю ночь отдыха, рискуя предстать перед военным трибуналом, а много лет спустя часто посещал предприятия, принадлежавшие бойцам Батареи D, чтобы помочь им держаться на плаву.

После войны Трумэн открыл магазин одежды, который просуществовал достаточно долго, чтобы зародить надежду и ощущение, что невезение закончилось. Однако этот магазин оказался очередным неудачным предприятием, оставившим кучу долгов. Трумэн считал себя обязанным их погасить и занимался этим делом даже 15 лет спустя — в начале своей политической карьеры.

Фактически именно долги и вынудили его заняться политикой. «Мне нужно есть», — сказал он, когда смиренно пришел к армейскому приятелю Джиму Пендергасту, племяннику всемогущего политического босса Канзас-Сити. Томас Пендергаст, контролировавший все должности в штате, благосклонно отнесся к другу своего любимого племянника и дал ему возможность баллотироваться в 1922 году на пост судьи округа Джексон.

Если бы мы писали статью о каком-нибудь коррумпированном политике, жизнь, какая в реальности была у Трумэна, вызвала бы сочувствие даже у самой циничной аудитории. Он был хорошим человеком. Служил своей стране. Он видел, как его отец поучаствовал в местной политике, заняв в 1912 году должность контролера дорог в Грандвью (Миссури) — должность, где коррупция не просто являлась обычным делом, а была признана и фактически составляла часть политического процесса. И тем не менее отец Гарри, несмотря на бедность, не поддавался искушению обманывать соседей и набивать собственные карманы. Эта работа подточила его, и через пару лет он умер, оставив семье одни долги — традиция, которую Гарри, похоже, был настроен продолжить.

Итак, Гарри Трумэна, разорившегося и отчаянно нуждающегося в работе, вовлек в политику один из самых коррумпированных и богатых людей страны, причем предложенная должность была близка к той, что занимал его отец. Шанс заработать! Показать жене, что он особенный. Занять свое место в мире.

Однако, по словам Пендергаста, он проявил себя как «самый своевольный чертов мул в мире». Затеяв строительство окружного суда, Трумэн за свой счет проехал тысячи миль, чтобы найти подходящие здания и архитекторов. После начала работ он каждый день наведывался на стройплощадку и контролировал их ход, не допуская воровства, мошенничества или халтуры. «Меня учили, что расходование государственных денег — вопрос общественного доверия, — объяснял он, — и я никогда не менял своего мнения на этот счет. Никто никогда не получал государственных средств, за которые я отвечал, если не оказывал честные услуги». Подрядчиков из политической машины, отправленных к Трумэну, шокировало то, что он действительно хотел проводить тендеры и, похоже, не отдавал предпочтение местному бизнесу перед более эффективными компаниями из других штатов. Он говорил, что контракты получат те, кто предложит самую низкую цену. Позднее политик подсчитал, что за время пребывания в должности он мог украсть у округа полтора миллиона долларов.

На деле он сэкономил во много раз больше.

Биограф Дэвид Маккалоу писал: «30 апреля 1929 года, когда Гарри распределил более 6 миллионов долларов по дорожным контрактам, появилось решение о невыполнении им обязательств на сумму 8944,78 долларов — старые долги галантерейного магазина». Тем временем его мать вынужденно оформила еще одну закладную на ферму. Но когда одна из его новых дорог отрезала 11 акров[20] от ее территории, он счел, что должен отказать ей в обычном возмещении от округа — дело принципа, если учесть его должность.

«Похоже, в округе Джексон разбогатели все, кроме меня, — писал политик своей жене Бесс. — Я рад, что могу спать спокойно, даже если тебе и Марджи тяжело оттого, что я так чертовски беден». Он сознавался дочери в своих финансовых проблемах, но с гордостью говорил, что старался оставить ей «то, что (как уверяет господин Шекспир) нельзя украсть, — почтенную репутацию и доброе имя».

Так уж случилось, что именно эта разочаровывающая и упрямая разборчивость в итоге и нарушила местечковость карьеры Трумэна, так сказать, вытолкнув его наверх — на свободное место в сенате штата Миссури. Конечно, свой человек в Вашингтоне — дело хорошее, однако Пендергасту, который знал, что Трумэна нельзя попросить сделать что-либо неэтичное, хотелось держать на местной должности кого-нибудь более типичного, более покладистого.

Разумеется, людям в Вашингтоне все представлялось совершенно иначе. Те, кто не именовал Трумэна деревенщиной, называли его «сенатором Пендергаста», полагая, что он куплен с потрохами. Все, что мог Трумэн, — возвращаться к Марку Аврелию, в частности к фрагменту, который он пометил: «Верно! Верно! Верно!»

В качестве сенатора Трумэн тянул лямку в безвестности, не производя впечатления на общество, до 1941 года, когда его подкомитет по мобилизации приступил к расследованию контрактов военного времени. Здесь внезапно пригодился его опыт борьбы с искушением и муниципальной коррупцией: он знал, как работает система, знал, где собака зарыта. Трумэн наблюдал за тем, с какой лицемерной дотошностью политики и пресса проверяли деньги Нового курса[22], предназначенные для помощи отчаявшимся беднякам. Он не собирался мириться с расточительством, которое те же самые круги соглашались допустить, когда речь шла об оборонных подрядчиках.

Этот «Комитет Трумэна», как выразился журнал Time в 1943 году, «заставил покраснеть членов кабинета министров, руководителей военного ведомства, генералов, адмиралов, крупных бизнесменов, мелких предпринимателей и профсоюзных лидеров». В итоге американские налогоплательщики сэкономили около 15 миллиардов долларов, а несколько коррумпированных чиновников, включая двух бригадных генералов, оказались в тюрьме.

«Я надеюсь создать себе сенаторскую репутацию, — писал Трумэн жене, — хотя если проживу достаточно долго, то успею сделать так, чтобы мечты о больших заработках вышли из моды. Но тебе придется многое вынести, если я это сделаю, потому что я не стану продавать влияние и вполне готов к тому, что меня будут проклинать, если буду действовать правильно»[23].

Возможно, сегодня — с нашими обширными (хотя и недостаточными) законами о финансировании избирательных кампаний и другими формами соблюдения законодательства — все это кажется довольно незначительным. Из-за того, что коррупция воспринимается очевидно отрицательным и постыдным делом, легко не заметить, насколько примечательной и исключительной была честная политическая жизнь Трумэна: одно дело — пытаться держать руки чистыми, другое — ухитряться делать это в среде воров.

Возможно, вы не понимаете, почему важно, что президент настойчив в желании самостоятельно оплачивать почтовые расходы за письма, которые посылает своей сестре: «Потому что они личные. В них не было ничего официального». Но в том-то и дело. Вы либо принадлежите к тем людям, кто проводит подобные этические линии, либо нет. Вы либо уважаете этот кодекс, либо нет.

Что убедило Рузвельта выбрать Трумэна кандидатом в вице-президенты? Именно эта честность и построенная на ней репутация? Или Рузвельт выбрал его потому, что тот не представлял особой угрозы? Мы знаем лишь, что в апреле 1945 года Рузвельт скончался от инсульта во время отдыха в Уорм-Спрингс (Джорджия), и внезапно обычный человек стал президентом[24].

Хотя ранее ни искушение деньгами, ни соблазны славы никак не отразились на его характере, вполне простительно было предположить, что это сделает абсолютная власть. Однако и она не повлияла на самодисциплину Трумэна. До вступления в должность он был пунктуальным человеком. Это прививалось еще в школе, где от учеников требовалось, согласно правилам, «проявлять пунктуальность; быть послушными по духу; последовательными в действиях; прилежными в учебе; вежливыми и уважительными в манерах». Но и теперь, когда он стал президентом и все его безропотно бы дожидались, опоздание представлялось для него немыслимым делом. Один из его сотрудников объяснял: «Если он, уходя на ланч, говорил, что вернется в 14:00, то непременно возвращался не в 14:05 и не в 13:15, а именно в 14:00».

Четверо часов на столе «Резолют»[25], еще двое в Овальном кабинете и одни на запястье. Размеренный темп ходьбы, к которому его приучили в армии, — неизменные 120 шагов в минуту. Сотрудники гостиниц и репортеры могли настраивать собственные часы по распорядку дня Трумэна. «О, он выйдет из лифта в 7:29 утра», — говорили они, когда он приезжал в Нью-Йорк.

И он выходил! Неукоснительно!

Вскоре после вступления в должность у Трумэна произошел, как ему казалось, обычный разговор с одним из самых давних помощников и доверенных лиц Рузвельта Гарри Гопкинсом, которого прежде он отправлял с миссией в Советский Союз. «Я крайне обязан вам за то, что вы сделали, — сказал ему Трумэн, — и хочу поблагодарить вас за это». Ошеломленный Гопкинс, выйдя из кабинета, сказал пресс-секретарю: «Знаете, со мной сейчас произошло то, чего раньше в моей жизни не случалось… Президент только что меня поблагодарил».

Когда дочери одного из членов кабинета делали операцию в тот момент, когда ее отец находился за границей по государственным делам, Трумэн позвонил ему с новостями из больницы. После короткого разговора с одним студентом колледжа в Калифорнии он попросил того написать ему, а декана — держать в курсе оценок юноши. В разгар Берлинской блокады[26] отправил записку с соболезнованиями от Белого дома, когда в автокатастрофе погиб ребенок одного из ветеранов Батареи D. Вызвал слезы у бывшего президента Гувера, пригласив его в Белый дом после 12 лет изгнания[27]. Но впервые общественность получила возможность увидеть его личную привязанность и сопереживание чуть позже. Через шесть дней после присяги Трумэн посетил похороны Тома Пендергаста, который к тому времени уже отбыл тюремное заключение и впал в немилость, став персоной нон грата. «Какой человек пропустит похороны своего друга из страха критики?» — спросил Трумэн.

Нужно быть особенным человеком, чтобы заботиться о других, проходя, вероятно, через самый стрессовый период своей жизни и, возможно, один из самых стрессовых периодов для всех людей того времени. В тот период еще не была завершена Вторая мировая война, для предотвращения будущих мировых конфликтов создавалась ООН, а на военные цели шла первая партия урана.

«Он человек огромной решимости, — заметил Уинстон Черчилль вскоре после встречи с Трумэном. — Он не обращает внимания на щекотливость ситуации, а занимает твердую позицию». Замечательное качество, потому что следующие несколько месяцев принесут с собой экономический коллапс Европы, воздушный мост в Берлин и реализацию доктрины Трумэна.

Наиболее значимым из его решений того периода стал, конечно же, сброс атомных бомб на Хиросиму и Нагасаки. Споры по поводу этого его решения бушуют сейчас и бушевали сразу после бомбардировки, но обычно упускается из виду тот факт, насколько мало обсуждали вопрос до нее. Всего за несколько месяцев до первых взрывов ядерного оружия Трумэн даже не подозревал о существовании бомбы! Это был военный проект и в первую очередь военное решение; позднее один генерал описал Трумэна как «мальчика на санях, который никогда не имел возможности сказать “да”. Все, что он мог сказать, — “нет”». Все было гораздо сложнее, как отметил сам Трумэн в день первых испытаний, сетуя на мир, где «машины опережают мораль на несколько столетий», и уповая на будущее, где такого не будет.

Но там, в настоящем, он сражался с безжалостным и почти непостижимо злобным врагом. Тридцатого июля 1945 года корабль «Индианаполис», который всего за четыре дня до этого доставил на остров Тиниан материалы для сборки первой атомной бомбы, был потоплен японской подводной лодкой. Погибло более тысячи человек[28], многих оказавшихся в воде съели акулы.

Мы знаем, что Трумэн решил не говорить «нет» и до конца жизни считал, что сделал правильный выбор: будучи президентом, избранным миллионами матерей и отцов, ему прежде всего надлежало защищать жизни американцев. Однако после разрушений 6 и 9 августа последствия этого решения проявились в полной мере. Испепеление более 200 000 японцев — трагедия, которая навсегда останется в истории человечества. После бомбардировки Трумэн осознал, что такую чудовищную силу ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять в руках военных. Проявив твердость, он установил гражданский контроль над ядерным оружием, который — к счастью — существует до наших дней, и больше это оружие не использовалось.

В историях о лидерстве уже практически стандартно упоминается, что на столе в Белом доме у Трумэна стояла табличка с надписью «Фишка дальше не идет»[29]. Это правда, и она действительно воплощала его подход, заключавшийся не только в вынесении сложных решений, но и в принятии ответственности за них. Однако не так известна более показательная надпись — цитата из Марка Твена, которой сегодня могли бы следовать гораздо больше руководителей: «Всегда поступайте правильно. Некоторых это удовлетворит, остальных удивит».

Правильный ли поступок — применение ядерного оружия? Тема по-прежнему вызывает споры. Однако никто не ставит под сомнение план Маршалла. Капитуляция Германии в мае 1945 года не ознаменовала окончание европейских проблем. Шестилетняя война опустошила и континент, и Британию. Около 40 миллионов человек покинули свои дома. Осиротело целое поколение детей. На огромных территориях люди остались без работы, тепла и пищи. Война унесла миллионы жизней, а последующие страдания невозможно было осознать.

Решив что-то предпринять, Трумэн и его советники активно взялись за экономическое спасение целого полушария. Он сказал Конгрессу, что ему потребуется раздать 15 или 16 миллиардов долларов. Когда Сэм Рейберн, спикер Палаты представителей, заартачился, президент напомнил, что сумма практически та же, которую комитет Трумэна сэкономил стране несколькими годами ранее. «Теперь мы нуждаемся в этих деньгах, — заявил он, — и мы сможем спасти мир с их помощью».

Но если план — целиком заслуга Трумэна, почему он не назван в его честь? Одна из причин — политическая смекалка. Другая — скромность уроженца Среднего Запада. «Генерал, я хочу, чтобы этот план вошел в историю под вашим именем, — сказал Трумэн генералу Джорджу Маршаллу, популярному стратегу военных действий союзников, которого он знал еще со времен Первой мировой войны. — И не надо со мной спорить. Я принял решение, и помните, что я ваш командир».

И вот то, что историк Арнольд Тойнби назвал «знаковым достижением нашего века», — выделение миллиардов долларов разоренным войной странам, а в некоторых случаях и бывшим врагам, — увенчалось простым актом смирения, передачей заслуг другому человеку.

В истории хватало лидеров, отличавшихся высокой личной порядочностью, но игнорировавших права человека. Трагическая ирония кампаний США в Европе и на Тихом океане — борьба против фашизма и геноцида, за демократию и верховенство закона — заключается в отсутствии единства дома, внутри страны. Трумэн вырос в бывшем рабовладельческом штате, от рабства его отделяло всего одно поколение, и он в значительной степени сохранял в зрелом возрасте отвратительный груз прошлого, связанный с подобным воспитанием. У обоих его дедов были рабы. Его родители помнили Гражданскую войну достаточно ярко — или достаточно неверно, — чтобы собственная мать Трумэна отказалась ночевать в спальне Линкольна, когда навестила сына в Белом доме.

Мы видим, как тот, кого расисты воспитали как расиста и кто в 1922 году подумывал о вступлении в Ку-клукс-клан (словно это всего лишь еще один социальный клуб вроде дюжины тех, где он уже состоял), заметно меняется. Он превращается в человека, устроившего в 1948 году десегрегацию в вооруженных силах — одну из немногих вещей, которые президент мог сделать самостоятельно. Затем он же запретил дискриминацию в федеральном правительстве, одним махом предоставив тысячи рабочих мест всем американцам вне зависимости от расы, религии или национальности. Именно Трумэн провел первый общий политический митинг в штате Техас в 1948 году, а затем стал первым президентом, обратившимся к Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP), выступив со ступеней Мемориала Линкольну. Но еще за несколько лет до этого в Седейлии (Миссури) Трумэн привел в замешательство своих соседей и родственников, затронув расовую тему. «Я верю в братство людей, — сказал он им, — не белых людей, а всех людей перед законом. Я верю в Конституцию и Декларацию независимости. Предоставляя неграм права, которые им принадлежат, мы лишь действуем в соответствии с нашими собственными идеалами истинной демократии».

Он мог пойти дальше — любой мог бы, — но и то, что он сделал, советники определили как политическое самоубийство. Он увидел, что они имели в виду, в 1948 году, когда многие южные штаты отказались от участия в национальном съезде Демократической партии в Филадельфии из-за его политики в области гражданских прав. Он признал, что потерял часть поддержки, но храбро ответил: «Всегда можно обойтись без опоры на подобных людей».

Почему он отважился на это? Конечно, потому, что верил в Конституцию и Декларацию независимости. В своей речи у Мемориала Линкольну он предвосхитил прозвучавшую 16 лет спустя знаменитую мечту Мартина Лютера Кинга — младшего, сказав: «Когда я говорю “все американцы”, то имею в виду всех американцев». Но основной причиной послужило известие об ужасной расправе в городе Монро (Джорджия) над одним чернокожим ветераном Второй мировой войны, которую явно одобряли местные политики. Жестокость и зверство этого линчевания лишили Трумэна детских иллюзий. Все понятия морали и человечности были попраны. «Боже мой!» — воскликнул он, когда ему рассказали, как в Южной Каролине сержанта Айзека Вударда вытащили из автобуса, избили, а затем ослепили — и сделал это местный начальник полиции. «Я и представить не мог, что все настолько ужасно, — сказал он. — Мы должны что-то сделать!»

И он сделал[30].

Созданная им вскоре после этого Президентская комиссия по гражданским правам существенно изменила картину правосудия в Америке, положив начало преобразованиям, которые страна и сам Трумэн откладывали слишком долго. Один советник из Белого дома отмечал, что «способность Гарри Трумэна к развитию была замечательным, замечательным явлением тех лет».

В 1950 году он узнал, что семье сержанта Джона Райса отказывают в погребении сына на всех кладбищах в Су-Сити (Айова). Райс, герой войны на Тихом океане, погиб в Корее незадолго до высадки в Инчхоне. Он принадлежал к коренным американцам и носил имя Ходящий в Голубом Небе. Трумэн, возмущенный несправедливостью, добился того, чтобы Райса похоронили на национальном кладбище в Арлингтоне со всеми воинскими почестями, а за его семьей отправили самолет. «Президент считает, что признательность страны за патриотическое самопожертвование не должна зависеть от расы, цвета кожи или вероисповедания», — говорилось в официальном заявлении.

Гарри Трумэн не походил на Франклина Рузвельта или Авраама Линкольна. Никто не видел в нем великого исторического деятеля. Мало красивых речей. Невысокого роста. Не красавец. Он не излучал силу и не выделялся элегантностью. Его решения не являлись результатом какой-то цельной идеологии. Они базировались не столько на каком-то грандиозном видении будущего, сколько на чем-то более простом и доступном — на чем-то более человечном. На том, что наша совесть и самоуважение требуют от нас по отношению к другим, на том, как мы с ними обращаемся.

Трумэна нельзя назвать идеалом, и, как все люди, он продукт своего времени; к сожалению, он цеплялся за предрассудки и условности дольше, чем следовало. И все-таки Алонзо Филдс, чернокожий работник Белого дома, трудившийся там при четырех президентах на протяжении двух десятилетий, сказал, что Трумэн оказался единственным из власть имущих, кто нашел время, чтобы понять его как личность.

Сколько в мире честных политиков? А добрых? Сколько людей живут по какому-нибудь кодексу? Сколько тех, кто ставит на первое место других? «Я раз за разом читал, что он был обычным человеком, — говорил Дин Ачесон, государственный секретарь Трумэна, представитель элиты, получивший образование в Лиге плюща[31]. — Что бы это ни значило… Я считаю его одним из самых необычных людей в истории».

Возможно, ярчайшее подтверждение тому — действия Трумэна после окончания президентского срока. Решив не баллотироваться на третий срок (традицию отказа от третьего срока нарушил Рузвельт[32]), он столкнулся с реальностью при передаче полномочий Дуайту Эйзенхауэру — человеку, которым он давно восхищался, но который теперь превратился в довольно неблагодарного политического противника[33].

Напряженный день инаугурации венчал ожесточенную предвыборную кампанию с личными нападками друг на друга[34]. Эйзенхауэр победил с огромным перевесом, но особого великодушия не испытывал. Он пытался заставить Трумэна забрать его из отеля и лишь с неохотой согласился сам заехать за действующим президентом, как того требовала традиция. При этом, когда Эйзенхауэр приехал на машине в Белый дом, чтобы отвезти бывшего президента в Капитолий, он отклонил любезное приглашение Трумэна выпить кофе и просто ждал в машине, пока тот не покинет Белый дом и не присоединится к нему.

В Капитолии Эйзенхауэра потрясло присутствие в зале сына, несшего в то время службу за границей. «Интересно, кто отдал приказ Джону прибыть в Вашингтон из Кореи? — спросил Эйзенхауэр. — Кто пытается поставить меня в неудобное положение?» Трумэн, втайне спланировавший этот сюрприз для своего соперника, ответил: «Президент Соединенных Штатов приказал вашему сыну стать свидетелем того момента, как его отец приносит присягу. Если вы считаете, что таким приказом кто-то пытается поставить вас в неловкое положение, то президент берет на себя всю ответственность»[35]. Через несколько дней Эйзенхауэр отправил Трумэну письмо, в котором поблагодарил за заботливый «приказ моему сыну приехать из Кореи… и особенно за то, что ни он, ни я не знали, что это сделали вы». А затем он отплатил за его любезность тем, что не разговаривал с Трумэном еще шесть лет.

Трумэн вернулся из Вашингтона в Индепенденс (Миссури). В этой поездке его машина впервые за почти десятилетие остановилась на красный свет. Позже репортеры спрашивали его, что он сделал в первый день отставки. Он ответил: отнес чемоданы на чердак. Трумэн безболезненно возвратился к жизни обычного человека, которым был до президентства. Однажды кто-то видел, как он вышел из машины на обочину, чтобы помочь фермеру согнать свиней с дороги.

Как и многим другим бывшим президентам, Трумэну постоянно предлагали должности-синекуры, способные обеспечить его финансово. Он отклонил их все. «Я лучше умру в доме призрения, чем стану заниматься подобными вещами», — говорил он. Страна начала опасаться, что так и произойдет, и была вынуждена — несомненно, к серьезному смущению Трумэна — учредить первую президентскую пенсию.

Когда Трумэн проводил награждение медалью Почета, он несколько раз отмечал, что предпочел бы иметь такую медаль сам, нежели быть президентом Соединенных Штатов. Однако в возрасте 87 лет он заранее от нее отказался. «Я не считаю, что совершил что-либо, заслуживающее награды — от Конгресса или иной, — писал он. — Это не значит, что я не ценю то, что сделали вы и другие, потому что ценю и добрые слова, которые были сказаны, и само предложение меня наградить».

Медаль Почета вручается за героизм в бою, и он полагал, что нельзя менять правила ради него — даже если он ставил эту награду выше всего остального.

Таков он был.

Таков пример, которому мы должны стараться следовать.

Даже если мало кто с нами соглашается. Даже если это не особо вознаграждается.

Мы должны понять: справедливость — не то, что мы требуем от других людей, а то, что мы требуем от себя. Она — не предмет разговоров, а образ жизни. Она также не обязана оставаться абстрактной вселенской вещью. Она может быть практичной, доступной и личной. Итак, с чего лучше начать?

Справедливость — это…

…стандарты, которых мы придерживаемся.

…наше отношение к людям.

…обещания, которые мы выполняем.

…прямота наших слов.

…верность и щедрость по отношению к друзьям.

…возможности, которыми мы пользуемся (и от которых отказываемся).

…вещи, которые нас волнуют.

…перемены, которые мы приносим людям.

После нескольких побед над карфагенянами в 256 году до нашей эры Марк Атилий Регул потерпел неудачу. Противники при поддержке спартанцев нанесли римлянам неожиданное поражение в битве при Тунете. Всего несколько месяцев назад консул выставлял Карфагену невыполнимые условия капитуляции. Теперь он попал в плен.

Он томился в заключении пять лет — почти в 1000 милях от Рима, вдали от семьи, в рабстве, в лохмотьях, лишенный помощи и надежды. Казалось, все потеряно, но после очередного поражения на поле боя Карфаген захотел мира и отправил Регула в Рим, чтобы договориться об обмене пленными и прекращении военных действий.

Морской ветер нес Регула домой. Герой войны получил свободу и возвращался после долгих лет отсутствия. Возвращался из мертвых. Обратно к семье.

Но, изложив условия Карфагена, Регул посоветовал римскому сенату отклонить предложение. Он сказал, что Карфаген слаб, иначе его не послали бы на переговоры. Нужно сражаться. В этой войне вполне можно победить[36].

Римляне с благодарностью прислушались к его словам… а Регул собрал вещи. Не для того, чтобы присоединиться к армии, а для того, чтобы вернуться в Карфаген в качестве пленника. Друзья потрясенно вопрошали, зачем это делать сейчас, когда он в безопасности? «Я поклялся вернуться, — объяснил Регул условия своего освобождения, — и не нарушу клятву, даже если она дана врагу».

Он дал слово. Вот и все.

А мы? Мы пытаемся отбрыкаться от того, на что недавно согласились. Стараемся отвертеться от исполнения обещания. Потому что замаячило что-то получше. Потому что появилось что-то выгоднее. Потому что стало понятно, что выполнить обещанное сложно. И считаем, что на деле это ничего о нас не говорит.

Да, когда вы держите слово, это может дорого вам обойтись. Возможно, вы застрянете, делая то, что не хочется. Возможно, вам придется отказаться от более удачного варианта, появившегося уже после того, как вы пообещали что-то сделать. Возможно, придерживаясь того, на что вы согласились, вы в итоге останетесь с чем-то ниже рыночной цены.

Однако своя цена есть и у нарушения слова. На кону обычно стоит не только ваша репутация. Каждый из нас представляет людей в целом, и всякий раз, когда мы обманываем или не держим обещание, мы подрываем общественное доверие. Людям становится сложнее доверять друг другу.

Но верно и обратное: всякий раз, когда мы верны слову, мы вносим свой вклад, добавляем еще одну прядь в канат, связывающий мир воедино.

Под конец жизни, когда здоровье стало его подводить, Гарри Трумэну пришлось отказаться от интервью и появлений на публике.

— Извините, что меня не было сегодня утром, — сказал он репортеру, с которым пришлось перенести встречу.

— Все в порядке, господин президент. Вы же чувствовали себя плохо.

— Да, — сказал Трумэн со слезящимися глазами, — но я люблю выполнять обязательства.

Существует ли человек, которым мы восхищаемся, но который не стремится выполнять свои обязательства? Который не держит слово?

Мы держим слово перед собой — это дисциплина.

Мы держим слово перед другими — это справедливость.

Когда кто-то говорит, что уложится в срок, что его работа будет стоить столько-то или столько-то, что данный проект утвердят, что он появится там-то, — люди должны быть абсолютно уверены, что это правда. В реальности нередко им это необходимо. Они строят планы, основываясь на ваших заверениях, тратят деньги, опираясь на ваше согласие, пишут заявление об уходе с прошлой работы, когда вы сообщили, что должность достанется им. Они уверяют других, что все решено, что все идет, что дело сделано.

Когда мы говорим, что слово — лучшая гарантия, то отчасти закладываем сюда смысл понятия «гарантия». Не просто связь между двумя людьми, а буквально гарантийный залог. Своеобразный договор[37].

Рукопожатия должно быть достаточно. Вашего слова должно быть достаточно. Ведь с чем мы остаемся в противном случае?

В 1960-х годах молодая поэтесса Диана ди Прима оказалась на одной из тех легендарных вечеринок бит-поколения, о которых сняты фильмы. Туда заявились все. Там было все, что нужно для вдохновения. Джек Керуак и Ирвин Гинзберг. И все же ди Прима собралась домой довольно рано, чтобы отпустить няню.

Некоторые сочли это смехотворным, полагая, что литературная жизнь должна превалировать над бытовыми вопросами. «Если ты не забудешь о своей няне, — сказал ей при всех Джек Керуак, — то никогда не станешь писательницей».

Однако ди Прима все равно ушла. Как хорошему родителю и как хорошему писателю ей, по сути, требовалось одно и то же — постоянная дисциплина. Поэтесса должна была держать свое слово. Ради работы, ради семьи, каждый раз, когда брала на себя какие-либо обязательства.

Не позволяйте никому убедить вас в обратном. Не позволяйте никому осуждать вас за это.

Не станем притворяться, что поступать так всегда будет легко. Жить в соответствии с клятвой — в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас, — это испытание. Вы пообещали семье, что больше никогда не будете пить, вы посулили избирателям, что, если вы выиграете… и теперь вы должны придерживаться этого, что бы ни случилось. Обещать помочь другу с переездом — одно, но как насчет того, чтобы сдержать обещание, даже если друг свое слово нарушил? Выполнить обязательства по отношению к человеку, который вам не по душе? А как насчет соглашения, цена которого стала намного выше и которое теперь способно по-настоящему расстроить людей? Могут появиться юристы. Могут прозвучать угрозы. Возникнет неопределенность. Будь ситуация иной, зеркальный ответ мог бы показаться смехотворным.

Естественно испытывать сомнения. Естественно уповать, что все решится само собой, или даже просить о милости или снисхождении. Желать исключения или пропуска. Но в итоге нельзя удрать от слова, данного и принятого без принуждения, от договора, подписанного по доброй воле.

Вы дали слово, другие на вас рассчитывают, — так сдержите его. Даже если это не выглядит важным. Даже если это трудно или больно.

В своей жизни мы пожалеем о многом. Но никогда не пожалеем о том, что держим слово.

Что мы делами подтверждаем сказанное.

Синтия Купер сообщила миру об одном из крупнейших в истории мошенничеств в области бухгалтерского учета. Даниель Эллсберг раскрыл секретную историю войны Америки во Вьетнаме. Тайлер Шульц помог раскрыть аферу компании Theranos. Доктор Ли Вэньлян рассказал, что в Китае появился разрушительный вирус, который его страна хотела скрыть.

Их именуют разоблачителями, хотя все гораздо проще, все элементарно.

Они рассказали правду.

Они что-то увидели. Они это обнародовали.

Эрни Фитцджеральд, занимавший гражданскую должность в Пентагоне и сообщивший о перерасходе средств, о молотках за 500 долларов и кофеварках за 7000 долларов, не любил термин «разоблачитель» — он предпочитал, чтобы его называли правдоискателем. Он предлагал рассматривать ситуацию так: за это ему платят как сотруднику, и этого от него ожидают как от гражданина. С ним соглашалась его жена Нелл. Вечером перед тем, как он должен был давать показания в Конгрессе, когда начальство требовало, чтобы он прикинулся дурачком, она сказала ему: «Не думаю, что смогу жить с человеком, которого не уважаю, а если ты пойдешь туда и солжешь, я перестану тебя уважать».

Донос на свою организацию — агрессивная форма правдоискательства, несущая риск для самого человека или его работы. Она становится необходимой, если он обнаруживает ложь или мошенничество, если он свидетель или жертва какого-то криминала, о котором мир не знает. Вы можете подумать, что мужество такого рода ценится, но это не так. Иногда спустя долгое время мы начинаем уважать разоблачителей и восхищаться ими, но чаще всего их окружают сомнения, давление, критика и нападки.

Их мотивы оспаривают. Их личную жизнь детально разбирают. Даже с учетом серьезной правовой защиты таких разоблачителей (в Соединенных Штатах она предоставляется с 1778 года) подобный акт общественного служения — нелегкое дело.

Как вознаградили Эрни Фицджеральда за то, что он раскрыл правду? Он стал самым ненавидимым человеком в Военно-воздушных силах. Секретная запись зафиксировала, как Никсон велел своим помощникам «избавиться от этого мерзавца», а затем добился его увольнения. Вот еще одно напоминание о том, что на словах-то мы привержены правде, а на деле проявление честности — нередко радикальный и даже опасный поступок. Возможно, это одна из самых редких вещей в мире.

Сколько по-настоящему честных людей вы знаете?

Тех, кто говорит правду, даже если она неудобна? Кто ясно дает понять свою позицию? Кто не виляет и не хитрит?

Можете ли вы, не покривив душой, отнести себя к этой категории?

«И простой шаг простого мужественного человека: не участвовать во лжи, не поддерживать ложных действий! — объяснял советский диссидент Александр Солженицын. — Пусть это приходит в мир и даже царит в мире, — но не через меня»[38].

Политик раздувает и преувеличивает что-то незначительное — размер толпы — и вынуждает окружающих примириться с вещами, противоречащими фактам и идущими вразрез с их совестью. Так действовал Гитлер, заставив своих генералов соглашаться с его безумными лживыми измышлениями задолго до того, как он убил первого человека. И инвесторы, и сотрудники компании Theranos понимали, что между реальным продуктом и рекламой лежит пропасть, и убеждали себя, что такая практика принята в Кремниевой долине. Но от их лицемерия зависели большие деньги.

Ситуация не всегда столь драматична. Мы включаем в свое выступление слишком оптимистичные прогнозы. Приукрашиваем резюме. Кружим вокруг неприятного ответа, бездействуем, не желая выполнять тяжелую работу. От «имитируй, пока не получится»[39] до откровенного мошенничества есть некоторое расстояние, но не такое большое, как вам кажется.

Мы не хотели потерять доступ. Нам требовалась их поддержка. Мы предпочли не замечать… чтобы не пришлось что-то говорить и делать. Другие поступают гораздо хуже! Это же во благо.

У нас всегда найдутся причины.

Есть старая сказка о голом короле и подхалимах, не желавших говорить ему правду. В реальной жизни при дворе императора Адриана хватало таких людей. Потому-то он и разглядел столь большой потенциал в юноше по имени Марк Аврелий, который рано увлекся философией и всегда говорил то, что думал, — даже власть имущим. Адриан прозвал его Вериссимус, что означает «самый честный».

Марк Аврелий, впоследствии сам ставший императором, презирал тех, кто не способен на честность в политике. Особенно его раздражали люди, которые предваряли свою речь заявлением, что собираются рассказать все начистоту, — подразумевая, что чаще всего мы этого не делаем. Честность не нуждается в предисловии. Как сказал бы Марк, честный человек должен походить на вонючего козла в помещении — вы просто знаете, что он здесь[40].

Честные люди держат обещание. Не прячутся за словами. Не увиливают. Если возникает задержка или проблема, они сообщают вам об этом. Если у них есть опасения, они озвучат их, а не ограничатся кивком, чтобы потом сказать: «Я же говорил». Они не обманывают себя, выдавая желаемое за действительное, и не стремятся хорошо себя подать. Они признают, что им не всегда поверят, как Кассандре или гонцу в пьесе «Антоний и Клеопатра»[41].

Они вовсе не глупцы. Есть разница между тем, чтобы говорить правду и нападать на других, между тем, чтобы озвучивать то, что вы думаете, и высказывать людям свое мнение, как им жить, выглядеть или действовать, если вас об этом не просят. Марк Аврелий напоминал себе: «Говори, как представляется тебе всего справедливее, — только доброжелательно, совестливо, непритворно»[42].

Правда болезненна сама по себе. Не нужно пытаться причинить боль специально.

Здесь мы возвращаемся к разоблачителям. Часто их обвиняют в том, что они пытаются привлечь к себе внимание или прославиться. Это смехотворно, потому что они почти всегда сначала старались вежливо, в узком кругу, рассказать о том, что обнаружили. Они исчерпали все внутренние (официальные и неофициальные) возможности, что иногда отнимало годы. Они относились к начальству с должным уважением. Пытались не выставлять напоказ грязное белье, а постирать его внутри дома. И только после того, как ничего не удалось и их добросовестные усилия проигнорировали, они обратились за помощью к СМИ или к закону.

Но в конце концов они сделали то, что должны были сделать. Они не стали уклоняться, потому что знали, что это правильно.

Они последовали вневременному совету, который поэт Ювенал дал римскому политику Понтику еще во II веке нашей эры:

В делах больших и малых, государственных и частных, удобных и неудобных говорите правду независимо от того, последует ли за этим вознаграждение или наказание. Будьте бастионом правды во времена лжи. Говорите: не через меня. Это не просто правильно, это ваша работа. Как бухгалтера. Как должностного лица. Как секретаря. Как супруга.

Как человека.

Когда Максвелл Перкинс — литературный редактор Эрнеста Хемингуэя и Фрэнсиса Скотта Фицджеральда — был подростком, он купался со своим приятелем Томом в глубоком пруду в Нью-Гэмпшире. В какой-то момент Том начал тонуть; в панике он обхватил шею Максвелла и потянул его под воду.

Перкинс — хороший пловец, но, по его собственному признанию, робкий и трусливый юноша — сумел высвободиться и почти доплыл до берега. Но что-то в 17-летнем подростке взяло верх над испугом, и он бросился обратно к Тому, который почти скрылся под водой. Ухватив друга, обессилевший Перкинс потащил его к берегу. Там он удалил воду из легких Тома и спас ему жизнь.

Как часто бывает с детьми, побывавшими на краю гибели, они поклялись никогда не рассказывать об этом. Однако тот случай навсегда изменил Максвелла Перкинса.

«Тогда я принял единственное решение, какого всегда придерживался, — позже расскажет он одному из своих друзей. — Никогда не отказываться от ответственности».

Это первое решение, которое человек принимает в жизни, построенной на справедливости.

Мы уклоняемся от ответственности, потому что нести ее трудно. Потому что она связана с риском. Потому что нам хватает забот и о себе. Потому что мы предпочитаем, чтобы ответственность нес кто-то другой. Но каким был бы мир, если бы так поступали все? Если бы никто не принимал решение, изменившее жизнь Перкинса?

Уж точно не особо справедливым.

Прежде чем брать на себя ответственность за жизнь другого человека, мы должны, по словам писательницы Джоан Дидион, начать с решимости взять ответственность за собственную. Именно отсюда, по ее словам, проистекают характер и самоуважение. Базовые решения, касающиеся нашего поведения, — того, какими людьми мы будем, — это вопросы не только дисциплины, но и справедливости.

Будем ли мы сами разбираться со своими проблемами? Или мы ожидаем, что это сделает кто-то другой?

На нас можно положиться? Или нет?

Трудимся ли мы усердно… или делаем по минимуму?

Заботимся ли мы о последствиях своих действий или только о собственной выгоде?

То, кем мы решили стать, влияет не только на нас. Это сказывается на всем мире.

Осознание этого придает не только ясность, но и силы.

То, что мы делаем, имеет значение. Мы имеем значение.

Это может показаться несколько эгоистичным. Но это, безусловно, предпочтительнее незрелой альтернативы — выбираемой подавляющим большинством людей, — которая предполагает, что серьезных вещей мало, что все ставки незначительны, что можно неопределенно долго пребывать в состоянии задержки развития.

В гавани Нью-Йорка установлена прекрасная статуя, посвященная свободе. Аналогичного памятника ответственности не поставили. Его мы должны отыскать внутри себя.

Возможно, мы не подписывали общественный договор, но каждый из нас его унаследовал. Каждый из нас связан обязательствами, обязанностями, ожиданиями.

«Фраза “Я за это не отвечаю” стала в нашем обществе стандартной реакцией на жалобы, касающиеся плохо выполненной работы, — заметил однажды адмирал Хайман Риковер. — Здесь кроется семантическая ошибка. Как правило, человек в этом случае подразумевает: “Я не подлежу юридической ответственности”. Однако с моральной или этической точки зрения он прав: выбрав такой путь, он действительно безответственен».

В мире полно таких людей. Которым наплевать на то, что они обещали сделать. Которые честны только тогда, когда думают, что за ними кто-то наблюдает, или когда им грозят неприятности. Которые растрачивают свои таланты, считая, что у них бесконечно много времени или несколько жизней. Которые никогда не задумываются о том, как их решения влияют на других. Которые слабы и неспособны сделать что-либо для себя или других. Которые отступают, полагая, что шаг вперед вместо них сделает кто-то другой.

Каждый из нас был таким в тот или иной период — потому что мы были молоды, потому что от нас мало что ожидали, потому что никто не осуждал нас за незрелость, потому что жизнь казалась легкой и не испытывала нас. Какая-то часть нас страшится, что ответственность все испортит, что в ней нет ничего веселого. Или осознает определенную несправедливость в том, что нам приходится брать ответственность на себя, в то время как множество людей явно этого не делают.

Спасший друга Максвелл Перкинс стал одним из величайших редакторов в истории литературы. Он делал все возможное, чтобы помочь великим талантам раскрыть свой потенциал, проявить их невероятный гений. Он также нес ответственность за них, был взрослым в комнате, где они часто вели себя как дети.

Нельзя не увидеть отголоски этих отношений в рассказе Фицджеральда «Лекарь», который Перкинс редактировал в середине 1920-х годов. В центре сюжета — женщина по имени Луэлла Хэмпл, богатая молодая жена. Она в целом идет по жизни легко. Ей скучно, она избалованна, равнодушна к своему новорожденному ребенку, ошарашена, когда слуги оставляют ей даже самую простую задачу. Она думает о разводе, чтобы освободиться и вернуться к развлечениям.

Но внезапно случается череда трагедий. Одни за другими тянутся обязанности и реалии жизни. На помощь приходит таинственный доктор, который говорит ей, что она должна двигаться вперед и повзрослеть.

Устроившись на диване, он объясняет ей:

— Мы всегда договариваемся с детьми, что они сидят в зале и не мешают разыгрывать пьесу, но, если они так и остаются в зале после того, как выросли, кому-то приходится работать вдвойне — еще и за них, — чтобы они получили удовольствие от света и блеска нашего мира[44].

Луэлла возражает:

— Но я хочу света и блеска. Это все, что может предложить жизнь. Нет ничего плохого в том, чтобы хотеть, чтобы все вокруг было живым и теплым.

— А все и будет живым и теплым.

— Как?

— Когда тепло будет исходить от вас.

И тут доктор дает своей ошеломленной пациентке определение справедливости, которое одобрил бы Риковер и к которому каждый из нас должен стремиться, если направляет на это жизнь.

— Сейчас ваша очередь встать в центре и начать давать другим то, что так долго давали вам. Теперь вы должны давать защиту тем, кто моложе, хранить мир в душе мужа, а также давать и ничего не просить взамен у тех, кто старше. Вы должны стать опорой людям, которые работают для вас. Вам придется скорее прятать в себе проблемы, нежели ими делиться, придется запастись терпением выше среднего и совершать поступки самостоятельно, а не в паре с кем-то. Весь свет и блеск мира в ваших руках.

И завершает:

— Теперь ваш черед поддерживать огонь в очаге.

Нам кажется, что было бы замечательно, если бы нам не приходилось этого делать. Если бы мы могли просто освободиться от вещей, которые тянут нас вниз, если бы могли продолжать сидеть в зале или быть детьми, если бы могли сказать: «Я не несу ответственности».

Но это невозможно. Это ложь.

Мы несем ответственность.

У нас есть ноша, но есть и привилегии. Потому что из ответственности проистекают смысл и цель — живительное тепло.

Вот почему мы должны поклясться никогда не отказываться от нее.

Когда Фрэнк Робинсон ударил по мячу, он был уверен, что тот перелетит через стену левой стороны поля стадиона Фенуэй Парк. Поэтому он бежал к первой базе фактически с половинной скоростью, наблюдая, как мяч взмывает ввысь, к сетке над стеной высотой 37 футов — ее прозвали «Зеленый монстр». А потом мяч внезапно рухнул, отскочил от бетона и жести и попал к ожидающему левому аутфилдеру[45].

Превосходный бегун Робинсон довольствовался одной базой, а если бы постарался, то мог бы забрать две или три.

Его команда «Балтимор Ориолс» выиграла матч с разгромным счетом, так что эта ошибка не имела значения. Ее было легко забыть — ведь на протяжении 21-летней карьеры Робинсон примерно 10 000 раз выходил на позицию бьющего. Однако после игры он зашел в офис тренера и выложил на стол 200 долларов.

Оштрафовал сам себя.

Он не нарушил никаких правил лиги, но не сделал все, что мог. Что еще важнее, он не придерживался главного принципа бейсбольной культуры: выкладываться при каждом ударе.

Он не стал дожидаться, пока ему выскажут претензии. Его не волновало, что они победили. Его не волновало, что небрежность сошла ему с рук. Он совершил преступление и должен был понести наказание; в данном случае — заплатить штраф.

Неважно, что у нас имелась веская причина. Или что в конце концов все закончилось хорошо.

Мы должны соответствовать высоким стандартам — возможно, более высоким, нежели те, что предъявляет наша организация. И если мы им не соответствуем, у нас должно хватать смелости добровольно принять последствия, фактически указав на свою ошибку, даже если никто ее не заметил.

Именно это делает человека MVP — самым ценным игроком (в случае Робинсона — и в Национальной, и в Американской лигах, и MVP Мировой серии в придачу[46]). Именно так Робинсон объединял команды и как атлет, и как тренер — строя культуру правильности и правил и никогда не давая себе поблажек.

Есть то, что сходит вам с рук, а есть стандарты, которых вы придерживаетесь сами.

Да, суды и общественное мнение имеют значение. Нельзя заниматься спортом без свода правил, судей и лиг, которые следят за их соблюдением. Это важные институты, и они обеспечивают единые условия и честный подход. Но поверх всего находится справедливость, и она зависит от нас самих, от того, к чему мы обязываем себя. Вот что действительно имеет значение.

Не все разделяют такую точку зрения. Возьмите для примера противоречивую карьеру гольфиста Патрика Рида. Он, несомненно, успешен и невероятно богат, но его регулярно преследуют обвинения в жульничестве и нарушении правил.

«Если вы делаете верный, на ваш взгляд, удар, а он оказывается неверным, это нарушение правил, и за это полагается наказание. Такое случается постоянно, — сказал однажды Рид, пытаясь объяснить очередной скандал. — Под жульничеством подразумевают намеренную попытку получить что-то на поле».

Знаете, если вам приходится объяснять разницу между жульничеством и нарушением правил, вы уже проиграли…

Да, допустим, жульничество может помочь человеку двинуться вперед, но куда оно приведет? Уверены ли вы, что вам понравится то, где вы окажетесь? Честность и ответственность за свои поступки, конечно, могут вас тормозить, но они уберегут вас от позора. Честность избавляет от необходимости хранить тайну или уповать на то, что вас не разоблачат. Она делает вас великим в том, в чем был велик Фрэнк Робинсон, — и это больше, чем победа или поражение в игре (хотя она в немалой степени также помогла ему выиграть много матчей).

В 2012 году кенийский бегун Абель Кипроп Мутаи в конце длинного забега решил, что дистанция уже закончилась, и перешел на шаг, хотя на самом деле не добежал до финишной черты несколько метров. Испанец Иван Фернандес Анайя вполне мог бы воспользоваться этим и обогнать соперника, однако он жестами показал кенийцу, что нужно бежать дальше, и даже подтолкнул того к финишу, отказавшись от возможности победить.

Тем не менее в каком-то смысле выиграли они оба, как и все, кто наблюдал за ними и стал свидетелем человечности в ее лучшем проявлении.

В Древней Греции жил стоик по имени Хрисипп, который также занимался бегом. Как и сегодняшние спортсмены, он хотел победить — очень хотел; в этом смысл спорта и жизни. Но он также понимал, что без чувства чести, без приверженности правилам и справедливости победа ничего не стоит.

«Нет ничего плохого в том, чтобы стремиться к полезным вещам в жизни, — утверждал он, говоря о лаврах, которые достаются победителю, а также о свидетельствах успеха в делах или политике, — но делать это, ущемляя другого, нечестно»[47].

Сообщить кассиру, что он забыл пробить какой-то товар, сказать клиенту, что вы взяли с него слишком много, указать судье, что он ошибся в вашу пользу, — каждый раз это будет вам что-то стоить… но лучше заплатить, чем незаконно получить выгоду. Лучше так, чем оказаться мошенником.

