Юрий Маркович Нагибин родился в 1920 году в Москве. Окончив школу, он поступил на сценарный факультет Всесоюзного института кинематографии. В 1942 году добровольно ушел на фронт и в 1942–1943 годах находился в действующей армии на политработе. После контузии работал военным корреспондентом газеты «Труд».

Первый рассказ его был напечатан в журнале «Огонек» в 1939 году.

Юрий Нагибин — автор ряда сборников рассказов: «Человек с фронта», «Большое сердце», «Зерно жизни», «Зимний дуб», «Скалистый порог», «Человек и дорога», «Последний штурм» и других, повестей: «Трудное счастье», «Бэмби» (по мотивам сказки австрийского писателя Ф. Зальтена), а также нескольких киносценариев.

В предлагаемой вниманию читателей повести «Павлик» рассказывается о том, как мужает в трудных условиях войны характер молодого человека. Героя повести Павлика Чердынцева война застала на институтской скамье. Отличное знание немецкого языка определило его фронтовую судьбу — его назначили инструктором-литератором газеты для войск противника Волховского фронта. Постепенно и непросто из наивного, неопытного юноши выковывается умелый, решительный политработник, храбрый и стойкий воин.

— Павлик! — громко позвала молодая женщина в беличьей шубке и тонком шерстяном платке, повязанном поверх маленькой каракулевой кубанки. — Павлик, вот место!..

Женщина сидела на передней, у выхода, скамейке трамвая и, чуть наклонившись вперед, придерживала рукой в замшевой перчатке только что освободившееся место напротив себя.

На ее голос вперед протиснулся молодой военный с вещевым мешком за спиной, в новеньком, со склада, обмундировании: коротковатая солдатская шинель с жестким хомутом ворота колом торчала на груди, звездочка на ушанке потонула в длинном, непримявшемся ворсе искусственного меха, кирзовые сапоги скрипели, дерматиновая командирская сумка крепко отдавала клеем.

В петлицах у военного было два кубика, но что-то не походил он на лейтенанта, даже новоиспеченного. Слишком прямо, без лейтенантской лихости, сидела ушанка на темных волосах, слишком заботливо, и видимо материнской рукой, был повязан под шинелью неформенный шарф, в движениях проглядывала застенчивая неуверенность. Да он и не был лейтенантом, этот круглолицый юноша с большими светло-карими глазами. Три дня назад прямо со студенческой скамьи он был произведен в техники-интенданты второго ранга. Он стыдился этого, не по значению громкого, труднопроизносимого и туманного, звания и потому не прикрепил к петлицам эмблемы в виде колесика.

Молодой человек хотел было занять место, но его опередил плотный, краснощекий старшина, ворвавшийся в вагон через переднюю площадку. Старшина плюхнулся на скамейку и с грохотом опустил на пол тяжелый деревянный сундучок. От его толстого, разожженного морозом и быстрым бегом лица палило жаром. Молодой человек смутился, его щеки покрылись пятнистым румянцем.

Женщина в беличьей шубке выжидательно смотрела на него. Он чуть приметно пожал плечами и отвернулся. Но тут старшина, еще не успевший отдышаться, заметил, что перехватил место у командира. Он вскочил, сдвинул ногой свой сундучок в сторону и произнес извиняющимся баском:

— Прошу садиться, товарищ лейтенант!

Молодой человек покраснел еще сильнее, кивнул старшине и опустился на скамейку. Он был и смущен тем, что ему уступил место военный старше его по возрасту, и по-мальчишески горд привилегией, какую давало ему звание, — он, словно только сейчас, поверил в то, что он действительно командир.

Женщина в беличьей шубке смотрела на него с улыбкой.

— Эх, Павлик, Павлик!.. — это прозвучало любовно и чуть насмешливо.

Человек не выбирает себе имени. Имя дают ему родители и тем впервые утверждают свою власть над ним. Бывает, человек становится впоследствии похож на свое имя, бывает — не похож. Тогда возникают прозвища, клички, уменьшительные и производные от настоящего имени. Это новое имя важнее полученного при рождении: последнее дается наугад, а первым метит человека среда, выражая свое отношение к нему.

Нет ничего удивительного в том, что маленького Павла называют Павликом. Но когда Павлик вымахивает в рослого, плечистого юношу и все же остается для всех Павликом — это уже ме́та. Юноша становится молодым человеком, студентом, членом институтского бюро комсомола, женится, а окружающие, словно сговорившись, по-прежнему упорно отказывают ему в настоящем имени. Его сверстники давно скинули свои уменьшительные имена, многие обзавелись отчеством, а он так и ходит в Павликах. Знакомясь, он называет себя: «Павел» или «Павел Чердынцев», — но уже через несколько минут слышит от нового знакомого: «Павлик».

Правда, Павлик Чердынцев удручающе моложав, в свои двадцать три года он выглядит восемнадцатилетним. У него девичий овал лица, тонкая, нежная кожа, легко затекающая румянцем, длинные, пушистые ресницы, зачесанные назад волосы мягки и волнисты, и, хотя он давно познакомился с бритвой, на щеках, подбородке и верхней губе у него отрастает какой-то пушок, а не благородная, жесткая, мужская щетина. При такой коже, ресницах, волосах даже широкие плечи и сильная, спортивная фигура не придают мужественности. И все же дело не только в облике…

Павлика воспитала мать. Отец его утонул, купаясь в реке, за месяц до рождения сына. Павлик рано и остро почувствовал отсутствие мужского начала в своей жизни. Он пытался расспросить мать о своем отце. Но мать, обычно с глубокой серьезностью и полнотой отвечавшая на все вопросы сына, тут становилась до странности сухой и немногословной. «Он был студент-второкурсник и не умел плавать. Он утонул», — это было все, что Павлик узнал. Мать словно не хотела простить покойному, что он оставил ее одну лицом к лицу с жизнью. Позднее Павлик понял, что за этим жестким умолчанием скрывалась непроходящая боль, горькая и бессильная обида на судьбу, так рано лишившую его мать женского счастья.

Студент-второкурсник, не умевший плавать, — из такого скудного материала даже самое пылкое мальчишеское воображение не создаст героя, на которого хотелось бы походить. «Отцу было восемнадцать лет, когда произошла революция, — часто думал Павлик. — Отчего же не сумел он ничего сделать, оставить мне в наследство хоть какой-либо поступок? Ведь любила же его такая женщина, как моя мать…» Но нет, ничего не успел совершить милый, синеглазый, смешливый студентик, сын деревенского фельдшера, даже плавать не научился. Впрочем, кое-чему его короткая, бесследно канувшая жизнь научила сына — страху перед несвершившейся судьбой.

Сын умел плавать с самых ранних лет. Об этом позаботилась мать. Она научила его нырять, бегать, прыгать, лазить на деревья, играть во все игры. Ему было всего пять лет, когда в их комнате, в дряхлом московском доме с высокими потолками, появились спортивные кольца и трапеция. Мать решила во что бы то ни стало развить его тело. И она достигла своего. Никаких простуд, никаких детских болезней не знал Павлик. В школе он превосходил силой не только сверстников, но и многих старших ребят. Обычные мальчишеские огорчения: разбитый в драке нос, подзатыльник, полученный от старшеклассника, — были неведомы Павлику. И не только потому, что ребята знали: с Чердынцевым лучше не связываться. Даже чувствуя иной раз, что его хотят задеть, Павлик с улыбкой, в спокойном сознании своей силы отходил в сторону.

Когда Павлик подрос, когда пришла пора книг, учения, мать не оставила тщательной, пристрастной заботы о его физическом развитии. Он был бы не прочь посидеть еще за письменным столом, поваляться с книгой на диване, а мать гнала его на каток. Он охотно послонялся бы вечерком по московским улицам, а мать заставляла его проводить вечера то в бассейне для плавания, то на стадионе.

Мать была до предела требовательна к Павлику. Она слишком любила сына, слишком многое отдала ему, чтобы быть снисходительной.

Человек умный, живой и страстный, с острым чувством времени, она не уважала дело, которым занималась: выстукивала худыми пальцами пропитание для себя и сына из старенького «ундервуда». Но чтобы овладеть настоящей профессией, надо было продолжать образование — мать изучала языки, — а этого она не могла позволить себе в трудные двадцатые годы: на руках у нее сын, и сын этот должен иметь все, что имели другие дети, у которых был отец.

Не ее вина, что Павлик лишился отца, но и ее вина — она мать и отвечает перед сыном за все. Он ни в чем не должен чувствовать отсутствие отца: полное самоотречение мать совмещала с жесткой требовательностью. Она отдавала все дни свои чуждой, лишенной творческого начала профессии — пусть и сын приучается к тому, что нельзя жить без благотворного насилия над собой.

Она высоко несла свою маленькую красивую, рано начавшую седеть голову. Она сама выбирала сыну книги для чтения, проверяла его школьные знания, обучала его немецкому языку. Сын не знал пустого досуга. Его досугом был спорт, театр, музеи, куда они ходили вместе, а затем подолгу обсуждали виденное. Она вложила семя в добрую почву. Сын учился превосходно, она знала, что он умен. То, к чему у него не было способности — математика, точные науки, — он одолевал усидчивостью и старанием, зато в предметах гуманитарных и языках он блистал. Никакие дурные привычки к нему не прилипали: он не курил, не пил, в переходном возрасте не писал плохих стихов.

Открытый, доверчивый, покладистый, всегда готовый сделать то, что от него требуют, Павлик, если сталкивался с чем-либо дурным и трудным, душевно не задерживался на этом.

С веселой охотой выполнял он пионерские, а позднее и комсомольские поручения. С упоением писал плакаты, клеймящие прогульщиков, суеверов, бузотеров, и уж непременно — папу Римского и Чемберлена; сколачивал ящики для рационализаторских предложений работников Почтамта, который шефствовал над их школой; оформлял мопровскую стенгазету. Его детство пришлось на пору первой пятилетки, когда бурно растущая промышленность страны нуждалась в металле и самых различных материалах. Павлик и его друзья неутомимо собирали металлолом и пустые бутылки, бумажный утиль и старое тряпье. После уроков он вихрем носился с подписным листом по лестницам дома, облагая жильцов денежной данью на постройку торпедного катера, дирижабля или глиссера. Мать радовалась столь ярко выраженному общественному, началу в характере сына и сквозь пальцы смотрела на то, что к металлолому он причислял иной раз вполне еще годную железную кровать, хранившуюся на чердаке, исправную кастрюлю или чугунок. Она неизменно открывала своим скромным взносом подписку на очередное «мероприятие» и со смехом спрашивала сына, когда же промчит ее наконец по земле, по воде или по воздуху один из тех загадочных аппаратов, в которые она вкладывает средства…

Война в Испании грозной тревогой вторглась в безмятежный мир отроческих представлений Павлика. Подобно другим своим сверстникам, он грезил о полях Астурии, о Гвадалахаре и Овьедо. В их комнате появилась огромная, во всю стену, карта Испании, утыканная красными и черными флажками. «Наши взяли Уэску!» — ликующим тоном объявлял Павлик и передвигал красный флажок. «Горняки подходят к центру Овьедо!..» Он завел себе зеленую с красным кантом республиканскую пилотку и зычным возгласом «Но пасаран!» заменил обычное приветствие. Но когда черные флажки стали овладевать всем пространством карты и под угрозой оказался Мадрид, мрачная задумчивость овладела Павликом. Однажды мать случайно услышала его разговор с одним школьным другом. Они всерьез обсуждали возможность бегства в Испанию, чтобы вступить в Интернациональную бригаду. Подивившись наивности этих шестнадцатилетних юношей, мать сказала Павлику, когда они остались одни:

— Мне понятно, что ты и твои сверстники так близко к сердцу принимаете события в Испании. Но это еще не ваша война с фашизмом, Павлик. — И с грустью добавила: — Ваша война еще впереди…

Павлик ничего не ответил, только опустил голову.

В десятом классе Павлик вдруг начал писать рассказы. Его влекло к героической теме: испанские патриоты, бойцы Интернациональной бригады, танкисты, летчики, разведчики и, конечно же, пограничники с собаками были его излюбленными героями. В рассказах, при всей их надуманности — Павлик совсем не знал изображаемой им действительности, — был талант, мать чувствовала это с той безошибочностью, какую проявляла во всем, что касалось сына. Сквозь муть бессильных, книжных слов у него прорывалась вдруг какая-то свежо и остро подмеченная подробность пейзажа, человеческого поведения, чувства; эти смелые, живые, никем до него не увиденные детали обнаруживали глаз художника. «Откуда это у него?» — спрашивала себя мать. Сама она была человеком способным, но не талантливым. «Ломовая лошадь, рабочая скотина», — любила она называть себя. Уж не сказалась ли тут неведомая ей сторона личности того, погибшего? Ей делалось вдвойне горько. Разве справедливо, чтобы лучшим и самым драгоценным он был обязан не ей, а темной игре неведомых сил, нежданному наследству, вдруг открывшемуся через годы?

Конечно, она мечтала о большой судьбе для сына, но ей хотелось, чтобы он шел к этой большой судьбе путем прямым и ясным. Пусть бы он стал настоящим человеком своего времени: инженером или ученым в точных науках, глубоко знающим, серьезным, крупным специалистом, какие нужны стране. Но с этой мечтой ей пришлось расстаться. Слишком отчетливо преобладали в сыне иные начала.

Мать уже готова была примириться с тем, чтобы Павлик стал ученым-географом, историком, даже лингвистом, лишь бы отвратить его от литературы. «Чтобы стать писателем, — говорила она сыну, — надо прежде всего узнать жизнь». Она приготовилась к серьезной борьбе, но все свелось к одному разговору в тот вечер, когда он принес аттестат об окончании школы. Аттестат был с золотой каемкой, это давало право поступления без экзаменов в любой вуз. Да, он согласен: на писателя не учатся, надо иметь какую-то основательную профессию; сперва следует узнать жизнь, а уж потом думать всерьез о литературе; история, археология всегда привлекали его, что ж, он охотно подаст свои бумаги на исторический факультет…

У матери ни на секунду не мелькнула мысль, что быть может, надо было предоставить ему самому выбор дороги. Пусть идет туда, куда его тянет, пусть даже потерпит неудачу, расшибется в кровь, ведь только так мужает человек…

На втором курсе Павлик влюбился и поспешил ввести девушку в дом. Мать была против раннего брака, к тому же Катя не понравилась ей. Девушка была немного полновата, она показалась ей безобразно толстой; девушка была года на два старше Павлика, она показалась ей старой; девушка чуть приметно и довольно мило косила одним глазом, что придавало ее улыбке слегка загадочное, лукавое выражение, — она показалась ей косой, хитрой, себе на уме; прохладную сдержанность она сочла душевным холодом, молчаливость — скрытностью, а все вместе — гибелью для Павлика. И мать снова приготовилась к борьбе.

Когда твою подругу упорно называют «косенькой Джокондой», невольно начинаешь видеть на милом тебе лице один только утомительно косящий глаз. А с утратой первого, властного очарования теряется какая-то девственность отношения, уже хочешь знать, как относятся к твоей подруге другие. И Павлик спросил мать, что она думает о Кате.

«Знаешь, Павлик, я никогда бы не позволила себе вмешиваться в твою личную жизнь, — говоря так, мать всерьез верила этому, — по твоя косенькая Джоконда мне крайне не по душе. Худшей жены я не могла бы тебе пожелать». Он пытался возражать. «Оставь! — оборвала она резко. — Разве ты сам не видишь, что смешон рядом с ней? Она куда искушеннее, зрелее и, прости, опытнее тебя. — И с жесткой проницательностью: — У нее, верно, кто-то был до тебя?» — «Она должна была выйти замуж за одного человека, много старше ее…» — «Ну, конечно! А потом он или она не захотели разрушать семью — все это давно известно. Я не ханжа, но каждой матери хочется на первый раз для своего сына менее искушенной подруги…»

После этого разговора Павлик не перестал видеться с Катей, но мать каким-то внутренним чутьем поняла, что опасность миновала. И снова легкая ее победа доставила ей и радость, и словно бы разочарование.

Как то нередко бывает, с особой отчетливостью сын открылся ей не в большом, а в малом. Однажды они возвращались со встречи Нового года. Шли под руку, оба высокие, стройные, легкие, похожие не на мать с сыном, а на юную чету. Так и показалось, должно быть, трем подвыпившим молодым людям, которые увязались за ними. Молодые люди отпускали плоские шутки, предлагали ей бросить своего кавалера и присоединиться к их веселой компании. Уверенная, что сын сумеет за нее постоять, она не обращала внимания на их выходки. Но молодые люди наглели все больше. Один из них попытался взять ее под руку. «Павлик, ты позволяешь?!» — воскликнула мать, оскорбленная не столько жестом хулигана, сколько непонятной безучастностью сына. «Товарищи, — сказал Павлик, — я попросил бы оставить нас в покое». Было что-то такое неубедительное в его тоне, что молодые люди расхохотались и принялись издеваться. «Да он трус, что ли?» — подумала мать с отчаянием и, разом забыв, что она пожилая женщина, что это ее сын, закричала молодо и гневно: «Дай им как следует! Что ты смотришь, размазня! Дай им в морду!» Павлик с удивлением взглянул на мать, словно еще сомневался, правильно ли он ее понял, затем осторожно вынул руку из-под ее локтя и нанес три удара, по удару на каждого противника, — больше не потребовалось.