Никто о том не узнает, кроме вас… но ведь именно вас и следует брать в расчет, верно? Того человека, на кого придется смотреть дома в зеркало.

Во время многомесячной битвы за Виксберг в Гражданской войне генерал Грант и генерал Шерман разошлись во мнениях относительно плана наступления. Шерман считал предложенный Грантом план слишком рискованным и письменно рекомендовал отказаться от него. К его удивлению, стратегия Гранта оказалась крайне успешной. Через несколько дней в штаб-квартире Шермана генерал выступал перед группой северян, собравшихся отпраздновать победу. Он прямо заявил слушателям: «Все заслуги в этой кампании принадлежат Гранту. Я выступал против. Я написал ему соответствующее письмо». Когда много лет спустя Шерман узнал, что Грант уничтожил этот документ, он отправил биографу Гранта копию, чтобы история знала: его друг был прав.

Неважно, удалось ли вам выйти сухим из воды, потому что это ни к чему не приведет. Не даст вам ничего стоящего.

Вот почему мы сами наказываем себя. Не приемлем халявы. Сами платим за себя… Охотно отчисляем налоги. Снисходительны к другим, но гораздо строже относимся к себе. Мы расскажем о конфликте интересов и возьмем самоотвод. Опубликуем исправление. Вызовем судей. Оштрафуем себя, даже если тренер о том не заикнулся. Извинимся, если мы неправы — или если кто-то утверждает, что с ним поступили несправедливо.

Наши юристы скажут, что это безумие («Подумайте об ответственности!»). Наши бухгалтеры придут в замешательство. Наши поклонники возмутятся. Наши супруги или друзья будут озадачены. Наши конкуренты облизнутся.

Возможно, мы из-за этого проиграем… но мы не проиграем ничего важного.

У нас останется то, что действительно имеет значение. У нас останется правильный путь.

Задолго до того, как стать одним из величайших американских романистов, Уокер Перси изучал медицину, получая посредственные оценки в Колумбийском университете. В 1940 году он обратился за советом к своему дяде Уильяму Александру Перси, который тогда находился при смерти.

Их семья отличалась давней пугающей жаждой успеха. Уокер Перси ожидал нотации. Ожидал позора. В лучшем случае, может быть, надеялся на ободрение… или деньги на репетитора. Вместо этого дядя Уилл, который усыновил Перси и его братьев и познакомил с трудами Марка Аврелия и стоиков, сказал, что оценки его совершенно не волнуют.

Хотя сам Уилл без труда окончил Гарвард, он написал в ответ: «Вся моя теория заключается в том, что слава и достижения важны гораздо меньше, чем формирование характера и собственная правильная жизнь».

С чем-то подобным столкнулся и сам Марк Аврелий. Он был молод и талантлив, его еще в раннем возрасте выбрали для великих свершений. В результате он мог бы посоперничать в завоеваниях с Александром Македонским. Он мог бы попытаться построить больше Августа. Он мог бы попытаться стать ярче Цицерона и веселиться больше Тиберия.

У него имелись ресурсы. У него имелись мозги. У него имелась власть.

Но ему было плевать на все это.

«Размышления» — книга с напоминаниями и мотивационными изречениями, которые он записывал для себя, и она не содержит планов прославиться. Или добиться чего-то. Или попытаться превзойти других людей. Вместо этого он снова и снова сосредоточивается на чем-то более скромном, более внутреннем. «Уставившись на дело, на него гляди и, припомнив, что должно тебе быть человеком достойным и чего требует от человека природа, делай это без оглядок»[48]. Взяв пример с Платона, он велит себе сосредоточиться на одном и только на одном: делать то, что правильно, и вести себя как хороший человек.

Не выигрывать сражения.

Не зарабатывать деньги.

Не приобретать известность.

Зато делать добро, быть добрым. Справедливым. Порядочным. Честным. Надежным.

«Быть лучше как борец? — писал себе Марк, возможно, замечая, как много сил он тратит на спорт, который любил. — А не быть лучше как гражданин, как человек, не быть более надежной опорой в трудных ситуациях, более снисходительным к недостаткам?»[49]

Быть лучше как родитель, а не как профессионал. Как учитель, а не приобретатель.

Поэт Гесиод отмечал, что плотник состязается с плотником, певец — с другими певцами[50]. Эта энергия движет мир вперед, но редко делает людей лучше.

Кажется, что мы боремся друг с другом только за профессиональный успех, а не за доброту или гражданственность, за славу, а не за дружбу.

Но что было бы, если бы больше людей попытались понять…

…кто самый надежный?

…кто вел более этичную жизнь?

…кто больше всех помогал людям?

…кто смог простить самую вопиющую несправедливость?

…кто предотвратил битву, а не выиграл ее?

…кто оставил самый маленький углеродный след, а не самый большой дом?

…кто вырастил самых добрых детей, а не тех, которые поступили в лучший колледж?

Спартанский царь Агесилай пытался жить именно так, сравнивая себя с другими правителями не по богатству, славе или красоте невесты, а по тому, кто более справедлив. Какой смысл быть царем, сказал он однажды, если не быть самым великим и справедливым из всех современников?

На свете есть множество талантливых людей. Они делают невероятные вещи. Они бьют рекорды на спортивных площадках. Совершают открытия в лабораториях. На их предприятиях работают тысячи сотрудников. Нас изумляет их искусство.

Но когда дело доходит до того, какими личностями они являются… ну, внезапно оказывается, что не такие уж они и уникальные. Заурядные поганцы. Еще одна акула. Еще один предатель. Еще один лицемер. Еще одно ходячее клише. Еще одна поучительная история.

Существует старое изречение: легче быть великим человеком, чем хорошим. Безусловно, первых больше, чем вторых.

Справедливость — это величие, но совсем другого рода. Люди, которыми мы восхищаемся за поведение, за их порядочность, поступают так не для того, чтобы преуспеть.

Чаще всего высокие стандарты настолько же обременительны для них, насколько и полезны. Следовательно, они действуют так совсем по другой причине.

Каждый из нас должен прямо сейчас принять решение, куда направить свои усилия, к чему стремиться. Ведь, по другому выражению, тем, что измеряется, можно управлять.

Эпиктет — раб, философия которого сильно повлияла на Марка, — отвергал конкуренцию за достижение наивысшего положения, самого большого состояния или самой красивой кожи. Эти показатели поверхностны и бессмысленны.

«Ну, так вот, у человека нет ли ничего такого, как у коня бег, такого, по чему можно узнать, кто хуже и кто лучше? Разве нет совести, честности, справедливости? Вот в этом показывай себя лучшим, чтобы ты как человек был лучше»[51].

Потребуется серьезная перенастройка. Ведь сравнить банковские счета очень просто… но как количественно оценить порядочность? Определить процент попадания в кольцо просто… но как насчет того, чтобы измерить, насколько вы хорошо играете в команде? Руководство после избрания — это вопрос получения большинства голосов… но что дает человеку моральное право руководить?

Решение отказаться от первого ради второго (или отдать предпочтение одному перед другим) требует мужества. Но оно основано на справедливости, и оно делает мир лучше. Добродетель должна быть нашим компасом, добро — нашей целью.

Это потребует не меньшего труда, нежели овладение какой-либо профессией. Это также потребует жертв: чтобы стать тем человеком, которым вы хотите быть, придется столкнуться с болью (на короткий срок).

И самое замечательное в том, чтобы стать хорошим человеком: им можно быть, занимаясь чем угодно.

На самом деле нет такой сферы, где это бы не впечатляло и не оказалось бы важным.

В конце концов, стоит отметить, что Марк Аврелий действительно добился великих свершений (как и Уокер Перси). Он проявлял отвагу на поле боя (как и Уильям Александр Перси). В Риме до сих пор стоит тридцатиметровая мраморная колонна, рассказывающая о деяниях Марка, а всего в нескольких кварталах — его грандиозная конная статуя. Но вспомним ее жест. Император поднимает руку, чтобы помиловать варварские племена, сражавшиеся с Римом[52]. У него нет оружия, он несет не войну, а мир. Сосредоточившись на себе, он оставил свой след вовне. Человек, написавший в «Размышлениях», что правильные поступки сегодня гораздо ценнее посмертной славы, сумел получить и то и другое.

Это больше, чем ирония. Здесь вся суть.

Он был хорошим так долго, что стал великим.

История изобилует амбициозными успешными людьми. Мы также нередко видим порядочность, честь, доброту. Быть хорошим и преуспеть в своем деле? Это не просто редкость.

Это сделает вас уникумом.

Рим, в котором жил Марк Ливий Друз, нельзя назвать честным или благородным местом. В юности он видел, как его дядю[53], стоика Публия Рутилия Руфа, власть отправила в изгнание за то, что он не брал взяток[54]. Суды были фарсом, политический процесс — и вовсе посмешищем. Олигархия Рима практически отказалась от притязаний на легитимность и погрязла в роскоши.

Казалось, что система рушится, политические преступления стали обычным делом.

В эту мешанину шагнул Марк Ливий Друз, унаследовавший и огромное богатство, и положение в среде аристократии. Как и остальные, он мог погрязнуть в коррупции. Он мог предаваться разврату.

Но вместо этого он создал себе противоположную репутацию. Стал реформатором в политике. Боролся за гражданские права. Расширил состав Сената. Пытался разрешить классовые конфликты. Как частное лицо, он был крайне щедр, раздавал свое состояние и заявил, что после себя не оставит ничего, кроме грязи и воздуха. Он слыл честным и уважаемым человеком.

Когда он был народным трибуном, один архитектор обратился к нему с предложением. Заметив, что в дом Марка Ливия могут заглянуть соседи, он предложил исправить ситуацию всего за пять талантов. Трибун ответил: «Возьми десять и сделай весь мой дом прозрачным, чтобы все граждане видели мою каждодневную жизнь!»[55]

Сегодня мы используем слово «прозрачность», но, к сожалению, очень немногие высокопоставленные люди считают себя обязанными ее соблюдать. Они не только живут в особняках за высокими стенами в окружении охраны, но и прячут бизнес в фиктивных компаниях и налоговых гаванях. Наши политики не соглашаются говорить о своих доходах и конфликтах интересов. Они проводят тайные встречи. Их пресс-атташе жонглируют словами. Их адвокаты скрывают правду, защищая их интересы.

Почему?

Конечно, чтобы им все сходило с рук. Чтобы они могли защитить от осуждающих чужих глаз то, что, как они знают, не понравится общественности, инвесторам, закону. Джозеф Пулитцер выразился так: «Нет ни одного преступления, ни одной уловки, ни одного трюка, ни одного порока, который не жил бы под покровом тайны». Или, как сказано в Библии, зло ненавидит свет[56].

Хотя нет ничего плохого в том, чтобы быть частным лицом, истина такова: занявшись бизнесом, политикой, руководством или искусством, мы соглашаемся стать публичными фигурами. Не знаменитыми, а публичными — в том смысле, что мы служим и несем ответственность не только перед собой, но и перед другими. То, что мы делаем, то, как мы себя ведем, — все это имеет значение.

В 1630 году, когда Джон Уинтроп говорил об Америке как о «граде на холме», он не имел в виду американскую исключительность. Он хотел предостеречь. Град на холме нельзя скрыть. Мир наблюдает за ним, и эта новая страна, построенная на добродетели, должна стать хорошим примером[57].

Решение жить и работать в условиях прозрачности — своего рода иммунитет против коррупции, бесчестия или бесчестности. Да, принято множество законов, способствующих такому решению. Информирование общественности. Ежеквартальные отчеты. Рассылка о программе собрания акционеров. Отчеты о торговых операциях с использованием инсайдерской информации. Но, как мы уже говорили, справедливость — это нечто большее. Прозрачный человек не только действует в соответствии с законом, но и делает все возможное, чтобы предоставить заинтересованным сторонам необходимую информацию. Он не скрывает факты. Он сообщает их прямо. Он однозначно не лжет и не вводит в заблуждение.

И все же это только начало…

Да, санитарные нормы обязывают вас раскрывать информацию. Но ваши клиенты и без того заслуживают знать состав продуктов, которые они едят. Да, может оказаться, что вы не обязаны информировать своих инвесторов. Однако они доверили вам деньги, и им следует знать, как те расходуются. Неважно, что делают большинство компаний или профессионалов, — даже если ваша должность не предусматривает какую-либо этическую политику, это не значит, что вы не можете ее разработать и публично сообщить о ней. То, что вам сходят с рук непрозрачные контракты или тайные платежи, не значит, что это нормально, что так и должно быть.

Не ждите, пока вас поймают. Не надейтесь, что проблема останется незамеченной. И на более личном уровне: не обманывайте людей — откровенно говорите о своих потребностях и планах.

Известна история о спартанском царе, который случайно наткнулся в толпе на юношу с его покровителем. Подросток смутился, а царь заметил: «Гулять надо с такими людьми, чтобы не краснеть, если с кем-нибудь повстречаешься»[58].

Если вам стыдно, если вы не хотите, чтобы вас видели, если вы не решаетесь совершать что-то на людях, если вы оставляете дело только на темное время суток… о чем это говорит?

Представьте, как поменялась бы жизнь, если бы ее подвергали испытанию. Если бы компании гордились тем, как производится их продукция и как выглядят их цепочки поставок. Если бы покупатели понимали, откуда берется их еда. Даже если для некоторых это было бы неважно (или они жаловались бы, потому что так вещи стоят дороже), мы все равно должны придерживаться такого правильного стандарта.

Мы возмущаемся, когда кто-то не прозрачен с нами, и этого факта должно оказаться достаточно, чтобы требовать от себя большей прозрачности, нежели нам, возможно, хотелось бы.

Каждый из нас должен решить, как выглядит прозрачность в его сфере деятельности или жизни и в какой степени она имеет смысл.

В то же время каждый из нас в силах взять на себя персональное обязательство быть настолько прямым и прозрачным, насколько это возможно, и стараться не делать ничего, что, как выразился Марк Аврелий, «нуждается в стенах и завесах»[59]. Прозрачность — не маркетинговая уловка и не бессмысленное слово, а образ жизни, сознательный выбор приветствовать свет, позволить ему очистить вас и озарить ваш пример, чтобы другие увидели его и последовали ему.

Томас Джефферсон знал это. В 1785 году он писал в письме своему другу Питеру Карру: «Всякий раз, когда тебе предстоит совершить какой-либо поступок, который останется известным исключительно тебе, спроси себя, как бы ты поступил, если бы на тебя смотрел весь мир, и действуй соответственно». Отличный совет, и печально, что сам он ему не всегда следовал. В Париже, где Джефферсон писал это письмо, к нему попала Салли Хемингс, его рабыня и любовница, которую он контролировал и насиловал (и обманывал надеждами, что она получит свободу, а их детей признают законными[60])[61].

Говорят, что о сущности человека можно судить по его тайнам. У Джефферсона хватало тайн, скрываемых его людьми, его компрометировали ужасы рабства. Он был до отвращения замешан в этом. Он не вел себя так, словно весь мир наблюдает за ним, — ни в своих делах, ни в потворствовании своему начальнику и коллегам в годы, когда он являлся членом кабинета Вашингтона. Он считал, что ему все сойдет с рук, и оказался прав.

Но теперь, когда мы все знаем? Теперь мы думаем о нем хуже.

В то же самое время в той же самой стране Бенджамин Франклин объяснял, что не должен увольнять своего камердинера, если тот окажется британским шпионом, — как он подозревал (и как оно было на самом деле) — потому что Франклин, как и Марк Ливий Друз, старался жить безупречно.

Между тем много ли браков сохранились бы, если бы один из супругов заглянул в телефон другого? А если бы начальник прочитал нашу электронную переписку? Много ли репутаций сумели бы пережить судебный процесс, если бы до него дошло?

Если мы склонны что-то скрывать, то, вероятно, нам не стоит делать то, что мы скрываем. Если мы боимся огласки, возможно, мы живем неправильно и делаем неладное.

Мы должны стремиться к противоположному. Не утаивать от людей то, что мы делаем. Мы хотим быть градом на холме. Надо стараться, чтобы чем больше о нас слышали, тем сильнее уважали и восхищались.

Давайте жить так, чтобы нами гордились. Давайте действовать днем так, чтобы спокойно спать по ночам.

Когда знаменитый адвокат Кларенс Дэрроу путешествовал с сыном на поезде по Тихоокеанскому побережью, у них возникли проблемы с обслуживанием. В вагоне-ресторане образовалась очередь, пассажиры проявляли нетерпение, а низкооплачиваемый персонал, казалось, оказывал помощь только тем, кто мог дать чаевые. Все были недовольны друг другом.

Сын знал, что у отца есть связи на железной дороге, поскольку ранее тот работал юристом компании, и спросил: «Ты сообщишь о нем в администрацию Чикагской и Северо-Западной железной дороги, когда вернешься?» — имея в виду одного довольно грубого официанта. «Нет, нет, сын, — сказал отец, игнорируя пренебрежение. — Никогда не обижай человека, который трудится, чтобы заработать себе на жизнь».

Насколько далеко это от современного мира, где пассажиры набрасываются на стюардесс, а каждая потерянная посылка воспринимается как личное оскорбление. Печально, что работники ресторана с ужасом ожидают воскресного бранча[62], поскольку даже клиенты, пришедшие прямо из церкви, похоже, не стесняются обращаться с персоналом как с мусором.

Достойны ли уважения те, кто обслуживает вас или на вас работает? В теории мы отвечаем «да», но если бы кто-нибудь прослушал записи наших звонков в службу поддержки, то усомнился бы в нашей искренности… и в нашей порядочности.

В последние годы жизни Дэрроу, нуждавшийся в деньгах, отправился в пропагандистский тур по стране, в ходе которого вел дискуссии с другими людьми. По договору ему полагалось 500 долларов за мероприятие и 50 долларов на расходы. Но когда прошли первые дебаты, он узнал, что после всех затрат и оплаты ораторов организатору осталось всего 150 долларов, что было несправедливо. Адвокат выразил несогласие.

«Этого недостаточно, — сказал он устроителю, — забудьте о расходах и возьмите еще 100 долларов из моего чека». Позже, когда прибыли в туре возросли, Дэрроу все равно настаивал на первоначальном гонораре, отказавшись от тысяч долларов выручки. «Господин Дэрроу всегда старался отдать другим лучшую часть сделки», — с восхищением объяснял его партнер.

Для Дэрроу это был просто достойный поступок.

Неотъемлемая часть справедливости — понимание того, что другие люди — самостоятельные личности, обладающие достоинством и ценностью, и потому-то мы должны хорошо с ними обращаться. Уважение — это справедливость. Его заслуживают все.

Независимо от того, важны они или нет, наше обращение с ними говорит все о нас самих.

В первые часы после вступления в должность президента Трумэну было о чем поразмыслить. На него свалился серьезный груз… и при этом он думал совсем не о себе. Его первая мысль была о миссис Рузвельт, которой он позволил оставаться в Белом доме столько, сколько ей понадобится (и, как мы уже говорили, спросил, что он может для нее сделать). Вторая — о тех, кто жил по соседству с его квартирой на Коннектикут-авеню стоимостью в 120 долларов в месяц; он опасался, что на них обрушатся ненужное внимание и шумиха из-за того, что рядом живет президент.

Одно дело, как мы обращаемся с людьми в рядовых обстоятельствах. Другое — как мы обращаемся с ними, когда устали, когда испытываем стресс, когда на наших плечах лежит вся тяжесть мира… когда человек просто сплоховал, просто дорого нам обошелся.

Многие не выдержали такого испытания во время пандемии. Те, кто не удосуживался предпринимать элементарные меры предосторожности в отношении других. Не задумывался о том, как их действия на них влияют. А еще — те, кто поспешил махнуть на других рукой, забыв, что они сами стали жертвами дезинформации, стресса, страха и совершенно незнакомых обстоятельств, которые в отдельных случаях унесли также и их жизни.

Альбер Камю писал: «Возможно, эта мысль покажется вам смехотворной, но единственное оружие против чумы — это честность»[63]. То же верно для любого бедствия, врага и ситуации: победить чуму можно, доказав свое превосходство над ней, не позволив ей изменить ваши ценности, не позволив ей обесценить других людей, даже если трагедия или вирус делают именно это. Порядочность, по словам Камю, «помогает людям подняться над собой».

Люди, не знавшие Трумэна, например Черчилль, восхищались его умением принимать решения. Люди, знавшие Трумэна, гораздо сильнее впечатлялись его порядочностью. Яркий пример — отношения с тещей. Она неоднократно пыталась отговорить его от женитьбы на своей дочери, но после свадьбы прожила с ними три десятилетия. Он ни разу не пожаловался. Ни разу не ответил на ее насмешки или проявления неуважения. Во время жесткой политической схватки свекровь спросила, почему Трумэн «конкурирует с этим милым господином Дьюи»[64]. Он улыбнулся и пропустил ее слова мимо ушей. Он был доброжелателен к женщине, которая раз за разом демонстрировала недоброжелательность к нему.

Он не обманывал ни в бизнесе, ни в политике, ни в браке. Был порядочен с людьми, работавшими на него. «Если парень не способен проявлять терпение и внимательность к тем, кто выполняет для него работу, — сказал он однажды, — значит, он плох, и мне он не нравится».

И «не кричать на них» — это только нижняя планка. Как вы думаете, кому придется ликвидировать беспорядок, который вы оставляете после себя? Кто таскает тот багаж, который вы с собой привезли? Кто должен бегать по всему городу, чтобы раздобыть то, о чем вы попросили? Безусловно, начальник имеет право менять планы, но осознает ли он, что из-за этого кому-то другому придется позвонить супруге и отменить праздничный ужин? Что кому-то придется работать больше, дольше, в условиях повышенного стресса? Приятные слова — это отлично… Прибавка к зарплате — еще лучше.

Вступиться за маленького человека — это не просто сопереживание, это должно быть делом чести. Я не прорываю линии пикетов. Это также хорошая стратегия. Когда вы относитесь ко всем с уважением и интересом, словно люди могут что-то сделать для вас, вы с удивлением обнаруживаете, что они действительно могут. И делают! Никогда не знаешь, кто станет редактором The New York Times или кто проедет мимо, когда ваша машина сломается и замрет на обочине дороги. Каждый может нас чему-нибудь научить. Каждый — будущий избиратель, клиент или начальник. Фортуна переменчива, и как знать, не окажемся ли мы сами в роли такого маленького человека.

Ваша усталость не оправдание. Стресс не оправдание. К вам плохо отнеслись — снова нет. Если Трумэн находил способы проявлять порядочность, если это могут делать люди, страдающие от боли или скорбящие по супругу, сумеете и вы.

Обычная порядочность стоит особняком в мире ужаса, несправедливости, жестокости и испорченности. Мип Гис — женщина, покупавшая продукты для Анны Франк и ее семьи, когда те прятались от нацистов, — говорила, что эти маленькие акты дружбы, честности, доброты похожи на включение лампочки в темной комнате. Это то, что способен сделать каждый. Это важно, это дает отклик и освещает ярче, чем можно было бы подумать.

Людям приходится нелегко. Давайте не усугублять чужое бремя. Давайте постараемся по возможности облегчить чужую ношу. Другие хотят того же, что и мы. Статуса. Безопасности. Уважения. Свободы. Счастья.

Мы все выглядим по-разному и совершенно по-разному живем, но надо помнить, что всем нам не хватает времени, все мы чувствуем свое несовершенство или неуверенность. Давайте относиться к людям надлежащим образом.

Давайте делать то, что в наших силах. Давайте станем маленьким источником света в темном мире.

Он был хорошим парнем с юга. Никогда не учился в колледже. Во времена сегрегации работал начальником полиции в одном маленьком городке штата Алабама. И с третьего класса знал губернатора штата — расиста Джона Паттерсона.

Поэтому, когда губернатор разглагольствовал, стремясь пресечь «Поездки свободы» — попытки правозащитного движения Freedom Riders организовать совместные рейсы белых и черных на автобусах по всему Югу в 1961 году, — все ожидали, что он будет придерживаться линии партии. «Вот мой специалист по обеспечению общественной безопасности, — сказал Паттерсон представителю министерства юстиции, — его зовут Флойд Манн, и он не может их защитить. Скажи ему, Флойд».

Тогда Флойд Манн глубоко вздохнул и сделал важнейшее заявление в своей жизни. «Губернатор, я отвечаю за безопасность, — сказал он. — Если вы прикажете мне защищать этих людей, я буду их защищать». А затем начал излагать меры самой масштабной охраны протестующих в истории зарождающегося движения за гражданские права: дорожный патруль впереди и позади автобусов, вертолеты и самолеты в воздухе, а также резервные машины патруля, готовые действовать при первых признаках неприятностей.

Зал застыл в ошеломлении, а больше всех был огорошен губернатор. Единственным человеком, которому все не казалось странным, был Флойд Манн, похоже, всерьез относившийся к своим обязанностям: в конце концов, его должность подразумевала обеспечение безопасности людей. Пока министерство юстиции и отважные протестанты из Freedom Riders думали о равенстве и социальных преобразованиях, Флойд Манн размышлял о более мелких вещах. «Моя цель — соблюдение законности, — вспоминал он позже, — я старался, чтобы с этими людьми не случилось ничего трагического, пока они находятся в Алабаме».

Мощная штука, не так ли? Когда кто-то выполняет свои обязанности. Когда он серьезно относится к своей работе, даже столкнувшись с давлением частных лиц или общественным осуждением. Когда он оставляет в стороне частности, когда говорит: пока у меня есть полномочия, пока я ношу этот мундир, эту лицензию или этот значок, я буду делать то, что правильно.

О сегодняшнем мире красноречиво говорит тот факт, что фраза «Я просто выполнял свою работу» чаще служит оправданием проблемного поведения, нежели объяснением героического поступка. С ее помощью снимают с себя ответственность, в то время как на самом деле суть работы, суть долга — то, что они требуют от вас.

Писатель Юваль Левин, которого приводит в отчаяние упадок столь многих наших ценных институтов, говорит, что каждому из нас необходимо заставить себя «в маленькие моменты принятия решений озвучить великий незаданный вопрос нашего времени: “Как я должен себя вести, учитывая мою роль здесь?”» Именно им задаются люди, серьезно относящиеся к своему институту или занятию: «Что я должен здесь делать как президент или член Конгресса, преподаватель или ученый, адвокат или врач, пастор или прихожанин, родитель или сосед?»

Он имеет в виду долг. Не то, что удобно. Не то, что легко. Не то, что делают все остальные, а то, что мы обязаны делать в силу своего потенциала и талантов, а также профессии или роли, которую избрали для себя в этом мире. В бизнесе говорят о «фидуциарных обязанностях»[65]: если человек взял на себя ответственность — перед компанией, инвесторами, клиентом, — он не может действовать только в своих интересах. В известном деле, рассмотренном в Нью-Йорке в 1928 году, судья Верховного суда Бенджамин Кардозо вынес решение против одного партнера, пытавшегося обогатиться за счет другого. «Доверительный управляющий обязан придерживаться более строгой морали, чем мораль рынка, — писал он в своем решении. — Стандарт поведения здесь — не просто честность, а щепетильная честь… Уровень поведения доверительных управляющих поддерживается на более высоком уровне, нежели тот, по которому ступает толпа».

Одни обязанности, например фидуциарные, закреплены в законе. Другие определяются и обеспечиваются строгим профессиональным кодексом — так, в частности, принято в журналистике. Третьи — возьмем солдата — сочетают в себе и то и другое. К сожалению, с большинством профессий и специальностей дела обстоят не так просто. Или, что еще хуже, профессионалы отказываются от выполнения своих обязанностей.

Выполнял ли Понтий Пилат обязанности судьи, когда отправлял Иисуса на распятие? Да, это верно, его работа заключалась в том, чтобы рассматривать дела и в некоторых случаях выносить строгие наказания согласно римским законам. Но Пилат также знал, что Иисус невиновен, и несколько раз отмечал, что не находит в его поступках следы преступлений. И все же он приговорил его к смерти, потому что того хотела толпа — потому что таков был наиболее удобный выбор. Он осознавал это, сказав, что умывает руки: когда он передал свою работу людям, кровь оказалась на их руках.

Работа полицейских в Алабаме заключалась в том, чтобы «служить и защищать», а не выполнять то, что им скажет губернатор. Губернатор, разумеется, отмахнулся от ответственности, предпочтя следовать за общественным мнением, а не выполнять свои конституционные обязательства. Между тем местная полиция в городах, через которые проходили рейсы автобусов, сотрудничала с ку-клукс-кланом в преследовании активистов.

Так случилось и в Монтгомери, где расистская толпа, подстрекаемая полицией, с хищной злобностью набросилась на пассажиров. Когда молодой Джон Льюис вышел из автобуса, его окружили и избили; он беспомощно наблюдал, как его друга Джима Цверга чуть не убили. Он уже смирился со скорой смертью, когда раздались два выстрела.

Один человек шел сквозь бурлящую толпу, хотя обезумевшие люди едва не сорвали с него одежду. Он приблизился к белому мужчине, безжалостно вколачивающему бейсбольную биту в беззащитную жертву, приставил пистолет к его черепу и спокойно произнес: «Еще один взмах, и ты труп».

Это был Флойд Манн.

Бунт прекратился.

«Видел ли ты человека, проворного в своем деле? — гласит стих из Библии. — Он будет стоять перед царями»[66]. В тот момент Флойд Манн, государственный служащий на довольно скучной должности, в полной мере являлся героем и царем. Конечно, он не чувствовал себя им, не мечтал о том, чтобы прийти на помощь или оказаться в центре внимания. Все было гораздо проще и серьезнее. Как вспоминал позже его друг, он считал, что «делает свою работу так, как надлежит хорошему служителю закона».

Он давал присягу. Неважно, что следовать ей опасно. Или непопулярно. Он стремился ее соблюдать.

Иногда выполнение работы требует чрезвычайных мер. Иногда — самых обычных, но тем не менее героических. Мы должны признавать заслуги не только журналиста, готового сесть в тюрьму, чтобы защитить свой источник информации. В равной степени того же заслуживает и журналист, выполняющий повседневную работу, настаивающий на объективности и справедливости, противостоящий соблазнам кликбейта, доносящий правду власти. Это не только Джон Адамс, представлявший британских солдат, которые участвовали в Бостонской резне[67], но и любой адвокат, защищающий любого клиента, даже виновного. Это не только Гельвидий Приск, бросивший вызов императору Веспасиану в сенате[68], и Гарри Берн, проголосовавший за ратификацию поправки об избирательном праве ценой своих политических перспектив[69], но и ваш обычный местный чиновник, игнорирующий партийные интересы и занимающийся общественным делом. Это не только Галилей, отказавшийся бросить науку, но и доктор Каталин Карико, десятилетиями упорно трудившаяся в своей недостаточно финансируемой и недооцененной лаборатории, исследуя матричные РНК, что позволило разработать мРНК-вакцины против COVID-19. Ее работа заключалась в том, чтобы продолжать свои исследования, даже когда начальство менялось и ей приходилось раз за разом заново подавать заявки на работу, даже когда добиться признания и благодарности было крайне трудно.

Мы выполняем свою работу независимо от того, признают ли ее, ценят ли — потому что, взявшись за нее, мы дали своего рода клятву. Мы подписали договор. Мы облачились в форму. Нам заплатили. Теперь мы должны выполнить свою часть сделки.

Иногда работа ставит нас в обстоятельства жизни и смерти — как случилось с Флойдом Манном. Иногда они связаны с масштабными событиями своего времени или грандиозными научными открытиями. Но они могут оказаться и более прозаическими. Спасение жизней, борьба со злом — все это важно, но не менее важно и решение не становиться нечестным или ненадежным подрядчиком. Или негодным бюрократом. Решить отдать всего себя профессии учителя, не оставив ни одного ребенка без внимания, даже если ваш рабочий день удлиняется, а зарплата замораживается. Ревностно представлять интересы обвиняемого, которого вы на дух не переносите. Стать спортсменом и примером для подражания.

Возможно, это не кажется таким уж трудным, но встречается достаточно редко, так что мы знаем: это сложно.

Профессионализм. Долг. Обязательства. Выдвижение на первое место граждан, клиентов, аудитории, пациентов. И не только когда все идет замечательно, но и когда дела плохи — когда выбранная нами линия проходит по краю пропасти.

Это делает нас необыкновенными людьми.

Когда мы поступаем так, когда мы делаем свою работу, то помогаем не только непосредственно людям рядом, но и обществу в целом. Мы повышаем стандарт. Да, может быть, никто этого не заметит. Может, это ничего не изменит. Может, вас не похвалят. Может, вы даже разозлите своего босса. Но альтернатива немыслима[70].

В вашей профессии нет этического кодекса? Создайте его. Его отсутствие — причина моральных дилемм, соскальзывания в серые зоны, и если бы только непреднамеренного. Как можно поступать правильно, если вы не знаете, что такое правильно? Как можно хорошо выполнять свою работу, если вы не определили ее суть?

Некоторые профессии возвышенны. Некоторые — низменны. «У каждого в этой процессии есть свое место», — писал Уолт Уитмен[71]. Но хороши ли мы на нем? Достойно ли занимаем его? Украшаем его честью или пятнаем позором? Зависит от нас.

На самом деле в каждой профессии существуют принципы. «У тебя какое искусство?» — спрашивал себя Марк Аврелий[72]. Для него ответ был не только в том, чтобы управлять империей или сочинять философские трактаты, так же как у вас — не просто зарабатывать деньги или выдавать вовремя нужные бумажки. Речь шла о чем-то более простом и фундаментальном. «Быть добротным», — сказал он[73].

Так же и с вами. Ваша задача — быть похожим на Флойда Манна, что бы ни случилось в вашей деятельности в наши неспокойные времена. Защищайте людей. Вскрывайте недостатки. Будьте честны. Заботьтесь. Действуйте как доверительный управляющий. Даже если вы не обязаны что-то делать по закону, вы должны следовать стандартам более высоким, нежели те, к которым прибегает толпа.

Вы дали себе клятву.

Теперь сдержите ее.

— Вот, — сказал однажды после полудня на парковке Фрэнку Серпико полицейский в штатском. — Я держал это для вас.

В конверте лежали 300 долларов.

— Что мне с ними делать? — спросил Серпико.

Полицейский удивился.

— Да что хотите, — сказал он.

Вот оно — наконец все стало явным. Возможность правдоподобно все отрицать исчезла. Молчаливый соблазн для каждого человека, обладающего властью, внезапно воплотился в реальность, обретя форму пачки старых десяток и двадцаток.

Ему вручили взятку.

Возьмет ли ее Серпико — полицейский, пытающийся стать детективом? Испачкается ли, как все остальные? Взять просто. Как отказать — непонятно. Кому можно рассказать? И даже если он выбросит конверт, разве это изменит тот факт, что кто-то передал ему деньги и теперь на что-то рассчитывает?

История Фрэнка Серпико похожа на вымысел, но она совершенно реальная и вневременная. Слишком редко встречается его решение отказаться от подкупа, не замазываться в коррупции и предать все огласке, рискуя своей работой и безопасностью.

Но для большинства из нас порочность обычно не столь навязчива.

Никто не просит нас ограбить банк, и редко кто бросает нам конверт с наличными. Однако нас вполне могут спросить, не хотим ли мы чего-нибудь для себя, когда у вопрошающего есть доступ к счетам компании. К нашей голове не приставляют пистолет, но весьма наглядно дают понять, какой поддержки мы лишимся, если займем определенную позицию. Нам показывают, насколько все было бы проще и легче. Пожимают плечами и спрашивают: «Разве мы того не заслуживаем?»

Одна группа богатых римлян устала от моральных принципов Катона Младшего. Вот почему они поспособствовали тому, чтобы того отправили в отдаленную провинцию империи, известную сомнительными сделками и доступом к удовольствиям и роскоши. «Ты вернешься оттуда гораздо более покладистым и мягким человеком», — сказал Катону один из них. Его не пытались подкупить явным образом, просто хотели наглядно продемонстрировать, как все должно происходить. Хотели снизить его чувствительность[74].

Мы должны этому противостоять. То, что так поступают все остальные, не означает, что так правильно. То, что так поступали всегда, не означает, что мы должны с этим соглашаться. Даже если предложение кажется безобидным или делается без давления, это не значит, что нас не пытаются подкупить, испортить наш моральный компас.

В романе «Великий Гэтсби» есть сцена, когда Гэтсби пытается найти подход к молодому Нику Каррауэю, который нужен ему, чтобы вернуть любовь своей жизни. «Видите ли, я тут веду одно небольшое дельце, так, побочная работа, ну, вы понимаете… Так вот, я подумал — коль скоро вы не так много зарабатываете… это может вас заинтересовать. Времени вы много не потратите, однако сможете прилично заработать. Только учтите, что это дело весьма конфиденциального свойства»[75].

Спустя годы Каррауэй постепенно разобрался, что Гэтсби был гангстером и бутлегером, и пришел к выводу, что «в иных обстоятельствах тот разговор мог бы стать поворотным пунктом моей жизни». Гэтсби пытался втянуть его в эту жизнь — не жестко, а с надеждой на будущее одолжение. Но Каррауэй почувствовал, что предложение «было сделано столь явно и бестактно с расчетом на оказание в будущем услуги или услуг», и отказался от него, ответив, что слишком занят.

Мы все убеждаем себя, что такая вещь не повлияет на наши суждения. Почему бы нам не заработать немного денег на стороне? Никто ведь не пострадает…

Неудивительно, что гольфист Патрик Рид ушел из организации PGA Tour, чтобы заключить огромный контракт с LIV Golf — конкурентом, которого финансирует Саудовская Аравия. Его не заботило, как оставаться вне подозрений, когда речь шла о правилах. Почему же его тогда должен заботить источник денег? Почему должно волновать, как его решение повлияет на игру или на других перспективных гольфистов?

Нет ничего незаконного в том, что он и другие гольфисты перешли в более выгодный тур (а затем попытались надавить на свою прежнюю организацию, чтобы она позволила им сохранить старые привилегии); однако это довольно грязно и мерзко.

Напротив, выдающийся гольфист Рори Макилрой отказался от этих сотен миллионов долларов, потому что считал, что новая лига вредит игре. Он объяснил, что жизненное решение, которое «ты принимаешь исключительно ради денег, обычно не заканчивается движением в правильную сторону».

Что он получил за свою верность? За те победы, которых ему стоил отказ от участия в новом туре?

PGA Tour и комиссар организации предали его, вознамерившись объединиться с той самой лигой, несколькими неделями ранее обвиняемой в причастности к ужасным терактам 11 сентября 2001 года. (Вы можете сказать, что он еще легко отделался. Когда Фрэнк Серпико попробовал раскрыть информацию, его при подозрительных обстоятельствах ранили в лицо во время исполнения служебных обязанностей.)

Пытаясь сохранить свои руки чистыми, вы наживаете врагов. Ваше решение неявно укоряет их. И они могут быть сильнее, коварнее или злее вас. Но важно, чтобы в конечном счете вы вели себя с достоинством и самоуважением.

«В течение всей долгой карьеры я придерживался определенных правил — выигрывая, проигрывая или играя вничью, — пояснял Трумэн. — Я отказался иметь дело с любыми деньгами, связанными с политикой. Я не спутывался ни с какими частными интересами, где могли бы помочь местные власти, власти штата или государственные органы. Я отказывался от подарков, отелей и поездок, оплачиваемых частными лицами… Во время работы в Сенате я ни разу не выступил за деньги. Я жил на зарплату, которая полагалась мне по закону, и считал, что меня наняли налогоплательщики, люди моего округа, штата и страны»[76].

Он признавался, что в результате не сумел оставить дочери большого состояния, но оставил ей то, что, по его мнению, невозможно украсть, — «почтенную репутацию и доброе имя». От нее, как и от всех нас, требовалось не испортить это наследие.

Никто не говорит, что вы должны быть святым. Просто постарайтесь не быть продажным. Постарайтесь не окраситься в пурпур, как напоминал себе Марк Аврелий, имея в виду императорскую одежду и то, как эта должность, казалось, меняла людей[77]. Старайтесь соблюдать свой кодекс, выполнять обязательства, действовать по совести. Остерегайтесь серых зон. Остерегайтесь ложных обещаний «только в этот раз». Старайтесь избегать соблазнов и не обращать внимания на то, что делают люди вокруг. Старайтесь быть хотя бы чище среднего. Чище тех, кто жил до нас. Чище себя вчерашнего.

Капитан Артур Макартур — отец Дугласа Макартура — после Гражданской войны служил в Новом Орлеане. Там один торговец хлопком, пытавшийся заполучить какое-то военное имущество, оставил в гостиничном номере молодого офицера большую взятку. Макартур не взял эти деньги, а отправил их в казначейство США. «Я прошу немедленно освободить меня от руководства, — написал он своему начальству. — Они приближаются к моей цене».

Вы должны знать свои слабости и принимать решения, чтобы быть сильными.

Ведь если мы этого не сделаем, то попадем в настоящую беду. Когда мы впервые сталкиваемся с такими вещами, то содрогаемся. Новые моряки на невольничьих кораблях приходили в ужас. То же можно сказать о руководителях, посетивших какое-нибудь потогонное производство. Или о тюремных надзирателях. О первом вкусе незаконных денег. Но что насчет третьего или четвертого раза? Спустя время это просто становится частью работы. Наша совесть притупляется.

Мало кто способен иметь дело с грязью и не испачкаться. Очень немногие могут пойти на компромисс и не заключить при этом сделку с совестью.

Когда Катон вернулся с Кипра, он обнаружил, что Рим готов на соглашение с Цезарем, даже когда тот нарушал нормы государства. Люди думали, что смогут работать с ним, использовать его энергию в своих целях. Катон предупреждал, что это опасная сделка: сейчас они сажают Цезаря себе на шею, а потом не сумеют ни нести его, ни сбросить[78].

То же касается и того, чьи интересы в итоге обеспечиваете вы — за деньги, за доступ, за возможность возвыситься. Или за то, что закрываете на что-нибудь глаза. Людям становится удобно. Мы узнаём, что у нас действительно есть определенная цена.

А затем мы платим окончательную цену.

Потому что именно такими мы теперь стали.

В 1935 году Марте Грэм выпал шанс всей жизни: ее пригласили выступить на предстоящей Олимпиаде. Танцевать на мировой сцене — возможность, от которой не позволил бы себе отказаться ни один талантливый или целеустремленный человек.

И все же так она и поступила.

«Три четверти моей группы — евреи, — сказала она эмиссарам из Берлина. — Неужели вы думаете, что я поехала бы в страну, где с сотнями тысяч единоверцев обращаются так же жестоко и безжалостно, как вы с евреями?»

Делегация нацистов, потрясенная тем, что выгоды оказалось недостаточно и что танцовщица не хочет отводить глаза, как поступали все остальные, к кому они обращались, попробовала применить другую тактику. «Если вы не приедете, — сказали они, — то все об этом узнают, и это будет плохо для вас».

Однако Грэм не сомневалась, что все как раз наоборот. «Если я не приеду, — ответила она, — все узнают почему, и это будет плохо для вас».

Возможно, танцовщица жила впроголодь, ведь к тому моменту ей было уже за сорок, и ей не помешали бы деньги и шанс выступить. Но это не стоило ущерба для порядочности. Это не стоило ее души. Поступая в соответствии со своими принципами, она наносила публичный удар по тому злу, которое тогда осудило еще недостаточно людей.

«Порядочность — одно из тех слов, что многие хранят в ящике стола с наклейкой “слишком сложно”», — размышлял адмирал Джеймс Стокдейл после своего пребывания в «Ханой Хилтон», печально известной тюрьме Северного Вьетнама[79].

И это очень трудно!

Фрэнсис Скотт Фицджеральд в одном из своих рассказов демонстрирует, как герой выбирает между тем, чтобы разрушить свою карьеру на Уолл-стрит и поступить по справедливости по отношению к бедным фермерам, участвующим в сделке: «Люди говорят о мужестве убеждений, но в реальной жизни из-за долга человека перед своей семьей жесткий курс может показаться эгоистичным потаканием собственной добродетельности».

Хотя Улисс Грант стал архитектором победы Союза в Гражданской войне, его отношение к рабству было сложным, как и у многих американцев того времени. Грант воспитывался в свободном штате, и его отец был ярым аболиционистом; в то же время жена выросла в комфорте рабовладельческого хозяйства. Кроме того, нужно учесть и экономические реалии: после того как Грант демобилизовался из армии в 1854 году, он занимался фермерством на участке в 80 акров[80], где построил дом из бревен под названием «Хардскраббл»; поскольку ферма не приносила дохода, он также зарабатывал продажей дров на перекрестках Сент-Луиса.

Превратившись из военного капитана в нищего фермера и оказавшись в ужасном финансовом положении, Грант неожиданно получил в собственность раба по имени Уильям Джонс — вероятно, «подаренного» ему семьей жены. Теперь игнорировать свое давнее недовольство рабством Грант не мог: оно больше не являлось уделом каких-то других людей или источником лишь косвенной выгоды. Он сам оказался владельцем другого человека.

С такой несправедливостью Грант был не в силах смириться. Даже если это несло спасение, о котором он молился. Даже если это давало выход из унизительной, изнурительной нищеты. Двадцать девятого марта 1859 года Грант освободил Уильяма Джонса, что дорого ему стоило. Мы можем представить, как Грант пытается объяснить жене, что он освободил раба «ценой» 1000 долларов[81], потому что не мог мириться с его продажей, и как она смотрит на измученного и разбитого выпускника Вест-Пойнта, снова бредущего на свои поля[82].

Всего лишь человек, едва заметный в масштабах системы, поработившей на тот момент около четырех миллионов мужчин, женщин и детей, — но это не меняло значимости деяния для него одного. Для самого Гранта это тоже кое-что значило, хотя он вряд ли мог позволить себе на том задерживаться. Ему следовало возвращаться к работе — уважаемому, хотя и мучительному труду по сравнению с тем, как добывали хлеб другие люди[83].

Порядочность — это правильная жизнь. Не делать то, что может сойти тебе с рук, или то, что делают все остальные.

Как правило, нет ничего незаконного в том, чтобы продавать вещи тупым людям, которые не знают ничего лучшего. Лишь в немногих случаях нарушение слова оказывается преступлением. По сути, в Америке ложь — даже очень серьезная — защищена Первой поправкой[84]. Но тот факт, что мы можем что-то делать, не означает, что мы должны.

У каждого из нас есть свои обязательства, взгляды, стимулы в жизни. Мы будем сталкиваться с дилеммами. Мы будем испытывать досадные моральные затруднения, встречаясь с искушениями, с логикой той или иной ситуации. Стокдейл, безусловно, знал это. Он был отцом, гражданином, офицером — он был человеком, пытавшимся просто выжить в отвратительном, мучительном мире военнопленных. Его избивали. Ему также предложили шанс избавиться от боли: нужно просто помочь тюремщикам… и себе. «Порядочность человека может дать ему то, на что можно опереться, когда картина кажется размытой, — объяснял он, — когда кажется, что правила и принципы шатаются, и когда он сталкивается с трудным выбором правильного или неправильного. Это то, что удерживает человека на истинном пути, то, что помогает ему держаться на плаву, когда его тянет ко дну».

Существует такое выражение: «Если принцип не стоит вам денег, это не настоящий принцип»[85]. Порядочность перестает быть абстракцией, когда жизнь предоставляет вам возможность действовать в соответствии с ней. Тогда порядочность становится реальностью. Она подтверждена. Вы доказали свою ответственность. Но она не только что-то у нас забирает. Она также направляет нас, поддерживает и обнадеживает.

Однажды к философу Паконию Агриппину обратился человек, приглашенный на одно из знаменитых пиршеств Нерона. Он подумывал пойти, поскольку, как бы чудовищен ни был император, он не хотел наживать себе врагов. Он спросил, что думает по этому поводу Агриппин.

— Иди, — сказал философ.

— Но ты не пойдешь, — заметил тот.

— Я? И не собираюсь.