Этот случаи открыл матери глаза: сын не умел плавать. Вернее, он умел плавать, лишь держась за веревку, другой конец которой сжимала чья-либо властная рука. Он привык, чтобы за него решали другие. Все давалось ему слишком легко и просто, слишком гладок и безоблачен его жизненный путь. Все давалось ему без борьбы, без соленого пота, без трудного усилия, вырабатывающего в человеке твердость и волю. Это не только ее вина. Школьное воспитание было в ту пору начисто оторвано от трудовой практики, от живой жизни, и мать не раз с удивлением прислушивалась к разговорам и спорам Павлика и его школьных друзей: они так и сыпали цитатами, с завидной легкостью обсуждая сложные теоретические вопросы, и вместе с тем эти школяры не знали, как растет хлеб, не могли отличить сталь от железа, путались в простейших житейских обстоятельствах. Они спорили о теории относительности, а не умели сменить перегоревшие в квартире пробки. Ничего не изменил в этом и гуманитарный вуз, куда поступил Павлик…

Теперь, когда мать по-настоящему увидела сына, ей мучительно захотелось от него каких-то поступков, пусть опрометчивых, пусть опасных, но говорящих о подспудной силе, о способности к действенной жизни. Она не возражала бы даже против женитьбы Павлика, которая недавно представлялась ей гибельной. Тонко, исподволь завела она с сыном разговор о браке: что ни говори, а женатый молодой человек скорее обретает зрелость, нежели холостой. На этот раз Павлик проявил большую понятливость и вскоре сказал матери, что расписался с Катей. Она была оскорблена поспешностью, с какой он сделал вывод из ее слов, к тому же у нее не было уверенности, что это его, а не ее поступок.

Но тут все личные заботы и тревоги померкли перед одной, всеобъемлющей, грозной бедой, тисками сжавшей сердце. Никогда не забыть последних дней июня 1941 года. Яркое синее небо, льющееся через край солнце, мощный запах нагретой травы и листвы, поглотившей обычные летние городские запахи, и сквозь все это, надо всем жгучее слово: война, война, война…

И все же мать не сразу осознала до конца трагический смысл случившегося. Ее невольно заражала твердая уверенность сына, что через три — четыре месяца все будет кончено и наши победоносные войска войдут в Берлин.

Павлик принадлежал к поколению, для которого было непреложной догмой: война только на территории врага. Фильм «Если завтра война» обладал для него всей достоверностью документа.

В конце июля Павлик объявил матери, что записался в народное ополчение. Не очень хорошо понимая, что это значит, мать взглянула на него с испугом и гордостью. Вскоре студенческое ополчение отправили в поход на запад, но через месяц вернули из-под Вязьмы и расформировали: студентам надлежало учиться. По возвращении Павлик показался матери не то что бы растерянным, но как-то странно притихшим. Она ни о чем его не расспрашивала, хорошо понимая, как тяжело переживается в молодых душах разлад между воображаемым и действительным. Мучительно и трудно ломался в сознании Павлика образ войны с фашизмом, созданный в нем книгами, фильмами, лозунгами, всем его воспитанием. Навстречу студентам-ополченцам в пору их похода к Вязьме двигался бесконечный поток беженцев из Белоруссии и западных областей — молчаливые, скорбные, опаленные войной люди. Студенты видели разбомбленные станции и города, сожженные села и деревни, видели отходящие на переформировку наши разбитые в неравных боях части; они убедились, что немцы чувствуют себя хозяевами в небе их Родины, и не раз с болью спрашивали себя: «Где же наша авиация, где вся наша техника?..» На горькой смоленской дороге померк привычный, наивный образ войны с фашизмом, и сейчас в Павлике трудно и мучительно закладывалась иная, новая и высокая вера в несгибаемую волю и силу народа, который все выдержит, все переможет и победит…

Участились бомбежки Москвы, ночные налеты следовали один за другим. С наступлением вечера мать коротко бросала: «Павлик, идем!» — и они отправлялись в ближайшее метро. Держа под мышкой постельные принадлежности, Павлик неохотно плелся за матерью. Они по-прежнему жили вместе: жена Павлика работала в подмосковном колхозе, близ которого ее родители сняли дачу.

Как-то раз Павлик сказал:

— Мама, к нам приходили из ПВХО дома, полагается, чтобы от каждой семьи кто-нибудь дежурил на крыше.

— Хорошо, пусть скажут, что надо делать, я полезу на крышу.

— Мне кажется, у меня это лучше выйдет, — улыбнулся Павлик.

— Вот как! Ну разумеется! — сказала мать недовольно.

Когда Павлик дежурил на крыше, мать не ходила в метро, ночь напролет просиживала она в кресле, поджав под себя ноги. За окнами, затянутыми темными шторами, рассветали сполохи; где-то — то ближе, то дальше — рвались бомбы; звенели стекла; темная штора обливалась красным. После одной особенно тревожной ночи дворник сказал ей:

— А ваш-то сынок прыткий! Здорово зажигалки гасит!..

И хотя это было приятно ей, она не преминула заявить Павлику сухим тоном:

— Наш дворник высокого мнения о твоей храбрости. Я ожидала от тебя большего благоразумия. Жизнь — это чудо, которое дается один раз, и рисковать ею ради пустого молодечества, ей-богу, не достойно взрослого человека.

— Да что ты, мама? — удивленно сказал Павлик. — Какое там молодечество! Только поспевай свечки тушить, да смотри, чтоб тебя ветром не сдуло!..

Нет, рисовка была столь же чужда Павлику, как и чувство страха. И мать снова подумала: каким бы мог он стать человеком, будь в его характере побольше металла!

Вскоре возобновились занятия в институте, и внешне жизнь их стала походить на довоенную: Павлик учился, писал рефераты, готовился к коллоквиуму по марксизму-ленинизму, просиживал допоздна в библиотеке и, как прежде на комсомольские воскресники, ездил на строительство оборонительных рубежей.

«Как это похоже на него! — думала мать. — Сказано учись — он и учится!..» Мать неверно понимала душевное состояние сына: Павлик видел особый и важный смысл в том, что опять начались занятия в институте. Это как раз и было проявлением того мудрого спокойствия, уверенности и воли, которых он тщетно искал на Смоленщине, в непосредственной близости войны. Нет, ему совсем не легко было изображать прилежного студента. Мысль его и чувство то и дело обращались к дороге, ведущей на фронт, к дороге, с которой в другой раз — он твердо был в том уверен — уж никто не сможет повернуть его назад. Но пока от него и его товарищей требовалось иное: учиться. И была особая гордость в том, чтоб учиться хорошо, не хуже, чем до войны…

Жена Павлика, вернувшись в город, жила по-прежнему у родителей, которые то собирались уехать куда-то на восток, то решали остаться в Москве и деятельно готовились к обороне. Что ни день, теща Павлика снаряжала всю семью за сахаром, за мукой или иными продуктами. К заготовительным операциям был привлечен и Павлик. Ему это претило, он чувствовал, что участвует в чем-то неправильном и стыдном, и надеялся, что Катя избавит его от этого. Но Катя молчала, и Павлик, проклиная свою слабость и деликатность, взваливал на плечи очередной мешок, пока однажды с решимостью отчаяния не выпалил теще в лицо, что считает это подлостью. В ответ он получил ледяной взгляд и презрительную фразу о мужчинах, от которых в семье ни пользы, ни толку.

Бывают семьи, чье внутреннее существо представляет из себя как бы заговор против человечества. К такому роду семей принадлежала семья Кати. Мать Павлика, быстро разгадав своих новых родственников, раз и навсегда отделила себя от них. Вмешиваться в семейную жизнь сына она не хотела, и без того она слишком властно входила во все, что его касалось. К тому же Павлик оставался с ней: вопрос об устройстве своего дома они с Катей решили отложить до окончания войны. Мать понимала, что это решение исходит не от Павлика, но не придала этому значения. Ее заботило сейчас только одно: как распорядится Павлик своей судьбой, какой изберет он путь в годину жестоких испытаний, выпавших на долю всего народа, и прежде всего на долю его поколения. Это было самым важным. Смирится ли он с предоставленной ему возможностью быть в стороне или изберет иной путь, при мысли о котором сердце матери обливалось холодом, страхом, болью, хотя в глубине она и считала этот путь единственным.

Наступили тревожные дни середины октября. Оставлены Смоленск, Вязьма, Гжатск, Калинин, Клин. Немцы стремительно приближались к Москве. Город охватила вокзальная лихорадка: эвакуировались предприятия и учреждения, люди уезжали целыми семьями и в одиночку, большинство знало, куда держать путь, но многие ехали в никуда. С Казанского вокзала один за другим отходили на восток наспех сформированные эшелоны. Опустел дом, в котором жили Чердынцевы, странно и просторно стало на улицах.

А немцы подходили все ближе: с запада, севера, юга. Населенные пункты, которые они брали, были дачными поселками, где Павлик проводил лето в пору детства; железнодорожные станции — дачными платформами, куда он с матерью ездил по воскресеньям. Война проникла в перелески и рощи Подмосковья, где Павлик собирал грибы, ягоды, орехи, на подмосковные поля, на берега подмосковных речек.

Однажды Павлик сказал матери, что его институт эвакуируется в Ташкент.

— Немножко далеко от тех мест, где решается судьба Родины и человечества, — с сухой усмешкой заметила она.

— Мне тоже так кажется, — медленно проговорил Павлик. — Я не поеду…

— Что же ты будешь делать?

— Я выполняю кое-какую работу для ПУРа, наверное, меня возьмут в штат.

— Что ж, это все-таки лучше, чем Ташкент…

Мать так и не узнала, что в день, когда объявили об эвакуации института, Павлик явился в военкомат с просьбой отправить его на фронт. Он еще мог заставить себя учиться в тревожной, затемненной, подвергаемой частым бомбежкам фронтовой Москве, но самая мысль о том, чтобы проложить между собой и войной тысячи километров, была ему невыносима. «Нет, дорогой товарищ, не выйдет, — сказал ему военком, пожилой майор с орденом Красного Знамени и пустым рукавом. — Кончайте-ка институт, а там решим, что с вами делать». — «Решайте сейчас, — тихо, по твердо сказал Павлик, — я уже бросил институт». Военком сдвинул брови, Павлику показалось, что сейчас его попросту выгонят вон. «Вы указали в анкете, что владеете немецким. В каких пределах?» У Павлика забилось сердце, ему мгновенно представилось что-то грозное, таинственное и значительное, что скрывается за простым вопросом военкома: контрразведка, диверсионная работа в тылу врага или, быть может, парашютные части?.. И он ответил так, как никогда бы не позволил себе в других обстоятельствах, хотя это и было святой правдой: «В совершенстве!» — «Читаете, пишете, говорите?..» — «Могу даже думать на немецком, товарищ майор!» — пылко вскричал Павлик.

Павлика направили в распоряжение Главного политического управления Красной Армии. Здесь ему устроили строгий и придирчивый экзамен, дали перевести на немецкий трудную статью из «Правды». Павлик легко справился с заданием, он еще с первого курса подрабатывал переводами. «Будете работать у нас!» — удовлетворенно сказал старший инструктор ПУРа, седой, кудрявый, с близорукими, устало-насмешливыми глазами полковой комиссар.

— Я просил бы… — начал было Павлик.

— …Отправить меня на фронт, — живо докончил за него полковой комиссар. — Все в свое время…

Чердынцевы остались в Москве, вместе с другими москвичами пережили они незабываемый день Ноябрьского праздничного парада, когда, словно возродившаяся из пепла, двинулась по Красной площади, мимо Мавзолея, могучая боевая техника — танки, бронемашины, тяжелая и легкая артиллерия; двинулись свежие дивизии уральцев и сибиряков, чтобы отсюда, из сердца Москвы, сразу ринуться на поля сражений и положить начало тому, что потом во всем мире называли «русским чудом».

Между тем Павлик с горечью обнаружил, что никто не собирается перебрасывать его через линию фронта для выполнения опаснейших и таинственных заданий. Дело, на которое его определили, называлось не контрразведкой, а всего-навсего контрпропагандой. Павлик пробовал взбунтоваться, благо он еще оставался «штатским», но полковой комиссар, щуря свои близорукие, насмешливые глаза, сказал:

— Цель каждого бойца на переднем крае — убитый враг, наша с вами цель — враг, добровольно сдавшийся в плен. Что вам придется делать? Подрывать средствами идеологического воздействия моральный дух противника, призывать его к сдаче в плен, склонять к пассивному сопротивлению, к дезертирству, к саботажу. Такова ближняя, — он подчеркнул это слово, — цель. Дальняя же и конечная цель — подготовить немецких солдат, являющихся частью немецкого парода, к приятию тех справедливых общественных и социальных форм, которые войдут в жизнь после нашей победы, подготовить их к новому бытию, очищенному от заразы гитлеризма…

За окнами, в голубом, чистом небе, таяли хлопья зенитных разрывов: только что низко над городом, раскидав куда попало бомбы, пронесся шальной немецкий самолет. Немцы с трех сторон окружали Москву, они смыкали кольцо блокады вокруг Ленинграда, за их плечами лежали просторы Белоруссии, Прибалтики, Украины. И вот в эту жестокую, трудную пору партийный мозг армии думал над тем, как будут строить свою жизнь освобожденные от фашизма немцы! Павлика потрясло величие этой мысли, этот великолепный в своей уверенности и мудрости прогляд в грядущее, и, хотя готовился он не к такой войне, он с гордостью подумал о деле, которому будет служить. С неизведанной ранее ясностью открылось ему будущее: не видать гитлеровцам Москвы как своих ушей, не видать им Ленинграда, все их военные успехи ничего не стоят, не значат перед неотвратимым ходом исторической судьбы.

В этот день полковой комиссар доверил Павлику первое самостоятельное задание: составить листовку. Всю свою с детства копившуюся, зревшую ненависть к фашизму, все свое яростное презрение к гитлеровской военщине, оскверняющей нашу землю, вложил Павлик в эту листовку…

— Я думал, вы что-то поняли из нашего с вами разговора, — грустно сказал полковой комиссар, ознакомившись с творением Павлика, — а вы мыслите на том уровне, когда еще играли с ребятами в казаки-разбойники. Прочтя вашу листовку, немецкий солдат не только не пожелает перейти к нам, а станет драться, что называется, до последней капли крови. Запомните навсегда: фашизм — это одно, немецкий народ, Германия — совсем другое. Для вас, политработника, это должно быть рабочей предпосылкой.

— Я понял, товарищ полковой комиссар, — подавленно сказал Павлик. — Разрешите, я перепишу листовку.

— Нет, теперь вы напишете рождественский рассказ — скоро рождество. Да, да, настоящий святочный рассказ, только вместо бедного ребенка, замерзающего в сочельник под окном богача, у вас будет замерзать немецкий солдат под русской елью!

И Павлик сел писать рассказ о солдатском одиночестве, о бессмысленной гибели немецкого солдата в студеном просторе чужой земли, о запоздалом прозрении истины, которая пришла к солдату в предсмертные минуты вместе с забытым мотивом детской песенки: «О танненбаум, о танненбаум, ви грюн зинд дейне блеттер!»…

— Теперь, я вижу, вы действительно поняли меня, — сказал полковой комиссар. — Ступайте в отдел кадров, вас оформят в штат новой газеты для войск противника, которую мы сейчас создаем. Но условимся заранее: в строй не проситесь, не пустим.

Шестого декабря, через месяц после ноябрьского смотра сил, весть о «русском чуде» — о разгроме немцев под Москвой — облетела землю.

Павлик нарочно выбрал этот счастливый день, чтоб сообщить матери о своем назначении:

— Мама, я уезжаю работать в немецкую газету.

— Что это значит?

— Ну, в газету для войск противника.

— В качестве кого ты едешь?

— Литературным сотрудником. Мне даже звание дали, — сказал он со смехом, — техник-интендант второго ранга!..

— Значит, ты едешь на фронт?

— Ну что ты! Это только говорится — фронт. Наверное, буду сидеть в каком-нибудь заштатном городишке и делать то же, что делал все время здесь: уговаривать немцев сдаться в плен.

Она пристально посмотрела на сына и впервые ничего не могла прочесть на его лице:

— Если ты всерьез так думаешь, тебе лучше не ехать. Не обманывай себя: ты едешь на войну, на самую страшную и беспощадную войну, какую знала история, и должен быть готов ко всему.

— Я это знаю, мама… — тихо сказал Павлик.

У матери сжалось сердце. Но ведь сын принял то решение, которого она втайне ждала от него.

— Что ж, я не стану тебя отговаривать, сынок, ты поступил правильно. Я не могу сказать тебе даже тех слов, какие говорит каждая мать: береги себя. Ведь я не знаю, что значит беречь себя на той войне, которая тебе предстоит. Может быть, беречь себя там — значит, стать ничтожеством, низким, маленьким человеком. Конечно, тебе проще всего быть мужественным под огнем, но от тебя потребуется и другое мужество — в отношениях с людьми. Не считай всех ангелами, люди гораздо хуже и гораздо лучше, чем ты привык думать, а главное — куда сложнее… — Она помолчала, затем тихо добавила: — Вот и кончилось наше детство, сыночек…

Это был их последний большой разговор. Все оставшиеся до отъезда Павлика дни были наполнены деятельной суетой, не оставлявшей матери времени для раздумий. Только порой вдруг замирала ее рука, державшая иголку или утюг, по-старушечьи стеклянел взгляд, но тут же, вызывающе тряхнув своей маленькой, красивой, сильно поседевшей головой, она сбрасывала короткое оцепенение. Павлику выдали форму, они вместе прикрепляли кубики на петлицы и звездочку на ушанку и уверяли друг друга, что форма очень его взрослит.