Порядочность уже ответила за него[86].

Как смогла бы Грэм смотреть в глаза своим еврейским друзьям, — тогда и позже, когда открылись истинные ужасы нацистского режима, — зная, что отдала свое имя для пропаганды? В те ужасные годы Гранту было тяжело, но он знал, что его руки чисты. Пусть в кровавых мозолях и волдырях, но чисты.

Вот что Джоан Дидион говорила о самоуважении, в котором и коренится порядочность. Жить без него — «это бодрствовать ночью без теплого молока, фенобарбитала и спящей руки на покрывале, подсчитывая грехи сделанного и несделанного, неуловимо нарушенные обещания, преданное доверие, дары, безвозвратно растраченные из-за праздности, трусости или небрежности».

Порядочность обойдется вам дорого. Такая жизнь трудна.

И все же мы каким-то образом знаем, что жить без нее — худшая участь из возможных.

Когда мы видим, как другие опережают нас, потому что игнорируют ее, видим, как они прогибают правила или берут взятки, мы должны помнить, куда в конце концов приводит подобная дорога.

Иногда порядочность можно задвинуть в ящик с наклейкой «слишком сложно», но без нее жизнь гораздо сложнее и печальнее.

Холодной ночью в Чикаго в 1927 году архитектор и изобретатель Бакминстер Фуллер решил покончить с собой. Он был неудачником. Его выгнали из Гарварда. Он похоронил ребенка. Скрывал проблемы со здоровьем, алкогольной зависимостью.

Он решил, что пора заплыть как можно дальше в озеро Мичиган и утонуть.

Но когда он приготовился к смерти, то услышал голос, который произнес: «Как ты смеешь? Кем ты себя возомнил, чтобы отказаться от обязанности жить? Перед своими детьми? Перед всем миром?»

«Ты не имеешь права самоустраняться, — сказал голос, — ты не принадлежишь себе. Ты принадлежишь Вселенной. Собственное значение навсегда останется для тебя неясным, но ты можешь считать, что исполняешь свое предназначение, если прилагаешь усилия к тому, чтобы обратить весь свой опыт на пользу другим. Ты и остальные здесь ради других людей».

Он вернулся с обрыва и пронес эту мысль через всю оставшуюся жизнь. Работа, которую он делал, вещи, которые он изобретал, дети, которых он вырастил, — попытки выполнить обязательства. И помнить, что он появился на этой планете не для себя, а для того, чтобы быть хорошим человеком и делать добро для других.

Библейская история о трех рабах, каждому из которых хозяин оставил определенную сумму, носит практически идеальное название притчи о талантах. Один слуга, опытный и способный, пустил деньги в дело и превратил пять талантов (очень большую сумму) в десять. Второй слуга, более медлительный, в итоге сделал то же. Третий, ошеломленный таким предложением или не заинтересованный в участии[87], просто зарыл свою часть в землю на хранение.

Истинная мораль этой истории сводится к тому, как мы обращаемся с данными нам талантами, как мы распоряжаемся собой и открывающимися перед нами возможностями.

Некоторые растут. Некоторые прячутся. Некоторые раскрывают свой потенциал. Некоторые — нет.

И это вопрос справедливости.

Рабы были обязаны вернуть хозяину деньги, которые он им доверил. Бакминстер Фуллер имел обязанности перед тем, кто даровал ему жизнь. Так и мы обязаны максимально реализовать навыки и способности, которые есть у каждого из нас, перед нашим властителем — миром. Где бы мы были без тех, кто так поступал?

Не случилось бы никакого прогресса. Никакого величия. Никакого искусства. Никаких инноваций. Никакой храбрости на поле боя. Никаких социальных перемен.

Флоренс Найтингейл родилась с этим потенциалом. У нее имелось образование. Благосостояние. Доступ. Но в течение долгого времени — по сути, 16 лет[88] — она вела себя как третий раб. Пряталась. Позволила парализовать себя страху перед тем, что подумают родители. Она отводила взгляд от своей судьбы, не в силах ответить на зов. Мир от этого стал хуже — точно так же, как он становится хуже, когда любой человек бездействует: лежит или пугается.

Но со временем появилась поддержка, и Флоренс решилась. Разорвала свои оковы, обнаружив их слабость, и в ходе этого процесса сломала многовековую неудовлетворительную медицинскую практику и спасла жизни миллионов солдат по всему миру.

И все же каждый из нас по-своему игнорирует этот призыв — если не прямо, то так, как вышло у Джимми Картера — человека, чья жизнь сформировалась под влиянием раннего прочтения притчи о талантах, а также вмешательства адмирала Риковера, который спросил его, почему он не всегда выкладывается на полную. Когда мы не делаем все возможное, когда действуем нерешительно, мы обманываем себя. Мы обманываем свой дар. Мы обманываем возможных получателей выгоды от полного раскрытия нашего потенциала.

Урок притчи: кому много дано, от того много и ожидают.

Необязательно имеются в виду деньги и успех. «Я очень хорошо понимаю твое ощущение, что, если ты не лучший в своем деле, — это провал, — писал дядя Уилл в письме Уокеру Перси. — Когда-то я думал так же о поэзии. Но теперь я не жалею, что писал стихи, хотя их не причислить к величайшим творениям и, возможно, вскоре их забудут. Если бы я задумывался о такой судьбе своих стихов, то не стал бы их писать, но сейчас я рад, что сделал так. Это лучшее, что я мог создать. Возможно, кто-то другой справится еще лучше, но то уже не моя забота».

Делайте все, что в ваших силах. Станьте тем, кем вы способны стать. Вы в долгу перед миром.

В этом есть смысл, даже если кто-то остается равнодушен: люди, реализующие свой потенциал, дают работу другим, вдохновляют их, распахивают перед ними двери, совершают открытия и делают для них полезные вещи, создают для них рынки. У них есть платформа, которую можно использовать, чтобы говорить с другими. Решение участвовать в этой системе — для себя и, соответственно, для других — это моральный выбор.

Если вы не согласны, подумайте об альтернативе. Система, которая крушит стимулы для реализации своего потенциала. Мир, в котором люди не участвуют. Им все равно. Они не пытаются. Сколько прорывов не случится? Сколько перемен не произойдет? Сколько будет страданий, которых можно было бы избежать?

Джонатан Свифт писал: «Всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все политики, взятые вместе»[89]. То же мы вправе сказать и о любом типе лидеров. Тот, кто заключает соглашение там, где другие не видят возможности, тот, кто восстанавливает веру, а не разрушает ее, кто полностью реализует потенциал своей должности или своих полномочий, приносит немножко справедливости в несправедливый мир.

И действительно, в числе базовых принципов экономики есть закон сравнительного преимущества. Когда один из нас лучше умеет выращивать колосья, другой — траву, а третий хорош в искусстве политики, то лучше всего мы послужим миру, если каждый займется своим делом. Миру не обходится даром, когда мы делаем то, что хотят от нас другие, или полагаем, что должны это делать, или не отличаемся достаточной дисциплиной, чтобы придерживаться главного.

Ангела Меркель была весьма талантливым ученым, но со временем поняла, что талантливые ученые встречаются чаще, чем талантливые политики. Вы — подобно Меркель, подобно Найтингейл — обладаете уникальными способностями и преимуществами. Как и у президента Картера, ваш внутренний уровень работоспособности и самоотдачи глубже, чем то, что вы выдавали до сих пор. Как вы поступите с этим? Чего вы добьетесь?

Оскар Уайльд считал, что каждый человек — это пророчество, что у нас есть предназначение. Наша задача, по словам Уайльда, — исполнить его. В романе «Портрет Дориана Грея» он писал: «Цель жизни — самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущность — вот для чего мы живем. А в наш век люди стали бояться самих себя. Они забыли, что высший долг — это долг перед самим собой»[90].

Станете ли вы тем, кем вам суждено быть? Отправитесь ли туда, где в вас больше всего нуждаются?

Вот в чем вопрос.

Отказаться от ответа на него из-за страха — значит предать свой талант. Это вредит миру.

Особенно если учесть, что можно ставить перед собой более честолюбивые цели, нежели простая реализация своего потенциала. Ведь это слово подразумевает, что у каждого человека он ограничен. А что, если можно сделать еще больше? Мы должны попытаться осуществить то, что никто не считал реальным, чего никто от нас не ожидал. Мы должны не просто делать все, что в наших силах, а стремиться стать лучшими, соперничать с лучшими.

Конечно, именно такое стремление и есть тот выход за границы, и оно приближает нас к небесам.

Но здесь, на земле, ваше нежелание — самый проклятый обвинительный акт. Нельзя, чтобы люди говорили о вас: они могли бы больше.

Они могли сделать больше.

Они впустую растратили свои способности.

Причина конфликта Трумэна и Эйзенхауэра заключалась не в том, что Эйзенхауэр что-то сделал Трумэну. Эйзенхауэр не сделал. В этом и суть.

Эйзенхауэр и многие другие лучшие американские офицеры были питомцами генерала Джорджа Маршалла. На протяжении десятилетий он пользовался маленькой черной книжкой с именами людей, чьей карьере хотел помочь, — что неустанно и делал на благо свободного мира. Дошло до того, что в 1943 году, когда Рузвельт предложил Маршаллу, в то время начальнику штаба армии США, командовать союзными войсками во время вторжения в Нормандию, Маршалл отказался, чтобы это задание досталась его протеже… Альтруизм этого жеста увенчивается тем, что он нашел время отправить Эйзенхауэру оригинальную копию президентского приказа на память и в качестве поздравления.

Если учесть его неоспоримую роль архитектора победы во Второй мировой войне, мало кто мог предположить, что всего несколько лет спустя Маршалл будет неоднократно оклеветан сенатором Джозефом Маккарти: тот безосновательно утверждал, что Маршалл — коммунист и предатель. Выступая в Сенате в 1951 году, Маккарти поставил его в центр «заговора такого масштаба, что он затмевает все предыдущие подобные затеи в истории человечества».

Это было безумно. Это было жестоко. Но многие верили.

Эйзенхауэр мог повлиять на ситуацию во время предвыборного выступления в Висконсине в 1952 году. «Я знаю его как человека и солдата, — планировал сказать он в защиту человека, которому был обязан своей карьерой, — с исключительной самоотверженностью и глубочайшим патриотизмом посвятившего себя служению Америке». Однако губернатор Висконсина умолял Эйзенхауэра отказаться от такой идеи, беспокоясь, что это может стоить тому голосов избирателей штата. Смущала его и определенная неловкость ситуации, поскольку выступать на той же сцене должен был Маккарти.

Все, что требовалось от Эйзенхауэра, — сказать несколько слов, причем уже написанных, в защиту выдающегося человека, которого он хорошо знал.

Но он предпочел ничего не делать.

Это не просто отсутствие мужества, но и ошеломляющее отсутствие верности. После всего, что Маршалл сделал для страны и лично для Эйзенхауэра, тот спасовал ради политических расчетов, поступился, по словам Трумэна, «всеми принципами личной преданности, пособничая оскорбительной колоссальной лжи».

Он уже никогда не относился к Эйзенхауэру по-прежнему. Как мог Эйзенхауэр — в остальном храбрый и порядочный человек — бросить Маршалла в таком положении? Как он мог с этим жить дальше?

Ответ таков: так же, как порой мы все.

Мы даже не задумываемся о том. Говорим себе, что ничего нельзя сделать. Что люди поймут… потому что они поступили бы так же на нашем месте. Что это ради общего блага.

Мы оставляем в прошлом маленький городок, откуда мы родом. Когда становимся большими шишками, рвем с людьми, которые когда-то открыли нас. Оставляем друга в подвешенном состоянии, потому что он нам неприятен. Бросаем давнего поставщика, когда кто-то предлагает сэкономить несколько центов.

Мы рационализируем вонзающийся нож. Отводим глаза в сторону и позволяем так же поступить другому.

Верность стоит дорого. Она неудобна. Она мешает. Она хлопотная, путаная, ее трудно объяснить.

Долгие годы Америку раздирала и все еще раздирает маккартистская «красная угроза». Многие невиновные люди потеряли работу и репутацию. Люди рвали отношения и связи — заранее, ради самозащиты. Никто не хотел ни давления, ни неприятностей, и если вы оказывались под прицелом, то сами были в этом и виноваты… Каждый думал о себе.

Так случилось, что на чистую воду вывели и несколько настоящих шпионов, одним из которых, возможно, был Элджер Хисс. Сначала его обвиняли в передаче секретов Советскому Союзу, но в итоге честолюбивый конгрессмен Ричард Никсон привлек его к ответственности за лжесвидетельство.

Сегодня мы говорим о культуре отмены[92], но Хисс столкнулся с федеральными обвинителями, потенциальным смертным приговором за государственную измену и неизбежной социальной и профессиональной смертью, которую влечет такая ситуация. Хотя улики против него вряд ли были неопровержимыми (по прошествии времени мы знаем, что скепсиса заслуживает все, что связано с Никсоном и Гувером[93]), выдвинутые обвинения были максимально тяжелыми.

И все же примечательно, что государственный секретарь Трумэна Дин Ачесон поддержал Хисса, своего давнего друга и бывшего коллегу. «Я не отрекусь от него», — сказал он жене в то утро, когда ему предстояло провести еженедельную пресс-конференцию. Журналисты, учуявшие серьезное дело, естественно, спросили Ачесона о Хиссе. Он выдал все обычные безопасные фразы, что дело находится на рассмотрении в суде и что неуместно комментировать разбирательство, которое еще продолжается. На том он мог бы закруглиться — нейтрально, уклончиво, без комментариев.

Но Ачесон не остановился: для него это было делом чести. «Я так понимаю, что вы задаете мне вопросы, чтобы услышать от меня нечто другое, — обратился он к репортерам. — И хотел бы прояснить, что независимо от исхода апелляции, которую господин Хисс и его адвокаты могут подать по этому делу, я не намерен отворачиваться от Элджера Хисса».

И хотя его заявление столь же сильно шокировало политических оппонентов Ачесона, считавших Хисса предателем, сколь тронуло его друзей, реальное значение имело то, что думал президент. Дело в том, что не бывает одной-единственной верности, одной-единственной лояльности: наши обязательства многослойны и иногда противоречат друг другу. Мы верны друзьям, но также должны быть верны своей семье, которую обязаны обеспечивать. Мы лояльны тому, на кого долго работали, но также должны быть лояльными по отношению к своей работе, к своему делу, которое находится под угрозой. У Ачесона имелся долг перед другом, но разве у него не было также обязательств в связи с его должностью, представлявшей всю страну? Перед Трумэном, по чьей воле он находился на службе?

Поэтому Ачесон отправился в Белый дом, прекрасно понимая, что ему, возможно, придется еще раз вручить американскому президенту прошение об отставке[94]. Трумэн придерживался особого мнения на этот счет. «Он посмотрел на меня, — вспоминал Ачесон, — и сказал, что понимает, почему я так поступил». Трумэн поведал ему, как посетил когда-то похороны Тома Пендергаста, и объяснил: главное, что люди будут помнить, — как человек поддерживает своих друзей. Затем Трумэн проговорил, глядя Ачесону в глаза: «Дин, пусть в тебя всегда стреляют спереди, а не сзади», и велел ему возвращаться в свой кабинет. «У нас много важных дел».

Трумэн верил в преданность, даже если она ему дорого обходилась. Вот почему он пошел на те похороны, несмотря на политический ущерб. Он также был верен своим согражданам и налогоплательщикам — и поэтому отказывался от любых лазеек для коррупции, которые Пендергаст, вероятно, искусно ему подкидывал. Трумэн не стал скрывать своей верности, хотя мог бы просто прислать цветы. Он был там, не припозднился, не надеялся на безопасную возможность. И именно поэтому он держался Ачесона так же, как тот держался Хисса, даже если сам Хисс вполне мог оказаться весьма неблагонадежным[95].

Захотите ли вы, чтобы президент не отличался верностью? Захотите выстраивать свой клуб вокруг спортсмена, который рассматривает игру как сделку, не испытывая привязанности к городу или команде? Захотите вкладывать деньги в человека, оставляющего людей в подвешенном состоянии, потому что помощь им сопряжена с неудобствами? Едва ли.

Жизнь трудна. Верность и преданность — сложны! (А если бы Хисс оказался виновен? Должен ли был тогда Ачесон отречься от него?) Никто не говорит, что это просто, никто не говорит, что дружить — значит только брать и не давать. Многие потенциальные разоблачители молчали из лояльности или любви к учреждениям, где работали; можно спорить, перед кем они имели обязательства — перед определенным человеком, перед организацией… или перед правдой. Не стоит забывать и о том, куда способна завести нас преданность, — специалисты по теории игр говорят о «штрафе простака». Это прекрасно выразил Сенека: «Коварным верность к козням облегчает путь»[96].

Все так. И что?

Не в наших силах управлять поступками других людей. Не в наших силах исправить ситуацию, если приходится жить во времена правосудия толпы. Не в наших силах повлиять на то, что решения мучительны и сложны, а инструкции отсутствуют. Мы контролируем свои действия.

Мы должны принять решение, даже если это означает получить пулю, а не безопасно таиться сзади. Мы не можем быть тихими Эйзенхауэрами — знать, что сказать или сделать, ощущать, что это правильно, а затем отказаться в последнюю минуту, не желая навлекать на себя беду.

Нет, у нас есть обязательства…

…перед людьми, которые помогли нам.

…перед местами, которые сформировали нас.

…перед теми, кто был нам верен.

…перед правдой и перед своим делом.

…перед растоптанными, осажденными и одинокими.

Мы не можем умыть руки. Мы не можем остаться в стороне. Мы не можем покинуть корабль.

Мы не обязаны оправдывать чужие поступки. Оставаться верным не означает защищать людей от последствий их действий. Однако человек, который видит, как рушится его жизнь, — это человек, которому мы должны посочувствовать, которого мы должны если не одеть и накормить, то хотя бы послать добрую записку. Даже если мы разочаровались в нем или даже злимся на него. Даже если он поступил неправильно. Мы можем хотя бы позвонить и узнать, как у него дела. Когда все остальные отворачиваются, мы придвигаемся к нему. Когда все остальные начинают думать о себе, мы отказываемся предавать свои обязательства.

Мы можем любить их как людей, даже если ненавидим их действия.

В разгар одного из таких скандалов какой-то советник Трумэна попытался указать на прагматичность. «Вы проявили верность людям, которые не были верны вам, господин президент», — сказал он.

Все так. Но в этом-то и суть.

Верность — это то, что мы даем. А не то, чего мы ожидаем.

И также не следует ожидать, что нас всегда поймут.

Мы делаем так, потому что так правильно.

В какой-то момент предприниматель Дов Чарни владел крупнейшим швейным производством в Северной Америке, выпускавшим около 50 миллионов предметов одежды в год. В среднем в мире швеи тогда зарабатывали менее 50 центов в час. В компании American Apparel у Чарни они получали до 20 долларов и к тому же медицинские пособия, оплачиваемые обеды и транспорт.

Инвесторы удивлялись. Они не видели в этом никакого смысла. Если бы он перенес фабрики за границу, бизнес оказался бы куда более прибыльным. Надзор бы ослаб. В некоторых случаях Чарни фактически получил бы доступ к улучшенным технологиям и новой рабочей силе.

Но у него была своя причина. «Я пришел в этот бизнес не для того, чтобы заработать как можно больше денег, — постоянно объяснял он. — Если бы меня волновала исключительно прибыль, я бы вообще не оказался в этой индустрии, а выбрал бы совсем другую сферу».

Конечно, Чарни хотел зарабатывать, но его главный ориентир был иным. Он заботился о тысячах своих сотрудников, предпочитая относиться к ним хорошо, предоставлять им медицинские и пенсионные программы, а не мучить их в потогонных цехах за границей (не только законная, но и абсолютно стандартная практика в индустрии моды). Его волновала охрана окружающей среды. Его волновали политические вопросы. Его волновало творчество.

По крайней мере, какое-то время.

Именно поэтому Чарни — такая захватывающая и трагическая фигура. В течение многих лет его приверженность чему-то более высокому, нежели собственная выгода, фактически отвечала его интересам, делая его богатым, знаменитым и любимым. Рабочие приветствовали его, когда он проходил по этажам фабрики. Деловая пресса прославляла его как гения.

Но со временем эта доброта прокисла, и на смену ей пришли эго, обиды, потребность в контроле, незаконные интрижки и отсутствие дисциплины. В итоге он не только потерпит крах и разрушит выстроенный им бизнес, но и станет одним из тех героев, которые живут достаточно долго, чтобы превратиться в злодеев.

Такова сила ориентира. Такова сила ценностей. Они, как и дисциплина, — своего рода судьба.

Или проклятие.

В любом случае они предрекают будущее. Они определяют, где мы окажемся… и кем мы тогда станем.

Дисциплина порой ощущается ограничением: она словно говорит вам, чего вы не можете делать. Справедливость — это нечто иное. Это идеал, к которому нужно стремиться, нечто высшее, куда нужно целить. Своего рода Полярная звезда. Что-то, к чему можно тянуться. Что-то за горизонтом, устремляющее наш взгляд вверх, а не вниз.

Она пробивается сквозь шум. Она решает дилеммы. Справедливость — самая ясная из всех кардинальных добродетелей, она указывает на север, обозначает, куда идти.

Погода может измениться. Звёзды — нет.

Трумэн руководствовался честностью или справедливостью не просто так, а потому, что таково обязательство политиков перед обществом, которому они служат. Его Полярной звездой были американский народ и конституция, написанная для обеспечения его прав. Его Полярной звездой была древняя идея добродетели, усвоенная им еще в детстве, и она поддерживала и направляла его даже в самые темные и бурные времена. Однажды он по памяти процитировал поэта Горация: «Человека справедливого и твердого в своих намерениях не могут поколебать ни ярость народа, побуждающего к преступлению, ни лик грозного тирана»[97].

Разве не этого вы хотите?

Для королевы Елизаветы II Полярной звездой на протяжении более семи десятилетий служила не Британская империя, которую она унаследовала, а Британское содружество — объединение 56 государств по всему миру, которому она посвятила свою жизнь. Для Мартина Лютера Кинга — младшего — ненасилие, которое он, по собственным словам, принял как «законную жену» в своем стремлении к справедливости и любви в мире. Для Марка Атилия Регула — не только личная честь, ради которой он отдал жизнь, но и целостность и безопасность Рима. Для таких разоблачителей, как Эрни Фицджеральд или Синтия Купер, — не просто уход от ответственности или соучастия в различных преступлениях или продвижение в карьере, а информирование общественности, которая имеет право знать, что совершается от их имени или что происходит с их деньгами.

Вот чему они отдали лучшие годы своей жизни. Вот что вносило ясность в хаос. Вот ради чего они отказывались идти на компромисс… и были готовы пойти на любой компромисс, чтобы добиться желаемого. Их «зачем» позволяло им, как гласит известное выражение, вынести почти любое «как».

Конечно, те же самые таланты, те же самые люди не так бы впечатляли, если бы ориентировались на собственные интересы, эго, желание отомстить, доминировать или угождать. Бадд Шульберг в своем классическом романе о характере «Что заставляет Сэмми бежать?» писал:

Деньги — плохая путеводная звезда… но, если нет ничего более стоящего, к ней легко обратиться. Эго. Слава. Власть. Доминирование. Эти вещи могут привести вас на вершину… но они же и собьют вас с пути. Они развращают. Они разъедают.

Преданность. Любовь к этой игре. Желание не запятнать руки. Уверенность в том, что можно честно конкурировать с лучшими. Порядочность.

У греков было слово плеонексия — «самовозвеличивание», и они считали это худшим видом жизни. Мы можем сказать, что понятие справедливости, то есть добродетели (подразумевающее, что вы хороший человек, а не просто великий), тому противоположно. Одно ведет вас на север, другое — на юг, одно — вперед, другое — назад, вниз, в бездну.

Когда Чарни следовал своей совести, он совершал великие дела. Когда следовал своему низкому «я», перерождался в чудовище. Он потерял все — но что, если бы случилось иначе, что, если бы закон не пришел за ним? Он все равно остался бы проигравшим, потому что сбился с пути.

Так и с каждым из нас.

Удастся ли нам стать совершенными? Всегда все делать правильно? Сомнительно. Мы будем терять ориентиры в жизни. Будем сбиваться с пути. Не всегда будем обладать уверенностью Агриппина. Но когда мы теряемся, то можем направить взгляд на нужную точку в небе. Мы можем свериться с нашей совестью.

Если следовать ей, мы придем туда, куда нужно.

Мы часто знаем, как правильно поступить. Проблема заключается в выборе момента. Это правильная возможность? Подходящее время?

Для порядочного человека подходящее время очевидно.

Джимми Картер одержал неожиданную победу на выборах губернатора Джорджии в 1970 году. Однако для инаугурации в 1971 году он припас еще один сюрприз. Проведя консервативную кампанию в консервативном штате, спустя несколько минут после вступления в должность он ошеломил всех, объявив: «Я говорю вам совершенно откровенно, что время расовой дискриминации прошло»[99].

Адмирал Риковер пытался объяснить Картеру, что правильное время для правильных вещей — это всегда прямо сейчас.

«Мне представляется невозможным откладывать то, что, на мой взгляд, нужно сделать», — объяснял позже Картер.

Дисциплина — это весьма частый метод борьбы с прокрастинацией. Но и справедливость тоже способна тут помочь. Мы не хотим что-то делать, потому что знаем, что будет трудно. Потому что знаем, что это дорого обойдется. Потому что у нас есть и другие приоритеты. Но самое проблематичное заключается вот в чем: нам незачем признаваться себе, что мы никогда этого не сделаем. Мы вполне можем внушать себе утешительную ложь: «Я сделаю это позже. Сделаю, когда буду более уверен в себе. Сделаю, когда посчитаю действительно важным».

Но так мы нарушаем аристотелевское представление о добродетели. Это не то, к чему мы пришли, это ежедневная практика — привычка. И в этой ежедневной практике мы становимся теми, кто мы есть.

…Или нет.

«Ты можешь быть хорошим сегодня, — напоминал себе Марк Аврелий, возможно, обдумывая какое-то столь же спорное решение. — Вместо этого ты выбираешь завтра»[100].

Чем дольше вы стоите на краю трамплина, тем труднее прыгнуть — и тем меньше вероятность, что вы отважитесь на прыжок. Вы забиваете себе голову. Вы придумываете причины. Вы теряете мужество.

Давайте не будем продлевать свои трудности. Давайте не будем уклоняться от своих обязанностей. В конце концов, нам придется поступить правильно: изменить ситуацию, извиниться, принять трудное решение, сделать первый шаг. Так почему бы просто не покончить с этим?

В какой-то момент нам придется за это заплатить. Так давайте начнем.

Не потом. А прямо сейчас.

Дело не в вас. И никогда не было в вас. Дисциплина — это я-добродетель. Можно сказать, что справедливость — это мы-добродетель. Речь идет о κοινωνικαί — общем благе. Одно дело — быть человеком личной правильности, но для чего? Потому что мы хотим сделать мир лучше. Потому что мы хотим внести свой вклад в общественное благо, как советуют стоики. Потому что мы заботимся о других — о тех, кто похож на нас, о тех, кто нам не нравится, о тех, кого мы никогда не встретим, о тех, кто еще даже не родился. Мы собираемся, чтобы вместе творить добро. Творить добро для менее удачливых, для сражающихся, для преследуемых, для людей, чьи взгляды и потребности отличаются от наших. Чтобы оказаться частью решения, а не проблемы. Расширить определение возможного, того, что поддается решению. Сотворить для других то, что мы желали бы для себя, — и таким образом немало сделать для себя самих.

Это произошло в мае 1787 года. Двенадцать человек собрались в типографии в самом центре Лондона. Одни из них были квакерами, другие принадлежали к англиканской церкви. Одни были молоды, другие стары. Одни богаты, другие нет. Одни давно активно выражали свою гражданскую позицию, другие никогда этого не делали.

В основном здесь были состоятельные и хорошо образованные люди, которые практически не сталкивались лично с тем, с чем поклялись покончить, — с трансатлантической работорговлей.

Безусловно, это один из самых отвратительных институтов в истории человечества. Но в пересчете на сегодняшние цены та индустрия стоила многие миллиарды долларов. И ее чудовищная несправедливость — при всей ее важности для экономики — намеренно скрывалась от глаз среднестатистического британца, ведь в Лондоне не видели ни цепей, ни плетей, ни надсмотрщиков. Все это существовало где-то очень далеко.

И тем не менее двенадцать человек, которые родились свободными, решили объединиться с целью уничтожить работорговлю — целью столь же смелой, сколь и необъяснимой на первый взгляд. Безусловно, это было совершенно новое явление и, как указывает историк Адам Хохшильд, возможно, первый случай, когда «большое количество людей возмутилось и долгие годы продолжало возмущаться из-за чужих прав».

Так ли это?

Даже если то был не первый прецедент, момент все равно изменил мир.

И как случается, отмена рабства началась на перекрестке, который Геракл наверняка узнал бы.

В 1785 году, за два года до встречи в Лондоне, молодой человек по имени Томас Кларксон, будучи студентом богословского колледжа в Кембридже, принял участие в конкурсе латинских эссе. Вице-канцлер университета предложил тему: Anne liceat invitos in servitutem dare? («Правомерно ли обращать в рабство людей против их воли?»)

Как и многих других учащихся, Кларксона в первую очередь волновала оценка, поэтому он писал то, что, по его мнению, должно было обеспечить победу. Он не задумывался особо о том, во что на самом деле верит. Это сработало. Его безупречная латынь, его неожиданное суждение — да, господствующее в обществе мнение недопустимо, владеть рабами аморально — принесли ему награду и академическую славу. Перед Кларксоном замаячила многообещающая карьера. Однако, выехав верхом из Кембриджа в Лондон, он призадумался.

Как бы ему ни хотелось отмахнуться от этой темы — как от простого задания, абстрактного дискуссионного вопроса, — он не мог перестать рассуждать. А что, если он прав? И что, если ситуация, когда один человек владеет, продает или эксплуатирует другого, действительно аморальна?

Кларксон спешился и пошел рядом с лошадью — настолько его поглотил этот вопрос, снова и снова звучавший в голове. Там, на перекрестке перед деревушкой Уэйдсмилл в Хартфордшире, он пришел к судьбоносному выводу, меняющему мир: если содержание его эссе истинно, то «настало время, чтобы кто-нибудь увидел конец этих бедствий».

Если выражаться прямо, то таким человеком может стать он сам.

В итоге потребуются не один человек и не дюжина активистов, собравшихся тогда в типографии. Это будет коалиция множества народов, разных рас и нескольких поколений, и им придется трудиться как сообща, так и по отдельности на протяжении более века — до 1888 года, когда последней крупной страной, отказавшейся от торговли людьми, станет Бразилия[101].

Приятно думать, что отмена рабства произошла бы в любом случае, что общество в конце концов поступило бы правильно. Но в этой идее, как бы она ни была распространена, заключено нечто угнетающее, даже лишающее сил. Потому что она исключает роль, которую в развитии мировых событий могут сыграть отдельные личности — такие же, как мы. Оно затушевывает то, что способны сделать смелые мужчины или женщины, чтобы повернуть историю на путь к истине.

Или не сделать.

Однако в случае Кларксона предстояло сделать много.

Очень много.

Кларксон начал с самого начала. Не удовлетворившись своими знаниями уровня колледжа, он принялся активно изучать и исследовать институт, о котором большинство людей отказывались думать. Он прочитал о рабстве все, что смог найти: как оно устроено, насколько прибыльно, что думают люди, находящиеся внутри этой системы, какие у них секреты. Он беседовал с работорговцами и бывшими рабами. Разговаривал со страховыми компаниями и портовыми чиновниками. Поднимался на невольничьи суда. Когда он впервые оказался на борту одного из них на Темзе, он спустился в трюм и с «унынием и ужасом» воочию увидел камеры, где держали рабов.

Работая по 16 часов в день, преодолевая тысячи миль в месяц, он изучал документы и вел беседы. Он фиксировал высокую смертность на невольничьих судах не только среди рабов, но и среди экипажей — во время каждого рейса умирало до 20% моряков. Он собрал не просто данные, а впечатляющие истории, которые общественность никогда не слышала. Он приобретал союзников, подружился с освобожденным рабом и писателем Олаудой Эквиано, а позже помог собрать деньги для освобождения Фредерика Дугласа. Сблизился с маркизом де Лафайетом, вдохновив его подхватить это дело, и в течение следующих 30 лет Лафайет занимался тем же в Америке и Франции.

Одним из лучших сторонников Кларксона был Джозайя Веджвуд, богатый мастер-керамист, официальный поставщик королевы. Веджвуд не просто согласился с его аргументами, а смог донести их до публики в ярких образах. Именно к нему обратились активисты, когда решили создать печать общества — рисунок коленопреклоненного раба с кандалами на руках и ногах, взывающего к милости. «Разве я не человек и не брат?» — гласил текст ниже.

Невозможно представить, какой силой обладал этот образ в те годы, если учесть, что сегодня мы — дети того мира, который он изменил. Мы больше не задаемся вопросом, является ли смиренный, страдающий от боли раб человеком, нашим братом. Но в XVIII веке это душераздирающее изображение рабства и его цены ударило людей под дых, впервые лишив их многих приятных заблуждений, позволявших оставаться равнодушными.

Вскоре после появился еще более мощный образ, ставший прямым результатом кропотливых расследований Кларксона. Он заказал выполнить с тошнотворной точностью чертеж настоящего невольничьего судна с детальными размерами; на нем были дорисованы рабы — так, как они на самом деле бок о бок набивались под палубой. Надпись: «У рабов, размещенных на полках и под ними, пространство в высоту между балками составляет всего 2 фута и 7 дюймов»[102].

Вот оно — всё по полочкам. Эту точность подчеркивали едва заметные выражения лиц каждого из 454 мужчин и женщин на рисунке. Это не просто работники, которых перевозят с одного рынка на другой, — рабов с промышленной алчностью упаковывали похлеще сардин, загоняя в условия, при каких мало кто мог бы выжить. Подобно тому как впечатляющие фотографии горящего монаха или детей в клетках на границе могут в одночасье изменить общественное мнение[103], рисунок Кларксона произвел взрывной эффект. Отрицать или игнорировать этот ужас больше не было шансов. Никто не мог заявлять, что происходящее справедливо, честно или порядочно.

Но что могли сделать люди? В Англии мало кто имел право голоса, и уж точно им не обладали рабы. И не случайно. Круги, извлекавшие выгоду из рабства, — как и из любой другой несправедливости — не собирались просто так позволить народу законодательно оставить их без прибыли! Это извечная проблема общественных движений: как безголосым использовать свой голос, чтобы добиться перемен?

Много лет спустя поэтесса Одри Лорд произнесла знаменитую фразу: «Инструменты хозяина никогда не разрушат дом хозяина». Однако, когда речь идет об отмене рабства, мало что настолько сильно отличается от реальности — и это хорошо. И не только потому, что Кларксон собрал блестящую коллекцию различных инструментов рабства — тиски для пальцев, цепи, кнуты — и затем демонстрировал ее с потрясающим эффектом на собраниях и выступлениях.

Рабство — продукт капитализма, и капитализм же был использован для его уничтожения. Кларксон связал рабство с институтами, которые опирались на него: от текстильной промышленности до индустрии кофе и табака. Но активнее всего он преследовал производителей сахара — продукта, неотделимого от жестоких рабских плантаций Карибского бассейна. «Можно сказать, что с каждым фунтом сахара, — утверждал один известный аболиционист, — мы потребляем две унции человеческой плоти».

Это не то, что хочется слышать о своем бизнесе!

Один известный поэт назвал чай «напитком, подслащенным кровью»[104], и продажи резко упали. Едва ли не самый распространенный обычай Англии внезапно оказался связан с отвратительной жестокостью. Превратив чаепитие в политический акт, Кларксон использовал общественный резонанс для первых эффективных потребительских бойкотов. Целые города по всей Англии отказывались в знак протеста от сахара, сотни тысяч людей отвергли традиционное чаепитие во второй половине дня или переключились на зеленый чай. И это была не просто демонстрация добродетели: компании начали менять условия труда и указывать в рекламе, что их сахар «произведен СВОБОДНЫМИ ЛЮДЬМИ».

Кларксон изобрел политическую эмблему, политический плакат и потребительский бойкот. Популяризировал политическую петицию и создал первую масштабную политическую коалицию[105]. Использовал возмущение людей для культурных и, что особенно важно, законодательных перемен. Когда Томас Кларксон умер в 1846 году в возрасте 86 лет, рабство в Англии было мертво уже более десяти лет, а работорговля — почти четыре десятилетия.

Один человек, одна идея, миллионы измененных жизней и предотвращенных невыразимых страданий.

Небольшая группа преданных своему делу людей действительно может изменить мир, и для того им не нужно ничего и никого сжигать.

И все же это лишь малая часть их наследия.

Потому что вскоре после смерти Кларксона, когда Соединенным Штатам предстояло бороться с рабством еще много лет, появилась другая группа людей, опиравшаяся на импульс, данный этими аболиционистами. На сей раз в основном женщины, и их было гораздо больше — около 300 человек.

Спустя чуть более 50 лет после встречи в лондонской типографии эта группа собралась в маленькой часовне в Сенека-Фолс, штат Нью-Йорк. Церковь оказалась закрыта, но, к счастью, пятилетний племянник одной из этих женщин забрался туда через окно и отодвинул задвижку изнутри. Там, на конференции в Сенека-Фолс, зародилось движение за права женщин, которое возглавляли активные участницы движения аболиционистов.

«История человечества есть история беспрестанных несправедливостей и насилий со стороны мужчины по отношению к женщине, имевших своей целью утверждение абсолютной тирании над ней», — заявили они, перефразировав Томаса Джефферсона и усилив его декларацию[106]. Здесь нет никакого преувеличения. Когда основатели разрабатывали законы для новой нации в 1776 году, Эбигейл Адамс просила своего мужа «помнить о леди». Однако и сейчас, два поколения спустя, женщины все еще не могли голосовать и вынужденно подчинялись власти, которую не выбирали. Выйдя замуж, женщина «лишалась гражданских прав», права владеть имуществом или получать зарплату. Права на опеку над собственными детьми. Лучшие должности занимали мужчины, а женщинам они были запрещены. Им даже не разрешали посещать школы, где они могли бы стать квалифицированными специалистами. Им запрещалось выступать в роли присяжных. Они не распоряжались своим телом. Им предписывалось держаться в рамках отдельного нравственного кодекса, их вынуждали сомневаться в собственной ценности, своих силах и самоуважении, поддерживая их зависимость от мужчин и бессилие перед ними.

И все же большинство участниц той конференции (вместе с некоторыми пришли их прогрессивные мужья) не назвать самыми серьезными жертвами этой несправедливости. Многие были богаты. Многие хорошо образованны. Большинство — белые, осчастливленные классовой и кастовой системой своего времени. Они могли бы довольствоваться привилегированной жизнью и заниматься своими делами. Однако их оскорбляло отсутствие прав у других людей.

«Женщины чувствуют себя ущемленными, угнетенными и обманным путем лишенными своих самых священных прав», — заявили они, не собираясь успокаиваться, пока не произойдут перемены. Они не были наивны и не ожидали, что все случится само собой. По кампании Кларксона в Соединенных Штатах, в которой сами участвовали в течение многих лет, они знали, что существует тактика, с помощью которой права можно завоевать. «Мы будем нанимать агентов, распространять брошюры, подавать петиции в законодательные органы штата и страны, стремиться задействовать проповеди и прессу в своих интересах», — писали они, предрекая конференцию за конференцией, одну волну сопротивления и давления за другой, до тех пор пока все женщины не получат того, чего заслуживают.

В точности так и произошло.

После конференции в Сенека-Фолс в 1848 году последовали многочисленные волны, постепенно обретая разнообразие — как в экономическом, так и в расовом плане. В 1851 году женщина по имени Соджорнер Трут поднялась на сцену и произнесла свою знаменитую речь «Разве я не женщина?» Хотя позднее ее излагали на диалекте рабов-южан, Трут, уроженка Нью-Йорка, изъяснялась на безупречном английском. «Я — права женщин[107], — заявила она с полной уверенностью. — У меня столько же мускулов, сколько у любого мужчины, и я могу делать столько же, сколько любой мужчина. Я пахала, жала, лущила, рубила и косила, и может ли какой-либо мужчина сделать больше?»

В свое время она подвергалась тройной дискриминации. Женщина. Черная. Бывшая рабыня. Однако она не только требовала своего места за столом, но и неустанно боролась за послевоенные поправки, хотя они фактически предоставляли права только чернокожим мужчинам. Но ее интересовала не какая-то одна группа, а равенство и достоинство для всех, сколько бы времени это ни заняло. «Я сорок лет прожила рабыней и сорок лет свободной[108], — заявила Соджорнер Трут на собрании американской ассоциации борьбы за равные права в 1867 году, — и пробыла бы здесь еще сорок лет, чтобы добиться равных прав для всех. Я полагаю, меня держит здесь то, что мне еще предстоит что-то сделать; полагаю, мне еще предстоит помочь разорвать эти цепи».

По ее словам, теперь, когда лед расколот, важно, чтобы дело не заглохло, важно продолжать будоражить людей. То, что сделала Гражданская война, то, что сделали Тринадцатая, Четырнадцатая и Пятнадцатая поправки[109].

В 1872 году ситуацию всколыхнула Сьюзен Энтони — аболиционистка, феминистка и подруга Трут. Она писала еще одной активистке Элизабет Кейди Стэнтон: «Ну, я пошла и сделала это! Я проголосовала за республиканскую партию сегодня в семь утра». Ее немедленно арестовали и отдали под суд. Она оспорила приговор, отказалась подчиниться и заявила: «Никогда не заплачу ни доллара из вашего несправедливого штрафа»[110].

Для освобождения рабов потребовалась война, но сейчас женщины собирались вести войну иного рода — против государства, которое насаждало несправедливость. Если Сьюзен Энтони бросила судье словесный вызов, то следующее поколение женщин пошло гораздо дальше.

По другую сторону Атлантики действовала Эммелин Панкхерст. В детстве ее брали на сбор средств для недавно освобожденных американских рабов. После смерти мужа они с дочерью вели непрекращающуюся борьбу за права женщин. В отличие от других суфражистских организаций, ее ассоциация выстраивалась вокруг двух принципов. Во-первых, избирательное право — та вещь, на основе которой можно решать другие проблемы женщин, и, следовательно, оно — их единственная цель. Во-вторых, в этой борьбе важны дела, а не слова. Позднее Панкхерст объясняла: «Не выступления, а заключения в тюрьму — вот что принесло нам поддержку английских рабочих».

А в тюрьму они попадали часто.

За то, что они прерывали политиков. Появлялись на сцене на мероприятиях. Целенаправленно уничтожали общественное имущество (как правило, бросали камни в окна) — так они пытались доказать, что общество ценит что угодно больше, чем женщин. Они использовали ненасильственные акции[111], но это была игра в одни ворота: одни носили под одеждой картон, чтобы защититься от побоев, которые регулярно получали, другие обучались боевым искусствам, чтобы парировать удары гораздо более крупных нападавших.

Оказавшись в тюрьме, они отказывались смиряться и устраивали голодовки, едва не доводя себя до смерти. В своей знаменитой речи Панкхерст, взяв пример с Катона, который умер, но не стал служить Цезарю, объяснила, что отказывается признавать легитимность правительства, ущемляющего своих граждан.

«Вы можете убить любую женщину, — говорила она о себе и своих коллегах, — но тогда она ускользнет от вас; вы не сможете управлять ею. Никакая власть на земле не в состоянии управлять человеком, не дающим своего согласия, каким бы ничтожным он ни был». Одна из суфражисток, Эмили Дэвисон, некогда пыталась совершить публичное самоубийство в знак протеста против насильственного кормления феминисток, устроивших в тюрьме голодовку. А в 1913 году она, с плакатом о правах женщин[112] в руках, была растоптана королевской лошадью. Ее жуткая смерть, намеренная или нет[113], запечатленная кинокамерой, предвосхитила публичную мученическую смерть буддийского монаха Тхить Куанг Дыка, сжегшего себя 50 лет спустя. «Одна большая трагедия, — говорила она ранее, — может спасти многих других людей».

Тем временем в Америке женщины — их называли Безмолвными стражами — молча стояли перед Белым домом, держа плакаты с различными надписями, например «ГОСПОДИН ПРЕЗИДЕНТ, КАК ДОЛГО ЖЕНЩИНЫ ДОЛЖНЫ ЖДАТЬ СВОБОДЫ?» — в дождь, в мокрый снег, в изнурительную жару, подвергаясь избиениям, освистыванию и арестам. Уведенных сменяли другие.

Керри Чапмен Кэтт, которая родилась через 10 лет после съезда в Сенека-Фолс, позже попытается количественно выразить, сколько времени заняла эта борьба поколений и что именно в ней потребовалось:

Одна конференция за другой, одна кампания за другой, одна женщина за другой — и каждая вкладывала частичку своей приверженности.

Их не остановить. Их не разъединить.

Конечно, предпринимались попытки раскола. Южанок критиковали за общение с чернокожими женщинами. Северянок — за общение с женщинами низшего класса. Жительниц востока — за то, что работают вместе с женщинами — мормонами запада. И хотя многие женщины, участвовавшие в движении за свои права, отличались зашоренностью и даже отвратительными взглядами на классы и расы, им удалось создать потрясающе широкую коалицию.

На открытии седьмого конгресса Международного женского альянса в Будапеште в 1913 году Керри Чапмен Кэтт заявила: «Впервые в женском движении индуистки, буддистки, конфуцианки, мусульманки, иудейки и христианки соберутся вместе на конгрессе и объединят свои голоса в общей просьбе об освобождении своего пола от искусственной дискриминации, которую направили против них все политические и религиозные системы».

По сути, движение с самого начала отличалось широтой и разнообразием. Томас Уэнтворт Хиггинсон, выдающийся политик и аболиционист из Бостона, который перевел Эпиктета, а позже возглавлял полк чернокожих солдат в Гражданской войне, уже давно призывал провести национальный съезд за права женщин. В Сенека-Фолс присутствовал Фредерик Дуглас — ему тогда было 30 лет. «В моей скромной истории, — сказал он в конце жизни, — есть немного фактов, на которые я оглядываюсь с большим удовлетворением, чем… тот, что я был достаточно просвещен в свой ранний период и всего через несколько лет после освобождения поддержал резолюцию об избирательном праве для женщин».

Зачем этому человеку, который сам постоянно рисковал оказаться похищенным и проданным обратно в рабство, тратить время на борьбу за чужие права?

Потому что, как объясняла поэтесса Фрэнсис Эллен Уоткинс Харпер в одной из нью-йоркских церквей сразу после Гражданской войны, несправедливо, если не все равны перед законом. «Мы все связаны друг с другом, — сказала она, — в один огромный пучок человечества». Она понимала, что наши судьбы переплетены и чем раньше люди осознают это, тем лучше мы все станем и тем больше сможем сделать.

Аболиционизм привел к борьбе за права женщин — от одного факела зажегся другой, а эта борьба привела к борьбе за гражданские права. Здесь тоже пришлось долго сражаться, но и многого тем временем удалось достигнуть. Пока женщины получали право голоса, штаты один за другим принимали законы о детском труде. Начал ослабевать удушающий контроль политических деятелей над американскими городами. Появились первые законы о социальной защите. Развернулись протесты против геноцида: например, Элис Стоун Блэкуэлл считала, что ее деятельность неотделима от работы по поддержке армян, бежавших от геноцида. Феминистка и суфражистка Кристал Истмен после принятия Девятнадцатой поправки заметила: «Мужчины, возможно, воскликнут: “Слава богу, этот вечный вопрос с женским правом разрешился!” — но женщины, насколько я их знаю, скажут: “Теперь, наконец, мы можем начать”».