Отъезд Павлика затянулся до самого Нового года, который они скромно отметили пирогом с картошкой и бутылкой плодоягодного вина. К этому времени из Казани вернулась Катя. Мать обрадовало это. Павлик был уже полностью экипирован, снабжен всем, что только могла измыслить материнская забота. Она, и только она сделала то последнее, что может сделать мать для сына, — собрала его на войну. Но проводы она решила уступить невестке: ей не хотелось, чтобы сын видел ее в минуту слабости. Все получилось как нельзя лучше: мать сделала работу, а лирику предоставила жене. Она согласна, чтобы так было и впредь.

Они простились коротко, сдержанно и просто, мать чуть прикоснулась губами к его щеке и сказала:

— Пиши мне всегда два слова: жив-здоров, но по возможности чаще.

А когда захлопнулась входная дверь, она прошла в комнату, села в свое любимое кресло, по привычке поджав под себя ноги, и медленно, беззвучно заплакала.

Они ехали долго, казалось, трамвай давно покинул пределы Москвы и несется сейчас сквозь неведомый простор. Мрак затемненных улиц, изредка прорезаемый таинственными синими огоньками фонарей, еще усиливал это ощущение.

— Похоже, этот трамвай мчит меня прямо на передовую, — сказал Павлик.

— Не представляйся, что тебе так весело, — отозвалась Катя.

Павлик пожал плечами. Почему-то Катя считала всегда, что знает его состояние лучше, нежели он сам. А он вовсе не испытывал грусти, захваченный тем, что ждало его впереди. Но Кате нравилось придумывать его на свой лад, с этим придуманным Павликом ей было душевно легче управиться, чем с настоящим, зыбким, живым. В этом сказывалась та женская властность, которую с обычным своим чутьем угадала в ней мать. Трудно властвовать над человеком, если ощущаешь его во всей его сложности. Павлик был для Кати маменькиным сынком, милым мальчиком, значит, сейчас, когда он выпал из-под теплого, материнского крыла, ему полагается грустить. А если он спокоен и весел, значит, бодрится, ломается…

Это понимание, пришедшее к Павлику сейчас, на переломе его жизни, было ново для него, оно волновало и вместе с тем было неприятно, будто он подсматривал за человеком в щелочку. Да и нужно ли это второе, потайное видение? А сам он — знал ли ее когда-нибудь по-настоящему? Вот она сидит, знакомая каждой складочкой кожи, каждой родинкой, каждым едва приметным, как взмах ресниц, движением и, в сущности, очень мало знаемая, первая и единственная женщина в его жизни. Ему нравились ее большие карие глаза, и тот, что глядел прямо и серьезно, и тот, что с чуть двусмысленным лукавством показывал голубоватую плоскость белка; нравились ее круглые, всегда горячие щеки и мягкие, полные губы, нежные руки и сильные ноги, нравилось ее крупное тело, ее бедра, грудь, шея, волосы, нравилось любить все это, целовать, осязать, вдыхать ее запах. Ну, а что еще? Ведь и он упрощал ее для себя, для своей радости. Почему она с ним? Она же любила другого и продолжала любить, во всяком случае, в первое время их знакомства. Она легко пошла на близость, просто и спокойно согласилась стать его женой. Она часто и с благодарностью говорила, что ей легко с ним, верно, она намучилась с тем, первым. Она ушиблась о жизнь, а Павлик вернул ей веру в себя, в свою силу. Как ни зелен был Павлик, он понимал, что все происшедшее между ними было результатом ее решения. Первая близость с женщиной пришла к нему без муки, без того бурного томления, о котором остается долгая и унизительная память, — чистым, радостным, щедрым, золотым чудом открылась она ему. И, охраняя это счастье, он совсем не старался проникнуть во внутренний мир Кати, закрывал глаза на все, что могло бы омрачить, замутить радость, получаемую от нее. Взять хотя бы ее семью! А он мирился с тем, что Катя жила в этой духотище, и, уезжая, оставлял ее там…

— Эй, молодой человек! — послышался голос кондукторши. — Вам сходить.

— Могла бы и лейтенантом назвать!.. — проворчал Павлик.

Катя завела свой косящий глаз под лоб, она всегда так делала, когда была чем-то недовольна. Ее раздражало легкомыслие Павлика. Она не преувеличивала ни серьезности, ни опасности предстоящей ему работы и вообще считала, что ему ни к чему было ехать, бросать институт перед самой защитой диплома, ломать их едва начавшуюся жизнь ради какой-то сомнительной, полутыловой деятельности, от которой не жди ни славы, ни почестей. Но все же они расставались, на нем как-никак шинель, едет он в сторону фронта, отныне она жена фронтовика, и, значит, ему следует вести себя с большим достоинством.

Они сошли напротив высокого темного здания.

— Это и есть наш пункт сбора, — тихо произнес Павлик. — Какая-то незнакомая здесь Москва…

Улица крутым изломом уходила вниз, там, во тьме, простроченной все теми же синими огоньками, виднелись низкие деревянные домики с заснеженными крышами, за ними высились старые, могучие деревья, между ветвями горели звезды, и к звездам тянулась как бы гигантская спичечная коробка, поставленная на попа.

— Знаешь, где мы? — отчего-то радостным голосом сказал Павлик. — На задах крематория!

Катя вздохнула и закатила глаза.

Они стояли на пустой улице, под темным небом, молодые люди, знавшие ночное дыхание друг друга и почти ничего не знавшие друг о друге, равно способные и полюбить, и разминуться, близкие и далекие; одни из тысяч и тысяч, кому довелось расставаться в эту жестокую пору. Сквозь туман, еще окутывающий их юные души, они почувствовали печаль скорой разлуки и потянулись друг к другу.

С лязгом подкатил трамвай, сбросив на остановке какого-то военного с рюкзаком.

— Садись, а то не успеешь, — сказал Павлик. — Подожди, в последний раз…

Катя осторожно высвободила голову из его рук и пошла к вагону. Уже поставив ногу на ступеньку и взявшись за поручень, она сказала:

— Об одном прошу тебя: не будь Петей Ростовым!

— Ну что ты, с меня и Павлика хватит, — отозвался он со вздохом.

Трамвай дернул, Катя сильным движением распахнула дверцы и, не оглянувшись, прошла в вагон.

— С кем это вы целовались? — послышался голос.

Военный с рюкзаком оказался младшим лейтенантом Ржановым, назначенным в ту же газету, что и Павлик, на должность корректора. Они познакомились вчера в ПУРе.

— Как «с кем»? С женой!

— Это ваша жена? — Ржанов улыбнулся. — Вот уж не думал, что вы женаты.

— Почему же? — обиделся Павлик.

— Да так… Не к лицу вам, что ли…

В отведенном для ночевки помещении собрались уже многие сотрудники «Фронтовой-солдатской». Пожилая переводчица Кульчицкая, сидя на чемодане, читала немецкий роман; инструктор-литератор Вельш нервно бродил по комнате, порой останавливался у окна, отгибал уголок маскировочной бумаги и глядел в черноту январской ночи. В стороне отдельной группкой держался «типографский цех»: линотипист Борисов, высоченный здоровяк с веселыми, задорными глазами; пожилой наборщик Енютин; маленький, кругленький, с кротким лицом цинкограф Новиков. Борисов что-то рассказывал, видно, смешное, потому что Новиков то и дело заливался добрым хохотком, а Енютин скалил крупные желтые зубы. Вскоре прибыли еще двое: художник Шидловский, с длинными, свисающими на уши волосами, и начальник типографии Петров, стройный, тонколицый, с красиво изогнутыми бровями.

Павлик еще в ПУРе пригляделся к своим новым товарищам и пришел к убеждению, что все они отличные люди. Вельш, несомненно, умница, быть может, чуточку нервный, но тонкий и знающий человек. В Кульчицкой поражало спокойное достоинство, с каким эта очень немолодая, рыхлая и близорукая женщина пошла на трудную фронтовую работу, сулящую ей много неудобств, лишений, да и опасностей. Художник Шидловский был душа-человек и, видимо, большой практик: едва переступив порог классной комнаты, он облюбовал длинный стол и умело, ловкими, красивыми движениями принялся готовить себе постель. Енютин пленил Павлика одной фразой, произнесенной в ПУРе. На вопрос инструктора отдела кадров: «А немецкий текст вы сможете набирать?» — старый наборщик спокойно ответил: «Хоть китайский!». В Борисове подкупал юмор, уголки его толстых губ всегда чуть подрагивали, готовые к улыбке и к шутке. В Новикове — кроткая, уютная доброта; в Петрове — уверенность человека, знающего свое дело.