Истмен докажет это, основав Американский союз защиты гражданских свобод. В 1955 году Роза Паркс, обучавшаяся самодисциплине, ненасилию и активной позиции в Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP) и Народной школе Highlander, отказалась встать со своего места в автобусе[114]. Последовал бойкот автобусных линий. Борец за гражданские права Эдгар Никсон встал в церкви в Монтгомери и призвал священников к продолжению бойкота[115]. «Вы, проповедники, достаточно долго ели жареных цыплят, приготовленных этими женщинами, ничего не делая для них», — произнес он. Собираются ли они исполнять свой долг? Встанут ли они на защиту Розы Паркс? Или он должен сообщить прихожанам храма, что священники слишком испуганы? «Я не трус!» — ответил 26-летний Мартин Лютер Кинг — младший.

Последующее движение использовало все уроки, полученные Кларксоном, суфражистками, Иисусом, Ганди, Торо. Сам Кинг подхватил и принял мысль Фрэнсис Эллен Уоткинс Харпер о том, что мы связаны в пучок человечества.

Свобода, говорил он, обладает «мы-качеством»: желая ее, стремясь к ней, сражаясь за нее, мы помогаем не только себе, но и всем остальным.

Он боролся не только за свои права или права Розы Паркс, но и за саму душу народа, требуя, чтобы та воплощала в жизнь смысл кредо и веры. И снова это была борьба нескольких поколений, нескольких конфессий, нескольких рас. Сначала Кинга подтолкнула Паркс, затем Дайана Нэш и группа студентов колледжа, которые устраивали в Нэшвилле первые сидячие демонстрации, использованные движением за гражданские права. К ним присоединялись пожилые, белые, богатые, бедные, евреи, мусульмане, южане, северяне, люди со всего мира.

Многие из этих людей ранее были вполне удовлетворены текущим состоянием дел, полагая, что ведется не их борьба. Мэри Пибоди имела настолько аристократическое положение в обществе, насколько возможно для американца, — она была женой ушедшего на пенсию епископа Малкольма Пибоди из Епископальной церкви Нью-Йорка. Активисты понимали, что арест белых северян привлечет внимание, и пригласили Мэри участвовать в акциях. Она согласилась поехать в Сент-Огастин (Флорида), где проходила кампания движения, будучи совершенно уверенной, что все это — большое недоразумение. «Я не верю, что они откажут мне в удовольствии пообедать с моей негритянской подругой», — сказала она, уезжая.

Почти сразу же этой бабушке отказали в причастии в местной церкви, потому что прихожане заклеймили ее как радикалку. Затем, когда она попробовала пообедать с подругой, их выставили на улицу. Надеясь достучаться до лучших сторон человеческой натуры, подруги еще раз попытались поесть в соседнем маленьком мотеле, однако столкнулись с вооруженным шерифом и сворой немецких овчарок.

До этого миссис Пибоди нельзя было отнести к радикалам, но теперь ее взгляды изменились.

«Думаю, мне лучше связаться с сыном», — сказала она людям, которые ее принимали. Позвонив губернатору штата Массачусетс Эндикотту Пибоди, она сообщила ему, что через несколько минут его 72-летнюю мать арестуют во Флориде за неповиновение несправедливому закону.

— Вы похожи на мисс Элеонору Рузвельт, — заметил один из чернокожих активистов, когда ее в консервативном розовом костюме охранники вели по тюремному коридору.

— Мы кузины, — ответила Мэри Пибоди с огоньком в глазах.

Хотя под арест попали 200 человек, на первых полосах газет по всей стране оказались именно ее фотографии. На снимке в New York Times жена епископа улыбалась из-за решетки, а за ее спиной виднелся охранник, вооруженный шокером, словно тот мог понадобиться.

Следующие два дня Пибоди провела в тюрьме, предпочитая оставаться со своими новыми друзьями, а не выходить под залог.

«После того как я приехала, я стала смотреть на вещи по-другому», — объяснила она. Так, как смотрели общественные деятели и простые граждане.

«Меня очень вдохновили нестандартные свидетельства вашей матери во Флориде, — писал Мартин Лютер Кинг — младший в телеграмме губернатору Массачусетса. — Словом и делом она демонстрирует нации, что все люди — братья и что для обретения демократического здоровья политического тела из него нужно удалить раковую опухоль сегрегации».

И мы снова видим: перемены происходят, когда люди заботятся о правах других людей.

Эмблема Веджвуда вопрошала: «Разве я не человек и не брат?» Теперь протестующие уже не задавали вопросы, а заявляли: «Я — человек». Более того, они продемонстрировали, что они — люди, способные на достоинство, милосердие и невероятное мужество. Конечно, они всегда были такими, но благодаря телевидению и умело выбранным моментам, благодаря подобным творческим свидетельствам это увидел весь мир.

Каждое действие планировалось, отрабатывалось и становилось результатом строгой дисциплины. «Если кого-то сильно избивали, — объясняет Дайана Нэш, — мы использовали метод, когда другие вставали между этим человеком и насилием… Мы не наносили ответный удар, когда нас били». В ходе стычек и конфронтаций падал авторитет полиции и структур политической власти. Сила, моральная правота протестующих была неоспоримой, даже когда — нет, потому что — на них сыпались удары.

«Это не шериф преследует вас, — объяснял один специалист по защите гражданских прав, — а вы преследуете шерифа». Они были неумолимы. Они хотели попасть в тюрьму. Они не боялись пострадать или умереть. Они давили, напирали и не останавливались. «Вы можете повернуться спиной ко мне, — сказал пастор Корди Тинделл Вивиан одному расисту из полиции, — но вы не можете повернуться спиной к правосудию». В ответ его столкнули с лестницы — трусливый и жестокий поступок, образцово запечатленный журналистской камерой. «Что вы за люди? — крикнул Вивиан в ответ, и этим словам было суждено разлететься по тысячам новостных статей. — Что вы по вечерам говорите своим детям? Что вы по вечерам говорите своим женам?»

После рентгеновского исследования и осмотра врача Вивиан на следующий день снова вышел протестовать.

«Вот одна из вещей, которую я поняла за эти годы, — сказала Дайана Нэш. — Вам не изменить никого, кроме себя. На Юге мы превратились из тех, кого можно было отделить и изолировать по цвету кожи, в тех, с кем так поступать уже нельзя. Появилось отношение: “Хорошо, убейте нас, если намерены, но вы не можете продолжать сегрегацию”, а как только вы меняете себя, миру приходится подстроиться под новых вас».

Что бы ни случилось, как бы мрачно или темно ни было кругом, они не теряли надежды на награду.

Какую награду?

Свободу.

Справедливость.

Любовь.

Как невозможно однозначно установить первый шаг на пути к справедливости, так, к счастью, невозможно утверждать, что этот путь закончился. Последние годы своей короткой жизни Мартин Лютер Кинг — младший посвятил антивоенному движению. Через год после его смерти произошли бунты в Стоунволле. В это же время Ральф Нейдер — задолго до того, как прославился участием в выборах в качестве кандидата от третьей партии[116] — собрал небольшую группу юристов, прозванную «рейдерами Нейдера», которые начали борьбу за защиту общества от злоупотреблений корпоративных кругов.

Права животных. Экологические права. Право голоса. Права потребителей. Борцы с бедностью. Борцы с колониализмом. Борцы за мир. Реформаторы тюрем. Борцы с торговлей людьми. Защитники свободы слова.

Волна за волной, поколение за поколением. В поисках более совершенного союза, реализуя истинное обещание общественного договора. Справедливостью называют не то, что происходит, а то, чего добиваются и продолжают добиваться, даже когда вы читаете эти строки. Люди, которые собираются вместе, люди, которым не все равно.

Иногда потому, что вопрос напрямую касается их самих. Нередко — что прекраснее всего — когда это не так.

Люди, которые хотят оставить после себя более прекрасный мир, чем тот, в каком они появились. Люди, которые видят и говорят. Люди, которые заводят друзей… и создают славные проблемы. Люди, которые терпеливы… но в то же время отказываются медлить. Люди с путеводной звездой… той, что больше их самих, больше их собственных интересов. Люди с огромными планами… но начинают они с малого — с того, что могут сделать прямо сейчас. Люди, которые не просто присутствуют, а отказываются быть нейтральными, берут на себя ответственность. Люди, которые доводят дело до конца. Люди, которые не только выполняют свою работу, но и выполняют ее щедро, самоотверженно.

Обычные люди… которые становятся необычными.

«Счастливы мужчины и женщины, — писала в своих мемуарах Эммелин Панкхерст, — рожденные во времена великой борьбы за человеческую свободу. Еще одна удача — иметь родителей, лично участвующих в движениях своего времени».

Что ж, это время настало. Все несчастья мира, все, что происходит вокруг нас, — одновременно и препятствие, и возможность. Это шанс для нас бороться… стать частью борьбы. Если наши родители не сделали достаточно, пусть так. Мы можем это исправить. Мы можем стать примером для наших детей, для людей, которые придут после нас.

Справедливость — своего рода бесконечная передача факелов[117], незавершенный марш, начавшийся давным-давно; каждое поколение присоединяется к нему и продолжает на свой лад.

Или не продолжает.

Такова сила каждого из нас в тот момент, когда нам выпало родиться.

Мы обладаем силой…

…заботиться.

…помогать другим.

…учиться порождать перемены.

…быть щедрыми.

…выстраивать связи.

…отстаивать интересы маленького человека.

Но это не вопрос силы, это вопрос воли.

Есть ли она у вас?

Откуда император Адриан знал? Откуда он знал, что можно доверить трон Антонину, с которым не имел кровного родства? Это выглядит каким-то невероятным скачком.

Человек, обладающий абсолютной властью, отдает ее другому, опираясь лишь на его обещание защищать и направлять юного Марка Аврелия, чтобы тот однажды стал править вместо него[118].

Но для Адриана никакого скачка не было. Он почувствовал, что заглянул в характер Антонина в незначительном, но показательном моменте: он увидел, как Антонин, не подозревая, что за ним наблюдают, осторожно и с уважением вел больного тестя вверх по лестнице[119].

Доброе дело и добрая воля по отношению к старому человеку оказались решающими. Этот поступок продемонстрировал Адриану то, что ему требовалось знать.

История изобилует блестящими и успешными мужчинами и женщинами. Вы наверняка сталкивались с ними в своей жизни. Но много ли вы встречали по-настоящему добрых людей? А иначе почему нас так шокирует, когда мы встречаем человека, делающего что-то действительно благожелательное для другого?

Мы не требуем от людей многого… но это такая редкость. Курт Воннегут однажды написал поклоннику[120]: «Добро пожаловать на Землю. Летом здесь жарко, зимой холодно. Она круглая, влажная и густо населена людьми. Каждому из них, Джо, отведено около сотни лет. И насколько мне известно, есть только одно правило: черт тебя подери, Джо, ты должен быть добрым!»[121]^, [122]

Добрым к незнакомцам.

Добрым к людям, с которыми вы работаете или которые работают на вас.

Добрым к тем, кто только что совершил ошибку.

Добрым как к клиентам, так и к продавцам.

Добрым к тому, кто не нравится.

Добрым к будущему, к поколениям, которые еще не родились.

Когда мы оглядываемся на историю, то видим, что недостаток доброты никогда не проходит бесследно. Толпы, кричащие на маленьких чернокожих детей, впервые идущих в школу. Обращение колонизаторов с людьми, жившими на этих территориях раньше. Роль женщин в обществе, отводимая им так долго. Конечно, здесь наблюдается серьезная несправедливость с юридической точки зрения. Но, возможно, она отчасти объясняется каким-то глубоким провалом в эмпатии, в доброте. Так проявлялась неспособность воспринимать другого человека как личность, как того, кто заслуживает порядочности в отношениях.

Золотое ведь правило, верно? Относись к другим так, как хотел бы, чтобы относились к тебе. А кто хочет, чтобы к нему относились без доброты? Без уважения? Без справедливости?

Это не просто правило, а образ жизни. Стоики говорили, что мы должны стараться видеть в каждом встреченном человеке возможность проявить доброту. Замечательная смена точки зрения. Повседневная жизнь из проблемной и пагубной превращается в череду последовательных трансформаций: быть добрым, сделать что-то хорошее, проявить благожелательность, внести позитивный вклад.

Не имеет значения, что мы устали. Что мы заняты. Что с нами самими только что обошлись недоброжелательно.

Отвечайте добротой. Выбирайте сострадание. Делайте то, что полезно.

В первые дни немецких налетов Клементине Черчилль пришлось написать записку своему мужу, чтобы напомнить ему именно об этом. «Мой дорогой Уинстон, — писала она, — должна признаться, что я заметила ухудшение твоего характера; ты уже не так добр, как раньше». Да, у него имелась власть над людьми, отмечала она, но как раз это — возможность уволить кого угодно по своей прихоти — обязывало его оставаться вежливым, добрым и, главное, спокойным — даже когда он был расстроен. «Вспыльчивость и грубость не обеспечат тебе результат, — напоминала она. — Они породят либо неприязнь, либо рабский менталитет».

Адмирал Риковер был печально известен своей бесцеремонностью. Он также часто повышал голос. Но люди, работавшие на него, понимали, что он заботится — и не только об общем деле и безопасности, но и о них самих. Это очень важно и куда лучше, чем противоположная черта, замаскированная вежливостью. И все же нет на свете человека, команды или ребенка, которые не ценили бы приятные слова… а они стоят нам так дешево.

Нет ни одного лидера, кому не приходилось бы сталкиваться с разочарованиями. Нет ни одного умного человека, кому не приходилось бы терпеть дураков. Нет ни одного хорошего — кто не подвергался бы дурному обращению или не имел бы врагов. Все так и обстоит.

Но именно наш авторитет, интеллект, порядочность заставляют нас быть добрыми, несмотря ни на что. Как сказал Воннегут, есть только одно правило.

Это не всегда должно быть нечто грандиозное.

Как насчет того, чтобы улыбнуться? Заметить хорошо выполненную работу? Придержать дверь? Оказать услугу? Пригласить в гости, оплатить счет за ланч, сделать комплимент, поощрить, поработать волонтером, отдать коробку с остатками еды человеку, просящему милостыню на перекрестке, или подарить супруге цветы?

Никогда не знаешь, в какой момент спасаешь человека. Никогда не знаешь, чем тебе отплатят. Но в определенном смысле это не имеет значения — по крайней мере, мы совершаем добро по иным причинам.

Мы делаем так, потому что практикуем дисциплину. Потому что доброта — более мужественная вещь в циничном мире. Потому что так правильно — ведь люди заслуживают доброты, и она делает нас лучше.

В конце жизни Марк Аврелий сожалел об одном и корил себя только за одно. За те случаи, когда выходил из себя, когда не проявлял доброту.

И если проанализировать свою жизнь, мы придем к тому же. Забудем все мотивы. Забудем, как поступали другие по отношению к нам. Все, что мы пожелаем, — оказаться немного приятнее, чуть менее умными и намного более добрыми.

Ну как?

Еще не поздно.

Беатрис Вебб выросла в обеспеченной британской семье. В отличие от многих других женщин, она получила хорошее образование. Ей не требовалось беспокоиться, как найти работу или обеспечить себя. Вскоре за ней стали ухаживать богатые и красивые мужчины, и она едва не вышла замуж за будущего премьер-министра[123].

Только под прикрытием социологического проекта, проводимого Благотворительным обществом, Беатрис после двух с половиной десятилетий жизни получила то, что называла «первым шансом на личную близость на условиях социального равенства, в семье, получающей заработную плату».

Выдав себя за дочь простого фермера по имени мисс Джонс, она отправилась жить к дальним родственникам, чтобы познакомиться с их миром и изучить его. Это место находилось всего в нескольких милях от ее дома, но с тем же успехом могло оказаться на другой планете.

Дело не только в том, что Вебб была молода и обеспечена. Сама организация общества в то время отгораживала высшие классы от ужасающей нищеты подавляющего большинства населения и несправедливости, ею порожденной. Низшие классы такая система держала обособленно, чтобы не дать им возможности стать равными с теми, кто «лучше».

По словам Бенджамина Дизраэли, тогда в Великобритании, да и в любой другой развитой стране, существовали «две нации, между которыми нет ни общения, ни симпатии; которые столь же невежественны в отношении привычек, мыслей и чувств друг друга, как если бы они были жителями разных мест или обитателями разных планет; которые сформировались в результате разного воспитания, питаются разной пищей, обладают разными манерами и управляются разными законами… БОГАТЫЕ И БЕДНЫЕ».

Эксперимент Вебб разрушил все эти искусственные барьеры, изменив не только ее взгляды, но и будущее социальной организации. Там, на заводах, верфях и в трущобах, она увидела, как живут другие. Прежде она верила в экономику laissez-faire[124] — убеждение, которое не пережило контакта с людьми, отброшенными этим принципом в сторону. Модель благотворительности того времени, предполагавшая, что бедные аморальны и нуждаются в исправлении, оказалась жестокой и удручающе не соответствующей действительности.

Этот опыт открыл Беатрис глаза и привел к тому, что всю свою жизнь она посвятила общественной деятельности. Среди длинного списка ее достижений — введение понятия «коллективная сделка», участие в основании Лондонской школы экономики, возобновление деятельности Лейбористской партии и важная роль в создании Фабианского общества, которое сегодня мы бы назвали прогрессивным экспертно-аналитическим центром. Она боролась за создание системы социальной защиты в Британии, сражалась с бедностью и эксплуатацией, где бы с ними ни сталкивалась.

Большинство социальных изменений происходят в результате подобного резкого пробуждения. Человек что-нибудь замечает и решает что-нибудь сделать.

В 1882 году голос 24-летнего сенатора штата Теодора Рузвельта оказался потенциально решающим в законопроекте, выдвинутом профсоюзом производителей сигар и направленном на улучшение условий труда для тысяч бедных рабочих в трущобах. Поначалу Рузвельт выступал против; как и Беатрис Вебб, он считал, что законопроект «противоречит принципам политической экономики типа laissez-faire». Но, формируя свои взгляды, Рузвельт не руководствовался laissez-faire. Он лично посетил те места, не особо доверяя рассказам Сэмюэла Гомперса, лидера рабочего движения, стоявшего за законопроектом.

Эти трущобы находились в считаных кварталах от места, где он вырос. Но он никогда там не был. Увиденное изменило его навсегда. Сорок лет спустя Рузвельт все еще вспоминал о том с ужасом. Если учесть его объяснения, что он не был «сентиментальным человеком», можно с уверенностью предположить, что он разрыдался, когда увидел истощенных детей, спавших по шесть-семь человек на кровати, когда видел, как семьи пытаются дышать среди всех этих химикатов, когда ощущал зловоние и грязь вокруг.

Фотограф и борец с неравенством Якоб Риис в своей знаменитой книге «Как живут другие» писал: «Что вы собираетесь с этим делать — вот главный вопрос». Когда Рузвельт увидел все это, то ответил просто. «Я пришел помочь», — так он сказал Риису, который стал его другом. И действительно, до конца своей жизни Рузвельт будет бороться за права эксплуатируемых и против интересов влиятельных кругов.

То же самое произошло и с Линдоном Джонсоном. Его детство совершенно не походило на детство Рузвельта. Его родители появились на свет в бревенчатой хижине. Он не понаслышке знал, что такое бедность, борьба и лишения. Но и он, белый человек в американской кастовой системе, все же был выше других представителей низшего класса. Два эпизода навсегда врезались ему в память.

Во-первых, он обучал грамоте детей мексиканских фермеров в городке Коталла (Техас), где к людям относились, по словам Джонсона, «хуже, чем вы относитесь к собаке». Он не мог забыть сцену, когда «мексиканские дети рылись в куче мусора, вытряхивали кофейный жмых из кожуры грейпфрута и высасывали из нее оставшийся сок».

Во-вторых, после десятилетий безразличия к проблемам сегрегации его равнодушное отношение к расистскому миру окончательно сломил рассказ чернокожей экономки и кухарки Зефир Райт. Когда Джонсон попросил ее отвезти собаку, принадлежавшую его семье, из Вашингтона на ранчо Джонсонов в Техасе, она упрашивала не посылать ее. Зефир объясняла, что черному человеку достаточно сложно передвигаться по южным штатам. «Когда мы едем в Техас и мне нужен туалет, как Берд[125] или девочкам, мне туда нельзя. Приходится искать кустики и садиться на корточки. Когда нужно есть, мы не можем пойти в ресторан. Приходится есть из пакетов. А ночью Сэмми спит на переднем сиденье машины с рулем на шее, а я — на заднем». После разговора Джонсон в слезах вышел из комнаты, а позже убедительно изложил ситуацию другим законодателям, которые помогли ему принять Закон о гражданских правах 1964 года.

Проблема в том, что весьма легко оставаться в своем пузыре. Не видеть того, что не хочется видеть. Мы не задумываемся, что значит жить на такую зарплату, где берется сырье, откуда появляются наши деньги. Мы игнорируем этот запах… или позволяем людям его маскировать (есть такая шутка: королевская семья считает, что мир пахнет свежей краской).

Но даже те из нас, кто борется с трудностями, у кого хватает своих проблем, могут быть виновны в том же грехе. Когда вы и так страдаете, трудно найти в себе сочувствие, чтобы увидеть чужие беды, особенно если в них какую-то роль сыграли вы или ваш выбор.

В противоположность идее, что не следует встречаться с людьми, которые заставляют нас краснеть, мы должны активно стремиться узнать то, что заставляет нас заливаться румянцем. Нужно узнавать о неприятных фактах истории. Нужно узнавать о несправедливости общества. Нужно стать пылесосом жизненного опыта других людей: что им мешает, как они борются, где с ними плохо обращаются, чем их повседневная жизнь отличается от нашей.

Да, несправедливость повсеместна. Прозрачность, как мы знаем, не особо распространенная добродетель.

Неприятное заметается под ковер. Неравенство и его последствия замалчиваются. От нас скрывают страдания и отчаянные нужды миллионов людей… да мы и сами от них прячемся. Стив Джобс явно никогда не посещал ни один из заводов Apple в Китае. Он был разработчиком, а не производителем, его больше интересовали гаджеты, а не условия их производства.

Но, как говорил Риис, это не оправдание, а обвинение.

Вы не знали? Или вам просто не хотелось знать?

Мы не можем исправить то, с чем не столкнулись. Мы не можем остановить то, что отказываемся признать[126].

Нужно проснуться. Нужно искать опыт, который изменит нас, нужно стремиться к пониманию того, как устроен и живет мир. Мы не можем ждать, пока кто-то нам все покажет. Не можем считать, что знаем. Не можем соглашаться с видимостью.

Прозрения Вебб, Рузвельта и Джонсона не несли ничего веселого. Они обошлись им не бесплатно и подействовали крайне разрушительно — и не только в том смысле, что этот опыт пошатнул их мировоззрение, но и в том, что он изменил ход их жизни.

Порядочные люди не могли продолжать жить как прежде.

Знания требовали действий.

Так что идите и дерзайте.

Джозеф Кеннеди, отец будущего президента Джона Кеннеди, занимал должность посла США в Великобритании с 1938 по 1940 год.

Германия поспешно перевооружалась, что предвещало не только войну, но и Холокост, который стал логическим — фактически обещанным — итогом гитлеровской концепции. Голод. Разрушение. Резня. Признаки были налицо… как и возможности все предотвратить.

Вместо этого изоляционист Кеннеди призывал к сдержанности. Он проводил ложные параллели и прибегал к демагогии. Обвинял жертв. Пытался встретиться с Гитлером. Поддерживал тактику умиротворения. Препятствовал потенциальной американской помощи Великобритании, даже когда на страну уже падали бомбы. Сначала говорил, что все не так уж плохо, а потом — что все безнадежно.

Джозеф Кеннеди вовсе не был каким-то тайным нацистом; просто, как и многие люди тогда и сейчас, он хотел, чтобы надвигающаяся беда оказалась не его проблемой. Он искал способ не беспокоиться о ней. Не вмешиваться. Не рисковать ничем.

Поэтому, возможно, нам следует простить его сына Джона за то, что тот, выступая в качестве президента перед канадским парламентом в 1961 году, приписал Эдмунду Берку фразу: «Единственное, что нужно для торжества зла, — чтобы хорошие люди ничего не делали». Берк такого не говорил, но суть идеи находила отклик у сына, которого преследовал призрак трусости и жестокости отца, а также потеря брата в той войне, что отец помогал развязать[127].

В этом контексте даже внешнеполитические просчеты Кеннеди — во Вьетнаме и в заливе Свиней — предстают перед нами в ином свете. Как и его стальная реакция на Кубинский ракетный кризис. Кеннеди на своем страшном опыте узнал, что в мире, где существует зло, нет такого понятия, как нейтралитет. Он узнал, что рак, если его игнорировать, дает метастазы. И это также объясняет еще одно неправильно приписанное утверждение Кеннеди: «Данте однажды сказал, что самые жаркие места в аду отведены для тех, кто в период морального кризиса сохраняет нейтралитет».

Эти цитаты были фактически неверны… но, если вспомнить о его отце, мы увидим в них суть фрейдизма.

Осенью 1985 года почти никто не знал о новом виде наркотиков, который уже через год распространился по американским городам как лесной пожар. Больницы оказались переполнены. Уровень преступности резко возрос. Система опеки детей трещала по швам. Оружие заполонило улицы, количество убийств удвоилось. Средства массовой информации транслировали каждый ужасный случай в режиме реального времени, только усиливая общественную панику и моральную истерию. Однако большая часть американцев лишь пожимала плечами. Люди отстранялись от ответственности, считая, что это не их проблема, что беда касается неблагополучных районов, что жертвы сами виноваты. Как вскоре стало ясно, такая позиция не только была жестокой и несправедливой, но и позволила всей стране упустить уникальный шанс.

В конце 1990-х, когда первая волна бедствия начала спадать, пришла новая. И на этот раз вовлеченными в трагедию оказались не только жители гетто, но и обеспеченные американцы, и семьи из сельской глубинки — уязвимыми оказались люди по всей стране. Эта вспышка существенно превзошла по масштабам предыдущую (этому способствовали промышленные, корпоративные и медицинские факторы) и унесла жизни гораздо большего числа людей.

Эта трагедия во многом стала следствием бездействия. Никто не вложился в профилактику. Не построили центры помощи. Не появилась система, способная сработать в момент кризиса. Когда миллионы людей отчаянно нуждались в поддержке, им попросту некуда было идти. Потому что никто не позаботился о создании такой системы 15 лет назад.

Такими словами можно иллюстрировать и сегодняшние проблемы. Ведь позволять злу торжествовать не только неправильно, но и, чаще всего, глупо и губительно.

Безразличие к страданиям послужило своего рода иллюстрацией к знаменитому произведению Мартина Нимеллера «Сначала они пришли…».

Вы его знаете.

Когда вы пожимаете плечами при виде чужих страданий, вы неизбежно навлекаете их на себя и на тех, кого любите. Мартин Нимеллер написал свое знаменитое произведение после того, как, будучи христианским священником, оказался в концлагере Дахау и едва не погиб. Кто-то позже спросил его, как он мог в то время замкнуться в себе и молчать. «Теперь я расплачиваюсь за эту ошибку, — сказал он, — и не я один, а тысячи других, подобных мне».

Не вмешиваться — весьма естественное стремление человеческой натуры. Это почти по определению более легкий вариант. Добродетель даже может предложить такое оправдание: «Я просто занимаюсь своими делами. У меня свои проблемы. Не хочу все усугублять. Не уверен, что я достаточно компетентен. Это сложная ситуация. Это очень дорого. Я просто подожду и посмотрю».

В свете невозможной, сложной, ошеломляющей проблемы мы всего лишь посылаем свои «мысли и молитвы»[129]. Мы пытаемся усидеть на двух стульях, как Цицерон, ожидая, пока спорные вопросы разрешатся сами собой. При этом мы предаем и себя, и их.

Но в конце концов несостоятельность всех оправданий рассыпается в прах. Мы остаемся перед суровыми ужасами происходящего, сталкиваемся лицом к лицу с нашим основным человеческим долгом — помогать беспомощным, делать все возможное, чтобы предотвратить страдания.

Именно это и произошло с Трумэном. Все его детство было пропитано ложью — именно на ней строилась культура Юга, сама структура общества, угнетавшего и мучившего чернокожих. Но по мере того как Трумэн узнавал мир, у него открывались глаза. «Я не могу одобрить подобные действия и никогда не одобрю, пока я здесь», — терпеливо писал он одному другу-ксенофобу в 1948 году после очередного линчевания[130]. Такое настроение важно, но гораздо важнее следовавшие далее слова: «Я попытаюсь все исправить».

Как говорил Риковер, ответственность — это то, что заставляет человека принять участие. Попытаться помочь. Постараться решить вопрос.

Не то чтобы каждая проблема требовала от вас противостоять нацистам. Или вызвать скорую помощь для Китти Дженовезе, пока соседи прибавляют громкость своих телевизоров[131]. Речь может идти о том, чтобы просто посетить родительское собрание или проголосовать. О решении делать, а не жаловаться, делать, а не обвинять. О решении участвовать.

Потому что наше неучастие означает, что включиться должен кто-то другой. Или, что еще хуже, — что мы предоставляем возможности кому-то или чему-то другому — в том числе нехорошему, нечестному, недоброму, неподотчетному и непрозрачному.

«Молчание перед лицом зла — само по себе зло, — говорил немецкий священник Дитрих Бонхеффер, находясь в гитлеровской Германии. — Бог не сочтет нас безвинными. Не говорить — значит говорить. Не действовать — значит действовать». Помните, что вы можете совершить несправедливость и ничего не делая, писал Марк Аврелий в «Размышлениях»[132].

Вот настоящие цитаты. Будет ли эта правда преследовать ваше наследие?

История рассказывает нам, что происходит, когда люди дают злу действовать безнаказанно, когда игнорируют страдания или позволяют им существовать. Ничего хорошего из этого не получается… в том числе и для тех, кто отворачивается или откладывает подобные вопросы, тогда как мы уже могли бы что-то изменить.

Не исключено, что мы не преуспеем, особенно сразу. Но каждый раз, когда кто-то помогает нуждающемуся, каждый раз, когда общество принимает участие в решении проблемы, затрагивающей лишь некоторых его членов, люди не только укрепляют «мышцы» сердечности, но и наращивают их объем. Их мышцы, их опыт, эти разработанные инструменты, их уроки, извлеченные из кризиса, становятся активами и капиталом, которые когда-нибудь пригодятся вам или вашим знакомым.

Вы также посылаете сообщение, что люди важны, что вам не все равно, не только тем, кому вы помогаете, но и всем остальным. Вы показываете, с кем вы вместе. Вы демонстрируете, как выглядит справедливость.

Занявшись гражданскими правами, Америка не только устраняла глубокую несправедливость… она также улучшила свою политическую систему. Она улучшила политиков. Давая отпор силам, требовавшим сегрегации, американцы не просто защищали меньшинства — они укрепляли собственные права на свободу слова, на участие в выборах, на справедливое судебное разбирательство, боролись с запугиванием и жестоким обращением полиции, с насилием толпы. Это также подкрепляло притязания на высокие моральные принципы в холодной войне против тоталитаризма за рубежом.

Помогая другим, вы помогаете себе — не только потому, что все мы часть этого одеяния взаимосвязей[133]. Дело еще и в том, что государство и общество, которые знают, как помочь одной группе, с меньшей вероятностью потерпят катастрофу, когда им придется помогать другой — или сразу нескольким.

Безразличием вы также наносите вред себе… но, когда вы это поймете, будет уже слишком поздно.

Движение за равноправие женщин и расширение их возможностей радикально трансформировали общество. Однако первые юридические проявления этих процессов были весьма незначительны и сейчас практически забыты.

Гарриет Тейлор-Милль — философ и защитница женских прав — убедила в своих идеях мужа, знаменитого экономиста Джона Стюарта Милля. В 1860-х годах он, в то время член парламента, внес поправку в закон о голосовании: вместо слова man («мужчина») появилось слово person («человек»). Это крошечное изменение в языке потенциально влекло огромные юридические последствия. Одни смеялись, другие возмущались такой робостью, но все стороны пропустили тихо начавшуюся революцию[134].

Как говорится, нужно с чего-то начинать.

Но проблема в том, что, если мы задаемся слишком смелыми целями, если метим слишком высоко — или если мы, как некоторые говорят, слишком наивны, — мы можем ничего не получить.

Мать Тереза хорошо это понимала и воспринимала как практическое и реалистичное правило. «Если я буду смотреть на толпу, — говорила она, — то никогда не начну действовать. Если взгляну на одного человека, то начну».

Мы можем отчаиваться в целом, сражаться с ветряными мельницами колоссальных проблем, бесконечно говорить об утопическом будущем… а можем начать работать. С человеком, который рядом. С проблемой, вставшей перед нами.

Одна женщина, столкнувшаяся с личным кризисом и охваченная чувством безысходности в отношении мира, написала психологу Карлу Юнгу. Его совет заключался в том, чтобы «спокойно сделать следующее и самое необходимое дело»: даже самый маленький, но реальный шаг продвинет ее вперед, и так она всегда будет совершать что-то значимое.

Это мало, но это не ничто. На самом деле это все.

Известна старая история о мальчике, который пришел на пляж и увидел трагическую картину: сотни, тысячи морских звезд, выброшенных на берег. Едва сдерживая слезы, он начал возвращать их в море.

— Это бессмысленно, — сказал ему кто-то из взрослых. — Ты не сможешь помочь всем.

— Вот для этой морской звезды смысл есть, — ответил мальчик, спасая очередную из них.

А для человека, которого вы спасаете, для человека, чье бремя вы облегчаете? Здесь нет ничего «маленького». Талмуд говорит, что тот, кто спасает одного, спасает весь мир, и, возможно, отчасти именно это и имеется в виду — ведь вы, несомненно, спасаете целый мир того человека.

Несмотря на выражение «вся политика локальна»[135], мы склонны мыслить в первую очередь глобально, а не в мелочах. Мы думаем о грандиозных поступках, готовых решениях, а не о постепенном прогрессе, не о том, чтобы сделать что-нибудь для людей или облегчить те страдания, с которыми сталкиваемся непосредственно.

Но никакие изменения невозможны без первого крошечного шага.

Вспомните Томаса Кларксона. Свое эссе он посвятил вопросу, правильно ли владеть человеком против его воли. Хотя он пришел к отрицательному ответу, свою деятельность он начал с другого — он сосредоточился исключительно на прекращении работорговли. По сути, даже не всемирной, а только в Британской империи. Вспомните Трумэна. Когда он решил заняться гражданскими правами, то мало что мог сделать. Он начал с назначения комиссии. Затем издал указ о десегрегации вооруженных сил, а вслед за ним — указ о десегрегации федерального правительства.

Этого недостаточно, но это стало началом.

Своим первым поступком вы делаете мощное заявление — возможно, самое мощное во всей речи.

Вы говорите, что надежда не умерла. Порядочность не умерла. Вы несете огонь, вы поддерживаете свет.

Мы начинаем с себя, с собственных стандартов, с того, что непосредственно контролируем. Как мы управляем своей жизнью, бизнесом, как выполняем свою работу. Затем мы сосредоточиваемся на том, что находится ближе всего к нам, на том, что мы способны сделать, на том, что может стать первым шагом вперед. Сделайте счастливее одного человека. Помогите улучшить что-то одно.

Это мало, но это не мелочь. Ведь если мы все поступим так, мир будет меняться.

Вокруг полно ошеломляющих неподъемных задач. Перед нами стоят масштабные «проблемы, требующие коллективных действий», как их называют. И все же каждый из нас должен делать то, что может, там, где может, работать с тем, что у него есть.

В трактате «Дао дэ цзин» написано: «Преодоление трудного начинается с легкого, осуществление великого начинается с малого»[136].

Подобрать мусор, что попался на пути. Помочь другу встать на ноги. Хорошо воспитать детей. Бойкотировать чай, способствующий работорговле, как это делали бесчисленные активисты в XVIII и XIX веках. «Не говори, что невелик наш шаг», — писала поэтесса-аболиционистка Мэри Биркетт Кард обо всех женщинах, которые не могли голосовать, но были в силах изменить ситуацию своими потребительскими привычками[137].

Но и голосовать — да, голосовать. Потому что это имеет значение. «Каждый прихожанин Декстера[138] должен быть зарегистрированным избирателем», — заявил Мартин Лютер Кинг — младший в своей церкви в 1954 году. Не такое революционное заявление, как его «Мечта», но оно положило начало. Кроме того, необходимость уже назрела: ведь в то время в Алабаме избирать могли менее 5 процентов чернокожих. Но какой шаг предпринять первым? Это важный вопрос. Один из немногих его промахов как лидера случился во время неудачной кампании в Олбани.

«Ошибка, которую я там совершил, — объяснял Кинг, — заключалась в том, что я протестовал против сегрегации в целом, а не против какого-либо одного отдельного ее аспекта».

Потому что, если говорить честно, мы понятия не имеем, чем все закончится, куда заведет нас наша инициатива. Линкольн, как и Кларксон, тоже начинал постепенно, даже прагматично. Поначалу он не ставил перед собой задачу освободить рабов или перестроить Америку в соответствии с принципами, которые основатели заложили, но не сумели воплотить в жизнь. Он не был уверен, что это вообще возможно. Вместо того он начал свою политическую карьеру с гораздо меньшего: он надеялся остановить распространение рабства по новым территориям.

Генри Торо утверждал, что рабство падет, когда от этой системы откажется один человек. Он говорил: «Неважно, если начало скромное»[139]. Кроме того, если мы не начнем, то не только не сделаем будущее таким, каким оно может быть, но и станем соучастниками того, что происходит здесь, в настоящем.

Каждый из нас способен сделать какой-нибудь шаг. Каждый может сотворить немного добра… и это маленькое добро накапливается. Как поется в народной протестной песне, мы можем быть каплями воды, падающими на камень[140], или, как говорится в популярной истории о спортивных командах, мы можем колотить по камню, и в итоге один из этих ударов неизбежно расколет его[141].

Одного из участников марша за гражданские права спросили, победит ли их движение. Он ответил: «Мы победили, когда начали».

Воистину так.

Давайте начнем.

Харви Милк был тем политиком, который добился успеха благодаря умению находить союзников. Это были не единомышленники по всем вопросам, а только политические партнеры — и с ними он умел договариваться и заключать сделки. Многие из этих людей не разделяли личных убеждений Милка, но, несмотря на это, он помог им раскрыться и найти свое место в политике.

Все началось в 1973 году, когда профсоюз водителей грузовиков Teamsters проводил забастовку, протестуя против условий нового трудового договора с рядом пивных дистрибьюторов. Чтобы оказать давление на пивные компании, профсоюзу Teamsters требовалась поддержка. Харви Милк согласился помочь, выдвинув при этом свои условия: он настаивал на более широком представительстве и равных возможностях для всех работников, которых ранее обходили вниманием.

«Если мы хотим, чтобы другие поддерживали нас в борьбе с несправедливостью, — писал он позже, — значит, мы тоже должны быть готовы поддерживать их». Так сотрудничество с профсоюзом Teamsters помогло добиться широкого резонанса по поводу бойкота компании Coors, причиной которого стал спор по поводу вполне стандартного трудового договора.

А когда Харви баллотировался в наблюдательный совет Сан-Франциско, за помощью обратился уже он.

Узнав о его просьбе, глава профсоюза механиков спросил: «Кто он такой? Черт возьми, почему я должен прийти на работу и сказать ребятам, что мы поддерживаем какого-то Харви Милка?» На это у представителей профсоюза водителей уже был весомый ответ: «Это тот самый Милк, который помог нам в деле с Coors. Он знает, как добиваться результатов». Так и вышло: для профсоюзов Харви уже был ближе других кандидатов, и они, в свою очередь, объединились с ним. «Он тот еще фрукт, но он ведет честную игру, — сказал профсоюзный босс города Джордж Эванкович. — Давайте поддержим его».

И так они и поступали — раз за разом — пока он не победил и не распечатал, наконец, набор ручек и карандашей, подаренный ему первым приятелем из Teamsters. Потрясенный организаторскими способностями Харви, тот сказал: «Это пригодится тебе, чтобы подписывать законопроекты, когда ты попадешь в мэрию».

И действительно, Харви так и делал.

Послушайте, было бы здорово, если бы идеи получали успех в силу своей правильности. Было бы здорово, если бы пионеры и разрушители преград получали поддержку, потому что людей волнует справедливость и представительство. Но все устроено не так, и вся система — или история — тоже работает иначе.

В молодости Гарри Трумэн дружил с человеком по имени Эдди Джейкобсон. Америка тогда была не только расистской, но и яростно антисемитской страной, и Трумэну нечасто приходилось встречать евреев. Они сблизились с Джейкобсоном во время службы в армии, а позже организовали совместный бизнес по пошиву одежды, который потерпел неудачу.

Именно благодаря беседам с Эдди Трумэн в 1943 году — задолго до того, как стали широко известны истинные ужасы Холокоста — публично рассказал о преследовании евреев в Европе, предостерегая, что «просто говорить о четырех свободах недостаточно; настало время действовать». Он заявил, что это не еврейская, а американская проблема, которой нужно противостоять «без сомнений и благородно». Но именно таким Трумэн и был: человеком, верным своим друзьям. Человеком, который, как и все мы, формируется под влиянием встреченных людей и пережитого опыта.

И тем не менее в 1948 году Трумэн не ладил с еврейскими лидерами. Его политические советники считали, что существование Израиля помешает иностранным нефтяным кругам. Президента обескураживало огромное количество дипломатов, приехавших к нему с настойчивыми уговорами, и он даже запретил упоминать эту тему в своем кабинете. Никто не мог добиться встречи с ним по этому вопросу. Никто не мог изменить его мнение.

Кроме Эдди Джейкобсона, который субботним утром без предварительной записи заглянул в Белый дом. Через несколько минут его пригласили к президенту, предупредив не поднимать тему Израиля.

Но именно за этим он и пришел.

«Господин президент, — сказал Джейкобсон, размышляя, не сохранил ли его друг некоторые предрассудки своего воспитания. — Я не сказал ни слова, но каждый раз, когда я думаю о евреях, не имеющих пристанища на протяжении тысяч лет… я начинаю плакать». Затем, действительно расплакавшись, Джейкобсон обратился с просьбой, на которую был способен только давний союзник, только настоящий друг. «Теперь ты отказываешься видеть [доктора Хаима Вейцмана, одного из главных сторонников создания Израиля], потому что тебя оскорбили некоторые наши американские еврейские лидеры, — сказал он Трумэну. — Это не похоже на тебя, Гарри»[142].

Последняя фраза, похоже, поразила Трумэна больше всего. Он выдержал долгую паузу, а затем повернулся в кресле: «Твоя взяла, лысый ты сукин сын».

Два месяца спустя Америка стала первой страной, признавшей еврейское государство, — всего через 11 минут после того, как Израиль провозгласил свое существование.

Путь Израиля был долгим и потребовал множества жертв — жертв, которые появляются и сегодня; не был он и идеальным геополитическим решением, и потому последствия этого шага ощущаются и сейчас. Но факт остается фактом: Израиль почти наверняка не существовал бы без вмешательства Джейкобсона. «Ни на минуту не забывай, что Гарри Трумэн — самый могущественный человек в мире, — сказал Вейцман Джейкобсону. — У тебя есть работа, которую ты должен выполнить; так что держи двери Белого дома открытыми».

Можно сказать, что справедливость — командный вид спорта. Очень немногие из нас способны свернуть горы в одиночку. Так почему же так много людей предпочитают действовать именно так? Чистота? Эго? Невежество?

Чего здесь нет, так это желания добиться результата.

Нашим примером должен служить Томас Кларксон, собравший на той встрече в типографии трех англикан и девять квакеров. По мере того как движение против рабства развивалось, он добавлял новых союзников, новые голоса, разнообразные мнения, взаимодействуя ради прогресса со всеми, с кем мог. Так же поступали и суфражистки — к их лагерю присоединялись женщины разных вероисповеданий и политических убеждений, разного происхождения. Одни дали зарок не вступать в брак, другие, как мормонские суфражистки того времени, не имели ничего против полигамии. Одни считали, что женщины заслуживают полного равноправия, другие ограничивались правом голосовать. Но все они были достаточно умны, чтобы понять, что двигаться дальше нужно вместе.

Вы помогаете другим. Другие помогают вам. Вместе вы становитесь лучше. Вот как все устроено. Так вершится справедливость.

Тем не менее отчасти это может вызывать у людей дискомфорт. Опять же, мы полагаем, что быть правым достаточно. Мы думаем, что достоинства что-то значат. Может, и так — но на бумаге, не на арене!

Марк Порций Катон Младший славился моральной чистотой и неподкупностью. Рим, как и весь сегодняшний мир, нуждался в таких лидерах. Но когда Помпей пришел к нему, чтобы заключить союз, предлагая брак с его племянницей, Катон отверг эту идею, хотя его семья ее поддерживала.

Он перепутал неподкупность с изоляционизмом, что дорого обошлось ему… и Риму. В результате Помпей женился на дочери Юлия Цезаря, и вскоре тот, укрепившись, сверг республику. Плутарх справедливо заметил: «Ничего этого, возможно, и не случилось бы, если бы Катон, страшась мелких проступков Помпея, не просмотрел главное и не остался равнодушен к тому, что тот своим могуществом увеличил могущество Цезаря»[143].

Сталин был необходимым союзником для победы во Второй мировой войне — и Соединенные Штаты это понимали. Гитлер убедился в том на собственном опыте, загнав Советский Союз в объятия Британии и Америки — союзников, — когда нарушил пакт о ненападении со Сталиным и вторгся на территорию СССР.

Обычно побеждает тот, у кого союзников больше. Все просто.

Если мы слишком чисты для этого, для друзей, для компромисса, если не умеем держать слово, если чересчур коррумпированы, эгоистичны или неподобающи для партнерства, то кто-нибудь другой заполнит пустоту — и использует всю мощь для продвижения собственных интересов, а не наших, для достижения целей неправильных или несправедливых. И чему это послужит?

Стоики сказали бы: мы созданы для того, чтобы работать с другими людьми. Что способность сотрудничать, налаживать связи и идти на компромисс на самом деле относится к тем вещам, которые делают нас людьми. Никто не говорит, что это не будет бесить. Что вам не потребуются огромная дисциплина и самоконтроль даже для того, чтобы находиться в одной комнате с теми, с кем вам придется работать. Но в том-то и дело, что вы будете работать в комнате — а не кричать снаружи.

Движение за гражданские права развивалось бы совсем по-другому, если бы не Луис Мартин, чернокожий журналист, ставший влиятельной негласной фигурой; он консультировал Франклина Делано Рузвельта и организовал знаменитый телефонный звонок от Кеннеди, спасший Мартина Лютера Кинга — младшего от тюрьмы (и обеспечивший Кеннеди президентство). Именно Мартин, работая в администрации Джонсона, помог получить Тэргуду Маршаллу[144] место в Верховном суде. Джонсон и сам был хорошо знаком с закулисным гением людей, подобных Мартину, и однажды сказал, что именно так можно добиться результата в мире: «Вы сближаетесь с теми, кто вершит дела».

Вы вправе не соглашаться со многими убеждениями какого-нибудь человека. Вы вправе даже ненавидеть кого-то из тех, с кем приходится вступать в союз[145]. Но чтобы добиться результата, вам придется действовать совместно. Это факт.

Не исключено, что вы сможете найти общие ценности с теми, кого раньше ненавидели. Или, что еще лучше, вы измените отношение тех, кем раньше двигала ненависть. Это замечательно: объединившись, действуя заодно, мы несем справедливость в мир. Просто работая вместе, Харви Милк и профсоюз водителей-дальнобойщиков построили мост взаимопонимания. Известные радикалы узнали, поняли и поддержали того, о ком прежде не пожелали бы слышать. Милк писал, что союз разнорабочих, представителей различных этнических и социальных групп, сражаясь вместе, посеял семена будущей справедливости.