Несколько сложнее казался Ржанов: он был единственным фронтовиком среди них, участвовал в боях, это одно освещало его каким-то особым светом. Но Павлик еще не забыл его бестактного замечания при встрече. Впрочем, они еще не успели улечься, как Павлик был покорен Ржановым: тот оказался страстным любителем поэзии. Они наперебой читали друг другу Гете, Шиллера, Гейне, Ленау, и Ржанов, слушая Павлика, то и дело восхищался его «берлинским» выговором: «Эхт берлинер аусшпрахе!»

А затем между ними разгорелся спор. Ржанов вспомнил гоголевских Шиллера и Гофмана из «Невского проспекта»: не того Шиллера, что «Вильгельма Телля» написал, а известного Шиллера жестянщика, и не того Гофмана, а известного сапожника. Ржанов утверждал, что Гоголь с презрением относился к немецкой культуре, — отсюда издевка: ей, дескать, всегда было присуще нечто античеловеческое, даже у Гете вечно проглядывает этакая жесткая ироническая усмешка… Павлик с жаром опровергал Ржанова: Гоголь презирал только тех мещан, недоумков и пролаз, которых Германия усердно экспортировала в Россию и которые заполонили собой ремесло, Академию наук, армию, царский двор.

— Вот каких Шиллеров и Гофманов вы нам присылаете — таков смысл иронии Гоголя!

Ржанов не уступал, он был сильным спорщиком, но и Павлику хотелось сейчас расквитаться с Ржановым за давешнее.

— По-вашему, получается, — сказал он, — что культура немецкого народа порочна, античеловечна по самой своей сути. Значит, немцам не поможет и уничтожение гитлеризма? Так зачем же посылают нас «создавать немцам новые души», как говорили нам в ПУРе?

— Неужели у меня так получается? — удивленно проговорил Ржанов. — Ну, это потому, верно, что я всего неделю назад лежал в обороне со своим взводом. Как-то не привыкну я к новой роли…

Он устало улыбнулся и, как был, повалился на ближайший стол.

Вскоре послышался его громкий, подлинно мужской, как подумалось Павлику, с руладами и присвистом, храп. «Вот бы мне научиться так храпеть», — с завистью сказал себе Павлик, спавший тихо, беззвучно, как ребенок…

На рассвете Павлика разбудил Вельш: он был старший по званию и возглавлял группу «Фронтовой-солдатской».

— Хотите, я вас отправлю машиной? — спросил Вельш. — До самых Неболчей идет колонна автомашин, и командир предоставил нам три места.

Павлик с радостью согласился, это было куда более заманчиво, нежели трястись в поезде.

Кроме Павлика, автопробег Москва — Волховский фронт прельстил наборщика Енютина и цинкографа Новикова.

Колонна, рисовавшаяся Павлику в виде длинной, в добрый километр ленты могучих, защитного цвета грузовиков, состояла всего из пяти «эмочек», похожих на мирные, добропорядочные такси. Зато командир был хорош: настоящая военная косточка, он один нес в себе полный заряд того фронтового неистовства и силы, которых не хвастало его машинам. Он с ходу разнес Вельша за то, что тот своим опозданием срывает ему боевое задание, совал часы к его носу, хватался за планшет с картой, как за оружие; красивое, твердое лицо его порозовело, словно после бани. Фронт задыхается без легкового транспорта, а тут валандайся со всякими штатскими! Он слышать не хотел никаких оправданий — машины давно должны быть в пути, и точка!

После этого колонна без всякой видимой причины простояла еще добрый час. Шоферы не раз прогревали моторы. Павлик успел свести знакомство с самим грозным командиром, старшим батальонным комиссаром Нечичко, и другими своими спутниками.

Уже рассвело. С низкого, белого, нагрузшего снегом неба потянулись вниз, на отдых, гигантские рыбы — аэростаты воздушного заграждения, угольно зачернели голые ветви деревьев, унизанные воронами, над ними с унылым величием вознесся темный куб крематория. Погасли синие ночные огоньки; где-то, еще невидимый, обыденно и грустно звякнул в настороженной тишине первый трамвай. И Павлику показалось вдруг, что все-то приснилось ему, привиделось: расставание с матерью и Катей, ночь на жестком столе, постигшая его новая, неведомая судьба. Сейчас он встряхнется, пошире откроет затуманенные недосыпом глаза и увидит привычный полумрак утренней своей комнаты, брошенную на спинку кресла одежду, тихий блеск стеклянных висюлек люстры. «Павлик, ты проснулся?..» — донесется голос матери. Но вместо того прозвучал совсем иной — резкий, пронзительный вопль старшего батальонного комиссара Нечичко:

— По коням!..

И как ни быстро заняли свои места намаявшиеся в долгом ожидании, намерзшиеся шоферы и политработники, Нечичко успел распечь кого-то за «волынку».

Старший батальонный комиссар Нечичко понюхал пороху, но машины на фронт он гнал впервые. Казалось бы, немудрящая штука, а поди ж ты! Все кажется трудным и опасным, когда нет опыта, и Нечичко, скрывая свою неуверенность, подгонял и подбадривал криком прежде всего себя самого.

Павлику, как старшему по должности, выпала честь ехать с самим Нечичко в головной машине. Когда тронулись, повалил густой, мягкий снег, словно белые завесы повисли за окнами машины. Лишь в маленьком полукружье, разметаемом «дворником» на ветровом стекле, проглядывал отрезок улицы. Впрочем, Павлику, сидевшему позади, ничего не было видно. Что же касается Нечичко, то, приоткрыв дверцу, он далеко высунулся наружу и, хмуря светлые брови, вглядывался в идущие следом машины, словно пронзительной силой своих командирских очей помогал их движению, хранил от столкновений, наездов и всяких дорожных напастей. Павлику казалось, что так и следует вести себя командиру. И хотя бьющий в полуоткрытую дверцу ветер со снегом охлестывал ему лицо, он о души восхищался старшим батальонным комиссаром и своей близостью к нему.

Внезапно снегопад прекратился, ветер обдул снежинки со стекол, в машину плеснуло голубизной, светом, и Павлик увидел, что они приближаются к Москворецкому мосту. Слева, над зубцами кремлевских стен, вздымались главы соборов, пестрел закамуфлированный и все же сказочно-прекрасный Василий Блаженный, и Павлик только сейчас сообразил, что путь их лежит к Ленинградскому шоссе. Значит, они проедут по самым любимым его местам.

Уже ставший привычным суровый облик Москвы по-новому трогал и волновал Павлика. Закамуфлированные дома и площади, крест-накрест заклеенные бумагой окна, магазинные витрины, наглухо заложенные мешками с песком, подвалы, превращенные в бомбоубежища, противотанковые надолбы и ежи, кое-где не убранные и посейчас…

По осевой моста, держа путь к Красной площади, шагал военный патруль: мерно, неспешно ступая, глядя прямо перед собой, с винтовками на плече, шли трое рослых, плечистых, на диво сложенных бойцов. Было что-то такое в решительной, целеустремленной, напористой поступи этих бойцов, отчего казалось, что путь их не кончится и за Москвой, что своим мерным и упрямым шагом они прошагают до линии фронта, до границы, до сердца вражеской державы.

И вот она — Красная площадь с заснеженным Мавзолеем, с мощным покоем кремлевских стен, с кирпичным, также покрытым разводами краски зданием Исторического музея, где Павлик провел столько незабываемых часов, уносясь воображением к тем давним-предавним временам, когда человек, исполин с виду, был беспомощен перед лицом природы…

Красная площадь!.. Сколько раз ходил он сюда на демонстрацию! Однажды, кажется в пятом классе, он нес транспарант: рабочий долбал молотом по голове лорда в цилиндре и с моноклем в глазу. Чтобы молот в руках рабочего действовал, надо было дергать веревку. Вначале это казалось очень легким, и Павлик дергал ее от самых Чистых прудов, где находилась его школа, до Красной площади. Но когда их колонна стала медленно приближаться к Мавзолею, Павлик почувствовал, что рука его совсем онемела. Что было делать? И он продолжал дергать и дергать веревку, не помня себя от боли в плече, не видя вокруг ничего и никого, даже Ворошилова с Буденным, дергал еще долго после того, как Мавзолей остался позади и демонстранты, ускоряя шаг и расстраивая ряды, спускались к Москве-реке…

Сюда же, на Красную площадь, ходили они всем классом после праздничной ночи в честь окончания школы, когда над Москвой уже высоко стояло солнце, куранты отбили шесть и четко, беззвучно, как во сне, сменился у Мавзолея караул…

Красная площадь осталась позади, слева мелькнула решетка Александровского сада, справа — гостиница «Метрополь», где Павлик единственный раз в жизни был в ресторане. Там, посреди огромного зала со стеклянным потолком и витражами, бил настоящий фонтан, и водяные струи со звоном падали в бассейн, в котором плавали настоящие рыбы. А вокруг танцевали необыкновенно красивые женщины с необыкновенно спокойными и уверенными кавалерами…

Теперь машина бежит по улице Горького. Павлик помнит ее еще узенькой и горбатой. Здесь ему знакомы все дома, даже те, что отодвинуты новостройками вглубь. В пору реконструкции улицы он не раз трудился тут на комсомольских воскресниках. И хотя им приходилось не строить, а сносить, рушить старые, обветшалые домишки, они не без основания считали себя строителями новой Москвы.