Давайте уничтожим наших врагов, превратив их в друзей. Давайте заведем столько друзей, чтобы никто не смог нас уничтожить.

Мы способны сделать мир лучше, объединившись.

Объединимся — и мир станет лучше.

В 416 году до нашей эры Афины захватили Мелос — небольшой остров в Эгейском море. Самим афинянам он был не особо нужен, но они опасались, что его может занять их враг, Спарта. Долгая шахматная партия Пелопоннесской войны подразумевала следующий ход: Афины напали на остров и потребовали подчиниться.

Жители Мелоса доблестно сопротивлялись, но их было меньше. Афиняне организовали осаду, а затем послали дипломатов для переговоров о капитуляции[146].

Мелосцам вторжение в суверенное государство без повода представлялось грубым произволом. Они имели право на нейтралитет. Право на свободу. Чем Афины могли объяснить свою агрессию?

Послы афинян оправдаться и не старались. «Однако мы и сами не будем прибегать к красивым, но неубедительным словам», — заявили они[147]. Они не стали произносить длинных речей и притворяться, что их действия справедливы. Они не пытались устроить какую-либо провокацию. По их словам, все очень просто: так устроен мир. «Ведь вам, как и нам, хорошо известно, что в человеческих взаимоотношениях право имеет смысл только тогда, когда при равенстве сил обе стороны признают общую для той и другой стороны необходимость. В противном случае более сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиниться»[148].

Прозвучало то, о чем обычно умалчивают.

Афиняне заявили: «У нас есть сила. А у вас нет. Мы можем делать то, что хотим».

Это ужасно. Это неправильно. Но это верно.

А еще в этих словах заключена слишком большая часть истории — как до, так и после.

Сила правит миром.

Без нее очень трудно добиться справедливости.

Без нее очень трудно остановить несправедливость.

Без нее очень трудно сделать что угодно.

Когда Роберт Кеннеди возглавил министерство юстиции, он, конечно же, верил, что гражданские права — это вопрос морали. Он знал, что расизм — глубоко укоренившийся предрассудок, для преодоления которого потребуются поколения. Но он также знал, что это вопрос политической силы. Кеннеди объяснял черным лидерам, что политики Юга не будут в своих речах нагло говорить о расовом вопросе, если на каждых выборах им придется иметь дело с большим количеством чернокожих избирателей. Вот в чем заключалась блистательность протестов Кинга, а также его кампаний по регистрации избирателей. «Мы используем не только инструменты убеждения, — говорил Кинг, — но и инструменты принуждения».

Принуждение.

Это не совсем то благородное чувство, какое мы помним по вдохновляющим речам. Но именно им стал автобусный бойкот в Монтгомери: грубым проявлением экономической силы черных. Именно так они довели транспортную систему почти до банкротства и тем самым изменили если не сознание, то политику ее операторов.

И разве не в этом суть сахарного бойкота Кларксона? Разве не для этого он использовал своих политических союзников, занимающих высокие посты? Он убеждал, опираясь на свои идеи, но воплощал их в жизнь с помощью силы своей коалиции и давления, которое они оказывали.

Бенефициары рабства и банкиры сопротивлялись усилиям Кларксона, потому что это грозило им миллионными убытками. Мартин Лютер Кинг — младший понял, что аналогичная причина есть и для упорного сопротивления шерифов и губернаторов Юга. Она находилась вне рамок абсурдных представлений о метисации или о естественном порядке вещей. Дело вот в чем: расисты осознавали, что они в меньшинстве. И каждый новый зарегистрированный избиратель угрожал их доходам. И каждой телевизионной передачей, каждым газетным материалом Кинг подрезал их контроль над захваченной ими системой. Они не собирались легко сдаваться.

Даже когда сложившаяся ситуация несправедлива — на самом деле, часто именно тогда, — есть люди, которым она выгодна. Естественно, они будут сопротивляться переменам.

Почти все, что мы видим в мире, в конечном счете обусловлено подобным дисбалансом. Власть и сила[149] — вот что отчасти объясняет, почему один район города красивый и ухоженный, а другой — нет; почему одной группе помогают финансово, а другой — нет; почему одних преступников сурово наказывают, а другим грозят пальцем; почему богатые начинают войны, а бедные в них гибнут; почему об одних проблемах говорят, а другие замалчиваются. Все это — результат напряженной борьбы за власть и силу, когда люди или организации утверждали свое господство над остальными, использовали принуждение, чтобы получить то, что им нужно или хочется.

Одни битвы давно завершены — справедливо или нет, другие бушуют и сейчас. Торжество справедливости никогда не предначертано. Однако почти наверняка она не восторжествует без силы.

Хорошие идеи, добрые дела, достойные понятия не впитываются автоматически. Чаще всего их приходится навязывать силой. Необходимо приобрести рычаги влияния. Необходимо собрать мощную коалицию. Нужно пробить стены. Нужно подавить сопротивление.

Перемены — это страшно! Они означают, что появятся победители и проигравшие. Они связаны с долларами и центами, льготами и привилегиями.

«Указания не реализуются сами собой», — напоминала себе и своему коллективу Флоренс Найтингейл. Если вы знаете, что нужно сделать, если вы убедительно отстаиваете правильное, справедливое и крайне необходимое решение, если от него зависят жизни невинных людей, это еще не означает, что так и будет. Нет, вам нужны умения выполнять задуманное, добиваться своего… и вам нужны высокопоставленные друзья. Финансирование. Общественная поддержка.

Прежде всего вам нужна сила.

Слишком многие активисты считают, что быть сторонним человеком — это нечто благородное. Они полагают, что вся система испорчена. Думают, что она представляет собой проблему. Они не ошибаются: реальные проблемы существуют. Но из-за своего идеализма и чистоты активисты порой не могут с ними ничего поделать и потому сами являются частью проблемы. Очень трудно изменить систему на расстоянии.

Это обнаруживают даже президенты и премьер-министры. Да, их избрали, но они забывают, что если их партии не контролируют законодательные органы, если у них нет мандата от избирателей, если они не могут получить рычаги влияния на горстку других авторитетных фигур, то их программа обречена.

«Сила сама по себе — это не что-то плохое. Она необходима, — объясняла Ангела Меркель. — Она значит “действовать”, что-то делать. Противоположностью силы является бессилие. Что толку от хорошей идеи, если я не могу ее реализовать?»

Противоположность силы — бессилие.

Неужели вы этого хотите?

Вы вправе уйти в отставку в знак протеста. Обозвать всех ублюдками. Заявить, что весь мир испорчен и искорежен. Только знайте, что тем самым вы лишаете себя возможности сделать что-то полезное вместо того, чтобы тешить свое чувство превосходства.

Следует задать вопрос: кому служит отсутствие силы? Какую пользу оно приносит?

Тот, кто хочет творить добро в этом мире, должен учиться силе. Тот, кто не хочет просто сидеть и ждать перемен, должен читать Макиавелли и Роберта Грина. Изучать кампании великих лидеров, которые добивались результата… а также демагогов и тиранов, творивших зло. Знать, как эффективно завоевывать и использовать силу и власть, а также как защищаться от нее. Как приобретать союзников, как их использовать, как добиваться своего, несмотря на возражения и сложившиеся интересы. По сути, чем власть отвратительнее человеку, тем больше вероятность, что ему придется познакомиться с ней близко и лично — пока его наивность или идеализм не нанесли вред ему или его делу.

Жизнь Сенеки — иллюстрация этого непростого баланса. Он пришел работать к Нерону, делая все возможное, чтобы умерить его перегибы, чтобы находиться «в комнате, где все происходит»[150], и попытаться двинуть империю в правильном направлении. На своем посту он чрезвычайно разбогател и постепенно оказался сопричастным к злодеяниям власти, запятнав руки. Власть развращает, как известно. Это опасный инструмент. Мы не можем жаждать ее ради нее самой… но мы также не можем игнорировать ее и надеяться на лучшее[151].

Дело в том, что кто-то всегда бьет первым. Не только в прошлом, но и сейчас. Это может приносить боль и несправедливость. Мир с уравновешивающими силами, мир, где хорошие парни разоружаются в одностороннем порядке? Это не лучший мир. Это мир, где сильные делают то, что им нравится, а слабые страдают.

Это неправильно. Так вы не сохраните чистоту своих рук.

Кроме того, вполне возможно делать и то и другое.

В 1860 году, когда Юг стремился к расширению рабства — института, построенного на господстве, но ставшего возможным благодаря политической и экономической базе, — Авраам Линкольн, который тогда претендовал на пост президента, выступил в колледже Купер-Юнион в Нью-Йорке. Он призвал республиканцев не пугаться и активизировать борьбу. Им требовалась власть, чтобы остановить принятие новых законов, юристы для подготовки аргументации, судьи для контроля судов, а вскоре им вполне могли понадобиться солдаты. «Нас не отвлечь от выполнения долга ложными обвинениями в наш адрес и не запугать угрозами уничтожения государства и темницами», — сказал Линкольн. И затем продолжил, повысив голос в твердой решимости:

Смелость в борьбе силы против силы, власти против власти — это немало. По сути, это единственное, что уважает власть. И теперь, когда она у нас есть, давайте использовать ее, чтобы делать то, что правильно.

Джимми Картер поступил правильно в день инаугурации в 1971 году. Это не стоило ему поста губернатора, потому что в Джорджии в то время губернатор работал только один срок.

Через шесть лет после той потрясающей речи в Джорджии его избрали президентом США. В первый же день в должности, всего через несколько часов после инаугурационного парада, в 16:35 он провел встречу — буквально свою первую встречу — с ветераном армии, инвалидом по имени Макс Клеланд[152], где обсуждалось еще одно ошеломительное заявление. Предложив Клеланду, потерявшему обе ноги и руку при осаде Кхешани, возглавить Администрацию по делам ветеранов, Картер поручил ему приступить к работе над всеобщим помилованием тех, кто уклонялся от службы во Вьетнаме. Он полагал, что «залечит раны нации», даст возможность американцам, застрявшим в Канаде, вернуться домой, позволит людям перестать скрываться и снимет позор и клеймо. Он считал, что пришло время для прощения и понимания.

Клеланд, поддерживавший эту идею, предупредил президента, что Сенату она не понравится и, возможно, стоит ее отложить — например, до второго срока. «Мне все равно, даже если вся сотня[153] будет против меня, — ответил Картер. — Решение правильное».

И он сделал это — зная, что второй срок может покатиться к черту.

Так и произошло: несмотря на удивительно эффективное правление, Картера повторно не избрали: он разгромно проиграл в 1980 году Рональду Рейгану. Некоторые связывают его поражение с тем самым решением, принятым им в первый день его правления.

Картер неоднократно повторял, что никогда не хотел причинить какой-либо вред своей стране — вот почему он отказывался откладывать правильные поступки. И все же его жена Розалин пыталась объяснить ему, что, если его не переизберут, страна многое потеряет. И с тех пор та же мысль преследовала его сторонников: что бы мог сделать Картер еще за четыре года в должности, у власти?

Почему в первый срок ему пришлось решать вопросы возвращения Панамского канала его законным владельцам или установления мира на Ближнем Востоке? Мог бы он добиться большего, если бы был чуть более прагматичным? Чуть менее идеалистичным? Мог он сыграть в эту игру немного лучше?

Реальность такова, что люди, которые добиваются результатов, должны обладать обоими качествами.

Люди, знавшие Харви Милка до и во время его первого неудачного похода во власть в 1973 году, были шокированы, увидев его в следующей предвыборной кампании. Он расстался со своими длинными волосами, чтобы выглядеть более респектабельно. Тот Харви Милк, который в итоге победил в 1977 году, оказался еще более неузнаваем. Он бросил курить. Сбрил усы и начал носить элегантные деловые костюмы.

Вот один из способов заполучить союзников — выглядеть как человек, с которым можно вести дела. Вы возразите, что это нечестно, что внешность не должна играть роль, что люди могут одеваться и вести себя так, как им хочется, что важны лишь характер человека и правильность его дела.

И знаете что? Утверждая так, вы доказываете реальную необходимость прагматизма.

Потому что мы говорим не о том, как все должно быть. Мы говорим о том, как все есть. Перед нами реальное состояние, а не теория. Факт, а не гипотеза.

Таким образом, Харви Милку было совершенно очевидно, куда двигаться. «Я решил, что дело слишком важное, — объяснял он, — чтобы провалить его из-за курения или похода в какую-нибудь баню».

То, что вы делаете, важно — достаточно важно, чтобы проявлять прагматичность.

Если когда и существовало начинание, заслуживающее успеха, то это принятие Тринадцатой поправки, которая навсегда и бесповоротно покончила с рабством в США. К ней привела четырехлетняя война. Погибли сотни тысяч солдат.

Линкольн знал, что находится на правильной стороне, ведь «если рабство не является злом, то ничто не является злом». Но это не отменяло того факта, что для принятия закона ему не хватало голосов. Линкольн решал вопрос, не уповая на очередную Геттисбергскую речь[154]. Он не взывал к лучшим сторонам общества. Он действовал как политик с двумя десятками лет опыта. Он торговался. Обменивался голосами. Оказывал давление. «Оставляю на ваше усмотрение, как это реализовать, — сказал он своим лоббистам. — Я президент Соединенных Штатов, наделенный огромной властью, и ожидаю, что вы обеспечите два голоса»[155].

Не очень красиво, зато дело было сделано, и это принесло свободу не только тем, кто тогда находился в оковах, но и миллионам еще не родившихся.

Возможно, моралисты прекрасно опишут справедливость. Однако маловероятно, что они когда-нибудь сумеют воплотить ее в жизнь.

Справедливости нужна не только честность и неподкупность Гарри Трумэна, но и его способность выживать внутри партии, добиваться результата. Конечно, между этими понятиями наблюдается напряженность, что Трумэну было хорошо известно. В один из мучительных моментов ему, чтобы принять решение о выпуске облигаций, пришлось проигнорировать тот факт, что один из его коллег-судей украл около 10 000 долларов — в надежде помешать тому же человеку украсть у налогоплательщиков более миллиона.

«Был ли я прав я или совершил преступление? — размышлял Трумэн в личных записках. — Не знаю… Для меня важнее дороги стоимостью 6 500 000 долларов, и эта сумма заставляет мошенников рвать на себе волосы. Я управляющий или нет? Или просто мошенник, который идет на компромисс, чтобы выполнить работу? Судите сами, я не могу».

Прагматизм без добродетели опасен и пуст. Добродетель без прагматизма неэффективна и бессильна.

Шарль де Голль объяснял, что лидеру недостаточно простого мужества: государственный деятель «должен знать, когда нужно кривить, когда нужно быть откровенным.

В каждом человеке действия заключена большая доля эгоизма, гордости, жесткости и хитрости. Но все эти вещи ему простят — более того, сочтут высокими качествами, — если он сможет сделать их средством для достижения великих целей».

Звучит немного по-макиавеллистски, не так ли?

Хорошо!

Идеалисты выставляют Макиавелли плохим парнем, но так ли это? Он был столь же принципиален, как и все остальные, — более того, подвергся жестоким пыткам за свою роль в стремлении сохранить свободу страны. Он также был реалистом и понимал, что, если хорошие люди, противостоящие злу, надеются хоть как-то привнести добро в мир, они должны объединять в себе льва и лису. То есть обладать храбростью и сообразительностью.

Цель не всегда оправдывает средства, но что оправдывает вашу неспособность достичь цели? Разве это справедливость? Штука в том, что несправедливость и бесчеловечность часто имеют экономическую логику. За ними стоят какие-то круги. Торжество добра нельзя оставлять на усмотрение неэффективных, оторванных от реальности или наивных людей. Не в те времена, когда враг зол, агрессивен, изменчив и неутомим.

Кант говорил, что человек никогда не должен лгать — даже если убийца спрашивает вас, дома ли тот, кого он собирается убить. Вы бы хотели, чтобы такой человек отвечал, открывая дверь? Непохоже, что он заботится о тех, кто находится под его опекой, — похоже, он больше заботится о жестких принципах, нежели о реальных людях[156]. Это похоже на то отношение, которое убийца — или ваши политические противники — хотел бы видеть у вас. Потому что оно парализует. Делает человека легкой добычей.

Теоретики или философы могут быть чистыми. Лидерам приходится принимать решения. Им приходится действовать. Они должны быть как идеалистами, так и реалистами. Потому что у них есть то, что им требуется защищать. Они не могут отвернуть нос от крошки, если их народ голоден. Они не могут позволить себе осуждать потенциального союзника или настаивать на идеальных посланниках. Они должны принимать мир и ситуацию такими, какие они есть, а не такими, какими предпочли бы их видеть, особенно если они хотят их изменить. Они не могут позволить, чтобы нечто гипотетическое препятствовало возможности помочь прямо здесь и сейчас. Тот факт, что они не способны решить все проблемы, — это не оправдание для того, чтобы не решать некоторые из них. Строго стоять на принципах — это одно, но слишком часто оказывается, что мы стоим на чем-то более хлипком, более эгоистичном или символическом.

Особенно когда на карту поставлены судьбы других людей.

Каждому из нас нужно выяснить, как найти баланс в каждом конкретном случае. Возьмем вдохновляющую, мужественную позицию Августа Ландмессера, запечатленного на известной фотографии, — единственного человека, отказавшегося отдать нацистский салют[157]. Дитрих Бонхеффер, которого казнили за заговор с целью убийства Гитлера, согласился бы с этим чувством, но не согласился бы с такой чистой, но в итоге неэффективной позицией. Несмотря на свое глубокое христианское благочестие и стойкое отвращение ко всем аспектам нацизма, он спросил одного из своих соратников, отказавшегося от этого приветствия, не сошел ли тот с ума. «Поднимите руку! — велел он. — Мы рискуем из-за многих вещей, но глупое приветствие не одна из них».

Вы обретаете способность принимать подобные решения, когда знаете, где ваша путеводная звезда. Это не значит, что все средства оправданны, потому что у вас есть цель, но у вас появляются ясность, некоторое пространство для маневра, возможность определить приоритеты. Следование за путеводной звездой не означает, что вы направитесь в водопад и станете переходить вброд стремительные реки, — опытный навигатор учится правильно ориентироваться, не врезаясь в предметы и не убивая себя. Это не должно вызывать споры в стремлении к справедливости.

Политика, строительство, воплощение в жизнь — грязное, пыльное дело. Мы не можем ждать идеальных людей и не можем сами притворяться чистыми. Творить добро в нашем мире нелегко. Не обойдется без противников и препятствий. Мы можем назвать их. Можем отчаиваться. Можем обвинять.

А можем приступить к работе.

Non angeli sed angli[158].

Хватит искать ангелов. Начните искать англов[159].

Но давайте на секунду вернемся к Картеру. Этот человек был достаточно прагматичен, чтобы заявить лидерам движения за гражданские права, что им не понравится его кампания, зато понравится его администрация: он знал, что некоторые вещи — средство достижения цели. Было ли его решение разобраться со столь острой проблемой в первый же день пребывания в должности наивным и безрассудным? Кто-то считает, что да. Но есть и другое мнение: оно было вполне прагматичным.

Никто из нас не знает, сколько времени нам осталось — в жизни, во власти, в какой-то определенный момент времени. Никто не может сказать вам наверняка, что у вас получится лучше, если вы отложите что-то на потом[160]. Никто не может гарантировать, что вас переизберут. Именно поэтому чаще всего прагматичный выбор — поступить правильно прямо сейчас.

Когда у вас есть шанс, вы должны им воспользоваться.

Люди рассчитывают на вас.

Новаторская, изменившая мир карьера Флоренс Найтингейл развивалась медленно: между «Призывом», как она сама говорила, и работой в госпиталях в Крыму прошло почти 20 лет.

Но их вряд ли можно считать потерянными. На самом деле это был своего рода замедленный тренировочный монтаж, долгое обучение неоцененному искусству.

Сначала она пыталась разобраться — революционно по тем временам, — может ли у женщины быть какое-либо призвание. Спрашивала совета. Искала наставников и покровителей. Затем ухаживала за больными родственниками, начав с бабушки, а также за соседями в местечке, где жила. И наконец, стала волонтером в клиниках Германии и Франции, где на собственном опыте прочувствовала не только давление больничной палаты, но и ужасное, катастрофическое состояние сестринского дела той эпохи.

«Этим летом одна женщина умерла на моих глазах, — писала Найтингейл кузине в 1845 году, — потому что за ней ухаживали одни дураки, которые отравили ее — как если бы дали ей мышьяк». В то время доминировало странное представление, что женщина ее статуса не должна пачкать себя такими низменными вещами, как непосредственная помощь больным или бедным… и притом считалось само собой разумеющимся, что каждая женщина по природе своего пола обладает умением ухаживать за людьми.

Как и в случае с давним убеждением, что старшим сыновьям в элитарных семьях положено возглавлять войска или занимать должности просто в силу рождения, такой стереотип не имел под собой практически никаких оснований. Ничуть! И именно это поразило Найтингейл больше всего — масштабная некомпетентность как медсестер, так и врачей. Наверное, они и хотели как лучше, но не имели ни малейшего представления о том, что делают… и в итоге «как лучше» не значило ровно ничего.

«Возможно, покажется странным провозгласить в качестве самого первого требования к больнице то, что она не должна причинять людям вред, — объясняла Найтингейл. — И тем не менее такой принцип совершенно необходим, потому что внутри нее реальная смертность, особенно в крупных многолюдных городах, намного выше, чем можно было бы ожидать, исходя из расчетов уровня смертности для того же класса пациентов, которых лечат вне больницы».

В силу своей несомненной некомпетентности врачи не только не помогали людям, но и убивали их. Кладбища наполнялись жертвами. И при этом медики одобрительно похлопывали друг друга по спине за сострадание и самоотверженность.

В знаменитом стихотворении Лонгфелло «Святая Филомена» Найтингейл изображена своеобразным ангелом, скользящим по коридорам госпиталя и утешающим больных и умирающих. Прекрасный образ.

Но он неверен.

Достовернее было бы изобразить Найтингейл как строгую наставницу других медсестер — ту, которая развивала таланты целого поколения, чтобы они могли лечить и утешать раненых. Лучше представьте, как она поздно ночью склоняется над своим столом, читая отчеты, составляя письма политикам и генералам, размещая заказы, сражаясь за ресурсы. Вообразите, как она организует работу больницы, решает проблемы, заботится о санитарии и эффективности.

«Публика обычно представляет ее у постели солдата, — писала тетя и коллега Найтингейл своей семье в 1855 году. — Если бы задача заключалась только в этом, было бы легко. Но приходится много писать, много разговаривать — изнурительная работа, общение с мерзкими, эгоистичными, некомпетентными людьми».

Она понимала, что чистые постели важнее, чем преданность. Полноценное питание и тепло нужнее самопожертвования. Найтингейл не просила свой персонал быть ангелами, зато изучила потоки передвижений по больнице и улучшила систему связи: теперь пациенты с помощью колокольчиков могли подать сигнал, медсестры меньше времени тратили на беготню по лестницам и у них оставалось больше времени на оказание помощи. Она боролась за улучшение вентиляции. Собирала пожертвования от общественности.

И она умело и старательно распоряжалась этими средствами. Во время Второй мировой войны государственные контролеры проверяли систему учета военно-медицинской службы и обнаружили ее впечатляющую эффективность и точность. Когда они поинтересовались, кто ее разработал, то с удивлением узнали, что это сделала Флоренс Найтингейл около 80 лет назад — еще одно из ее недооцененных нововведений и усовершенствований.

Конечно, чтобы делать добро, нужно заботиться о людях — забота действительно имеет значение. Но это как в том выражении про желание в одной руке, дерьмо в другой. Какая из них наполнится первой? Эмоции по отношению к людям — или причины, по которым они страдают? То же относится и к другой фразе: благими намерениями вымощена дорога в ад. Справедливости нужны время, деньги, руководство. Нужен тот, кто знает, что делает.

Можете ли вы таким стать? Кем-то компетентным, кем-то, кто подходит к справедливости не как к идее, а как к ремеслу. Как к занятию, в котором необходимо постоянно совершенствоваться.

Компетентность не дается по праву рождения — равно как она не прилагается автоматически к какому-нибудь делу только потому, что оно правильное. В стремлении к справедливости сострадание необходимо, но его недостаточно. То же с мужеством и дисциплиной — они необходимы, но бессмысленны без умений.

Можно было бы возразить, что президентство Картера сталкивалось с проблемами не из-за его смелых и отважных позиций, а потому, что он, вопреки всем советам, отказался нанять руководителя аппарата Белого дома. Он был хорошим человеком, но испытывал сложности, пытаясь справляться со всеми требованиями, предъявляемыми к его времени и вниманию. Социолог и философ Макс Вебер однажды описал политические перемены как «медленное сверление твердых досок». Прагматизм — это компетентность. Как и решительность, как и делегирование. Компетентность — это компетентность, и заменить ее нельзя. У Найтингейл ушли годы на то, чтобы изучить проблему, которую она пыталась решить, а затем еще годы — на то, чтобы преодолеть сопротивление и препятствия, возникающие при реализации этого решения. А потом пришли проблемы жизни и смерти, связанные с лечением раненых в зоне боевых действий.

Но так уж сложилось. Это не для малодушных. Однако и не для неумелых.

Вспомните Трумэна: он же не просто предложил блестящую идею назвать план помощи в честь Маршалла, чтобы политическая оппозиция получила повод проголосовать за него. Он позаботился о том, чтобы предложить деньги и помощь и советским странам, — все они отказались, зато это подорвало аргументы коммунистов о меркантильности его плана. Его «бескорыстный акт», как выразился Уинстон Черчилль[161], не был совершенно чистым, но его блестяще и хитроумно осуществили. То же относится и к усилиям Рузвельта во время Великой депрессии: дело не просто в том, что он проявлял мужество и заботу, а в том, что он заставил функционировать политическую систему. Он использовал рычаги власти так эффективно и активно, как они никогда не использовались ни до, ни после.

Мартин Лютер Кинг — младший однажды признался: «Самая масштабная моя ошибка заключалась в том, что я считал так: поскольку наше дело справедливо, мы можем быть уверены, что белые священники Юга придут нам на помощь, если разбудить их христианскую совесть». Он понял, что правота без умелой организации, действия без стратегии — это рецепт, как провалить дело. С помощью Байарда Растина, Стэнли Левисона, Дайаны Нэш, Эллы Бейкер он превратился в политическую и медийную силу, с которой приходилось считаться. А затем он объединил ее с возможностями Линдона Джонсона — законодательного гения, хотя и с более расистскими и менее идеалистичными взглядами по сравнению с Кеннеди. Джонсон понимал, что такое власть — где ее найти, как ее использовать, — и эта власть, дополненная силой Кинга, сделала их двоих неудержимой силой, несущей добро.

Вот пример для всех, кто хочет нести добро в мир, каким бы большим или малым оно ни было.

«Я стараюсь подражать всем святым истории», — говорил Кинг, добавляя, однако, что «любому, кто работает в этих областях, необходимо обладать острым чувством политической подготовки». Теодор Рузвельт, безусловно, пришел к тому же осознанию. После того как он начал атаковать различные коррумпированные круги, ему неоднократно мешало превосходное понимание его оппонентами парламентских маневров, а также подконтрольные оппонентам судьи и репортеры. Его друг Якоб Риис замечал, что «честности недостаточно». Чтобы изменить политический и экономический ландшафт страны, Рузвельту требовалось не просто быть правым, но и оказаться умнее и искуснее тех, кто хотел его остановить.

Как и вам.

Неважно, есть ли у писателя что сказать, важно, чтобы у него был талант донести это до читателя. Неважно, занимает ли политик правильную позицию. Осведомлен ли он, как работает система, есть ли у него люди, располагает ли он связями, чтобы добиться своего? Неважно, готов ли адвокат взяться за дело. Сможет ли он его выиграть? Неважно, сочувствует ли человек незащищенным или пострадавшим, и даже неважно, действительно ли он усердно трудится в их интересах. Важно, облегчают ли его усилия страдания людей, причем не временно, а навсегда.

Справедливость — это не только политическое чутье и умение работать с людьми. Важна еще и сила — грубая физическая сила, ресурсы, способность побеждать. В нашем мире есть плохие парни… и они могут быть сильны, жестоки, могут владеть огромной властью, которую используют, чтобы навязать свою волю другим. Кто способен противостоять им? Кто достаточно силен, чтобы остановить их?

Недостаточно просто иметь благие намерения. Мы должны уметь их реализовывать.

Что говорит о человечестве новая концепция эффективного альтруизма?

Все проблемы нужно изучить. Все умения нужно отточить на практике. Нужно взращивать все необходимые для успеха переменные: союзников, финансирование, общественную поддержку, власть. Нужно измерять влияние. Нужно оптимизировать решения. Люди обязаны отчитываться. Мы сами должны отчитываться — так мы становимся лучше.

На это потребуется время. Найтингейл понадобились годы, чтобы ее сырой потенциал превратился в твердую компетентность. Нужно учиться методом проб и ошибок, как поступал Кинг во время своих неудачных кампаний в Сент-Огастине и других городах. Важны мужество, дисциплина и мудрость.

Конечно, важны. Если бы перемены и служение были простым делом, все бы ими занимались. Если бы проблемы решались сами собой, это были бы уже не проблемы. Мир был бы справедливым и прекрасным, а правильные люди всегда находились бы у руля.

А до тех пор?

А до тех пор мы обязаны оставаться умными, способными и компетентными.

Когда раввин Гарольд Кушнер садился писать книгу, он старался не откладывать работу. Он стремился сразу взяться за дело — без колебаний, без излишних раздумий.

Перед таким ежедневным проявлением дисциплины он позволял себе лишь один маленький ритуал.

Прежде чем его ручка опускалась на рабочие страницы, сначала он касался ею чековой книжки: Кушнер выписывал небольшое пожертвование для одной из благотворительных организаций, которые поддерживал вместе с женой.

Как древние готовились к сражению, принося жертву богам или музам, так и раввин вел войну в искусстве, предварительно совершая добрый поступок. Он разогревался перед днем хорошей литературной работы, указывая несколько цифр, которые, как он знал, принесут какую-нибудь пользу.

Щедростью мы восхищаемся. Это качество, какое многие из нас хотели бы проявлять.

Так уж случилось, что существует только один способ обладать им — действовать. И таким же образом можно стать лучше в писательстве или любом другом ремесле: действовать.

Не потом, когда будет лучше. Не только тогда, когда это позарез кому-то нужно. Не в один-два важных или ярких момента.

А постоянно, регулярно, как нечто само собой разумеющееся. Чтобы это сделалось частью нашей сущности. Чтобы это само по себе стало своеобразной путеводной звездой.

От родителей Анна Франк услышала фразу: «Никто никогда не становился бедным, отдавая». Все верно, благотворительность имеет воспитательное значение, и это благодарный труд. И так уж получилось, что слово на иврите, обозначающее благотворительность, — цдака — переводится как «справедливость»[162].

Конечно, какая-то частичка нас понимает, что раздавать деньги — верный способ разориться. К тому же мы трудились в поте лица, зарабатывая их. Мы знаем, что они могут приумножаться и расти, если их правильно инвестировать. И мы не можем не думать о том, сколько всего интересного мы сделали бы с помощью денег, — или о том, что в отдаленном будущем они могут понадобиться и нам самим.

Но разве все это причины не проявить щедрость? Мы упорно трудились, потому что такова наша работа, потому что мы хотели реализовать свой потенциал. Мы рады получить финансовое вознаграждение, но понимаем, что оно является дополнением. Мы заработали однажды, можем заработать снова. А какой человек поставит свое удовольствие или излишнюю безопасность выше облегчения чужих страданий?

Если благословили вас, будьте благословением сами[163].

И тут следует сказать, что для этого существует множество способов.

Мы можем великодушно делиться своим временем, как это делала Флоренс Найтингейл, посвятившая жизнь служению, а не высшему обществу. Можем щедро делиться деньгами или похвалой. Можем стать теми, к кому обращаются за помощью, теми, чья дверь всегда открыта, теми, кто улыбается незнакомцам, организует друзей, проведывает одиноких людей, находится рядом, когда нужно доброе слово. Можем использовать свою власть и влияние, чтобы бороться за людей, у которых мало что есть, как это делал Теодор Рузвельт. Можем быть щедрыми на доступность и советы.

Доброта — это та форма щедрости, какую мы всегда можем себе позволить.

Неважно, сколько у вас денег, сколь много (или мало) у вас власти — ничто не мешает вам проявлять щедрость в той или иной форме. Как у вас дела? Нужно ли вам что-нибудь? Отличная работа. Я ценю вас. Подобные проявления щедрости не стоят ничего.

Ничто не мешает вам быть щедрым прямо сейчас. Масштабность проблем и потребностей мира не оправдывает вас и не мешает вам сделать маленький шаг на пути к их решению. Сделать что-нибудь для того, кто от них страдает.

Во время Великой депрессии странники и бродяги часто останавливались у дома Картеров, который находился недалеко от железнодорожных путей. Мать Картера всегда готовила им что-нибудь поесть. Одна соседка вслух порадовалась тому, что рядом с ее домом такие люди никогда не ошиваются. Позднее Джимми Картер узнал, что среди бездомных во времена Депрессии существовали особые символы для обозначения тех домов, в которых живут порядочные и добрые люди, и тех, в которых хозяева бессердечны и жестоки, — такие следовало обходить стороной.

Идея подобного символа — получение знака от тех, кто нуждается, — сопровождала Картера всю жизнь. Именно поэтому в возрасте уже за девяносто он тратил свое время и деньги на помощь другим, даже строил дома для людей, которые не могли позволить себе собственные.

Интересно, что Ральф Уолдо Эмерсон, известный своими эссе об опоре на собственные силы, на самом деле был невероятно щедрым человеком — в отношении денег, времени, поддержки. Сцена, созданная им в Массачусетсе, не имеет аналогов в истории. Люди всей Новой Англии знали, что им рады в доме Эмерсона, где неофициальные встречи естественным образом начали формировать кружок, который историки позже назвали Трансцендентальным клубом. Он помогал строить карьеру бесчисленным художникам и мыслителям. В конце концов, именно Эмерсон разрешил Генри Торо поставить на своей земле хижину и жить около Уолденского пруда. Он материально поддерживал членов своей семьи. Эмерсон был неудержимым поборником образования, которому помогал финансово, ярым сторонником публичных библиотек и доступа к знаниям. Позже Эмерсон заметил, что великим становится тот, кто приносит максимум пользы. Чем вы успешнее, чем более вы самодостаточны, тем больше у вас остается сил, чтобы помочь другим стать такими же.

И от всякого, кому дано много, много и потребуется[164].

А нам дано много, каждому из нас. Всем нам.

Как мы этим распорядимся? Кому мы поможем? Что мы отдадим?

Ответ: «Достаточно, чтобы это приносило ущерб. Достаточно, чтобы это создавало нам проблемы. Достаточно, чтобы в этом была жертва».

Почему мы должны оставлять все себе? Ведь на самом деле это не наше. Джона Солк разработал первые вакцины против полиомиелита. В телеинтервью его спросили, кому принадлежит патент на вакцину. «Ну, я бы сказал, людям, — ответил биолог, понимая, что его исследования финансировались за счет благотворительных пожертвований и опирались на результаты множества других научных открытий. — Патента нет. Можете ли вы запатентовать солнце?»

Марк Аврелий, размышляя о своей жизни, написал, что ощущает радость от того, что ему никогда не приходилось просить денег, но еще больше радуется тому, что всякий раз, когда кто-то другой нуждался в них, он никогда не мог сказать, что не способен помочь[165].

Это не только правильно и справедливо — это делает нас великими.

Вот почему мы должны завести себе такую привычку.

Дело не в том, как и сколько отдавать, а в том, чтобы стать благословением для других — в любой форме, любым способом.

Тренер Грегг Попович выиграл больше всех матчей в истории NBA. Если добавить к этому количество чемпионских титулов (пять), количество сезонов, когда у его клуба «Сан-Антонио Сперс» число побед превосходило число поражений (22), непрерывную серию выходов в плей-офф (22 года подряд), долю побед (0,628), тот факт, что он добился всего этого с одним клубом, и золотые олимпийские медали, то он вполне может считаться величайшим тренером в истории баскетбола[166].

Но, помимо побед и перстней[167], существует еще один показатель — не столь престижный, но более важный, — позволяющий провозгласить его величайшим тренером в спорте вообще: его учительское древо. В спорте это те тренеры, игроки и руководители, которых человек открыл, нанял и воспитал, и их успехи в спортивной карьере. Тренерское древо Грегга Поповича настолько обширно, что, по словам одного спортивного журналиста, больше походит на тренерский лес.

На сегодняшний день никто не тренирует дольше Поповича не только в NBA, но и во всех ведущих профессиональных спортивных лигах. За это время он взял под свое крыло таких игроков Зала славы, как Тим Данкан, Тони Паркер и Ману Джинобили, которые не только составляли одну из величайших династий[168] современной NBA, но и остались в Сан-Антонио и выбились в лидеры этого сообщества. В какой-то момент оказалось, что почти 30 процентов всех тренеров NBA ранее работали или играли под руководством Поповича, а его ученики в качестве главных тренеров выиграли 11 чемпионатов ассоциации (и один чемпионат Джи-Лиги[169]). Пять раз кто-то из его леса признавался лучшим тренером года в NBA. Семь из нынешних 23 чернокожих главных тренеров и генеральных менеджеров NBA трудились под руководством Поповича в «Сперс». Бекки Хэммон, лучший тренер 2022 года в WNBA (женской NBA), провела в «Сперс» восемь лет; там она стала первой женщиной-ассистентом тренера в NBA и первой, кто исполнял обязанности главного тренера по ходу матча (когда Поповича во время игры удалили за два технических фола). Позже в качестве тренера она также выиграла два титула WNBA подряд. Если же начать прослеживать тренерские деревья для всех тренеров, входящих в дерево Поповича, то вы затронете практически каждого в баскетболе NBA и NCAA[170].

Именно эта мысль пришла в голову комиссару NBA Адаму Сильверу во время финала 2022 года, в котором встретились два тренера, ранее работавших с Поповичем[171]. По его словам, «Сперс» были не просто баскетбольной командой, а практически академией для будущих тренеров и руководителей команд.

Раввин Элиэзер сказал: «Пусть честь ваших учеников станет для вас так же дорога, как и ваша собственная». Но добиться такого несколько проще, когда вы учитель, — ведь это ваша работа. Достижения Поповича весьма впечатляли бы, даже если бы он руководил какой-нибудь академией — некоммерческой образовательной организацией, нацеленной на нечто подобное. А ведь ему удалось добиться этого на высочайшем уровне жесткой игры, где он фактически поощряет конкуренцию, а то и создает ее. Он действует вне рамок своего стремления к победам, которые являются как идеалом, так и ожиданием от его работы. Это не какой-то «клуб старых парней», где кучка людей оказывают друг другу услуги или один лидер воспроизводит самого себя. Нет, это акт распахивания двери, перекидывания лестницы к разношерстной группе уникальных лидеров, различных типов спортсменов, тренеров и управленцев, которые стремятся реализовать себя.

Поэтому, когда вы оглядываетесь на свою карьеру, полезно задаться вопросом: кому вы дали шанс?

Кому вы помогли продвинуться?

И более показательно, насколько эти люди походили или не походили на вас?

Слишком часто нас в первую очередь интересует, как заставить других дать нам шанс. Или как получить что-то еще, побольше или получше. Мы полагаем, что, помогая другим, ущемляем себя, словно жизнь или работа — это игра с нулевой суммой[172].

Это в «Горце» в живых останется только один.

В реальности найдется место для успеха для всех. Для гораздо большего числа людей, нежели сейчас.

Джордж Маршалл продвинулся по карьерной лестнице, сумел добраться до вершины профессии и добиться успеха именно потому, что понимал: его работа заключается в том, чтобы помогать другим — выстраивать армию из талантливых офицеров. В то время как прочие генералы прилагали все силы исключительно для собственного продвижения, писали письма начальству, добиваясь повышения или должностей, Маршалл поддерживал перспективных молодых людей вроде Омара Брэдли, Джорджа Паттона, Уолтера Крюгера и прежде всего Дуайта Эйзенхауэра: эти взращенные им таланты вошли в историю. Его учительское древо, можно сказать, превратилось в дуб, от которого зависела победа союзников.

Конечно, в жизни нас оценивают по достижениям. Мы стремимся реализовать свой потенциал и сделать все возможное. Но после какого-то момента это уже значит не так много. В долгосрочной перспективе важнее то, кому мы помогли добиться успеха на своем пути.

Хочу уточнить, что учительское древо имеет значение не только в спорте. Сократ привел к нам Алкивиада, Ксенофонта и Платона. Платон, в свою очередь, дал нам Аристотеля, а Аристотель — Александра Македонского.

Эмерсон не только щедро финансировал литературную сцену в Новой Англии, но и активно поощрял таланты, где бы их ни встречал. «Я приветствую вас в начале великой карьеры», — восторгался он в письме 1855 года, адресованном переживавшему трудности Уолту Уитмену (Уитмен незамедлительно использовал его письмо в качестве рекламы для обложки своего тогда еще не признанного, изданного на собственные деньги шедевра «Листья травы»). Без Эмерсона совсем по-иному сложились бы карьеры Натаниэля Готорна, Уильяма Эллери Чаннинга, Эймоса Бронсона Олкотта, а позже Уильяма Джеймса (крестника Эмерсона) и дочери Олкотта Луизы Мэй Олкотт. Щедрость — это семя великого учительского древа.

Томас Уэнтворт Хиггинсон был не только аболиционистом, но и наставником поэтессы Эмили Дикинсон, а позже помог опубликовать ее стихи[173]. Фредерик Дуглас поощрял и наставлял Иду Уэллс-Барнетт; ее книги о линчевании, суфражистская деятельность и помощь в создании Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (NAACP) в 1909 году — блестящее продолжение наследия самого Дугласа, родившегося в рабстве в 1818 году. Наследие Мартина Лютера Кинга — младшего украшается тем фактом, что Джон Льюис стал конгрессменом, Эндрю Янг — послом в ООН, а Дайана Нэш — обладательницей Президентской медали свободы.

Дензел Вашингтон оплатил учебу в колледже актеру Чедвику Боузману. Уокер Перси был усыновлен своим дядей Уиллом, а позже сам, в свою очередь, стал наставником и учителем биографа Уолтера Айзексона. Перси также обнаружил (после смерти автора) и помог опубликовать роман Джона Кеннеди Тула «Сговор остолопов», получивший Пулицеровскую премию. В 1968 году комик Джордж Карлин познакомился с молодым Гарри Шендлингом в клубе в Аризоне, прочитал блокнот с его шутками и сказал: «Мне кажется, ты смешной… Если намереваешься заняться этим, думаю, игра стоит свеч»[174]. Шендлинг, в свою очередь, станет наставником Джадда Апатоу, Кевина Нилона, Адама Сэндлера и Сары Сильверман, а также целого поколения комедийных талантов 1980-х, 1990-х и 2000-х годов.

А что насчет людей, которых эти новаторы никогда не встречали лично, но которых они вдохновили, на которых повлияли своей деятельностью? Вот настоящее воздействие на несколько поколений, бесконечная сеть из взмахов крыльев бабочки, из измененных жизней и нового будущего.

В том-то и дело. Не каждый из нас способен менять или улучшать мир в течение всей своей жизни. Наши усилия могут выражаться в поддержке, поощрении и влиянии на других — включая собственных детей.

Наставник. Покровитель. Спонсор. Союзник. Учитель. Мастер. Гуру. Вдохновитель.

Существует так много названий для этих людей… потому что их роль определяется множеством разных ролей.

Но важно то, что мы — та свеча, которая зажигает другую, а та зажигает третью, а та, в свою очередь, — следующую.

Потому что благодаря этому целые миры озаряются, освобождаясь от тьмы.

Ангела Меркель выросла в сени зла, которое творила ее страна. Дочь священника жила рядом с благотворительным фондом для умственно отсталых, организованным местной церковью, и наблюдала Нагорную проповедь в действии. Это определило ее мировоззрение. «Малахия видит насилие в обществе над слабыми, — сказала она, перефразируя Библию, — над теми, кто находится на обочине, над наемными работниками, над вдовами и сиротами, с которыми несправедливо обращаются[175]. Малахия говорит, что это недопустимо; это противоречит Божьим заповедям. Нельзя обижать слабейших. Мы должны обратить на них внимание».

Иисус вышел из себя один-единственный раз — из-за меновщиков, захвативших храм, превративших его в воровское логово. Они взвинчивали цены. Они вредили обществу.

Именно эта версия христианства, та, что подчеркивает историю доброго самаритянина и заботится о надломленном тростнике[176] в мире, повлияла на решение Меркель принять миллион беженцев, спасающихся от гражданской войны в Сирии, которая вспыхнула в 2011 году. Вы можете подумать, что другие христианские страны поспешили последовать этому примеру; однако нет — ее активно критиковали, а тяжелое положение страдающих масс привело всего лишь к политическим или культурным дебатам, словно это не люди, которым можно и нужно помогать.

Но она все равно пробивалась вперед. Wir schaffen das, — убеждала она общественность. «Мы с этим справимся»[177].

Мы можем.

Мы должны!

Если мы не будем бороться за маленького человека, делать для него все возможное, то кто будет? А если мы позволим, чтобы его мучили, эксплуатировали или заставляли страдать, что это скажет о нас?

С ранних лет Катон не любил задир. На дне рождения одного из друзей группа мальчиков играла в римскую версию игры «полицейские и грабители». Кто-то из старших детей закрыл в темном помещении младшего. Тот позвал Катона, и он откликнулся, отодвинул старшего, закрывавшего вход, и отвел испуганного ребенка домой к родителям. Когда Катону шел четырнадцатый год, Сулла — тогда он был диктатором Рима — пригласил его к себе вместе с наставником Сарпедоном. Подросток увидел жертв Суллы и спросил, почему никто не убьет хозяина. Сарпедон ответил:

— Его боятся, сынок, еще больше, чем ненавидят.

— Почему же тогда, — продолжал мальчик, — ты не дал мне меч? Я бы его убил и избавил отечество от рабства![178]

А повзрослев, он понял: ненавидел коррупцию в римских провинциях он именно потому, что ее жертвами становились люди, которые заслуживали лучшего.

У Катона и у многих стоиков имелась путеводная звезда, утверждавшая: нужно противостоять любому, кто пытался указывать им или другим, что делать, — противостоять любому, кто злоупотреблял властью и использовал ее против слабых. Есть версия, что выражение sic semper tyrannis (так всегда тиранам)[179] восходит к Публию Корнелию Сципиону Эмилиану, одному из великих полководцев-стоиков, живших до нашей эры.

Джордж Вашингтон, который всю жизнь ориентировался на Катона, старался относиться к любой ситуации с его бесстрастием, в мягком свете кроткой философии. Но взгляд Вашингтона на справедливость, на цель хорошего правительства, на праведный мир нашел отражение в строке, позаимствованной им из книги пророка Михея: «Но каждый будет сидеть под своею виноградною лозою и под своею смоковницею, и никто не будет устрашать их»[180]^, [181].

Прекрасные слова Вашингтона о виноградной лозе и смоковнице прозвучали в 1790 году, когда он излагал еврейской общине в Род-Айленде представление об Америке, в которой «нет места нетерпимости» и «не поощряются гонения».

Он говорил о терпимости. Он говорил о защите. Он говорил о разнообразии, любви и надежде.

Тираны, задиры и сволочи — враги справедливости. Их нельзя принять. С ними нельзя мириться. Будь то толпа в Сети или экономическая система, эксплуатирующая обездоленных, унижающий и притесняющий начальник или правительство, преследующее диссидентов или эксплуатирующее своих граждан, — тирания есть тирания.