Мелькнул, едва уловленный глазом, Художественный театр с тайной «Синей птицы», с волшебной радостью «Трех толстяков», с мучительной печалью «Вишневого сада». Там Павлик видел живого Горького на юбилейном спектакле «На дне». Играли почти все исполнители первого спектакля. По совести говоря, Горького Павлику увидеть не удалось, тот не приехал, хотя его ждали. Дважды или трижды пробегал по залу слух, что Горький явился, раз даже шумно зааплодировали чьей-то длинной, сутулой спине, мелькнувшей в директорской ложе. И право же, спина была совсем горьковская. Казалось, еще небольшое усилие зала, усилие любви, ожидания, нетерпения, и человек обернется Горьким. Но чего-то, видно, не хватило, какой-то малости, — человек был очень высок, сутул, усат, и все же не был Горьким. Но переживание Павлика было столь сильным, словно он и на деле видел Горького. Так ото и легло в его память, он сам верил в свою встречу с Горьким, и даже мать не смела упрекнуть его во лжи…

Площадь Пушкина, бронзовый памятник, длинный бульвар за ним. Здесь в феврале 1937 года, в столетнюю годовщину смерти поэта, Павлик присутствовал на торжественном открытии новой надписи на памятнике, когда строки Жуковского заменили пушкинскими. У Павлика был специальный пропуск — он получил его в награду за свою внеклассную работу «Пушкин и Байрон». И он впервые отведал сладкой отравы тщеславия, когда, проверив пропуск, милиционер козырнул и впустил его в круг избранных…

Кинотеатр Центральный, где Павлик впервые смотрел «Чапаева», и он вновь ощутил холодок и трепет восторга. В сердца всех его сверстников ворвался на громыхающей тачанке легендарный начдив, чтобы на многие годы полонить мальчишеское воображение.

Проплыл слева Музей революции с двумя пушками, установленными у крыльев здания. Когда Павлик, еще мальчиком, впервые пришел в музой, кто-то в шутку сказал, что «этими пушками царя прогнали». И хотя он потом узнал, что это неправда, на всю жизнь сохранилось у него восхищенное уважение к ним.

Путешествие в прошлое продолжалось. Слева на миг мелькнул темный зев ворот, ведущих на большой, щедро поросший деревьями двор, где он впервые целовался с Катей. Они забрели туда случайно, проплутав несколько часов по заснеженным ночным улицам в тщетных поисках уединения. Усталые и закоченевшие, опустились на первую попавшуюся скамью и, не произнеся ни единого слова, стали целоваться. Словно бы это случилось вчера, помнил Павлик упругий, твердый холод Катиных щек и живую, горячую влажность рта, от которого не мог оторваться. Маленькое кафе «Мороженое», куда они так часто ходили с Катей. Перестроенное здание бывшего «Мюзик-холла», где странный клоун Бонни с жутко размалеванным лицом кричал в зрительный зал: «В который раз умирает актер на сцене!..» Комиссионный магазин, там Павлик на первую свою стипендию купил в подарок матери перламутровый театральный бинокль.

И вот уже возникли впереди черные деревья Петровского парка. Когда Павлик был маленьким, Петровский парк представлялся ему концом света, границей, за которой начиналось неведомое. Сюда возила его мать на извозчике, по первопутку, то была нерушимая домашняя традиция. Сани у извозчиков были двух родов: высокие, похожие сзади на букву «Т», и низкие, бочковатые. Павлик всегда выбирал высокие, с меховой полостью. Маршрут из года в год оставался неизменным: от Банковского переулка, где была стоянка, круто вниз, словно в пропасть, теряя сердце, к Трубной площади, оттуда вдоль бульваров к Тверской, затем направо, к Триумфальным воротам. Когда доезжали до Триумфальных ворот, извозчик поворачивал назад, и Павлик просил: «Еще немножечко!» Но мать значительно говорила: «Что ты, Павлик, ведь это уже Петровский парк!» И он тотчас замолкал…

Остались позади стадион «Динамо», станции метро «Аэропорт» и «Сокол»; осталась позади Москва, детство, юность; прямой, длинной стрелой, устремленной в неведомое будущее, легло впереди шоссе.

Война была далеко, за многими городами и селами, лесами, полями и реками, сотни километров снежных дорог лежали между ней и путниками, но ее недавние, свежие следы стали попадаться очень скоро. Машины шли дорогой декабрьского наступления наших войск. Сквозь заднее стекло еще можно было различить дымы заводских труб над крышами московских окраин, а уже справа и слева от шоссе торчали стволы немецких орудий, черные, обгорелые, красневшие первой ржавчиной, бронетранспортеры, самоходы. На многих из них виднелись белые с черной окантовкой кресты.

С острым и странным чувством глядел Павлик на эти обезвреженные механизмы уничтожения, на эту воплощенную в металле злобную и страшную силу, укрощенную другой силой, и впервые представил себе врага воочию, ощутил его телесно и содрогнулся от ненависти и отвращения.

«Как же мог я жить: есть, спать, ходить в институт, — когда все это было рядом, в десятках километров от Москвы? И почему, видя немецкие самолеты, слыша свист немецких бомб, не раз шкурой чувствуя их разрывы, даже гася зажигалки, не представлял я себе врага так нестерпимо явственно, как сейчас, когда увидел эти мертвые машины? И что это за чувство кипит во мне сейчас? Почему от вида железного утиля у меня все дрожит внутри? Мне хочется убивать, убивать немцев…»

По мере того как они продвигались вперед, чувство ненависти все нарастало в душе Павлика. Путь шел по следам недавних боев, по разоренной, сожженной, искромсанной земле. Поля изрезаны траншеями, ходами сообщения, изрыты бомбовыми и снарядными воронками, опутаны колючей проволокой; повсюду торчали ржавые металлические занозы — останки машин, сбитых самолетов; обезглавленные и обезрученные деревья, каждая рощица, каждый перелесок — скопище мертвых, обглоданных стволов; на месте домов — голые, закопченные трубы. И все будто вымерло вокруг: хоть бы ворона пролетела, хоть бы стайка воробьев вспорхнула с дороги…

До самого Калинина шла выжженная, порушенная земля. Калинин — древняя Тверь — издали показался городом, а вблизи предстал скопищем пустых каменных коробок с наметенными внутрь сугробами. На краю города, посреди огромного пустыря, высилось большое и красивое, хотя такое же пустое внутри, здание театра. Видимо, война выжгла, уничтожила все дома окрест и оторвала театр от города. Но на побитых, обезображенных улицах уже зародилась новая жизнь, спешили куда-то прохожие, червем вилась очередь у дверей булочной, в одном месте возводили кирпичную кладку, в другом ставили леса, громко жужжала дисковая пила.

— Сколько же это после войны строить придется! — впервые нарушил молчание Нечичко. Он повернул к Павлику свое красное, натужливое лицо, поглядел серыми глазами и, не дожидаясь ответа, отвернулся, ушел в себя.

По льду, вдоль взорванного моста, уронившего в реку железные пролеты, переехали они Волгу. На время город вытянулся на правом, высоком берегу, вновь обманчиво цельный, будто не тронутый войной, и скрылся за поворотом дороги.

На полпути между Калинином и Торжком, в большой уцелевшей деревне, они сделали привал. И тут сбылось Катино опасение: Павлик, как по нотам, разыграл роль Пети Ростова.

Изба, в которой они остановились, служила временным пристанищем для многих проезжих военных людей. И вот, разложив свой домашний припас, Павлик принялся угощать старшего батальонного комиссара Нечичко и других своих спутников: Енютина, Новикова, политработников, шоферов, а потом без разбору и всех, находившихся в избе.