Она подвергает риску всех нас.

После одного из ужасных взрывов во время движения за гражданские права журналист Ральф Макгилл написал для газеты Atlanta Constitution передовицу, в которой прекрасно все изложил. «Когда волков ненависти спускают на один народ, — объяснял он, — остальные не находятся в безопасности». Сами активисты, даже борясь за свою жизнь, понимали это; вот почему евреи приезжали на Юг ради черных в 1964 году и подвергались избиениям; вот почему черные лидеры выступали против Вьетнамской войны и преследований за рубежом. «Мы не можем спокойно сидеть в сторонке, пока нашим еврейским братьям в Советском Союзе грозит исчезновение их культурной и духовной жизни, — сказал Мартин Лютер Кинг — младший в 1966 году. — Те, кто пребывает в покое, в то время как другие прилагают усилия, — изнеженные черепахи и покупают свое спокойствие бесчестием… Отрицание прав человека в одном месте — это угроза для прав человека повсюду».

Мы должны с пониманием относиться к надломленным тростникам в мире, потому что мы одно целое. Мы тоже когда-то были пришельцами в земле Египетской[182]. Возможно, однажды мы снова ими станем.

Мы должны видеть себя в других.

Мир несправедлив и жесток. Вносим ли мы в это свой вклад? Или делаем жизнь в нем легче?

Когда у нас есть власть — а мы как коллектив все ею обладаем, — мы должны быть уверены, что используем ее во благо.

«Общество не может растоптать самого слабого и немощного из своих членов, не навлекая проклятия на свою душу», — сказала Фрэнсис Эллен Уоткинс Харпер, описав тот огромный пучок человечества, частью которого мы все являемся. Наша задача — создать мир, где у людей появится возможность процветать духовно, профессионально, личностно. Где никого не растопчут, где человека поощряют раскрывать свой потенциал. Процветать и быть счастливыми. Следовать за собственной путеводной звездой. Любить тех, кого хочется. Поклоняться так, как хочется. Думать что хочется и что хочется говорить.

За свою долгую карьеру Кларенс Дэрроу успел поработать почти со всеми крупными корпорациями и деловыми кругами в стране, хотя они не всегда были самыми доброжелательными клиентами. Бизнес — это важно, и к нему тоже нельзя придираться. Но юрист также твердо придерживался своей позиции, настаивая на том, что никогда не «оказывал помощь, чтобы угнетать слабых или осуждать невиновных» и никогда не стал бы это делать. Переломный момент в его карьере наступил, когда он отказался от выгодной работы на железнодорожную компанию, чтобы выступить против своих бывших клиентов, которые вели масштабный спор с профсоюзными деятелями.

Мы не бьем тех, кто ниже… и нетерпимы к тем, кто этого не гнушается.

Вот почему Эмерсон поддерживал и защищал Подземную железную дорогу — систему переброски беглых рабов из южных штатов в северные. Мы не только не одобряем нетерпимость и не поощряем гонения, но и поступаем наоборот. Мы боремся против нетерпимости, мы помогаем тем, кто подвергается преследованиям.

Поэтому всегда…

Вы за Давида или Голиафа? Вы боретесь против тирании или вы сами тиран? Вы правдоруб или на самом деле просто тролль-провокатор?

Свободы необходимы… но самая важная из них — свобода от страха.

Наша задача — бороться за то, чтобы уязвимые люди имели защиту и могли жить без опасений.

Потому что они — это мы, а мы — это они.

Артур Эш был одним из самых примерных спортсменов в мире. В то время как другие теннисисты устраивали скандалы и заводили романы, ломали ракетки и разъезжали на шикарных машинах, он проявлял сдержанность и достоинство. Те гонялись за деньгами, а он работал в Вест-Пойнте и служил своей стране. Те были одержимы, а он — дисциплинирован.

Нет, дело не в пассивности или аполитичности. Просто на примере отца он научился держать эмоции под контролем и спокойно и последовательно добиваться своих целей, не привлекая к себе избыточного внимания.

Поэтому вы можете вообразить удивление его отца, когда в январе 1985 года Артур позвонил ему и предупредил:

— Папа, я хочу, чтобы ты знал, что завтра меня, скорее всего, арестуют в Вашингтоне.

Отец мгновенно догадался, что дело в апартеиде — проблеме, о которой их семья, жившая в сегрегированной Виргинии, знала не понаслышке.

— Что ж, сын, — сказал он, — Южная Африка ужасно далеко от нас. Но если ты считаешь, что должен это сделать, значит, так и есть.

— Я должен, папа, — ответил Артур.

На следующий день Эша, победителя Уимблдона, Открытого чемпионата Австралии, Открытого чемпионата США и капитана американской команды, выигравшей Кубок Дэвиса, арестовали у посольства ЮАР вместе с почти 50 учителями государственных школ.

Это удивило его поклонников и огорчило его спонсоров. Так и бывает. Большая часть перемен, большая часть справедливости по своей сути разрушительны. Они бросают вызов существующему положению вещей. Они расстраивают людей. Они толкают на риск. Они заставляют говорить невежливые, неприятные и даже оскорбительные вещи.

Но когда вы знаете, как живут другие, знаете, что существуют страдания, которые можно предотвратить, и несправедливость, санкционированная государством, — тогда приличия вас уже не беспокоят.

В юности Джону Льюису попадались те же самые таблички, что существовали в детстве Артура Эша. На них было написано «Белые» и «Цветные»; они разделяли мир и окрашивались скрытой угрозой смертельного насилия. Когда он расспрашивал родителей, бабушек и дедушек, что означают такие знаки, ему отвечали: «Таков порядок. Не вмешивайся. Не нарывайся на проблемы». Не нарушай порядок вещей. Это небезопасно. Это не стоит того.

Но потом появилась Роза Паркс. С невероятным мужеством и дисциплиной она бросила вызов этим табличкам, поступив так, как считала правильным. Спустя годы Льюис объяснит, что ее пример вдохновил его «найти способ, вмешаться, нарваться на то, что я называю хорошими, необходимыми проблемами».

До конца своей жизни Джон Льюис постоянно ввязывался в хорошие проблемы. Его арестовывали около 45 раз, в том числе пять раз — во время работы в Конгрессе. В 2009 году, когда ему было почти 70 лет, Секретная служба задержала его во время акции протеста против геноцида в Дарфуре.

Было бы замечательно, если бы подобного не происходило. Если бы следование закону и идеальное поведение являлись синонимом правильности. Но мир устроен иначе. И уж точно иначе складывалась история.

Стремление к справедливости редко подразумевает уважение к статус-кво. Да и как это возможно? Если несправедливость существует, то для ее устранения вы по определению обязаны его отвергнуть. Когда Ницше описывал войну философа против условностей, он также прекрасно описывал реальность активиста. Речь о жестокой борьбе, близкой и личной. Пострадают люди. Все разлетится в клочья.

Это значит, что вы создаете помехи. Встаньте перед танками. Будьте скрипучим колесом — тем, кто не хочет молчать, тем, кто повторяет правду, которую люди не хотят слышать.

Ради кого вы это делаете? Ради маленького человека. Ради тех, кто не может сделать это сам. Вы делаете это ради того, что правильно.

Клэр Бут Люс охарактеризовала Элеонору Рузвельт: «Ни одна женщина так не успокаивала встревоженных и не тревожила успокоенных». Иисус и Ганди — два человека, о которых можно сказать то же… и нас не должно удивлять, что они тоже имели репутацию агитаторов. Как и Эшу, им требовалось сделать выбор. Ненавидели ли они несправедливость больше, чем любили нормы приличия?

Да, нам нужны союзники… но нас не должна парализовать и мысль о том, что мы наживаем врагов. Ларри Крамер — драматург и активист, постоянно привлекавший внимание к проблемам СПИДа, — не сумел найти правильный баланс и оттолкнул от себя многих друзей.

Cвоей целью он видел пробуждение людей, и ставки здесь были высоки. Требовался отказ от некоторых приличий. «Вы все умрете в течение пяти лет. Каждый из вас, — прямо обращался Ларри Крамер к тем, кого затронула эпидемия. — Как насчет того, чтобы что-нибудь сделать, вместо того чтобы выстраиваться в очередь к скотовозкам? Почему бы не пойти и не сотворить чертову историю?»

Группа его сподвижников активно проводила различные акции. Они приходили на публичные мероприятия и выступления политиков. Высыпали прах жертв СПИДа на лужайку перед Белым домом. В знак протеста заблокировали Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств.

Пару лет спустя активисты движения за права людей с ограниченными способностями использовали похожую схему, проведя шокирующую акцию «Ползком по Капитолию»: они бросили свои инвалидные коляски и костыли и поползли вверх по ступеням Капитолия, чтобы продемонстрировать барьеры, с которыми сталкиваются в повседневной жизни. Как законодатели могли не отреагировать на это[183]?

Публичность такого рода — убедительная форма общения, способ заставить лидеров и общественность увидеть, как живут другие. Она приводит к встречам и переменам.

Хорошие проблемы плодотворно работают для благих целей.

Конечно, создание неприятностей влечет и последствия. Застенки, куда попадали активисты, — особенно тюрьмы, где оказывались суфражистки и борцы за гражданские права, — вовсе не приятные местечки, а опасные клоповники. Но и в бездействии есть бесчестие.

Ларри Крамер что-то видел. Что-то знал. Не хотел молчать. Он настаивал, что нужно говорить, пока его не услышат. И если бы к нему раньше прислушалось больше врачей, администраторов и политиков, то тысячи невинных людей все еще были бы с нами.

Нам нужно больше людей, чтобы создавать больше проблем.

Флоренс Найтингейл породила немало хороших проблем, но где ее активность против самой войны? Против самого колониализма? Джеймс Стокдейл оказывал невероятное давление на своих тюремщиков, но как он мог надавить на администрацию Никсона в течение последних двух лет войны после возвращения домой, если учесть то, чему он оказался свидетелем в Тонкинском заливе?

В конце концов, мы чаще осуждаем (и подвергаемся осуждению) за неприятности, которых не было, нежели за те, которые были.

Не соглашайтесь просто так. Не оказывайте статус-кво больше уважения, чем он того заслуживает.

Боритесь. Боритесь, чтобы помочь. Боритесь, чтобы сделать мир лучше.

Цель не в том, чтобы нравиться. Цель — в справедливости.

Как и Артур Эш, великий баскетболист Билл Расселл предпочел создавать сложности. Играя в 1950–1960-е годы в почти полностью белой команде, он задавал вопросы. Устраивал акции протеста. Выбирал конфронтацию. Его не всегда понимали, его действия не всегда приносили пользу, но, как он говорил, «гораздо лучше принять диспуты мира, нападки, споры, напряженность, клевету, насилие», чем игнорировать их. Чем быть изнеженной черепахой на обочине. «Тот, кто спрашивает, всегда добивается успеха, — заметил он, — либо успеха добивается тот, кто идет следом».

Кем будете вы?

На какие неприятности станете нарываться?

Какие хорошие проблемы создадите?

В первой половине XX века юрист Рафаэль Лемкин пытался раскрыть миру глаза на ужасные деяния, которые творили люди — сначала в Армении, а затем в Европе.

Никто не слушал.

Тогда он отступил и решил начать с малого. Частично проблема заключалась в том, что новые технологии привели к насилию в таких масштабах, какие даже трудно сформулировать. В 1941 году Черчилль сказал о Гитлере: «По мере продвижения его армий истребляются целые районы. Перед нами преступление без названия».

У Черчилля почти всегда находились нужные слова. Но не в этом случае.

Вот с чем Лемкин разобрался в первую очередь.

Возможно, как раз потому, что у того преступления не имелось названия, люди оправдывались, отрицали, придумывали ложные эквиваленты и бездействовали. В 1943 году Лемкин изменил историю, предложив слово «геноцид», чтобы обозначить систематическое преднамеренное уничтожение какой-либо группы людей. Как впечатляющие образы работорговли, созданные Томасом Кларксоном, безвозвратно изменили общественное восприятие, так и это понятие, добавленное в словарь Мерриама — Уэбстера в 1950 году, изменило траекторию морали вселенной.

Оно появилось. Отрицать его было нельзя.

После того как Лемкин ввел это понятие, он неустанно боролся за его юридическую кодификацию — вопреки инерции и невероятному сопротивлению. В Нюрнберге он практически спал в коридорах, добиваясь, чтобы ООН приняла конвенцию о предупреждении геноцида. Охотился за репортерами, требуя от них освещения событий. Рассылал политикам письма и пакеты с результатами исследований. Приставал к дипломатам. Писал бесконечные статьи и авторские колонки. Это были хорошие проблемы ради хорошего дела.

Прошло более четырех лет, и в 1948 году ООН, наконец, увенчала свою конвенцию единогласным договором о запрете геноцида — безымянного ужасного деяния, в котором участвовали нацисты, убившие мать Лемкина.

Все, что он смог, — потерял самообладание и разрыдался.

И все же борьба только начиналась.

Хотя ООН приняла конвенцию Лемкина, Соединенные Штаты десятилетиями отказывались ее ратифицировать. В 1967 году эстафету подхватил сенатор США Уильям Проксмайр. «Бездействие Сената стало национальным позором, — сказал он. — Сегодня я официально заявляю, что отныне намерен каждый день выступать в этом зале, чтобы напоминать Сенату о нашем бездействии и о необходимости срочных мер».

Он не просто демонстрировал добродетель, ведь в тот самый момент в Нигерии шел геноцид в отношении народа игбо, исповедующего христианство. Через несколько лет пакистанские войска убьют миллионы людей в Бангладеш. Затем последовал геноцид против народа хуту в Бурунди. Затем — геноцид в Камбодже… и еще, и еще.

Речь Проксмайра не привела к успеху. Но политик не смирился. Он обращался к Сенату снова, снова и снова, произнеся перед коллегами больше трех тысяч речей о геноциде, пока его не услышали. Он отказывался отчаиваться. Он прагматично заключал бесчисленные сделки, медленно, но неуклонно добиваясь поддержки 67 сенаторов, необходимой для ратификации этого договора.

В октябре 1988 года Проксмайр поднялся и выступил против геноцида в последний раз — более чем через 20 лет после начала своей кампании и через 40 лет после того, как Лемкин поднял этот вопрос. За два десятилетия он сделал это 3211 раз. Но теперь он мог объявить, что конвенция принята, что у мира появился новый инструмент, который можно использовать для защиты тех, кто сильнее всего в том нуждается.

Конечно, было бы замечательно, если бы мир жил в справедливости, если бы люди автоматически оказывались хорошими и всегда поступали правильно. К сожалению, они не такие и ведут себя не так. Это один из самых душераздирающих и разочаровывающих фактов в жизни. Люди часто не только не поступают правильно, но и продолжают заблуждаться или творить зло даже после того, как их действия критически оценили, даже после того, как вы привели все аргументы или предприняли все действия.

Они проявляют упрямство и не уступают.

Именно такую стратегию избрали южане во времена сегрегации. Они сопротивлялись, а расистские власти надеялись, что если им удастся поддерживать сложную, болезненную и неприятную ситуацию, то Север сдастся, как это произошло с Реконструкцией[184] после Гражданской войны.

Вот почему движение за гражданские права оказалось гораздо более масштабным явлением, нежели простые марши. Это была череда бесконечных судебных дел — дел, которые годами рассматривались, годами лежали в судах, годами ждали правильный вердикт… а затем политики и правоохранители Юга нередко игнорировали принятые решения. Когда Миссисипский университет неоднократно отказывал в зачислении Джеймсу Мередиту, юрист Джон Доар подал сотни ходатайств, предстал перед несколькими судьями, написал многочисленные апелляции.

«Вы просто должны возвращаться снова и снова», — сформулировал Доар свою юридическую стратегию, будь то ликвидация сегрегации или судебное преследование убийц. Вынесенное постановление не имело значения. Ничего не заканчивалось, если мэр или губернатор игнорировали решение. Неважно, что толпа осаждает, неважно, что никто не помогает расследованию. Есть время, есть следующее ходатайство, новое место рассмотрения дела, очередная апелляция, что-то, что еще не обнаружено.

Главное — чтобы хорошие парни не сдавались. Чтобы они не падали духом. Главное — продолжать верить, что они могут победить и победят[185].

Даже после покушения (его ранили выстрелом в голову) Джеймс Мередит продолжал действовать. Не сдавался и Доар. Так же как Лемкин и Проксмайр. Речь за речью. Ходатайство за ходатайством. День за днем. Они держались. Они просто возвращались, пока, наконец, не добивались крошечного прогресса.

Они делали свою работу.

Стоики учат, что мы строим жизнь, создаем перемены, продвигаясь шаг за шагом, шаг за шагом, и никто здесь вам не помешает, как писал Марк Аврелий в «Размышлениях»[186]. «Внутрь гляди, внутри источник блага, и он всегда может пробиться, если будешь всегда его откапывать»[187]. Никому не под силу заставить вас отказаться от своей цели — это единственное, что вы контролируете. Вас могут осыпать проклятиями. Могут воздвигнуть бесчисленные препятствия. Могут напасть с ножами и кулаками (как это случалось с людьми вроде Джона Доара и Джеймса Мередита). Могут похоронить вас под бумагами. Могут затягивать время почти до безумия.

Но решение уйти, отказаться от идеи, покинуть организацию — оно всегда наше.

Мы начинаем с малого. Обзаводимся союзниками. Заботимся о маленьком человеке.

Мы должны действовать. Мы должны действовать, даже если наше влияние невелико, даже если его игнорируют, возможно, даже если миссия кажется самоубийственной. Даже если кажется, что эффекта при нашей жизни не будет, мы должны попытаться.

Кроме того, если мы легко достигаем своих целей, если изменения происходят без сопротивления, действительно ли мы ведем правильную борьбу? Поражения, отступления, враги — вот признаки того, что мы нацелились достаточно высоко, что мы добиваемся чего-то важного, того, что имеет значение.

Когда мы сталкиваемся с этим, то должны продолжать идти вперед. Двигаться шаг за шагом. Следовать процессу, добиваться того прогресса, что нам по силам.

Мы порождаем импульс. Мы возвращаемся снова и снова.

И в конце концов, неизбежно кто-нибудь — мы или человек, несущий тот факел, который мы помогли зажечь, — добивается успеха.

И что тогда?

Мы поступаем так, как сказал Проксмайр, завершив свою последнюю речь. Мы игнорируем желание праздновать. Мы отказываемся почивать на лаврах. Мы знаем, что справедливость никогда не бывает окончательной.

Мы улыбаемся и говорим: «Пойдем поищем что-нибудь еще».

Мы рождаемся абсолютными эгоистами: нас заботят только свои потребности, свое выживание. Однако при рождении мы получаем образец идеального бескорыстия — безусловную любовь родителей.

Все мы живы сейчас по той причине, что кто-то позаботился о нас, когда мы были маленькими и беззащитными.

Работа всей нашей жизни заключается в том, чтобы перейти от этой зависимости к надежности, от принятия чужой заботы к тому, чтобы проявлять ее самим — и не только о собственных детях, если мы решили их завести, но и о других людях, об идеях, о делах, о самой справедливости.

Стоик Гиерокл изобразил это в виде нескольких концентрических кругов. Каждый человек, по его словам, рождается в их центре, в первую очередь заботясь о себе. Со временем мы расширяем круг своих забот или страстей, включая в него людей, которых мы любим, которые живут вокруг нас, которые на нас похожи. Далее, за пределами этих внутренних кругов, лежит более широкий мир — собратья по разуму, рассеянные по всему миру, окружающая среда, животные, даже будущие поколения, которых мы никогда не встретим. Гиерокл говорил, что задача философии справедливости — притягивать внешние круги к ближним, заботиться о других так же, как о самих себе.

Чем шире наши круги, чем больше наше сердце, тем лучше становится мир.

Мы должны осознать, что все мы — часть одной большой семьи, суть и природа каждого из нас имеет общее с другими.

Гиерокл писал, что совершеннейшее безумие — желать соединиться с теми, кто по природе своей не питает к нам никакого расположения, и сознательно, в величайшей степени наделять их семейными узами.

Но это прекрасное безумие, не так ли?

Красота тех, кто неустанно трудится ради лучшего будущего, кто борется и сражается за права других, кому небезразлично, как живут другие, кто находит способ любить своих врагов, кто находит способ творить добро в мире зла… Каждый удар по жестокости, каждый шаг ради порядочности облегчает следующий.

Мы должны заботиться о тех, кто не может позаботиться о нас, — и о тех, кто не заботится о нас.

Это наша ответственность.

Это наше высшее призвание.

Работа всей нашей жизни.

Существует нечто, выходящее за рамки прямоты, выходящее за рамки заботы и сострадания, — когда добро становится формой величия. В каждой культуре, в каждой традиции есть собственный вариант святого. Речь о тех, кто не просто отвечает на призыв к мужеству и справедливости, а делает это бескорыстно, с самообладанием и грацией, которые кажутся сверхчеловеческими. В них это становится чем-то святым, священным. Они принимают не только чувство «мы», содержащееся в добродетели, но и масштабную решительную связь со всеми и всем, что когда-либо жило, включая в это «мы» даже еще не родившиеся поколения. Они заботятся не только о людях и принципах, но и в равной степени обо всем. Они не просто делают то, что правильно, а поступают так даже тогда, когда это им дорого обходится, даже тогда, когда это может стоить им всего. Такие мужчины и женщины — сверхлюди? Нет, они преобразились, возвысились благодаря тому, что они привержены правильности. Так же можем преобразиться и мы… если захотим. Если посвятим себя этому.

Удивительно, насколько значительную часть жизни Ганди — человека мира — составляла война. Действительно, почти всегда он находился в борьбе с чередой врагов, нередко непримиримых, жестоких и свирепых. В каждой битве сила Ганди казалась до невозможности несоизмеримой с мощью противника, будь то Британская империя или черствость человеческого сердца.

И все же каждый раз он выходил победителем — не просто одерживая верх, но и привлекая врагов на свою сторону. Побеждал, не занимая никаких официальных должностей, не командуя армией, не имея состояния и дохода. Он отказался даже от базовых технологий, предпочитая сражаться в одних сандалиях и набедренной повязке, подобно воинам древних времен.

Альберт Эйнштейн, который с такой легкостью находил смысл в самых неясных и сложных понятиях, мог лишь удивляться тому, что у Ганди в одиночку получалось противопоставить «жестокости Европы достоинство простого человека» и, несмотря на все препятствия, искушения и борьбу, неуклонно подниматься выше. «Грядущие поколения, — говорил он, — едва ли поверят, что по этой земле ходил такой человек из плоти и крови».

Но он ходил. И очень много.

Мохандас Карамчанд Ганди родился в 1869 году в богатой семье в Порбандаре (Индия). Он легко мог вести спокойную жизнь и заниматься провинциальной политикой.

И все же что-то внутри — как это случилось и с Буддой — побуждало его двигаться вперед. Какой-то бог взывал к нему, какой-то Кришна советовал этому Арджуне променять обыденность на путешествие героя, устремляться к чему-то великому, к чему-то, что больше его самого.

Но чтобы осуществить это предназначение, ответить на призыв, Ганди требовалось сначала победить самого себя.

Однажды учитель английского языка заметил, что во время теста Ганди неправильно написал слово. В надежде не уронить высокую оценку всего класса (и продвинуть собственную карьеру) учитель попросил мальчика списать ответ у сидящего рядом одноклассника. Ганди устоял перед предложенным искушением. Он предпочел потерпеть неудачу, нежели смошенничать и выиграть. Какова была награда? Учитель, которым он так сильно восхищался, ушел, бормоча о «глупости» своего ученика.

Ганди не родился святым — им не рождается никто. В 15 лет он украл у своего старшего брата деньги. Сколько? Для чего? Мы точно не знаем, но с течением времени его стало одолевать чувство вины. Он написал отцу, признался в своем преступлении и умолял наказать его. Отец, в то время умиравший от свища, сел на больничной койке и прочитал письмо сына. Не произнеся ни слова, он разорвал бумагу и потерял сознание. Подросток расплакался, получив отцовское прощение.

Так состоялась одна из последних их встреч. Как-то раз, когда отец был в плохом состоянии, Ганди — тогда женатый юноша — попросил дядю освободить его от обязанностей сиделки. Затем он отправился в свою спальню и занялся любовью с женой. Вскоре в дверь забарабанили: отец умер.

Ганди не успел попрощаться с ним — и ради чего? Какого-то мимолетного удовольствия? Этот факт преследовал его до конца дней. Даже много лет спустя он — не в силах оказать себе ту милость, которую почти наверняка оказал бы его отец, — будет сетовать: «Плотское желание охватило меня даже в час смерти отца… Никогда не смогу забыть и искупить это бесчестие»[190].

В любом случае утрата изменила ход жизни Ганди. В каком-то смысле она оставила на нем шрам, но в то же время его освободила. Не имея причин оставаться в Индии и отчаянно желая найти новые возможности, он отправился в Лондон изучать право. Мать выдвинула только одно условие: он должен поклясться, что за границей не прикоснется ни к вину, ни к женщинам, ни к мясу.

Он дал матери слово и не нарушил его — практически до конца своей монашеской жизни.

Так случилось, что именно Лондон стал источником его духовного пробуждения. Там, почти за 5000 миль от Индии, в возрасте 20 лет Ганди впервые прочитал «Бхагавадгиту», один из священных текстов индуистской философии. Это история о жизни воина, о том, как Кришна наставляет Арджуну. Позже Ганди неоднократно ее перечитывал. Каждое его решение, как позже указывали близкие друзья, было сознательной попыткой воплотить в жизнь послание «Бхагавадгиты». Последующая случайная встреча с одним продавцом Библии убедила Ганди уделить некоторое время основополагающему религиозному тексту Запада. В то время как большая часть Ветхого Завета показалась ему скучной, Нагорная проповедь, как он отмечал, «попала точно в сердце», а идея подставить для удара другую щеку безмерно его восхитила. Конечно, он не обратился в христианство, но стремился стать живой версией этой проповеди.

Ганди жил бедно, примерно на шиллинг в день, и поневоле выяснил, что значит максимально сократить свои потребности. Он также обнаружил, что не имеет ничего против подобного простого образа жизни, прославленного им впоследствии.

В Англии он посещал курсы ораторского мастерства. Получал хорошие отметки за учебу. Вступил в клуб вегетарианцев. Завел английских друзей. Познакомился с людьми разных религий. Встречался с феминистками и философами, с врачами, социалистами и оксфордскими учеными. Как-то Ганди рассказал двум англичанам о «Бхагавадгите», а они в ответ обучили его теософии — странной эклектичной солянке из религиозных традиций.

Из многих поколений его семьи никто не покидал Индию — мало кто вообще покидал дом, что и говорить об общении вне рамок своих устоев или касты. В то же время в Англии Ганди каждый день сталкивался с новыми людьми, новыми концепциями, новыми культурами. Как объяснял один из его британских оппонентов, если бы «идеи Ганди принадлежали только Востоку, он довольствовался бы их применением к своему личному существованию в медитативном уединении. Активным социальным реформатором его сделали именно учения Запада». На самом деле стремление Ганди к нравственной истине выходило за рамки этого упрощенного географического разграничения. Он стал социальным реформатором, потому что в действительности проникся универсальными идеалами мира, равенства и справедливости… величайший из которых — любовь.

Две встречи его ошеломили, превратив его, мелкого нерешительного студента-юриста, в борца, который изменит мир. Первая произошла в Индии, сразу после окончания учебы, когда у брата Ганди случились неприятности с британским колониальным чиновником. Надеясь исправить ситуацию, Ганди решил встретиться с этим человеком. В Лондоне к нему относились как к равному. На родину он вернулся квалифицированным юристом, он был членом важной местной семьи, действовал в полном соответствии со своими правами и соблюдением официальных процедур. Но к чему это привело?

Какой-то колонизатор избил его.

Вскоре после того, находясь по делам в Южной Африке, Ганди ехал поездом в Преторию. У него имелся билет первого класса, но по дороге его попросили пересесть в третий — из-за расовой принадлежности. Когда он отказался, его вышвырнули из поезда с багажом, и он провел долгую холодную ночь в одиночестве у рельсов. На следующий день ему не позволили занять место рядом с белыми пассажирами дилижанса, а затем его оскорбил возница.

В чем заключался смысл этой жестокости? Кому она служила?

Когда позже Ганди попросили описать «самый творческий опыт в его жизни», он указал именно на тот момент, на унижение и дегуманизацию узаконенной несправедливости. Позже он объяснял: «Мои трудности представляли собой лишь поверхностный симптом крайне предвзятого отношения к цветным людям». На том вокзале — подобно Томасу Кларксону на перекрестке — он понял, что это зло нельзя игнорировать, что он, как и любой другой человек, имеет право попытаться «искоренить эту болезнь и претерпеть трудности в ходе этого процесса».

Вскоре после того в Южной Африке появились новости о законопроекте, лишающем индийцев избирательных прав. Это была первая из многих запланированных дискриминационных мер против людей, которых британцы ввозили в свои колонии в качестве рабочей силы, а теперь опасались как социального и экономического класса. Ганди приехал в Наталь, чтобы поработать над несколькими юридическими делами, и рассчитывал вскоре вернуться домой в Порбандар. Несправедливость испытанного на себе, того, что власти теперь пытались закрепить в законе, потрясла его. Он предполагал задержаться еще на месяц. Эта война длилась следующие два десятилетия.

Ганди начинал с малого. Он представлял интересы бедных рабочих. Мусульманина, который по религиозным соображениям не хотел, чтобы его заставляли снимать головной убор в суде. Он опубликовал несколько памфлетов, отстаивая равные права индийцев. Учредил небольшую газету. Писал британским политикам в Англию. Основал Индийский конгресс Наталя — свою первую политическую организацию. У него появились союзники и друзья, в том числе Генри Полак и Герман Калленбах, два еврея, которые останутся его соратниками и советниками до конца его жизни[191]. Он посещал трущобы, впервые осознав, как живут другие члены общества, какие унижения и несправедливости ежедневно испытывают не только люди из его общины, но и те, на кого нападает сама эта община — так называемые неприкасаемые.

Все это время он хорошо зарабатывал усердной юридической практикой — настолько хорошо, что вернулся домой, забрал семью и повез в Южную Африку. Именно на обратном пути из дома он в третий раз столкнулся с расовой ненавистью, причем на этот раз встреча оказалась гораздо более опасной. Когда он находился на корабле у берегов Африки вместе с несколькими сотнями других индийцев, распространился злобный слух, что они — часть нашествия нелегальных иммигрантов, больные новички-паразиты, которые вытеснят и заменят нынешний правящий класс. Это была та самая теория великого замещения. Вирусная дезинформация. Джим Кроу и ку-клукс-клан. Старая песня, какую исполняют, кажется, целую вечность[192].

«Эти слабые создания намеревались стать собственниками единственной вещи, от которой их отстранили власти, — права голоса, — сказал один из ораторов разъяренной толпе, собравшейся на берегу. — Они намеревались сесть в парламент и издавать законы для европейцев; взять на себя управление хозяйством и отправить их на кухню».

Ганди посоветовали сойти на берег под покровом ночи. Он отказался, не найдя в ненасилии ничего, что обязывает его быть трусом. Он встретился с толпой, выдержал ее удары, оказавшись в нескольких секундах от линчевания — люди скандировали, что повесят его на яблоне.

«Ганди должен был до конца своих дней ненавидеть все белые лица», — заметил Эдвард Томпсон, оксфордский ученый и его друг. Инцидент на берегу его закалил — толпу он простил, но дело решил довести до конца. И он будет действовать, делая своих последователей лучше, а не потакая их худшим качествам.

Ганди известен своими кампаниями в Индии, а вот его деятельность в Южной Африке в значительной степени забыта. Однако именно его работа в Южной Африке, где он защищал права индуистских и мусульманских иммигрантов от первых проявлений расовой ненависти, которая унесет миллионы жизней в течение следующего столетия, породила не только его репутацию, но и великий прорыв в человеческих делах.

В начале 1900-х годов Ганди неоднократно ездил в Лондон, где добивался того, чтобы отношение колониальных властей к своему народу улучшалось, а их права как британских подданных соблюдались. Там он стал свидетелем работы суфражисток, чье движение в то время только набирало обороты. Он посетил одно из их собраний и побеседовал с самой Эммелин Панкхерст.

«Сегодня вся страна смеется над ними, — писал он, вернувшись назад, — а на их стороне лишь несколько человек. Но эти женщины неустрашимо трудятся ради своего дела. Они обязательно добьются успеха и получат право голоса — по той простой причине, что дела лучше слов».

В Южной Африке, нарушив закон, требовавший от каждого мужчины азиатского происхождения сдавать отпечатки пальцев, проходить медосмотр и постоянно носить с собой регистрационное свидетельство, 11 января 1908 года Ганди оказался в том же суде, где в качестве адвоката столько раз пытался уберечь своих клиентов от тюрьмы. Теперь он попросил судью вынести ему полный срок, предусмотренный законом. Через несколько дней к нему присоединились сотни сторонников.

Индийцы подвергались дискриминации, потому что считались второстепенным народом, политически несостоятельной, не имеющей надежды группой, — индуисты, мусульмане, богатые, бедные, свободные, подневольные. И все же они были здесь, скоординированная волна мужчин, а затем и женщин — один человек за другим, в своем молчаливом и неостановимом неповиновении закону.

Он приказал «заполнить тюрьмы»… и они заполнили!

Один из его ближайших политических союзников объяснял: «Ганди обладал удивительной духовной силой превращать обычных людей вокруг себя в героев и мучеников».

«Когда я впервые запустил сатьяграху, — говорил Ганди, — у меня не было ни одного соратника. Нас было 13 000 мужчин, женщин и детей против целой нации, способной нас уничтожить. Я не знал, кто ко мне прислушается. Все произошло в мгновение. Не все 13 000 дали отпор. Многие отступили. Но честь нации была спасена. Южноафриканская сатьяграха написала новую историю».

Это слово — сатьяграха — самое важное понятие в новой истории, возможно, одно из самых важных в истории человеческой расы[193]. В то время довольно популярным термином было «пассивное сопротивление», которое применяли суфражистки, но Ганди ощущал, что этого удручающе мало. Ведь сам он действовал активно, а не пассивно. Он искал конфликт — не насильственный, а столкновение справедливости с несправедливостью. Такой, где справедливость получила бы возможность доказать свое превосходство во всех отношениях, где несправедливости пришлось бы раскрыться, а все ее противоречия и жестокости оказались бы разоблачены.

В этот критический момент «жертва» могла, проявив терпение и мужество, выказать человечность, достоинство, милосердие — угнетателю или равнодушной публике, которая не считала, что у нее хоть что-нибудь есть. Всегда ли сатьяграха побеждала или достигала своих политических целей? Ганди с готовностью признавал, что, возможно, и нет, однако в процессе она никогда не перестанет демонстрировать нравственное величие. Она поможет практикующему подняться на более высокий духовный уровень.

«Величайшая помощь в развитии сильного, чистого, прекрасного характера, который является нашей целью, — это способность переносить страдания, — сказал Ганди в своей речи в 1909 году. — Самоограничение, бескорыстие, терпение, кротость — вот те цветы, что распускаются под ногами тех, кто принимает страдания, но отказывается приносить их другим, и мрачные тюрьмы Йоханнесбурга, Претории, Гейдельберга и Фолксрюса — словно четверо ворот в этот божий сад».

Во время своего первого пребывания в тюрьме Ганди познакомился с книгой Торо «Гражданское неповиновение». Торо, читавший «Бхагавадгиту» и другие индийские тексты, оказался в заключении после протеста против распространения рабства. В Южной Африке Ганди также полюбил произведения Льва Толстого — не романы, а христианские труды, проповедующие ненасилие и сострадание, наставляющие, что Царство Божье находится в каждом человеке.

Толстой и Торо. Эммелин Панкхерст. Нагорная проповедь. «Бхагавадгита». Коран. Все это переплелось. Пьер Тейяр де Шарден, французский философ, который, как и Ганди, храбро служил на войне санитаром-носильщиком, утверждал, что те, кто остается верен себе, кто движется к сознательности и любви, в конце концов объединяются на вершине со «всеми теми, кто совершил такое же восхождение с других сторон. Ведь все, что поднимается, должно сойтись».

Эта идея, этот путь существовали всегда, но они соединились в Ганди в тот момент, который изменил все.

Какое средство борьбы ранее использовали те, кто не соглашался с правительством? Насилие. Какими средствами человек мог дать отпор тирании? Насилием. И как правительству следовало реагировать на эти угрозы? Насилием. Обе стороны доказывали друг другу свою бесчеловечность. То был неизбежный круг эскалации жестокости, отчаяния и безнадежности, который приводил к наихудшему, а это неизбежно, по словам Ганди, делало весь мир слепым[194].

Ганди видел войну вблизи, ухаживая за ранеными во время англо-бурской войны. Он видел те ужасы, что люди готовы сотворить друг с другом. Веря, что существует иной путь, он был готов поставить на кон свое тело, чтобы доказать это. «Ганди сопротивлялся злу с такой же силой и мощью, как и сторонник насильственного сопротивления, — заметил позже Мартин Лютер Кинг — младший, — но он сопротивлялся с любовью, а не с ненавистью. Истинный пацифизм — это не нереалистичное подчинение силе зла. Это скорее мужественное противостояние злу силой любви».

Они оба блестяще — можно даже сказать, поэтично — использовали религию своих угнетателей против них самих, вооружившись идеалами, данными им этими угнетателями, и превратив их в щит и меч. Однако не менее гениальным стало то, что оба они, особенно Ганди в ранние годы, сочетали безгрешный идеализм с земным прагматизмом. Как адвокат в Южной Африке, Ганди боролся за право одного мусульманина носить головной убор в суде. Но это был тот же самый Ганди, который, чтобы стать адвокатом, добровольно снял головной убор своей веры, сохранив силы, по его словам, «для более серьезных сражений».

Почти сразу после того, как Ганди впервые оказался в заключении, он пошел на компромисс с политическими властями Южной Африки. В обмен на обещание снять с индийцев самые обременительные юридические обязательства Ганди согласился добровольно подчиниться тем же регистрационным требованиям, которым сопротивлялся. Он не смирился с узаконенной неполноценностью — ведь если бы она появилась, если бы оказалась зафиксированной в законе, то куда бы это завело? Кто-то из его сторонников расстроился, но он утверждал: это лучшее, что можно получить. По сути, именно к этому он последовательно стремился на протяжении всей своей карьеры — к сделкам, которые улучшали ситуацию, пусть даже на самую малость. Ганди был идеалистом, пуристом… но также и сторонником постепенности.

Он всегда проявлял достойный прагматизм, но тем не менее прагматизм. Главное, что тот имел эффект и позволял добиваться поставленных целей. «Внутри святого или почти святого, — писал о Ганди Джордж Оруэлл, — скрывался очень расчетливый и способный человек».

Человек, который мог сделать все что угодно. Процветающая юридическая практика в Южной Африке принесла ему огромный доход и дом на берегу моря. Но он отказался от всего, предпочтя жить общиной в ашраме[195], посвящая делу все больше и больше времени, пока на юридическую практику его почти не осталось. Хотя он боролся за права индийцев путешествовать, как им заблагорассудится, сам он ездил третьим классом, желая испытывать те же тяготы, что и индийцы и все бедные люди в стране. Он отказался от секса. Из-за его устремлений личные интересы переросли в нечто близкое к самоотверженности: однажды он не взял драгоценности, предложенные ему сторонниками в знак благодарности, хотя его жена умоляла принять их ради будущего их детей. Однако Ганди настоял, чтобы передать их Индийскому конгрессу Наталя для создания фонда на случай чрезвычайных ситуаций.

Как и Трумэн, Ганди обладал удивительной способностью меняться. Большую часть своего пребывания в Южной Африке он боролся с несправедливостью колониальных властей и лишь с запозданием осознал, что он и сам колонизатор. Он использовал расистские термины по отношению к коренным африканцам, называя их дикарями и даже хуже. Поначалу их права не особенно его волновали; более того, он возмущался тем, что британцы юридически объединяют индийцев с местными жителями.

Именно работа санитаром открыла ему глаза. «Я никогда не забуду, — говорил он много лет спустя, — разодранные спины зулусов, которых приносили к нам, потому что белые медсестры не хотели ухаживать за ними». Лицемерие христиан, использовавших такие наказания, представлялось ему отвратительным — но оно также вынудило его оценить и собственное лицемерие. Он понял, что человек становится выше не из-за образования или богатства, а вследствие своего отношения к самым незащищенным людям. Тот Ганди, который стал в Индии разрушителем каст и неприкасаемости, родился здесь, когда исследовал собственные недостатки.

Более чем за пять десятилетий до того, как Мартин Лютер Кинг — младший озвучил свою мечту в Вашингтоне, Ганди излагал ту же идею как обязательную. «Если мы смотрим в будущее, — говорил он аудитории в Йоханнесбурге в 1908 году, — разве мы не должны оставить потомкам наследие, где все различные расы смешались и создали цивилизацию, которую, возможно, мир еще не видел?» Именно за это он боролся в Натале, неоднократно бросая вызов закону и превращая себя не только в фигуру мирового масштаба, но и в умелого политического организатора.

К 1914 году Ганди решил, что достиг приемлемого компромисса с южноафриканским правительством по защите прав меньшинств, и завершил свою работу в Южной Африке. «Святой покинул наши берега, — с облегчением произнес его давний противник генерал Ян Смэтс, — искренне надеюсь, что навсегда».

Ганди исполнилось 44 года. Он мог бы удовлетвориться своим вкладом в общественную жизнь, уйти на пенсию или вернуться к юридической практике. Но он сел на корабль и отправился в Индию, где его ждали новые сражения. «Я, конечно, продолжу работать ради вас, — пообещал он индийцам, которых покидал. — У вас обязательства перед одним человеком на пять лет, а у меня — перед 300 миллионами [всей Индией] на всю жизнь. Я продолжу свое служение, и вы никогда не покинете мое сердце». В общей сложности Ганди провел в южноафриканской тюрьме 250 дней. Это была не прелюдия к грядущему, а первый взнос.

В молодости Ганди отправился в Англию и уехал оттуда юристом. Он отправился в Южную Африку, чтобы стать юристом, а уехал активистом. Мохандас вернулся в Индию как Махатма — великая душа.

Следующий год он провел в Индии, держа уши открытыми, а рот на замке. Индия тех лет отличалась колоссальной бедностью и страданиями населения. Туберкулез ежегодно уносил сотни тысяч жизней. Миллионы страдали от малярии. Голод был обычным явлением. Ресурсы страны разграбили британцы, управлявшие ею как колонией, — всего несколько сотен тысяч властвовали над сотнями миллионов индийцев — намеренно разделяя людей, эксплуатируя и издеваясь над ними. Ганди знал, что поведет Индию к ее судьбе, избавит ее от несправедливости, которая царила здесь почти 200 лет, но как? Когда? Он ждал какого-нибудь знака.

Тем временем реформы начались — как это всегда бывает — с внутренних перемен.

Любая свобода от британцев, говорил он, «бессмысленна, если мы собираемся держать в вечном подчинении пятую часть Индии», подразумевая неприкасаемых — древнюю унизительную форму кастового угнетения. Она обрекала миллионы индийцев на статус практически недочеловека, не позволяя им заходить в храмы и обрушивая на них случайное насилие[196].

В 1915 году он потряс свое зарождающееся движение, пригласив одну неприкасаемую жить с его семьей в их ашраме, а позже удочерил ее. Когда в ответ один из покровителей лишил его финансирования, Ганди пожал плечами и сказал, что, если бы понадобилось, он с радостью жил бы в трущобах с неприкасаемыми, которых знал по Южной Африке и чьей храбростью восхищался. «Моя совесть говорит мне, что неприкасаемость не может являться частью индуизма, — сказал он. — Я не считаю, что это чересчур — посвятить всю жизнь тому, чтобы снять толстую корку греха, которой индуистское общество так долго покрывало себя, глупо считая этих людей неприкасаемыми. Мне жаль только, что я не могу полностью посвятить себя этой работе».

Он не смог — потому что ему позвонили работники фабрики в Ахмадабаде.

И снова проблема заключалась не в британцах. Рабочие всего лишь требовали повышения зарплаты от владельцев фабрики, в большинстве своем индийцев. Ганди инстинктивно встал на сторону угнетаемых — хотя один из владельцев фабрики лично финансировал его ашрам, когда тот забросили из-за его поддержки неприкасаемых. Через три недели забастовки воля рабочих рухнула. «Что Ганди до этого? — спрашивали они, когда он пытался их подбодрить. — Вы приезжаете и уезжаете на своей машине… едите роскошную пищу, а мы мучительно страдаем; посещение собраний не избавляет от голода».

В ответ 15 марта 1918 года Ганди сообщил, что объявляет голодовку в знак солидарности с рабочими. Он и раньше постился в стремлении к духовному очищению, делал это для разрешения споров в своем ашраме, но слабо представлял политическое значение таких действий. Фактически пост задумывался как жест, призванный подбодрить рабочих, продемонстрировать его верность. Но получилось так, что он оказал и болезненное давление на владельцев фабрики. Через три дня обе стороны согласились на арбитраж, в результате которого рабочим повысили зарплату на 35 процентов.

Теперь у сатьяграхи появилось еще одно невероятно мощное оружие.

Вскоре после этого Ганди начал выступать за то, что он назвал хартал, — массовую забастовку против британской оккупации Индии. Идея отказа от сотрудничества заняла ключевое место в его видении свободной Индии. Как жители страны могли продолжать сотрудничать со своими угнетателями? Как могли утверждать, что достойны свободы от того, от чего так очевидно зависели? От тех, чьими поездами пользовались, чьи налоги платили, чьих товаров жаждали, чьему стилю одежды подражали, чьи школы посещали. Наградой была не свобода, а то, что он назвал сварадж, — самоуправление. Чтобы стать независимыми юридически, предстояло сначала стать независимыми фактически — освободиться ментально, духовно, этически.

Независимость здесь не только цель, но и средство.

Ничто не отразило этого лучше, чем знаменитый Соляной поход Ганди — 24-дневный марш по Индии в знак протеста против британской монополии на соль. Затаив дыхание, мир следил, как маленький человек бросил вызов империи, взяв щепотку соли и призвав людей присоединиться к нему, чтобы вновь заполнить тюрьмы. Последовало 60 000 арестов: мужчин и женщин безжалостно били, проламывали им головы прикладами, топтались по пальцам каблуками, когда народ добивался элементарного права пользоваться природными ресурсами своей страны. Авторитет британской администрации пал — осталась только власть… которая с каждым днем разрушалась из-за его неослабевающих протестов.

Индия обрела свободу. В точности так, как юный Фредерик Дуглас решил, что его больше не будут бить, что он умрет, но не позволит надсмотрщику прикоснуться к себе. Потребовались годы, чтобы уладить юридические тонкости автономии, но народ победил.

Всего лишь словом Ганди мог поджечь страну. Бунты. Саботаж. Покушения. Тотальная война. Индия находилась в его распоряжении и ждала его команды. Его настолько любили, что почитатели буквально истирали его кожу, и для продолжения кампании каждую ночь ему требовалось что-то вроде вазелиновой ванны. У него имелось оружие, которое могло бы подействовать быстрее.

Но он так и не воспользовался им. На протяжении более тридцати лет Ганди придерживался строгого ненасилия, даже когда британцы жестоко расправлялись с его сторонниками. Он понимал, что ответные действия приведут лишь к эскалации конфликта, безвозвратно изменят его самого и характер страны. Поэтому он терпеливо и горестно переносил страдания, сражался…

Он верил, что победа неизбежна. Лишь одно имело значение прямо сейчас: они поступали правильно.

Обращаясь к огромным толпам, Ганди поочередно поднимал пять пальцев. Один — равенство для неприкасаемых. Второй — равенство для женщин. Третий — сотрудничество индусов и мусульман. Четвертый — трезвость, отказ от вина, опиума и других пагубных привычек. Пятый — экономическая самодостаточность. Запястье, соединяющее эти пальцы с телом, по его словам, означало ненасилие.

«Что бы вы ни делали, — говорил Ганди британцам, — как бы вы нас ни угнетали, однажды мы выжмем из вас неохотное раскаяние; и мы просим вас заранее задуматься, что вы делаете, и проследить, чтобы не сделать 300 миллионов жителей Индии своими вечными врагами».

Прислушались ли они? Конечно, нет.

Его снова и снова арестовывали. Людей снова и снова избивали и топтали.

Это не помогало. И не могло помочь.

Сила пулемета ослабевает, если люди не боятся смерти. Сила доллара не действует на людей, которые ценят только то, что бесплатно и принадлежит им по праву. Один британец говорил о Ганди так: «Будьте осторожны, имея дело с тем, кого не волнуют ни чувственные удовольствия, ни комфорт, ни похвала, ни карьера, кто просто полон решимости делать то, что считает правильным. Он опасный и неудобный враг, потому что вы всегда можете подчинить его тело, но едва ли овладеете его душой».

И тогда, и после люди ставили под сомнение методы Ганди в свете варварства XX века. Как голодовка остановит танк? Какая надежда на сатьяграху, если враг отправляет заключенных в газовые камеры? Ганди не голословно заявлял, что ненасилие — это всегда выход, хотя незнакомство с современными технологиями, вероятно, ограничивало его понимание, что люди способны сотворить друг с другом.

В знаменитой статье под названием «Если бы я был чехом» Ганди утверждал, что массовое гражданское сопротивление тирании и геноциду может сработать — не только потому, что оно уничтожает власть тирана, но и потому, что вызывает международное сочувствие. Гитлер был жестоким убийцей, намеревавшимся уничтожить максимальное количество евреев. Ганди считал, что, если бы Гитлера вынудили совершать подобное насилие открыто, как это сделали индийцы в отношении британцев, его правление оказалось бы более коротким, а международная поддержка появилась бы быстрее. Во время войны он говорил о ненасилии: «Его настоящее качество проверяется только в таких случаях. Страдальцам необязательно видеть результат при жизни. Они должны верить, что если их культ выживет, то результат не заставит себя ждать. Метод насилия не дает большей гарантии по сравнению с методом ненасилия».

Здесь вполне разумно не согласиться с Ганди. Он сам видел моральную проблему и трагедию такими, какие есть. «Даже после того, как он полностью отказался от насилия, — писал Оруэлл о Ганди, — он был достаточно честен, чтобы осознать: на войне обычно приходится принимать чью-то сторону».

Не приходится спорить, что в Индии ненасилие сработало, и это преобразило Ганди. Отбросив нужды и желания, победив страх смерти, полностью отдавшись бескорыстному делу, он превратился в совершенно неустрашимого человека. «Спасибо», — сказал улыбающийся Ганди при встрече с британским вице-королем, который много раз сажал его в тюрьму и имел право его казнить. Затем потянулся к складкам своего льняного платка и достал плоды своего незаконного похода. «Положу немного соли себе в чай, — лукаво заметил он, — чтобы напомнить о знаменитом Бостонском чаепитии».

Он стал «неприкасаемым» в другом смысле — выйдя за пределы физического мира, поднявшись выше его. А за ним последовали миллионы бедных, страдающих людей, которые приняли этого человека не в качестве избранного лидера, а в качестве духовного примера.

Тем временем Ганди продолжал выслушивать британцев, пытаясь понять их, воззвать к чему-то достойному внутри них. «Три четверти страданий и недоразумений в мире исчезнут, — объяснял он своим последователям, — если мы встанем на место противников и поймем их точку зрения».

Ганди неустанно старался хорошо относиться к своим оппонентам. Однажды перед операцией, которую проводил хирург-британец, Ганди вызвал бригаду медиков и составил публичное заявление, заранее поблагодарив врача за лечение и освободил от ответственности, если что-то пойдет не так. Больше всего он боялся насилия, спровоцированного его же сторонниками, и без колебаний отменял любые мероприятия, которые, по его мнению, могли перерасти в беспорядки.

Вместе с тем он был просто внимателен: однажды отменил акцию протеста, потому что британцы занимались железнодорожной забастовкой. Приостановил кампанию на Рождество и Новый год, чтобы его оппоненты-христиане могли провести время со своими семьями. Отложил мероприятия, которые планировалось запустить в пасхальное воскресенье. Неоднократно приостанавливал кампании во время обеих мировых войн, сопереживая ситуации в Англии… даже когда ее сапог находился на его шее.

Перед каждым протестом он в точности объяснял своим противникам, что и где собирается делать, — давая им последний шанс подумать. Он всякий раз предпочитал переговоры и встречи лицом к лицу, надеясь на лучшее при каждой смене вице-королей, которых британцы присылали для борьбы с ним. «Я всегда должен увидеть тех, кто мне противостоит, — говорил он, — чтобы объяснить свою позицию». Это редко срабатывало. «Англичанина не переубедить, — писал Ганди сыну, — он уступает только под давлением событий». И все же он продолжал дискутировать, продолжал взывать к лучшим сторонам их натуры, продолжал настаивать на лучших сторонах собственной натуры, даже когда концентрировал все больше и больше власти. Почему? Потому что это делало лучше его самого, его последователей и британцев. «Люди говорят, я святой, потерявшийся в политике, — пошутил он однажды. — На самом деле я политик, изо всех сил старающийся быть святым».

Тем временем Черчилль не мог смириться с мыслью о переговорах с Ганди, отмечая, что «тревожно и тошно смотреть, как мистер Ганди, крамольный адвокат из Мидл-Тэмпла[197], ныне выдающий себя за факира того типа, что хорошо известен на Востоке, полуголым поднимается по ступеням дворца вице-короля; при этом он организует и проводит кампанию гражданского неповиновения, чтобы на равных договариваться с представителем короля-императора». Это верно в том смысле, что Ганди не был равным — с помощью очищающей и возвышающей силы сатьяграхи он во всех отношениях поднялся выше.

Используя христианские идеалы Запада против западных людей и идеалы индуизма и ислама для сплочения своих сторонников, Ганди сумел заставить и тех и других смотреть в лицо их собственным недостаткам. Он не просто говорил об этих идеалах, он воплощал их в жизнь, живя практически в бедности, добровольно страдая, бесконечно доверяя, постоянно прощая, призывая всех работать над собой. Никто из его противников — ни индийцы, ни британцы — не мог отрицать, что восхищаются им.

Именно поэтому его голодовки, которые он проводил 18 раз на протяжении 34 лет, оказались столь эффективны. Никто не хотел нести ответственность за то, чтобы подвести его, а тем более убить. Нигде это не проявилось так ярко, как в случае с генералом Смэтсом. Бывший противник Ганди в Южной Африке теперь стал одним из союзников — он регулярно советовал британскому правительству не сажать Ганди в тюрьму, а вести с ним добросовестные переговоры. А однажды даже написал ему, пытаясь разубедить в необходимости 21-дневного поста, который мог стать фатальным.

Ганди уничтожил своего врага, превратив его в друга.

Как и Трумэн, Ганди получил огромную власть в XX веке. Выдерживала ли его фундаментальная порядочность напряжение мировой сцены? Никакой тирании. Никакого сведения счетов. Никакой коррупции. Никакой злобы. Никаких амбиций. Никакого вероломства. Никакой разницы между публичной и частной фигурой. Как-то его спросили:

— Если бы вы стали диктатором Индии на один день, что бы вы сделали?

— Я бы не согласился, — просто ответил он.

Потом Ганди добавил, что если все же бы пришлось, то он очистил бы дома неприкасаемых и сделал бы свою официальную резиденцию больницей. А если бы ему дали второй день на таком посту, то продолжал бы в том же духе.

Невзирая на все испытания, безумные проверки воли и человеческие страдания — более 2300 дней в заключении и десятилетия политической борьбы, — он не ломался, не предавал идею, не шел на уступки, не поддавался страху и не принимал одолжений. «Как же чист запах, который он сумел оставить после себя, по сравнению с тем, что оставят другие политические лидеры нашего времени», — напишет Оруэлл после смерти Ганди.

С терпением и любовью повторялся один и тот же простой посыл. «Когда мы устанем разбивать друг другу головы, то обнаружим, что, несмотря на несходство наших рас и религий, мы способны уживаться».

В конце концов британцы не смогли оспорить его веру в благородную — некоторые называют ее безнадежно наивной — идею. В 1947 году они ушли. Это происходило медленно… а затем закончилось в один миг. Исчез внешний враг, связывавший индийцев многих вероисповеданий и каст. Ганди прогнал завоевателей без единого выстрела, один человек победил империю, которую не смог сломить даже Гитлер.

Но эта победа несла привкус горечи, потому что британцы ушли, забрав с собой все шансы на объединение Индии. Страна раскололась. Началось великое переселение, масштабный конфликт индусов и мусульман — трагический, невообразимый по своей жестокости. При разделении Индии погибли миллионы людей.

Ганди было 78 лет, но он отправился в путь. «Все, что я знаю, — я не обрету мир с самим собой, если не поеду туда», — сказал он по пути в Калькутту. Он настаивал, умолял о мире между двумя религиями, а когда тот не наступил, в последний раз поставил на кон свой организм.

«Я начинаю пост с 8:15 сегодня вечером и закончу только тогда, когда в Калькутту вернется здравомыслие», — объявил он, остановившись в одной мусульманской семье в мусульманском регионе, чтобы донести до людей мысль о терпимости. Конфликт был потенциально непреодолим, неразрешим — тысячи лет религиозных разногласий, — однако Ганди не устрашился.

«Почему-то мы никогда не думаем о посте Ганди как об ужасном испытании, — заметил один писатель. — Мы воспринимаем его как политический маневр, забастовку, жест. Но это был процесс с человеческой точки зрения»[198]. Ганди, уже очень старый, убил бы себя — медленно, мучительно, — но не согласился бы на насилие. Он отдал бы свой последний вздох, если бы тем самым мог спасти хоть одну душу.

«В Пенджабе у нас 55 000 солдат и масштабные беспорядки, — сообщал в Англию последний вице-король Индии лорд Маунтбеттен. — В Бенгалии наши силы состоят из одного человека, но никаких беспорядков». Когда индусы и мусульмане поспешили бросить оружие, Ганди обнародовал предупреждение, в котором они не сомневались. «Если этот мир снова нарушат, — сказал он, — я вернусь, начну голодовку и, если потребуется, умру».

Возможно, надежда была несбыточной, по крайней мере, для столь короткого срока. В любом случае Ганди не прожил бы достаточно долго, чтобы вернуться. И снова, хотя и не по своей воле, противник предпочел использовать против него насилие.

«Я действую не ради мученичества, — сказал Ганди много лет назад, — но, если оно встанет на моем пути… я вполне заслужу его. Историк будущего сможет сказать, что свою клятву хариджанам при необходимости умереть, пытаясь уничтожить статус неприкасаемых, я сдержал буквально».

В октябре 1947 года, прощаясь с внуком, он вручил ему небольшой листок бумаги, на котором перечислил семь промахов человечества.

По его словам, дело всей его жизни заключалось в устранении этих коренных причин несправедливости и того насилия, что за ней следует. И он надеялся, что его семья и приверженцы продолжат его наследие.

Вечером 30 января 1948 года Ганди вышел на лужайку перед домом, направляясь на молитвенное собрание представителей разных конфессий. Убийца — индуистский националист, считавший, что Ганди слишком уступчив по отношению к мусульманским требованиям, — приблизился к махатме в числе прочих поклоняющихся и трижды выстрелил в упор. Последними словами Ганди были: «О! Рама». О! Боже.

И снова, похоже, он знал, что все именно так и закончится. «Смерть — предопределенный конец всей жизни. Смерть от руки брата, а не от болезни или иной причины, не может стать для меня предметом скорби», — пророчествовал он задолго до гибели. Он говорил: «Я свободен от мыслей о гневе или ненависти к нападающему. Я знаю, что это поспособствует моему вечному благу, и даже нападающий впоследствии поймет мою совершенную невиновность».

Если бы ему дали возможность, перед смертью ему больше всего на свете хотелось простить человека, который в него стрелял. Он бы улыбнулся, как герой в «Бхагавадгите», благословив его и всех, с кем когда-либо боролся. И если бы Ганди мог повлиять на то, кем вернется в следующей жизни, мы точно знаем, что он предпочел бы стать одним из тех неприкасаемых, за чьи права так упорно сражался.

Тело Ганди сожгли на погребальном костре на следующий день. Он не хотел ни похорон, ни памятника. Его наследие заключалось в делах, оно должно было продолжиться в его духе и превратиться в наследие людей, которые понесут его вперед.

«Свет ушел из нашей жизни, и повсюду царит тьма, — сказал его преемник Джавахарлал Неру в своей знаменитой надгробной речи. — Свет ушел, сказал я, и все же я ошибся. Ибо свет, что сиял в этой стране, не был обычным. Свет, что освещал эту страну на протяжении многих лет, продолжит освещать ее еще долгие годы, и через тысячу лет все еще будет здесь виден, и мир узрит его, и он даст утешение бесчисленным сердцам. Ибо этот свет олицетворяет… живые, вечные истины».

И сейчас этот маленький огонек в темной комнате дает нам надежду. Мы можем выбрать ветвь на учительском древе Ганди, чтобы подхватить его знамя, чтобы создать лучший мир с помощью…

…самопожертвования и страдания.

…высоких стандартов личного поведения.

…дружбы и терпимости.

…помощи несчастным и незащищенным.

…добродетельного прагматизма.

…преобразующей мощи ненасилия.

…прощения и любви.

… и снова любви, и снова любви, и снова любви.

Это будет долгий путь. Это будет борьба, победу в которой мы можем не увидеть.

Но чем больше мы отдадим, тем больше получим.

Первые 35 лет жизни Лу Герига подчинялись монашеской дисциплине. Бейсбол стал для него всем, единственным, что для него существовало. По словам спортсмена, он оказался рабом игры, и в результате всего родилась своеобразная форма величия, чистота которой встречается только раз в поколение, а возможно, лишь однажды за всю историю этого спорта.

Он мог бить по-всякому. Выдержать что угодно. Сделать все, что требуется для победы.

И он делал. Провел 2130 игр и шесть раз выиграл Мировую серию. Стал многократным участником матчей всех звезд, многократным MVP. Добился Тройной короны. Сделал почти 500 хоумранов[199].

Его работа приносила людям радость и счастье, его участие повышало уровень игры и уровень сокомандников. Сказать, что он реализовал свой потенциал, — значит абсурдно преуменьшить.

Но потом все рухнуло. Боковой амиотрофический склероз лишил его способности бегать и ловить мяч. Карьера оборвалась. Дни славы в клубе «Нью-Йорк Янкиз» закончились навсегда.

Из знаменитой речи Герига «Самый счастливый человек в мире» мы знаем, что он не жалел себя, не ныл о том, что украла у него судьба, а с достоинством, самообладанием и бесстрашием принял вынесенный приговор.

Но многие ли знают, чем он занимался после?

Гериг вполне мог бы провести свои последние — увы, немногие — годы, ведя комфортную жизнь на рачительно сделанные сбережения. Но он поступил иначе. Он устроился на другую работу.

Как и Трумэну, покинувшему пост президента, бейсболисту предлагали все: 30 000 долларов за разрешение дать свое имя ресторану, 40 000 долларов за регулярные выступления в ночном клубе. От всего этого он отказался и занял должность руководителя нью-йоркского комитета по условно-досрочному освобождению. Работа предполагала долгие часы в сырых тюрьмах и душных офисах, а зарплата составляла всего 5700 долларов в год.

Позже биограф Герига напишет, что, «когда его судьба оказалась предрешена, а расставание с женщиной [женой], дарившей ему единственное настоящее счастье, которое он когда-либо знал, стало неизбежным, он решил провести свои последние дни не в финальной лихорадочной попытке высосать из жизни за два года все, что мог бы получить в 40 лет, а в работе и служении… [отдавая] безмерно последние силы».

Даже испытывая проблемы со здоровьем, он каждый день ездил в офис, корпел над бумагами, принимал невероятно сложные решения, на которые ставил штамп, поскольку уже физически не мог вывести собственное имя[200]. Теодор Рузвельт, говоря о другом виде спорта, почти идеально отразил ситуацию с Геригом: «Хорошо быть отличным полузащитником, но очень плохо, если в 40 лет о человеке можно сказать только то, что он был отличным полузащитником». Когда любимая им игра ушла, 35-летний Гериг нашел способ стать великим в совершенно ином смысле, принося отдачу городу и людям, от которых он так много получил.

Писатель Дэвид Брукс назвал это «второй вершиной»[201]. Мы восходим на первую гору своей жизни, объяснял он, добившись успеха в бизнесе, спорте или какой-либо области искусства. Это замечательно. Это приносит вознаграждение — прежде всего в финансовом плане. Это может дать пользу другим людям и всему миру. И все же в глубине души мы чувствуем, что в таком успехе есть что-то упадочное и разочаровывающее. Мы осматриваем свое царство и задаемся вопросом…

Неужели это всё?

Может быть, нам диагностировали болезнь, как Геригу. Или мы попали в аварию. Или погрузились в глубокую депрессию. Или кто-то рассказывает нам, как живет остальной мир, как живут другие.

Жизнь пытается что-то донести до нас. Пустота — это знак.

Вернемся ли мы к прежним занятиям? Или найдем другую вершину, которая окажется намного выше и не будет откровенным памятником нашему эго? Ту, что бросит нам вызов и предложит раскрыть свой потенциал — более полно, менее эгоистично, более щедро и с пользой для общества.

Было время, когда мы зарабатывали, зарабатывали, зарабатывали, а затем пришло время отдавать, отдавать, отдавать, помогать, помогать, помогать.

Артист и певец Сэмми Дэвис — младший годами «думал только о том, чтобы достичь этого», а потом, когда добился успеха, только о том, чтобы получать от этого удовольствие. Но потом? Что потом? «Наступает момент, когда [человек] хочет чего-то другого, чего-то большего», — сказал он, потому что денег, славы и забав «недостаточно, чтобы оправдать свою жизнь». Поэтому он занялся защитой гражданских прав, помогая менее удачливым людям. Десятилетия спустя другой выдающийся певец Дэвид Ли Рот окажется на таком же перепутье и пойдет работать в скорую помощь в Нью-Йорке.

Неважно, какой будет вторая вершина. Просто она должна быть связана с чем-то большим, нежели ваше собственное благополучие.

Барак Обама, беседуя с писательницей Дорис Кернс Гудвин, однажды сказал, что для большинства из нас стремления юности — «обычное дело». Мы хотим разбогатеть. Хотим, чтобы отец гордился нами. Хотим оставить свой след в мире. Но с возрастом, по его словам, эти желания постепенно затухают, особенно если нам посчастливилось реализовать какие-нибудь из них собственными силами. На их месте должно появиться нечто более обширное, нечто более глубокое; он заметил, что в его случае такой путеводной звездой стало «создание мира, в котором люди разных рас, происхождения или вероисповедания признают человечность друг друга; в котором каждый ребенок независимо от его происхождения будет прилагать усилия, достигать целей и реализовывать свой потенциал».

Но что насчет вас? Это не может быть очередным венчурным капиталом. Очередным победным сезоном. Очередным крупным клиентом.

Серьезно, кого это волнует?! Это уже делали не только вы… но и бесчисленное множество других людей.

Пришло время следовать за своей путеводной звездой к следующей вершине, к следующему вызову — скорее духовному, нежели материальному, который сделает нас и других лучше, если мы его примем.

Это не просто очередной вызов — их у нас было предостаточно. Здесь сравнение не с музыкантом, пробующим себя в качестве актера, а скорее с инвестиционным банкиром, получившим диплом учителя и работающим в начальной школе. Когда мы говорим об этой вершине, то в меньшей степени говорим о вас, о вещах, о том, как бить, дробить или добывать. Речь о том, что касается почти всех, всех нас.

Писательница Дон Дорланд совершила невероятное. Она отдала свою почку незнакомцу. Буквально раскрыв свое тело и отдав частичку себя, она спасла чью-то жизнь. И что еще прекраснее, ее жертва вдохновила супругу реципиента отдать свою почку кому-то еще.

Что за ангел!

Большинство людей, знавших ее, восприняли ее именно так.

Кроме одного человека.

Когда Дорланд начала публиковать посты о своем донорстве и процессе восстановления, друзья ее поддержали. Но при этом она удивилась странному молчанию знакомой, коллеги-писательницы по имени Соня Ларсон. И вот в момент, о котором они обе будут вечно сожалеть, Дон написала Соне, чтобы узнать причину.

Последовал трагический, почти комический конфликт, чье развитие событий не мог бы предугадать даже самый изобретательный романист. Банальная человеческая потребность Дорланд получить признание, желание, чтобы ее поступок оценили, цинизм и восприимчивость Ларсон, социальные бестактности, хрупкое эго, капризы творческого процесса и сила социальных сетей вылились сначала в художественный рассказ Ларсон о женщине с комплексом «белого спасителя». Своей кульминации они достигли в судебных процессах, обвинениях в плагиате и всплесках публичности.

Благой поступок Дорланд превратили в фарс, представили как акт нарциссизма или даже хуже. Ларсон, в свою очередь, потратила тысячи и тысячи долларов, которых у нее не было, чтобы защитить свое произведение в суде от Дорланд, чья ранимость и потребность во внимании лишь послужили подтверждением карикатуры, созданной Ларсон в ее рассказе.

Ничего этого не должно было случиться — ничего, кроме первородного греха или, скорее, первородной доброты.

Но тому и учили нас древние: попытки добиться благодарности или признания за сделанное ни к чему хорошему не приводят. «Ты сделал добро, другому — сделано добро. Что же ты, как безумец, ищешь что-то третье сверх этого? Чтобы еще и знали, как хорошо ты сделал, или чтобы возмещение получить?» — задавался вопросом Марк Аврелий[202].

В «Размышлениях» Марк неоднократно возвращался к этой мысли, потому что, как и все мы, расстраивался, что его старания не всегда понимали, не всегда ценили по достоинству, не говоря уже о вознаграждении. В сущности, по его словам, такова судьба правителя: «Творя добро, слыть дурным — царственно»[203].

Давно сказано, что быть хорошим человеком — дело неблагодарное… но, если ты творишь добро ради благодарности, насколько ты добр на самом деле?

Проблема не только в том, что погоня за ней может привести нас к неприятностям, как случилось с Дорланд, но и в том, что это портит сделанное. В каком-то смысле оба ее поступка непостижимы. Писать подруге, фактически высказывая претензию: почему ты не оценила ту потрясающую вещь, что я сделала? Весьма необычно. Отдать жизненно важный орган человеку, которого она никогда не видела? Тоже необычно! И все же одно омрачает красоту другого.

Когда Черчилль назвал спасение Америкой Европы после Второй мировой войны «самым бескорыстным актом в истории», он, должно быть, отчасти имел в виду отказ Трумэна от признания. «Я делаю это не ради похвалы, — объяснял Трумэн, — а потому, что так правильно. Я делаю это, потому что так необходимо, если мы хотим выжить».

Но именно безвозмездность и бескорыстие придали его поступку величия. Это также придало ему блеск со стратегической точки зрения. Разумеется, Советы никогда не смогли бы сделать это самостоятельно — и, по сути, само предложение, которое сделали советскому блоку, вызвало недоумение.

Таким образом, Трумэн потратил весь свой политический капитал, чтобы передать капитал реальный, что в то время никого не впечатлило. Но он уже сталкивался с этим. Политическую чистоту его рук не признавали десятилетиями. Более того, за ним несправедливо закрепилась репутация коррупционера! Это было неправильно… но, с другой стороны, и альтернатива не выглядела правильной. Следовало ли Трумэну брать взятки, потому что какая, к черту, разница, если все равно все уже считают меня коррупционером?

Лучше поступить правильно и остаться без вознаграждения, чем поступить неправильно и остаться безнаказанным.

Кроме того, вознаграждение — сам ваш поступок. Чувствуйте себя замечательно, совершив замечательный поступок, — и вам не потребуется, чтобы кто-то это подтверждал. Библия напоминает нам в Евангелии от Матфея, что не стоит громко заявлять о сделанном[204]. Иисус также напомнил своим ученикам, что, когда человек оглядывается, когда пашет, он позволяет лошадям сбиться с пути[205]. Так бывает, когда мы смотрим назад и восхищаемся тем, что сделали, радуясь своей исключительности или щедрости. Это отвлекает от движения вперед, это ошибка в суждениях.

Но это трудно.

Мы хотим слышать, что наши родители гордятся нами. Мы хотим, чтобы наши супруги благодарили нас, выражая признательность за то, что мы для них делаем. Мы хотим, чтобы нам воздавали должное за то, что мы совершили, отдали, пожертвовали. Более того, мы хотим признания, уважения, хотим, чтобы нас ценили, а когда творим добро, жаждем похвалы.

Разве это неразумно?

Вот аргумент в пользу того, что все именно так: вы не сделали ничего такого, чего не должны были делать. Как талантливый и разумный человек, вы должны были сделать именно это. Будь то милый жест или трудновыполнимое свершение, вы сделали то, что могли, чему вас учили, чего от вас ожидали. Вы должны быть щедрыми. Вы должны быть добрыми. Тот факт, что никто не спешит устраивать парад в вашу честь, в каком-то смысле является комплиментом. Мы не удивлены… потому что мы знаем вас. Мы знаем, кто вы.

Конечно, вы поступили хорошо! Конечно, вы кому-то помогли, что-то отчистили или взяли на себя чужую вину.

Кому, как не вам, это делать?

Удивительно, а вернее, разочаровывающе обнаружить, что вы делали это по иным причинам. Что вы скорее эгоцентричны, нежели бескорыстны. Что причиной послужили не сила и щедрость, а ненадежность или жажда. Нет ничего более отчаянного — и расчетливого, — чем человек, который все время думает о «наследии». (Как будто кому-нибудь удастся насладиться посмертной славой.) Люди неблагодарны? Нет, неблагодарность — это ожидать чего-то помимо удовольствия, которое приносит осознание того, почему вы сделали то, что сделали.

Действуйте с улыбкой. Будьте прекрасным человеком, который просто идет по миру, выполняя свою работу, неся добро, не ожидая и не прося ничего взамен.

Подумайте, сколько блага могла бы сделать Дорланд, если бы просто перешла к следующему доброму деянию, а не пыталась — как оказалось, тщетно — заслужить одобрение знакомой. Представьте, что она потратила бы энергию на то, чтобы убедить еще больше людей пожертвовать почки, сохранив импульс. Разве это не заставило бы Ларсон замолчать? Разве не стало бы окончательным опровержением любого цинизма и сомнений?

Но в любом случае это был ее выбор.

Давайте просто сосредоточимся на том, чтобы делать добро, которое нам по силам.

Давайте забудем о вознаграждении. Забудем о благодарности.

Нам не нужно, чтобы кто-то ценил или признавал нас.

Мы делаем добро, потому что мы хорошие, а все остальное — лишнее.

У Фредерика Дугласа были все основания сомневаться. Все основания злиться. Он видел не только лицемерие людей, но и их полную испорченность, и сам стал ее жертвой. И хотя лично он уже получил свободу, борьба продолжалась. С северянами, которые отказывались работать рядом с ним на верфи, со школами, куда не пускали его сыновей, с равнодушием или некомпетентностью противников рабства и политиков, не желавших, казалось, делать ничего, кроме как болтать, болтать, болтать об этой проблеме.

Он все продолжал бороться.

Проходили годы, а прогресса так и не было — лишь новые дни, полные того, что Мартин Лютер Кинг — младший назвал «холодными и свистящими ветрами отчаяния в мире, охваченном буйством». Вполне естественно, что однажды все это выплеснулось из Дугласа — в Салеме (Огайо) в 1852 году, когда он выступал перед аболиционистской аудиторией. Самообладание его подвело, посыл обрел мрачность и жестокость, вся надежда, казалось, улетучилась, и он обрушился на несправедливость, с которой столкнулся столь близко.

Аудитория застыла. Сам Дуглас словно впал в транс, на глазах зрителей превращаясь из решительного борца в безнадежного нигилиста. Но тут мрачную тишину зала нарушил голос. Голос Соджорнер Трут.

— Фредерик, — сказала она, — неужели Бог умер?

Волшебные слова.

В самый тяжелый момент Трут дала другу надежду. Она напомнила, что он не имеет права отчаиваться. Что он не должен лишать слушателей их рвения, их видения лучшего мира.

Тот же урок умирающая в концлагере Бетси тен Бом[206] пыталась выразить своими последними словами. «Нет такой глубокой ямы, — сказала она о Боге, — чтобы Он не был еще глубже». Несколько дней спустя ее сестру Корри тен Бом освободят из Равенсбрюка в результате канцелярской ошибки, и она ускользнет от смерти. Если бы она сдалась… она бы не сумела.

В те дни доброта в мире все равно существовала. Она существует и сейчас. Бог, что бы это понятие для вас ни значило, не умер.

Отчаяние — это выбор.

Цинизм — это оправдание.

Ни то ни другое не улучшает мир.

Когда мы боремся со сложившимся положением вещей, создавая хорошие проблемы там, где необходимо, мы должны отвергнуть все формы нигилизма, несерьезности и отчаяния.

«В этом мире добру суждено быть побежденным», — писал Уокер Перси в своем знаменитом романе «Киноман», отчасти основанном на стоической философии, которую любил его дядя. Так он считал, хотя его мнение звучит не слишком обнадеживающе. «Но человек должен пасть в сражении, — утверждал Перси. — В этом и заключается победа».

Не позволять сломить себя. Продолжать возвращаться. Сосредоточиться на достигнутом прогрессе — вот в чем заключается победа.

Наша путеводная звезда все еще здесь, она все еще сияет. Давайте следовать за ней.

С исторической точки зрения отчаяние — в любом случае ересь. Выберите любой момент времени в прошлом — любой, который вам нравится. Разве почти все сейчас не лучше, чем тогда?

Это так, потому что люди сделали мир лучше — такие же люди, как вы. Это так, потому что в игре всегда есть нечто большее, чем мы можем знать в данный момент, потому что часто из-за угла появляется нечто, чего мы не увидим, если опустим руки.

Вот почему мы должны продолжать двигаться, почему должны продолжать верить, почему не можем поддаться отчаянию.

Ведь где бы мы были, если бы наши герои так поступали? Что, если бы Ганди в 1940 году отказался от идеи ненасилия, столкнувшись с перспективой второй масштабной войны за три десятилетия? В этом случае Индия бы получила независимость позже или не получила никогда, а остаток века оказался бы еще более ужасным зрелищем. Что, если бы Мартина Лютера Кинга — младшего отпугнули те жуткие взрывы церквей, если бы они убедили его в том, что душу Америки невозможно искупить? Если бы Фредерик Дуглас сдался в тот день в Огайо, за десять лет до отмены рабства?

Где мы окажемся, если сдадитесь вы?

В ноябре 1978 года Харви Милк сел и надиктовал послание, которое могло бы проверить решимость даже самого преданного борца. Оно предназначалось для общественности, но в необычном и удручающем контексте. Политик записывал свои последние слова — те, что должны были прозвучать после убийства, которое он считал практически неизбежным. Но даже размышляя о собственной смерти от рук какого-нибудь фанатика, он отказывался признавать смерть движения, теперь значительно его превзошедшего.

«Я не могу помешать некоторым людям испытывать гнев, разочарование и безумие, — говорил он о своем убийстве, которое в реальности произошло всего через девять дней после записи, — но надеюсь, что они используют это разочарование и это безумие; надеюсь, что вместо демонстраций или чего-то подобного они возьмут власть; надеюсь, что пять, десять, сто, тысяча человек воспрянут». По его словам, они не могли позволить своим противникам победить, не могли позволить сломить свой дух — потому что люди нуждались в них.

Когда вы вынуждены выражать собственную последнюю волю и писать завещание, потому что уверены, что вас вот-вот убьют, отчаяние — это вполне разумная реакция. Однако сам Милк в своей первой речи после избрания заявил, что, хотя его сторонники не могут жить одной лишь надеждой, жизнь без надежды не стоит того, чтобы ее проживать. Так что он, столкнувшись с возможностью собственной гибели, твердо придерживался тех же убеждений. Он не отказался от своей веры — и, действительно, на записи его голос не дрогнул, не сорвался и даже не замедлился.

Всего за неделю до этого, пояснил он, ему позвонил человек из Алтуны (Пенсильвания), вдохновленный его избранием. «Вот в чем дело, — сказал он, завершая последнюю историю, которую ему предстояло рассказать. — Дело не в личной выгоде, не в эгоизме, не во власти — дело в том, чтобы дать надежду молодым людям из Алтуны в Пенсильвании».

И затем в последних словах он снова озвучил ту базовую идею, то обязательство, которое он хотел передать каждому: «Вы должны дарить людям надежду».

Вот что своим мужеством сделал де Голль для Франции. Вот что своей основополагающей добротой сделал Ганди для Индии. Вот что мы должны сделать на своем пути. Это наша работа, которая важнее любых других работ.

Справедливость, как и любовь, не победный марш. Эта дорога тяжела и долга. Она ломает сердца, тела, отношения и приятные вымыслы. Конечно, нас терзают сомнения, конечно, мы задаемся вопросом, стоит ли это делать, сможем ли мы.

Никто не говорит, что впереди нет темноты. Не исключено, что станет еще темнее.

Но кому поможет это отчаяние? Оно точно не приведет к рассвету. Оно не воодушевит хороших парней. Оно не поможет вашим детям или ученикам. Оно ничего не сделает ни для вас, ни для достойных людей, взывающих к справедливости.

Не дайте им убить мечту, о которой вы грезили.

Мы должны не только продолжать надеяться, но и привносить надежду в мир.

Должны продолжать мечтать.

Должны нести огонь.

Должны не только согревать других, но и помогать им разжигать их собственные костры.

Его преследовали. Его разоряли. Его унижали. В 1895 году у Оскара Уайльда отняли почти все, что можно отнять у человека, включая свободу.

От него ушла жена[207].

Он так никогда больше и не увидел своих детей.

Его репутация была уничтожена.

У него отняли даже авторские права на его произведения.

За что? За запретную любовь? Несправедливые законы будут действовать в Англии еще сто лет.

И вот его вели из тюремной камеры в суд по делам о банкротстве для последнего слушания, последнего унижения. Он шел по длинному тюремному коридору, сломленный и закованный в наручники, под градом насмешек и осуждений толпы, собравшейся поглазеть на его низложение. Охранники поторапливали его грубыми толчками.

С каждым шагом на этом ужасном пути его голова клонилась от стыда — и только один раз Уайльд поднял ее. И тогда перед ним предстало зрелище, которое, как он позже писал, он будет вечно хранить в сокровищнице своего сердца: «Эта благодарность нетленна и напитана благовонным бальзамом обильных слез»[208].

Робби Росс, его коллега-писатель и старый друг, оказался в этом ужасном коридоре, чтобы предложить хотя бы такую мелочь, как улыбка и кивок уважения в самый тяжелый момент[209]. Я не оставил тебя, — беззвучно говорил он. Ты не один, — утверждал он своим присутствием. Ты не бесполезен. Не сдавайся.

«Когда Мудрость оказалась бесполезной, Философия — бесплодной, а присловья и избитые изречения тех, кто пытался утешить меня, были как прах и пепел в моих устах, — размышлял Уайльд, — это смиренное и неприметное деяние Любви отворило для меня все родники жалости, заставило пустыню расцвести розами, избавило меня от горестного одиночества изгнанника и воссоединило меня с израненным, разбитым и великим сердцем Мироздания».

Возможно, это звучит уже чересчур сильно. Но, возможно, так оно и есть, ведь немногие из нас падали так жестко, пройдя, как выразился Уайльд о своей жизни, от вкушения «всех плодов от всех деревьев сада, которому имя — мир» до «позора тюрьмы».

То, что Робби Росс сделал для Оскара Уайльда, — это не просто проявление дружбы или преданности, не просто деяние, какого не предложил никто другой. Это акт милосердия. Сам Уайльд писал: «Люди попадали в рай и за меньшие заслуги. Движимые таким чувством, такой любовью, святые становились на колени, чтобы омыть ноги нищих, или склонялись к прокаженному, целуя его в щеку».

Пройдя через мерзость Холокоста, Израиль старался найти ангелов, которые увидели зло и попытались остановить его. Почетное звание «Праведник народов мира» присваивают неевреям, спасавшим евреев от уничтожения. Его удостоились три королевы… а еще журналисты, философы и работник универмага — напоминание о том, что порядочность не знает рангов и социального статуса, что ответственность за сотворение добра лежит не только на сильных мира сего, но и на всех нас. Около 30 000 человек ответили на этот призыв — и все они ангелы.

А что насчет подавляющего большинства, тех, кто отвернулся? Кто не признал чудовищное преступление, творившееся у них на глазах, — а тем более не попытался сделать хоть что-то, чтобы его остановить?

Называйте их как вам угодно.

Милосердие Росса не ограничилось тем моментом в коридоре.

Когда Уайльда освободили, он был рядом.

Когда права на произведения Уайльда выставили на продажу, Росс выкупил их на собственные средства и занялся управлением литературным наследством от имени его детей. Когда писатель умирал, Росс снова оказался подле него, вызвав священника и утешая друга в последние часы жизни.

Семья Картеров познакомилась с женщиной по имени Мэри Принс, когда в 1971 году они переехали в особняк губернатора Джорджии. Ее устроили в штат прислуги в рамках рабочей программы для заключенных. Розалин Картер быстро убедилась в невиновности Принс. Ее потрясли детали дела: оказалось, что адвокат убедил чернокожую Принс признать себя виновной в непредумышленном убийстве. Затем адвокат уговорил ее признаться в убийстве, и она получила пожизненный срок. Картеры попросили назначить Принс няней их маленькой дочери Эми, потом добились ее условно-досрочного освобождения, а позже и полного помилования. Она работала в Белом доме во время президентства Картера. Затем политик купил ей дом недалеко от своего, в городе Плейнс (Джорджия), и Принс осталась близким другом семьи (сейчас ей под 80 лет). В 2006 году Картер посвятил ей книгу «Наши исчезающие ценности».

Один госслужащий по ошибке лишает человека свободы… другой принимает чужака в свою семью и борется за него. Кем будете вы?

Мы должны стремиться, как сказал Сенека, относиться к другим так же, какого отношения хотели бы от богов к себе. Иными словами, с состраданием. С бесконечным терпением. С бесконечным пониманием. С любовью и щедростью. Бог знает, что мы нуждаемся в этом… так что, по крайней мере, мы можем попытаться это дать.

Кто знает, существуют ли ангелы на самом деле. Зато верно, что вы можете творить что-то подобное здесь, на земле.

Вы можете стать одним из добрых ангелов. Особенно для тех, кого любите и о ком заботитесь.

Именно таким человеком был дядя Уилл для Уокера Перси — появился и пришел на помощь, когда Уокер с братьями осиротели. Именно это пытался сделать Дин Ачесон, когда отказался бросить Элджера Хисса, даже если отчасти мог подозревать, что друг виновен. Он считал, что здесь в игру вступают более высокие обязательства, о которых, по его словам, было сказано давным-давно «на горе Елеонской… в 25-й главе Евангелия от Матфея».

Ачесон имел в виду те знаменитые слова, которые, как предполагается, есть основа христианского милосердия и братства: «Был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне»[210].

Забудьте о том, кто виноват.

Забудьте о том, что подумают другие.

Думайте только: «Если бы не милость Божия, так шел бы и я…»[211].

Когда все остальные отвернулись, воспользуйтесь этой возможностью.

Делайте благое, достойное и так отчаянно необходимое.

Вот в чем суть притчи о добром самаритянине. Смысл не просто в том, чтобы помочь, проявить милосердие или выразить сочувствие. Смысл в том, чтобы сделать все это для того, кому все остальные отказались помочь.

Это одновременно сверхчеловечно и вообще-то весьма просто, весьма по-человечески. Это прекрасно.

Наша самая сложная миссия — здесь, в моментах, когда гуманность встречается редко, когда доброта находится в бегах. Именно здесь мы появляемся, приходим на выручку, встаем рядом.

Кивнуть в коридоре. Отказаться навалиться вместе с толпой. Написать заключенному. Предложить гостевую спальню человеку, чья жизнь только что разрушилась.

Если так не поступим мы, то кто?

Если мы оставим людей в подвешенном состоянии, в одиночестве, бросим их чахнуть и умирать, что это скажет?

О мире? О нас самих?

Когда Джимми Картер помиловал тех, кто уклонялся от призыва во время войны во Вьетнаме, он не думал о политическом будущем. Он думал о христианском долге. Он пытался добиться примирения и мира.

И ради них он был готов пожертвовать своими политическими перспективами.

Это редкая и прекрасная вещь.

Красота — а возможно, тайная сила — движения за гражданские права заключалась в вере в то, что придет потом. Нечто большее, чем борьба за власть, большее, чем борьба за базовые права, — речь шла о видении будущего, вере в лучший мир, который не просто возможен, а неизбежен.

Не своди взгляд с цели, говорили люди друг другу. Не своди взгляд с цели.

Их ценой была та самая волшебная вещь: примирение. Тот мир для детей, о каком мечтал Кинг, где черные и белые могли бы ладить, любить друг друга, видеть друг в друге хорошее… несмотря на жестокость, зло и преступные деяния, в которых совсем недавно были повинны белые.

Короче говоря, это движение строилось на прощении.

На том самом стандарте прощения, с такой болью провозглашенном Иисусом на кресте, когда он в момент агонии воскликнул: «Отче! Прости им, ибо не знают, что делают»[212].

Именно этот стандарт Джеймс Лоусон воплощал в жизнь не только во время подготовки поколения молодых активистов к сидячим забастовкам, но и в 1968 году, после того как был убит его любимый наставник и духовный брат Мартин Лютер Кинг — младший.

Как христианин и приверженец философии ненасилия, Лоусон со временем ощутил желание встретиться со стрелявшим в Кинга Джеймсом Эрлом Рэем и простить его. За последующие годы он провел немало времени в компании Рэя и даже встречался с его невестой. Но, несмотря на невероятное великодушие и сдержанность, он по понятным причинам смутился, когда Рэй сделал удивительный шаг — попросил совершить богослужение на его свадьбе в тюрьме.

Казалось, что это чересчур. Слишком болезненно. Нет ли здесь неэтичности? Ложного посыла? Вот почему Лоусон за ужином поинтересовался мнением своей семьи, как, на их взгляд, он должен поступить. Разговор получился коротким. Едва он договорил, как его 17-летний сын ответствовал, даже не подняв глаз от еды: «Ну, если ты веришь в те вещи, которые проповедуешь все эти годы, то согласишься».

Он был прав. И Лоусон согласился: он провел бракосочетание человека, когда-то бессмысленно убившего его героя. Тем самым Лоусон проявил не только милосердие, но и подтвердил, кто на самом деле победил в борьбе с ненавистью и насилием.

Важно отметить, что Иисус говорил о прощении, не только когда оказался на кресте. Ранее Петр расспрашивал его, понимая всю важность вопроса: сколько раз следует прощать брата своего? Один раз за одну ошибку? А если брат повторит ее? А если он сделает это семь раз? Нужно ли прощать семь раз? Иисус ответил: «Не говорю тебе: до семи раз, но до седмижды семидесяти раз»[213].

Но даже этого мало. Вся суть христианства заключается в том, что, поскольку Бог полностью и всецело простил каждого человека, то же, в свою очередь, должен сделать любой христианин. Вне зависимости от вашей духовности сделка остается неизменной: кто-то добрый, кто-то щедрый, кто-то, кого мы даже не знаем, уже хотя бы раз простил нас. На самом деле жизнь дала вам бесчисленное множество вторых шансов — один за другим, один за другим. «Справедливость» давно бы оборвала вашу жизнь, но вы сейчас здесь.

Мы находимся теперь в этом долгу и потому должны прощать других. А что еще лучше — мы в силах обогащать себя и весь мир, активно распространяя свое прощение. Везде, где только возможно. Всякий раз, когда мы только способны оказать милосердие по отношению к тому, кто провинился перед нами.

Это трудно. Пожалуй, это самое трудное, что есть на свете.

Джон Профьюмо оказался безрассудным, зарвавшимся и безответственным человеком. Само звучание его имени вызывает в памяти соответствующую историю — настолько прочно оно ассоциируется в британской политике со скандалом и позором. И вполне заслуженно: «дело Профьюмо», как известно, включало в себя измену Джона своей жене с 19-летней моделью, ложь парламенту об этом, реальные проблемы для национальной безопасности[220] и падение кабинета премьер-министра.

Профьюмо с позором ушел в отставку, выпав из общественной и политической жизни.

Но он не стал выступать против того, что сегодня мы называем культурой отмены, планировать возвращение или зарабатывать на мемуарах. Он поступил совершенно иначе.

Всего через несколько недель после отставки Профьюмо объявился в благотворительной организации Тойнби-Холл, занимающейся борьбой с бедностью в Англии. Спросив, не может ли он оказаться полезен, он незамедлительно получил не особо приятную работу — и это навсегда изменило его жизнь.

Он проработал в Тойнби-Холл дольше всех других волонтеров, пройдя путь от неквалифицированного сотрудника до главного собирателя средств, отдав этой работе тысячи и тысячи часов в течение следующих 40 лет — практически без признания и фанфар[221].

Всем бы нам научиться реагировать на жизненные повороты с таким спокойствием и благородством.

Эта идея заглаживания вины, искупления грехов и провалов относится к числу тех, с которыми большинство из нас имеют поразительно серьезные проблемы. Удивительное дело: казалось бы, мы — такие неидеальные по своей природе — должны довести до совершенства хотя бы искусство исправления собственных ошибок. Наш длинный список ляпов и проступков явно должен предоставлять нам достаточно возможностей набраться мастерства в этом деле.

Даже Ганди понимал, что он не идеален. Он быстро признавал ошибки. С готовностью спрашивал с себя, если не сказать больше: почти всю жизнь он искупал грех, который якобы совершил, когда его отец умирал.

Справедливость невозможна без способности признавать ошибки и нести ответственность за свои поступки.

Есть история о Линкольне, которого задолго до Гражданской войны на каком-то мероприятии высмеял политический оппонент Джесси Томас. Услышав о его оскорблениях, Линкольн поспешил на другой конец города, чтобы выступить перед толпой, пока она не разошлась. Там он начал с почти идеальной имитации Томаса, подражая его походке и манере речи. Радостная толпа разразилась хохотом. Линкольн, подхватывая энергию аудитории, продолжал настолько обстоятельно высмеивать и критиковать Томаса, что один из свидетелей описал этот процесс как публичное «обдирание кожи» — тем более болезненное из-за того, что сам оппонент находился среди слушателей и наблюдал за своим унижением. Томас ушел в слезах.

Когда в Спрингфилде заговорили о произошедшем, Линкольн быстро понял, насколько жестоко он поступил, хотя ударил не первым и не собирался никому причинять вред. Человеку его интеллекта и талантов нетрудно так поразвлекаться, но намного сложнее осознать, насколько грубым получилось развлечение. Он разыскал Томаса и извинился. Но, кроме простого извинения, он вынес из этой ситуации урок, что значит зайти слишком далеко, и даже много лет спустя все еще вспоминал тот момент «с глубочайшим огорчением».

Еще важнее то, что Линкольн после стал мудрее, терпеливее, снисходительнее — приблизившись к той личности, которая построит свою вторую инаугурационную речь не только на неоспоримых грехах рабовладельческого Юга, но и на соучастии и ответственности Севера.

По прошествии почти 200 лет мы почему-то все еще боремся с этим, все еще пытаемся просто признать грехи прошлого, совершенные другими людьми. Штат Виргиния извинился за рабство… в 2007 году! Первый штат в Америке, который сделал это! Сколько северных штатов — где банки и фабрики являлись частью той же системы — сочли бы необходимым принести подобные извинения? Вот почему слово reparations (репарации, компенсации) превратилось в одно из самых грязных в американской политике. А ведь на самом деле их можно было рассматривать как прекрасную идею, и уже одно ее обсуждение вполне носит искупительный характер, даже если она неосуществима на практике.

Америка здесь, разумеется, не уникальна. Турция отказывается даже произносить «геноцид армян». Япония так полностью и не признала использование «женщин для утешения»[222] и другие сексуальные преступления своей империи. Католическая церковь десятилетиями скрывала и отрицала ужасные скандалы, связанные с насилием.

В некоторых случаях в живых не осталось никого, кто был бы непосредственно виновен в этих тяжких деяниях, но тем не менее никто не хочет смотреть им прямо в лицо. Отсутствие вины не освобождает от ответственности. Но отказ видеть факты, их сокрытие — все это делает вас соучастником. На вас ложится моральная ответственность, если подобное происходит снова.

У немцев есть слово Vergangenheitsbewältigung, которое означает «преодолеть прошлое, нести коллективную ответственность за несправедливость». По всей Германии насчитывается около 75 000 Stolpersteine, или камней преткновения, — небольших мемориалов, отмечающих преступления, — чаще всего убийства, связанные с Холокостом. И снова подавляющее большинство людей, натыкающихся на эти камни, вмонтированные в тротуары и дороги, еще не родились в моменты, когда те ужасные деяния совершались. Но, как и в случае с рабством, их последствия все еще существуют, несправедливость по-прежнему жива.

Хотя нам не изменить прошлое, мы можем отказаться отрицать его и тем самым стать лучше в будущем. Поступая так, мы начинаем заглаживать вину за случившееся.

И мы должны ее заглаживать. Мы должны исцелять, улучшать и исправлять.

Говоря о колониализме, миссионер, философ и лауреат Нобелевской премии мира доктор Альберт Швейцер объяснял, что его неустанная работа в больницах Африки основывалась на идее, что «нас обременяет большой долг. Мы не вольны по своему усмотрению решать, предоставлять ли блага людям. Это наш долг. Все, что мы им даем, — не благодеяние, а искупление. Это фундамент, с которого должны начинаться все рассуждения о “благотворительности”».

Каждый из нас должен набраться мужества, чтобы разобраться с прошлым — будь то жестокое издевательство, как у Линкольна, или интрижка, как у Профьюмо, или склонность к издевательствам в детстве, или поведение на каком-то этапе брака.

Разобраться с нашим общим и личным прошлым. У нас должно хватить сил не только на то, чтобы признать ошибки, но и на то, чтобы улучшить ситуацию.

Хотя сделанного не воротишь, у нас всегда есть возможность впредь поступать лучше. У нас есть возможность стать лучше в результате того, что произошло, — даже если для этого придется сделать шаг вперед и взять на себя неприятную ответственность за случившееся.

Отрицание, упрямство, запирательство — это неуверенность в себе. Только слабые люди и сообщества не пытаются исправить ситуацию. Они считают, что не могут позволить себе извиняться или возмещать ущерб.

Так же как мы должны пытаться простить тех, кто обидел нас, следует прилагать активные усилия, чтобы получить прощение за обиды, нанесенные нами. Мы не можем притворяться, что их не было.

Мы должны искупить свою вину.

Мы обязаны сделать это для тех, кому причинили боль.

Мы также обязаны сделать это для себя.

Наш потенциал раскрывается не в бегстве от ситуаций, а в борьбе с ними — особенно с ситуациями трудными.

То, что мы совершили, то, что произошло, необязательно должно оставаться позорным секретом, открытой раной, грузом, который тянет нас вниз.

Это может стать тем, что преображает нас, средством для искупления и совершенствования.

Это может сделать нас — и весь мир — более справедливым местом.

В 1950 году один мужчина, оплакивавший своего маленького сына, который умер от полиомиелита, получил письмо от Альберта Эйнштейна. Сейчас можно подумать, что, будучи человеком науки, Эйнштейн довольно спокойно относился к трагической природе человеческого существования.

Мы рождаемся. Нас бьют силы, неподвластные нашему контролю и непостижимые для нас. Затем мы умираем.

Часто без всякой причины, оставляя после себя глубокие страдания.

Если учесть масштабность событий середины XX века — Холокоста и насилия атомного века, — вполне разумно предположить, что Эйнштейн мог оказаться невосприимчив к смерти одного ребенка, к которому не имел никакого отношения.

Однако его письмо оказалось глубоким философским соболезнованием.

«Человек, — написал он, — это часть целого, называемого нами “Вселенной”, часть, ограниченная во времени и пространстве. Он ощущает себя, свои мысли и чувства как нечто отделенное от остального — своего рода оптическую иллюзию его сознания. Стремление освободиться от этого заблуждения — единственный вопрос истинной религии. Не питать иллюзии, а пытаться преодолеть их — вот путь к достижимой мере душевного покоя».

Эйнштейн выразил одну из немногих вещей, с которой, кажется, согласны и физики, и философы, и священники: все в мире связано между собой гораздо сильнее, чем мы склонны полагать. Нас объединяет живительная сила, энергия, единство, и оно существует всегда, что бы ни происходило и какими бы разными ни казались вещи. Даже в страдании, в горе мы приобщаемся к чему-то вечному и необъятному, к чему-то, что помогает нам понять, что мы не одиноки.

«Вы думаете, что ваша боль и разбитое сердце не имеют аналогов в мировой истории, — писал публицист Джеймс Болдуин, — а потом вы принимаетесь за чтение». Именно книги, история, философия, по словам Болдуина, научили его тому, что «вещи, которые терзали меня, одновременно связывали меня со всеми живыми или когда-либо жившими людьми».

Мы — единое.

Об этом весьма легко забыть, но это так.

Никто не ощущал этого настолько глубоко, как космонавты, которым выпала уникальная возможность увидеть Землю из космоса. Американцы, русские или китайцы — все они были потрясены тем, что назвали «эффектом обзора», мгновенным глобальным осознанием, неизбежным ощущением того, что все мы находимся в одной лодке, где бы ни жили и во что бы ни верили.

Именно их восприятию, возникшему при взгляде на Blue Marble[223], Гиерокл и пытался научить людей 2000 лет назад. Да, мы, естественно, думаем в первую очередь о себе и о тех, кого любим, но, если расширять этот круг все больше и больше, можно увидеть все живое как один колоссальный организм. Космонавты ощущают то же, что и Ганди, который никогда не летал даже на самолете и не смотрел на человечество с высоты более чем в несколько этажей, называя это великим единством.

Осознать его, позволить ему омыть нас, замереть в благоговении перед ним — больше, чем просто смирение. Это также делает нас более щедрыми, более мужественными, более преданными правильному пути. Это уменьшает нашу озабоченность мелочной ерундой, ничего не значащими различиями, обидами или собственной болью.

Это дает эйфорию. Но может оказаться разрушительным для существования.

Актер Уильям Шетнер, всю жизнь исследовавший космос на кинопленке, в возрасте 90 лет наконец-то побывал там. Он думал, что восхитится красотой увиденного. Однако, взглянув на Землю издалека, почувствовал лишь грусть.

Он понял: все, что имеет значение, находится там, на Земле, и все воспринимают это как должное. Люди разрушают красоту, злоупотребляют ею, крадут ее у еще не родившихся поколений.

То одеяние взаимозависимости, тот великий пучок человечества, о котором говорила Фрэнсис Эллен Уоткинс Харпер, — реальность. Но что происходит сейчас? Окружающая среда разрушается. Миллиарды людей живут в нищете. Миллионы погибают по причинам, которые вполне возможно предотвратить. Несправедливость разрывает ткань, связывающую нас воедино. Как долго это будет продолжаться, прежде чем все развалится?

Это сетования современного политика? Манифест какого-нибудь социалиста-революционера начала XX века?

Нет, таких мыслей придерживался Перикл в 431 году до нашей эры.

На этой идее базируется вся суть государства и общественного договора. Государство, как считал один из отцов-основателей, ставит своей единственной целью всеобщее благо[224].

Что толку в нашем успехе, если он достигается за чей-то счет? Какой смысл в нашей безопасности, если она делает уязвимыми других? Так ли мы хороши, если не можем им помочь? Мы все связаны воедино в штуке под названием жизнь. У нас одна общая планета. Когда мы забываем об этом или упускаем из виду, как именно наши действия отражаются на остальных, тогда и процветает несправедливость.

Фраза Марка Аврелия «Что улью не полезно, то пчеле не на пользу»[225] может с равным успехом стать остротой в предстоящих политических дебатах и попасть в передовицу в New York Times. Ему, как и нам, требовались постоянные напоминания об этом. Он стремился мыслить о мире «как о едином существе… о едином по естеству и с единой душой, и о том, как все, что ни есть в нем, передается в единое чувствование, и как оно единым устремлением делает все разом, и как все сопричинно тому, что становится, и как здесь все увязано и сметано»[226]. Всегда ли его политика и решения хотя бы в некоторой степени иллюстрировали это? Нет. И его самые большие неудачи — преследование христиан в Риме — отражение того, что происходит, когда мы теряем связь с этой путеводной звездой.

«За все время моего трехмесячного пребывания в Англии и Европе, — заметил Ганди после одного из своих визитов, — я не помню ни одного случая, который заставил бы меня почувствовать, что Восток есть Восток, а Запад есть Запад. Напротив, я более чем когда-либо убедился в том, что человеческая природа во многом сходна независимо от того, в каком климате она процветает».

Вот почему он не мог ненавидеть. Вот почему не мог отвернуться. Вот почему мечтал о лучшем мире с меньшим количеством разногласий, где проблемы никогда не решаются насилием или господством. Его объяснения были созвучны словам Гиерокла: «Жизнь не станет пирамидой с вершиной, поддерживаемой снизу. Нет, это будет океанический круг, центр которого — человек, всегда готовый погибнуть за деревню, а та — за круг деревень, пока, наконец, все не станет единой жизнью, состоящей из индивидуумов, не агрессивных в своем высокомерии, а всегда смиренных, разделяющих величие того океанического круга, неотъемлемой частью которого они являются».

Вот чему посвятил он последние годы своей жизни, вот почему был готов умереть не только за независимость, но и за равенство для неприкасаемых, и за мир между мусульманами и индусами. «Я мусульманин, — говорил он, — индуист, буддист, христианин, иудей, парс[227]».

И вы тоже. Мы все.

Мы одно целое.

Все смертны. Все несовершенны.

Все одарены невероятным потенциалом. Все заслуживают справедливости, уважения и достоинства.

Все уникальные личности и в то же время неотъемлемая часть человечества — прошлого, настоящего и будущего.

Трумэн хранил в своем бумажнике строчку из стихотворения Теннисона со словами:

Вот к чему мы принадлежим. Вот что мы должны защищать.

На летних Олимпийских играх 1932 года в Лос-Анджелесе японский спортсмен Сюнзо Кидо на соревнованиях по конному троеборью выдал одно из самых впечатляющих выступлений в истории спорта. Он захватил лидерство в кроссе — скачке протяженностью 22,5 мили с 50 препятствиями, в которой обычно не участвовал. Его 19-летняя лошадь из-за возраста считалась резервной.

Кидо заменил травмированного сокомандника. Однако, оторвавшись от основной группы и преодолев предпоследний барьер, он натянул поводья и сошел с дистанции — когда золотая медаль была уже почти у него в руках.

Почему?

Он почувствовал, что лошадь больше не выдержит. Что, хотя он и может выиграть, она уже не переживет этой победы. Табличка на мосту Дружбы около тропы горы Рубиду в Калифорнии увековечила беспрецедентное проявление подобной спортивной чести: «Подполковник Сюнзо Кидо уклонился от награды, чтобы спасти свою лошадь. Он услышал тихий голос милосердия, а не громкие возгласы славы»[229].

То, как мы относимся к людям, которые работают на нас, и к незнакомцам, многое говорит о нас самих.

Как мы обращаемся с беззащитными? Не имеющими голоса? С другими видами? По словам Ганди, это характеризует нас целиком. Что бы вы ни сделали одному из братьев меньших[230].

В романе Милана Кундеры «Невыносимая легкость бытия», посвященном Пражской весне и советской военной оккупации, Тереза, чуткая и сострадательная героиня, говорит своему мужу: «Гораздо важнее вырыть из земли закопанную ворону, чем посылать петицию президенту»[231].

Конечно, политика имеет значение. Конечно, масштабные сражения нашего времени играют большую роль. Но не менее важны и мелочи, которые мы практически не замечаем. Джайнизм — религия, возникшая в Индии около VI века до нашей эры, — подчеркивает уважение ко всем живым существам. Джайнисты, как правило, не совершали паломничества в сезон дождей, потому что не хотели топтать свежую траву под ногами. Какая прекрасная и добрая практика для строительства планов, предметное и метафорическое напоминание о том, что даже самые незначительные наши решения отражаются на окружающем мире. Это, безусловно, повлияло на Ганди, чье вегетарианство породило все его другие сострадательные решения.

Один древний философ сказал, что доброта больше, чем справедливость, потому что справедливость — это закон и люди, а доброта — это наше отношение ко всем живым существам. Вот что пытались сделать стоики — расширить определение, перед кем нужно проявлять доброту и справедливость.

Леонардо да Винчи известен своими гениальными картинами и другими творениями. Но что знали его друзья? Они знали, что он покупает на рынке птиц в клетке, чтобы тут же выпустить их на свободу. Эмоциональная отзывчивость Линкольна пробудилась еще до того, как он узнал, что такое рабство: он увидел, как его младший сводный брат Джон Дэниел Джонстон поймал черепаху и ради забавы разбил ее о дерево. Ее мучительная и бессмысленная смерть произвела тяжелое впечатление на мальчика, и он, по словам сводной сестры, начал «выступать против жестокости по отношению к животным, утверждая, что жизнь муравья для него так же мила, как наша для нас». Поэтому спустя годы, когда Линкольн впервые увидел рабов, закованных в цепи, — «соединенных вместе, как множество рыб на перемете[232]», как он ярко описал это, — то, естественно, тоже ужаснулся. Так нельзя обращаться ни с кем.

Конечно, проще не останавливаться и не задумываться о том, каково птице в клетке. Проезжая мимо фабрики, проще думать только о запахе; взвешивая два совершенно разных по происхождению товара в супермаркете, проще думать только о цене. Тяжело прекращать отлов собак на улице. Но мы должны заботиться не только о том, как живут другие люди, но и о жизни миллиардов и миллиардов иных существ на этой планете.

Смотрели ли вы популярный ролик, в котором горилла Коко, многие годы наблюдавшая по телевизору за мистером Роджерсом[233], наконец-то знакомится с ним? Она протягивает лапы и снимает его знаменитые синие туфли — жест добрососедства по всему животному царству, напоминающий о том, что эволюция наделила многие виды животных способностью к доброте.

И в результате обязала нас тоже быть добрыми.

Катона Старшего, прадеда Катона, в свое время осуждали за то, как он использовал животных в своем поместье. Не довольствуясь простой выгодой от их труда, он загонял их до смерти, а затем заменял — вполне законно и, несомненно, выгодно, но неправильно.

Хорошо, что мы испытываем отвращение, когда слышим об этом, — так же, как испытываем отвращение, когда смотрим на старую карту и понимаем, что всего несколько поколений назад наши предки именовали регионы целого континента по принципу «чем можно поживиться» — Золотой берег, Берег Слоновой Кости, Невольничий берег[234].

Наивно думать, что эти импульсы, эта грубая эксплуатация просто исчезли. Мы должны исследовать собственный образ жизни, свой бизнес на наличие бездумной выгодной жестокости и сделать все возможное, чтобы решить эту проблему… или хотя бы смягчить ее. Работа Тэмпл Грандин[235], например, помогла уменьшить страдания животных на скотобойнях, а зоозащитники заставили миллионы людей задуматься о том, нужно ли им вообще есть мясо. И те и другие по-разному понимают, что такое справедливость, но и те и другие делают мир лучше.

То же можно сказать и об охотниках и фермерах. У них кардинально разные отношения с дикой природой, но в удачных случаях экологи находят общий язык в сохранении исчезающих видов, климата и мира, которым мы все наслаждаемся. Как каждый человек должен иметь возможность без страха сидеть под своей смоковницей, так и дикие животные на этой планете — а они здесь гораздо дольше нас — должны иметь возможность выживать, процветать и делать то, что они делают.

И речь не только о величественных или милых видах. В защите нуждается и сама смоковница. Виноградной лозе нужна богатая почва. Нельзя загрязнять реки. Трава должна вырастать так, чтобы сгибаться под собственным весом, как заметил Марк Аврелий[236]. Стоики говорили, что весь мир — храм. Природа — это бог, и мы совершаем святотатство, когда злоупотребляем ею.

«Человек по-настоящему этичен, — писал Альберт Швейцер, — только тогда, когда он подчиняется возложенному на него долгу помогать всему живому, чему он в состоянии помочь, и, когда он старается изо всех сил, чтобы не навредить ничему живому. Он не спрашивает, насколько та или иная жизнь сама по себе заслуживает сопереживаний или насколько она способна чувствовать. Для него священна сама жизнь как таковая». Именно это заставило Швейцера стать вегетарианцем… и отложить большую часть своей философской работы ради руководства медицинскими клиниками в Африке.

Ehrfurcht vor dem Leben — прекрасная фраза, которая пришла ему в голову во время путешествия по реке Огове на территории нынешнего Габона (Африка). Благоговение перед жизнью.

Мы должны заботиться обо всех формах жизни… даже если наша собственная осложнена кучей личных или неотложных проблем. Потому что это кое-что говорит о нас. Потому что это наследие, которое мы оставим… по сути, оно может определить наше будущее.

Нас не должно удивлять, что Катон, не заинтересованный в жизни своих животных, был еще и безжалостным рабовладельцем. В этом, собственно, вся суть. Логика, по которой одни люди менее важны, чем другие, — потому что не похожи на нас, потому что они живут далеко от нас, потому что они нам не родственники, — та же, по которой менее важны другие формы жизни.

Это не только анафема принципам справедливости. Такая идея порочна и опасна для того, кто ее придерживается. Недоброжелательность, безразличие, жестокость в одной области… перетекают в другую. Это также возможность: чем больше мы открываем свое сердце в одной области, тем более мы открыты в других.

Расширяя круг, как выражается философ Питер Сингер, мы делаем мир лучше.

Мы также делаем лучше себя.

Будь Харви Милк чуть более консервативен, он, возможно, остался бы жив.

Но тогда он не был бы Харви Милком.

Большинство людей считали, что с Дэном Уайтом, бывшим полицейским, а теперь местным политиком с консервативными взглядами, что-то не так — еще до его роковой стычки с Милком.

«Харви, он свинья», — сказал ему один сосед.

Но Харви настаивал, что это просто невежество. «Он из рабочего класса, католик, в нем взрастили все эти предрассудки, — объяснял Милк, защищая человека, хотя имел мало для того оснований. — Я собираюсь сидеть рядом с ним ежедневно, чтобы он понял, что люди с другими убеждениями не такие уж плохие, как он думает».

Ему твердили, что он зря тратит время.

Ему говорили, что он пожалеет. До некоторых просто невозможно донести…[237]

Но Милк все равно пытался. Такова была часть его философии в создании союзников.

«С годами, — рассуждал Харви, — этого парня можно научить… можно всех научить и всем помочь. Вы думаете, что некоторые люди безнадежны, но я так не считаю».

И действительно, они нашли общий язык, подружились и стали работать вместе, несмотря на совершенно разный опыт. Именно Уайт добился назначения Милка председателем комитета по улицам и транспорту. Милк присутствовал на крещении ребенка Уайта в 1977 году. Уайт поддержал первый и единственный закон, принятый Милком, а также выступил против разрешения местным школьным советам увольнять учителей по личным причинам, не связанным с профессиональной компетентностью.

А затем Уайт — после череды разногласий с Милком и мэром города — выстрелил в Милка пять раз, причем две последние пули в упор угодили тому в череп.

Сработала ли доброта? Стоила ли она того?

Не таким вопросом задался бы Харви.

Он задумался бы о том, правильно ли это. О том, в каком пути больше сердечности и надежды.

Если бы Харви Милк видел в людях только фанатизм, только опасность, которую они представляют, то никогда не смог бы вступить в союз с Teamsters. Он определенно не смог бы найти надежду ни в ком и ни в чем, точно не смог бы дать ее людям.

Психолог Эдит Эгер писала, что в каждом из нас живет и Гитлер, и Корри тен Бум (одна из лауреаток награды «Праведники народов мира»). Кого из них мы выпустим? Что предпочтем увидеть в других?

Во время одного из своих многочисленных тюремных сроков в Южной Африке Ганди коротал время, изготавливая сандалии. Уезжая из Африки в Индию в 1914 году, он подарил одну пару генералу Яну Смэтсу, премьер-министру Южной Африки, с которым он столько раз сцеплялся и который лично отправил его в тюрьму.

Позже Смэтс участвовал в обеих мировых войнах. Стал одним из ведущих политиков своего времени. Но все эти годы он не переставал размышлять о Ганди, особенно в те моменты, когда надевал сандалии, — как тот и хотел. Думал о милосердии Ганди, его нравственном призыве, его мужестве. На 70-й день рождения Ганди Смэтс вернул ему сандалии. «Я ношу их многие годы, — размышлял он, — хотя мне и кажется, что я недостоин обуви столь великого человека». На самом деле Смэтс, несмотря на свою прежнюю сопричастность расистской и эксплуататорской системе, достойно справился с этой миссией. Он сыграл важную роль в создании Лиги Наций. Два десятилетия спустя написал проект Устава ООН. Помогал найти родину для евреев после Холокоста.

По его словам, именно Ганди направил его, избавил от «чувства обыденности и пустоты», послужив для него и всего человечества «вдохновением… без устали заниматься добром».

«Вы не должны терять веру в человечество», — напишет позже Ганди Амрит Каур, первому министру здравоохранения Индии после обретения независимости. Успокаивая ее, он напоминал и себе: «Человечество — это океан. Если в океане есть несколько грязных капель, он не становится грязным».

Идея философии Ганди заключалась в том, что в людях — или, по крайней мере, в большинстве людей — есть добро. Для него никто не был неприкасаемым, никто не зашел так далеко, что за него не стоило бороться. Вот на что опиралось ненасилие, вот к чему оно апеллировало. Оно подействовало на британцев, потому что, несмотря на все богатства, которые империя получила благодаря колониализму, им было стыдно за свою жадность и жестокость, когда это отразилось на них самих. И после достаточно сильного стыда — подобного тому, что испытал и сам Ганди, — они согласились измениться. Стараясь при этом стать лучше.

У Ганди было много причин потерять веру в человечество. Как и у борцов за гражданские права и суфражисток. Каждый день они сталкивались с худшим в людях… но не обращали на это внимания, концентрировались на цели, продолжали взывать к человечности своих оппонентов и верить в нее — хотя многие другие вполне обоснованно отрицали ее существование. И именно так, с помощью творческой смекалки, мужественного сопротивления, демонстрации собственной человечности, эти борцы постепенно выуживали человечность в своих жестоких в прочих случаях угнетателях. Вы не просто ищете хорошее, вы его находите. Потому что оно есть, как бы хорошо ни скрывалось. В каждом злодее, в каждом незнакомце, во всех людях, объяснил бы Марк Аврелий, сокрыта природа, похожая на нашу собственную[238]. В каждом из них есть что-то хорошее, каждому отведена какая-нибудь роль, которую они должны сыграть в нашей жизни.

Это бросит нам вызов, сделает нас уязвимыми, напугает нас, о чем Марк знал не понаслышке. Он писал с любовью о том, как даже его порочный сводный брат помог ему улучшить собственный характер. Тем не менее брат, должно быть, также разочаровывал его, неоднократно подводя.

Марк с благодарностью отдавал дань своему опыту с Кассием, давним другом, предавшим его, — используя это как шанс научиться и улучшить свои лидерские качества.

Все мы скоро умрем, напоминал себе Марк… и, кроме того, люди не причинили в действительности нам вреда, не изменили нашу способность быть справедливыми и добрыми.

Микки Швернер — молодой еврейский парень, отправившийся на юг во время «Лета Свободы»[239]. Он преподавал в школе. Регистрировал избирателей. Пытался найти людям работу. В результате у него появились проблемы с полицией.

Позже группа куклуксклановцев похитила его и отвезла под дулом пистолета на темную сельскую дорогу. В последние минуты жизни, перед тем как начать издеваться, один из похитителей спросил его: «Ты тот самый любитель ниггеров?»

Микки посмотрел ему в глаза и произнес последние слова: «Сэр, я знаю, что вы чувствуете».

Его убийцы наговорили много чего: что Микки был агитатором, что Микки был предателем расы, что Микки был коммунистом, что Микки был безбожником, который решил разрушить их образ жизни.

У писателя Уильяма Брэдфорда Хьюи состоялся примечательный разговор с одним из тех, кто убил Микки.

— Это правда, что он называл себя атеистом, — объяснил Хьюи.

— Что-что? В самом деле ни во что не верил?

— Верил, — ответил Хьюи. — Кое во что верил. Верил глубоко.

— Во что же?

— В тебя!

— В меня! Что за черт?

— Да. Он верил в тебя. Верил, что любовь способна победить ненависть. Он верил, что любовь может изменить даже тебя. Он не считал тебя безнадежным. Что его и погубило.

Да, в большинстве случаев нас ждет разочарование. Из-за этого убили и Харви Милка.

Иногда мы обнаруживаем, что добро, что мы искали в человеке, меркнет по сравнению с темнотой или жестокостью, которые существуют подле него.

Этот кредит доверия, это прощение, эта надежда принесут нам страдания. Но они должны исходить от нас вечно. Даже если не вернутся.

Нам не следует считать, что люди не меняются. Мы не должны видеть в них только плохое.

Потому что, если это так, значит, наша работа закончена. Перемены невозможны.

Справедливость мертва.

Возможно, вам знакомы слова знаменитого христианского гимна «О благодать»:

Написавший их Джон Ньютон был не самым хорошим человеком. Его загнали на службу в британский флот, где избили за попытку дезертирства. Он ответил на это ожесточением и стал капитаном невольничьего корабля, совершившего бесчисленное количество рейсов с таким грузом.

Масса поводов для того, чтобы счесть человека конченым, заклеймить его как неисправимого злодея.

Но со временем Ньютон превратился в ярого аболициониста, стал участником кампании Томаса Кларксона, союзником, без которого перемены, возможно, оказались бы недостижимыми.

Люди хуже, чем нам хотелось бы. Но еще они лучше, чем мы представляем. Вот в чем заключается сила милосердия.

И вот почему мы усаживаемся с Дэном Уайтом, даже подвергая себя риску. Даже если это часто не срабатывает.

Потому что мы не можем позволить себе упустить те моменты, когда это сработает.

Потому что нас совершенствуют надежда, терпение и вера.

Когда Марк Атилий Регул вернулся в Карфаген добровольным пленником, его поработители не устроили ему триумф за то, что он сдержал слово. С человеком, который после стольких лет провел на любимой родине всего несколько дней и оставил плачущую семью, не обошлись милосердно из уважения к его потрясающим принципам.

Нет, его пытали. До смерти.

Как он и предвидел.

Существует несколько версий о том, как его казнили. Самая добрая — распятие. В одной из худших Регулу не давали спать, пока он не потерял рассудок, и страдания его закончились только тогда, когда его затоптал до смерти слон.

Он по своей воле отправился в Карфаген, будучи уверенным, что его ждет явная смерть. Он сдержал слово — по той же причине, по которой Ганди добровольно вернулся в тюрьму после того, как получил неделю свободы, чтобы похоронить любимую жену. Конечно, они могли сбежать, и для них было бы лучше поступить так — но именно поэтому они поступили иначе.

Поскольку Регул представлял Рим, клятвы и решения касались не только его. «Есть разные причины такого отношения, — объяснял он, — но главная в том, что если я выполню обещание, то бедствие постигнет только меня, а если нарушу, то поплатится весь город». Он предпочел пострадать сам и сейчас, а не откладывать несчастья на долю будущих поколений римлян, на слово которых не смог бы полагаться ни друг, ни враг.

Эмили Дэвисон, прошедшая через тюремное заключение и изнурительную, почти смертельную голодовку, прежде чем совершить последний акт политического самопожертвования, бросившись под королевскую лошадь, объясняла: «Я пошла на это сознательно, напрягая все силы, потому что чувствовала, что только после человеческой жертвы нация сможет осознать, с какими ужасными пытками сталкиваются наши женщины!»

Джеральд Форд не хотел уничтожать свой шанс на переизбрание, но чувствовал, что принципы милосердия, примирения и разумного руководства требуют, чтобы он помиловал своего предшественника Ричарда Никсона. Не то чтобы Никсон был здесь особенно любезен и не то чтобы страна хорошо понимала, о какой жертве идет речь. Но он сделал это. Так же как позже Картер использовал ту же власть для столь же дорого обошедшегося акта милосердия.

В 1781 году в Йорктауне Томас Нельсон видел, что британские захватчики уже близко. Когда поступил приказ открыть огонь, он не дрогнул и велел артиллеристам целиться в занятое противником красивое здание, расположенное недалеко от набережной на Мэйн-стрит. Когда он предлагал награду в пять гиней тому, кто попадет, едва ли они могли предположить, что командир помогает им разрушить его собственный дом.

Одних просят дать немного. Других — много. Третьих просят отдать все.

Когда мы обзаводимся путеводной звездой, становится ясно, что мы должны делать. Мощное чувство собственного достоинства позволяет нам быть самоотверженными. Даже когда это болезненно, даже когда дорого обходится.

Ясность, конечно, не делает такую жертву легкой.

Регул, как и любой человек, должен был сомневаться. И не только в агонии при пытках или во время долгого одинокого пути к своей мрачной судьбе, но и в те мучительные моменты раздумий, когда он боролся со своими противоборствующими обязательствами — такого рода, что есть у каждого из нас, потому что работа, семья, страна, честь не всегда оказываются в согласии. Ужасно, что в первые дни после возвращения в Рим ему пришлось дать зарок не видеться с женой — ведь любовь может взять верх над долгом. Представьте, что он чувствовал, когда дети цеплялись за его ногу, когда друзья умоляли его передумать, когда твердили ему, что он не должен этого делать, ведь никто не осудит его, если он останется.

Но он все равно уехал… и, по словам Сенеки, даже после той ужасной смерти Регул при необходимости поступил бы так снова — как, надо полагать, и Картер, и Форд, и Кинг, и Ганди. «Ты хочешь знать, насколько он не сожалеет, что определил стоимость добродетели в эту цену? — писал Сенека о Регуле, упоминая славу, которую принесли эти страдания. — Дай ему отдых и пошли его в сенат: он выскажет то же мнение»[241].

«Я бы не стал лишать себя жизни, — сказал однажды Мартин Лютер Кинг — младший о том, как предан делу, — но я с готовностью отдам ее за то, что считаю правильным».

Регул уже не увидел пользу от своей верности обществу, но целые поколения его соотечественников ее ощущали. Осознавали ее и враги. Люди поняли, что слову римлянина можно доверять до самой смерти.

Действия разоблачителей почти никогда не идут на пользу им самим. Они оплачивают огромные судебные издержки, лишаются работы, теряют годы жизни.

Считается, что отмена рабства обошлась Британии примерно в два процента ее ВВП за следующие полвека. В итоге эта величина оценивалась триллионами долларов, и британское правительство производило выплаты вплоть до 2015 года. Но, если оглянуться на прошлое, можно ли было поступить иначе?

Ведь следует заметить, что существует и другой путь. Оскар Уайльд в романе «Портрет Дориана Грея» напоминает нам, что человек расплачивается за эгоизм, за жизнь для себя «угрызениями совести, страданиями… сознанием своего морального падения»[242].

Хотелось бы надеяться, что люди оценят добро, которое мы делаем, и воздадут должное цене, которую мы платим. А может, и нет.

Может быть, они поймут. А может, и нет. Но дело не в этом. Дело вообще не в нас. Дело в тех, кто от нас зависит.

Кроме того, мы не стремимся к тому, чтобы нас хвалили… и хорошо, потому что нас может не оказаться рядом, когда люди в конце концов соберутся это сделать.

Вот что имеет значение: мы делаем то, что имеет значение.

Самоотверженность Харви Милка была связана не только с людьми, которым он пытался дать надежду, хотя именно ради них он был готов противостоять собственному ощущению приближающейся смерти.

Но и последний выбор Милка также оказался актом дарения, практичным и доступным каждому из нас. Он пожертвовал свои органы — и у всех нас есть возможность стать донором после смерти.

Даже если бы он не спасал тех, кто находился на грани отчаяния, не продвигал мир и гармонию между радикально разными образами жизни и вероисповеданиями, благодаря одному этому последнему решению он все равно стал бы человеком, подарившим надежду и счастье… и точно так же можете стать им и вы.

Просто поставив галочку в анкете[243].

Взяв на себя обязательство быть дарителем во всем, что вы делаете, — большом и малом. Ценить других людей превыше себя.

Ценить то, что правильно, больше своей жизни.

Отдавать все силы служению. Вот для чего мы здесь.

Это и есть работа. Это и есть справедливость.

Малкольм Икс был очень злобным.

Газеты называли его самым злобным человеком в Америке. Он не отрицал.

Это вполне объяснимо. Он родился в нищете. Его отец трагически погиб, когда Малкольму было всего шесть. Малкольма втянули в преступную деятельность, и он много лет провел в сырой тюрьме.

И всегда рядом оказывался расизм — ужасающая несправедливость того времени. Когда ему было тринадцать, школьный учитель поинтересовался, чем он хочет заниматься в жизни. Малкольм, уже тогда умевший выступать, ответил, что станет юристом. Но учитель, которого он уважал и на которого равнялся, в один момент разбил всю его устремленность. «Тебе нужно быть реалистом, — сказал он. — Юрист — это нереальная цель для ниггера».

Представьте жизнь, наполненную несчастьями и жестокостью. Представьте тысячи унижений и разочарований. Представьте мир, в котором вы по закону гражданин второго сорта. Представьте, что все это навязывается под постоянной угрозой насилия и смерти.

Так что да, Малкольм был злобным человеком. Да, он ненавидел сам, будучи продуктом ненависти.

Оскар Уайльд писал о тюремной жизни, не особо отличающейся от той, что знал Малкольм: «Самое страшное не то, что эта жизнь разбивает сердце, — сердца создаются, чтобы быть разбитыми, — но то, что она обращает сердце в камень»[244].

В тюрьме Малкольм начал читать. Он интересовался философией и историей. Как Ганди в Англии — он впитывал все. Но Ганди осознавал, что во всей этой учебе кроется потенциальная опасность. Она может разрушить остатки иллюзий человека. Однажды индийского политика спросили, что больше всего беспокоит его в жизни, и он ответил просто: «Черствость сердец образованных людей». Именно такой эффект произвела та правда, которую Малкольм почерпнул из книг, узнав, как поступали с его народом на протяжении сотен и сотен лет.

Малкольм перешел в мусульманство, вступив в секту «Нация ислама», проповедовавшую превосходство черных. События его жизни и содержание прочитанных книг подтверждали правдивость фразы «Белый человек — это дьявол», услышанной им во время религиозного обращения. Позднее Малкольм вспоминал, что практически с неизбежностью должен был откликнуться на подобную идею и в результате «следующие 12 лет жизни посвятил распространению этой фразы среди черных людей».

Малкольм быстро сделал карьеру в рядах «Нации ислама», выйдя из тюрьмы одним из самых задиристых и страстных ораторов своего поколения. Но, в отличие от Мартина Лютера Кинга — младшего, его посыл был жестоким. Горьким. Им двигал гнев, а не надежда.

В один из особенно мрачных моментов в 1961 году по приказу Элайджи Мухаммада, лидера «Нации ислама», он даже принял участие в обсуждении сотрудничества с ку-клукс-кланом. Два радикально разных мировоззрения на противоположных концах подковы[245] находились тревожно близко друг к другу.

У Малкольма имелись все основания для злобы.

Проблема в том, что она ничего ему не дала.

Ненависть не только медленно разъедала его самого, но и парализовала «Нацию ислама». Безусловно, члены организации красноречиво живописали несправедливость Америки того времени. Но они не уничтожали сегрегацию в кафе. Несмотря на все разговоры о борьбе, на деле они не вели никаких сражений и не участвовали в войнах. По сути, весь их праведный гнев предал Элайджа Мухаммад, который занимался самообогащением и гонялся за женщинами.

Марк Аврелий в «Размышлениях» писал: «Ведь само же себя лишит сияния то, что не станет пересылать его»[246]. Когда мы закрываемся от любви и надежды, мы, естественно, ощущаем меньше любви и надежды. «Кто ожесточает сердце свое, тот попадет в беду», — напоминает нам Библия[247]. Мы сами создаем свою тьму.

Обе эти идеи как нельзя лучше отражают ту ловушку, в которой оказался Малкольм Икс.

Многие из нас, находясь в гораздо менее тяжелых обстоятельствах, поступают так же. Но мы должны сопротивляться, чтобы освободить место для любви.

Вспомните, с чем столкнулся Ганди в конце жизни. На его долю выпало почти 80 лет несправедливости и борьбы, но когда он наконец добился успеха, то обнаружил не рай, а насилие — в таких масштабах, которые он даже не мог представить. Его давние союзники отреклись от той силы, что привела их к победе. Представители его собственного народа ополчились друг на друга, принеся насилие буквально к его порогу.

У него имелись все основания отчаяться, сдаться.

Он мог — пожалуй, даже должен был — озлиться больше Малкольма. И вот что делает последние дни его жизни еще более прекрасными и совершенными: Ганди остался верен себе. «Ни одно дело, которое по своей сути справедливо, нельзя назвать безнадежным», — писал он. Он любил. Он держал свое сердце открытым. Он отдавал больше. Это его величайший подвиг, его последняя проповедь.

Если учесть, что Малкольм Икс погиб от того самого насилия, которое проповедовал, можно ошибочно решить, что его история закончилась во мраке, что он покинул этот мир с ожесточенным сердцем.

Вовсе нет.

В возрасте 39 лет отрекшийся от «Нации ислама», но все еще исповедующий мусульманство Малкольм посетил Мекку. Там сломанный и озлобленный мужчина обнаружил, что все еще открыт и восприимчив к свету, который, как он полагал, в мире уже угас.

Он встречался как с мировыми лидерами, так и с простыми людьми. С христианами и мусульманами. С белыми, относившимися к нему с уважением, с теми, кто разделял с ним веру. Он впервые осознал, что не все они расисты; что, вероятно, мир — это не война всех против всех, а место, где большинство делает все возможное; что в мире больше любви, чем он думал.

«С меня хватит чужой пропаганды, — писал он домой. — Я за правду, от кого бы она ни исходила. Я за справедливость, независимо от того, кто за или против. Я в первую очередь человек, и поэтому за тех и за то, что принесет пользу человечеству в целом».

После пребывания в Мекке его жизнь стала шире — в круг своих друзей он привлек христиан, иудеев, буддистов, индусов и неверующих. «Истинный ислам, — размышлял он впоследствии, — научил меня, что для целостности человеческого сообщества и семьи необходимы все религиозные, политические, экономические, психологические и расовые составляющие или характеристики».

Именно эту более широкую перспективу, этот опыт в 1964 году он принес с собой на улицы Гарлема, по которым ходил сначала как преступник, а затем как разгневанный проповедник. В последние дни Малкольма — ему оставалось жить чуть меньше трех месяцев — его посыл оказался совершенно иным. «Только когда человечество покорится Единому Богу, создавшему всех, — впервые говорил он слушателям с позиции любви, — только тогда оно сможет хотя бы приблизиться к “миру”, о котором так много говорят… но для которого так мало делают».

Малкольм ушел от ненависти и двигался к свету, к любви. Он отказался от сепаратизма и принял концепции прав человека и единства.

Каждый из нас, борясь с несправедливостью, должен быть осторожен. Она может легко ожесточить, огрубить, разрушить нас. Ницше заметил, что те, кто сражается с чудовищами, должны остерегаться, чтобы самим не стать чудовищами. Свидетельство истинного характера Малкольма Икса — то, что, погрузившись в зло и ненависть, он в конце жизни сумел избежать их притяжения.

Он не был совершенен. Не успел отбросить все свои старые представления (например, антисемитизм). Но тот факт, что он изменил свою позицию после всего увиденного и пережитого, вселяет надежду в нас, не таких масштабных людей.

Мы не можем позволить мерзавцам превратить нас в мерзавцев. Не можем позволить бесчеловечности лишить нас человечности. Не можем позволить тьме сделать нас темными — мы должны всегда открываться для света, быть его проводником. Иначе мир станет совсем тусклым. Мы станем совсем тусклыми.

«Ненависть, способная к масштабным разрушениям, — писал публицист Джеймс Болдуин, — всегда разрушала тех, кто ненавидел, и этот закон действует непреложно». С другой стороны, любовь защищает. Она доверяет. Надеется. Упорствует. Не терпит поражений.

Любовь всегда побеждает.

Безусловно, так жить лучше.

Растет или съеживается ваше сердце?

Растут или съеживаются ваша любовь, сострадание и связь с другими людьми, ваша надежда на лучшее будущее?

Сердце — это мышца. Вы должны сделать его сильным.

Сильным, а не жестким и хрупким.

Достаточно сильным, чтобы любить все и всех в любых ситуациях.

Достаточно сильным, чтобы не сломаться вместе с миром.

Однажды вечером Ральф Эллисон прогуливался по одному из зданий Гарварда. Случайно подняв глаза, он увидел длинный список имен, высеченных на мраморе Мемориального зала, который примыкает к Гарвардскому двору.

«Ко мне неожиданно пришло понимание, — вспоминал позже писатель, — и потрясение от прозрения наполнило меня чем-то вроде душевной боли. Что-то внутри меня кричало “Нет!” этому мучительному знанию, ибо я понимал, что нахожусь в окружении выпускников университета, которые отдали свои молодые жизни, чтобы освободить меня».

Каждый из этих людей до конца сохранил приверженность делу[248] во время Гражданской войны в Америке, пожертвовав собой в пору цветущей юности ради идеи, что все люди созданы равными, — освободив от рабства дедушку и бабушку Эллисона и душу всей страны.

Конечно, у Эллисона были все основания не придавать значения этому жесту человечности: он родился, когда вокруг царили бедность и сегрегация, пережил расовые бунты, линчевания и все ужасные проявления несправедливости, пришедшие из эпохи Джима Кроу. Кроме того, он был занят своей жизнью: сражался в собственных битвах, стремясь к литературной славе.

Поэтому то, что глубоко поразило писателя, являлось пониманием истории, которое раньше от него ускользало, чувством «долга», которое больше никогда его не покинет.

Не может оно покинуть и нас.

Все мы в огромном долгу перед теми, кто вчера пожертвовал собой ради будущего, ради того, чтобы сегодня мы жили лучше.

Они пересекали океаны. Гнили в тюрьмах. Добровольно, дрожа от страха, выходили на поля великих сражений. Ждали. Принимали. Надеялись. Терпели.

Кто-то утешал вас в горе. Кто-то заботился о вас, когда вы были маленькими. Кто-то много работал, чтобы поддержать вас.

Кто-то построил эти дороги. Платил налоги, инвестировал деньги, трудился в учреждениях, работал волонтером после катастроф, выступал против правонарушений. Кто-то сделал эти изобретения. Принимал эти законы, создавал эти институты.

Кто-то совершил это для нас.

Что же нам делать с этим даром? Мы должны отдать его безвозмездно.

Пусть никто не просил нас о том, пусть наши предки посвящали тому себя, не ожидая похвалы… все равно долг есть. Великолепный духовный долг, связанный с существованием.

Тэмми Дакуорт в одно мгновение лишилась обеих ног, когда иракцы сбили из ручного гранатомета вертолет «Блэк хоук». Жизнь ей спас ее экипаж: второй пилот, старший уорент-офицер 4-го класса Дэн Милберг, воздушный стрелок Курт Ханнеманн, командир экипажа, сержант Крис Фиерс. Несмотря на собственные раны, они вытащили ее тело из обломков, выставив оборонительный периметр, а затем срочно доставили в госпиталь. Для восстановления понадобились долгие дни операций и годы реабилитации. Позже она работала в министерстве по делам ветеранов, а впоследствии получила место в Сенате США.

Однако ее не только преследуют периодически возникающие фантомные боли в конечностях — она по-прежнему чувствует за собой долг. Она говорит: «Каждый день я просыпаюсь с мыслью, что никогда не заставлю [мой экипаж] пожалеть о моем спасении».

В жизни нельзя только брать. Философия одного французского короля воплотилась в выражении Après moi le déluge. После меня — хоть потоп[249]. Или, как мы говорим в наши дни: «Никто не вечен. Ничто не вечно». Зачем заботиться о последствиях?

Э-э-э, потому что кому-то придется с ними столкнуться? Потому что кто-то позаботился о последствиях, с которыми иначе столкнулись бы мы?

В свете этого нам следует не просто вернуть долг, а заплатить авансом.

Потому что точно так же, как мы были важны для кого-то, жившего много лет назад, нас самих сейчас должны волновать будущие поколения. Мы должны сажать деревья для них. Должны запускать процессы, нести огонь, зажигать факелы, которые продолжат гореть и после нас.

Наша задача — обустроить мир так, чтобы в нем было лучше жить, объяснял некогда политик и стоик Лерой Перси (отец Уилла Перси, дяди Уокера Перси), но только по мере своих способностей, «всегда помня о том, что результаты окажутся бесконечно малыми». У Ганди не было уверенности, что он доживет до ухода британцев из Индии, и он никогда не обещал, что сатьяграха окупится для каждого отдельного человека. Но он верил, что каждый из нас способен внести небольшой вклад и все подобные вклады в совокупности обеспечат лучшее будущее.

Мы хотим, чтобы наши дети могли отдыхать в тени посаженных нами деревьев, питаться их плодами и дышать свежим воздухом, который они дают. Один прихрамывающий 78-летний демонстрант, впервые участвовавший в движении за гражданские права, сказал: «Если бы этим занимался мой отец, мне сейчас было бы гораздо проще». Давайте сделаем так, чтобы нашим детям не приходилось так говорить. Мы должны стараться, чтобы будущие поколения не разочаровались. Как писал Дитрих Бонхеффер, высшая проверка любого нравственного общества — то, «какой мир оно оставляет своим детям».

Чтобы сделать мир лучше, необязательно становиться лидером какого-то масштабного движения. Мы можем помочь одному человеку. Можем быть щедрыми, верными. Можем сдержать слово, отказаться поставить на ком-то крест. Можем быть союзниками. Можем прощать. Можем выбрать вторую гору. Можем продолжать возвращаться к большой проблеме, всякий раз убавляя от нее по кусочку.

Существует стихотворение о старике, который отправляется в свой последний путь и оказывается перед пропастью. Ему удается перебраться на другую сторону, но после этого он не идет дальше, а начинает строить мост. Другой путник спрашивает его: «Зачем ты тратишь свои силы? Ты ведь уже перебрался».

Возможно, мост не достроят при нашей жизни.

Его не достроили при Ганди. Его не достроили при Кинге. Трумэн не мог знать наверняка, что его репутация восстановится, равно как Милк не мог предсказать, сколько людей поднимется за ним.

Но дело жизни еще и наполняет ее, жизнь, смыслом. Доброта покрывает нас своей звездной пылью, и наш долг — и наша радость — осыпать ею и других людей.

Доброта покрывает нас своей звездной пылью, и мы можем ею поделиться.

От этого зависит будущее.