— Кушайте, — говорил Павлик, подвигая людям золотисто поджаренную курицу, крутые яйца, пирожки с мясом и капустой, байку с вишневым вареньем. — Кушайте, пожалуйста… Это домашние пирожки, очень вкусные… Варенье тоже домашнее…

И люди не отказывались. Один, разорвав за ноги курицу, с остервенением молол зубами ее нежные кости, другой налег на пирожки — макал их в варенье и целиком отправлял в рот, третий, подобно фокуснику, глотал яйца, с поразительной быстротой очищая их от скорлупы. В какой-то момент Павлику стало жаль — не еды, конечно, а тех трогательных и трудных усилий, с какими мать добывала и готовила всю эту снедь. Военные люди ели жадно и деловито, стремясь урвать побольше от неожиданного угощения. По Павлик тут же устыдился своего, как ему показалось, мелкого чувства и с новым жаром принялся потчевать окружающих.

— Кушайте… Пожалуйста, кушайте!.. — голос его звучал чуть потерянно.

— Да что вы стараетесь? — раздраженно проговорил вдруг Нечичко, он также отдавал должное угощению, но сдержанно и бережливо. — Они и так рубают, аж хруст стоит. Смотри, подавишься! — заметил он какому-то старшине, отправившему в рот громадный кус вареной колбасы.

Старшина поперхнулся и отошел.

Павлика возмутила грубость Нечичко. Как можно жалеть еду, да еще для своих братьев по оружию? Но вслух он не решился возразить: Нечичко был командиром колонны и не пристало с ним спорить.

Вмешательство Нечичко произвело впечатление, но оно запоздало: от всей роскошной снеди Павлика остались всего две котлеты, хлебный батон да жестяная банка со сливочным маслом.

— Та-ак! — глядя на произведенное опустошение, с усмешкой сказал Нечичко. — Теперь корми вас всю дорогу!..

Павлик покраснел — вот она, оборотная сторона его щедрости. Какого же он свалял дурака! Если б не это идиотское и хвастливое гостеприимство, он мог бы, как равный, участвовать в общем котле до конца пути. А теперь он делается иждивенцем Нечичко…

Нет, надо покончить наконец со всем детским, незрелым в себе! Самое досадное, что после пиршества Нечичко, а за ним и другие политработники стали называть его «Павликом».

Незадолго перед Вышним Волочком Павлик задремал и проснулся лишь от зычного крика Нечичко:

— Подъем!

Машина стояла у подъезда двухэтажного каменного дома. Они попали в обычную городскую квартиру с электричеством. Щурясь от яркого света, Павлик следом за Нечичко вошел в большую комнату. Тут было настоящее бабье царство: какие-то старухи, молодицы, женщины средних лет, девушка лет восемнадцати с огромными синими глазами, девчонки школьного возраста. А из рамок, висящих по стенам, глядели мужские лица: то, верно, были сыновья, мужья, отцы и братья этих женщин, ушедшие на фронт. Одна рамка была обвита черной ленточкой: этому солдату уж не вернуться домой.

Пока приезжих угощали ужином, синеглазая девушка без устали накручивала патефон. Пластинок было всего три: две танцевальных, заигранных до невозможности уловить мелодию, и одна с русскими песнями в исполнении Руслановой. Резким, волнующим голосом пела певица о валдайском колокольчике и еще о каком-то парне в красивой шелковой рубашке и «тин-тин-тиновых, стало быть, штанах». Эту пластинку ставили чаще других, и всякий раз, как доходило до странных штанов, вся семья от мала до велика дружно смеялась. А у Павлика щемило сердце. Сколько раз слышали они эту пластинку, но так велика у этих людей сейчас потребность отвести душу, что жалкая, запетая песенка стала для них неиссякаемым источником веселья. А потом Павлик заметил, что синие глаза девушки неотрывно следят за ним. Случайный, заезжий молодой человек, он, верно, представлялся ей тем самым лихим парнем, о котором пела Русланова. И Павлик пожалел, что нет на нем красивой шелковой рубашки и «тин-тин-тиновых штанов», что завтра на рассвете он уедет и ничего не принесет девушке их встреча. Трудной и холодной будет ее первая весна. Глядеть ей с тоской вслед проезжим своими синими глазами, ждать и томиться своей не ко времени расцветшей юностью. Павлик подсел к девушке. Он не знал, о чем заговорить, и только улыбнулся ей. Не спуская с него пристального синего взгляда, девушка встала и пошла к дверям. Павлик последовал за ней. Они вышли на каменное крыльцо дома. Девушка взяла руку Павлика и прижалась к ней щекой.

— Какая у вас рука — тонкая и крепкая, — прошептала она.

— А у вас щека горячая, горячая, — сказал Павлик.

Девушка водила рукой Павлика по своему лицу. Он чувствовал под ладонью тугую круглоту щек, гладь лба, нежную мохнатость ресниц, ощутил мягкие, детские губы, и губы эти вдруг прижались к его ладони, будто целуя. В страшном смущении Павлик отшатнулся. Он взял девушку за руку, но она, угадав его намерение, стала вырываться.

— Не надо, — шептала она, — у меня руки плохие, испорченные…

Без труда одолев ее сопротивление, Павлик стал целовать шершавые пальцы, ладонь и подушечки мозолей, тонкое, чистое запястье. Девушка закрыла глаза.

«Бедная, милая, родная моя!» — шептал про себя Павлик.

— Ой, как хорошо! — тихо воскликнула девушка. — Спасибо вам… А теперь идите, завтра рано вставать.

— А вы?

— Я еще постою немного. Идите, пожалуйста, правда…

Павлик поглядел на нее в темноте, поклонился и прошел в дом. Нечичко спал на полу. Павлик улегся рядом.

А утром, когда они садились в машину, вся семья вышла на крыльцо. Кутаясь в шерстяные платки, стояли на ветряной январской студи женщины-солдатки, молодые и старые, стояли солдатские дети, провожая на войну неродных, едва знакомых, но близких по общей судьбе людей. И синеглазая девушка была здесь, серьезно и печально глядела она на Павлика. А когда машина тронулась, она пошла вровень с ней, как казачка у стремени, и шла все быстрее и быстрее, затем побежала, отставая с каждым шагом, и вдруг исчезла. Павлик опустил стекло и выглянул наружу. Синеглазая девушка, прижав руки к груди, глядела вслед машине, а за ней, тесно держась против ветра, на каменном крыльце все еще стояли обездоленные войной, молодые и старые, бедно одетые, прекрасные женщины. И этот образ войны Павлик навсегда унес в своем сердце…

За Валдаем колонна оставила в стороне шоссе Москва — Ленинград и взяла круто на север в сторону Боровичей. Когда переехали заброшенную, погребенную под снегом узкоколейку, Нечичко решил уточнить дорогу.

— Айда до хаты! — сказал он Павлику, кивнув на будку стрелочника.

В будке их встретил высокий, тощий человек в замасленном комбинезоне. Надетый, видимо, на голое тело, комбинезон резко обрисовал страшную худобу человека: торчащие ключицы, впалый живот, грудную клетку. Человек молчал и улыбался, обнажая белые, неживые десны.

— Стрелочник? — спросил Нечичко.

Человек кивнул.

— А чего ты тут робишь, коль поезда не ходят?

Человек едва приметно пожал плечами и улыбнулся.

В доме было пусто. На холодной и, видимо, давно не топленной печи валялись засохшие тряпки, возле дверцы — дровяной сор, на буфете — крошки хлеба, в блюдечке на полу запеклась полоска молока.

— Жинка где? — спросил Нечичко.

Человек кивнул на окно и что-то сказал, но звук его голоса истаял в воздухе, не достигнув ушей собеседников. И Павлика удивило, когда Нечичко после короткого раздумья решительно спросил:

— От бомбы погибла?

Человек кивнул и обнажил десны.

Нечичко скользнул глазами по комнате, взгляд его обратился к лежащему на столе раскрытому букварю.

— Пацан чи дивчина? — спросил он тихо.

— Ага, — сказал человек, и Павлик наконец-то его услышал: — Костя и Вера.

— Выходит, один ты уцелел?

Человек как-то странно посмотрел на Нечичко и ничего не ответил.

— Уходил бы ты отсюда, батько, к людям! Уходил бы, не то загнешься с холоду и голодухи!

Ответа не последовало, человек глядел сквозь Нечичко в какую-то далекую пустоту. Но когда тот спросил его о дороге, он произнес вполне внятно: «Прямо, все прямо».

Нечичко порылся в карманах, достал две мятые тридцатки:

— Возьми, хлеба себе купишь.

Человек не взял денег, тогда Нечичко положил их на стол. Он не вышел проводить, даже не попрощался, только вновь обнажил десны в уродливом оскале улыбки.

— Сумасшедший? — спросил Павлик, когда они вышли из будки.

— Нет, — раздумчиво ответил Нечичко. — Просто он все потерял. Все…

Теперь они ехали местами, не тронутыми войной. Дорога шла чистыми, белыми полями, прорезала густоту отягощенных снегом молчаливых лесов, деревянными мостами и мостками перекидывалась через замерзшие реки, опадала в балки, вздымалась на бугры, широко распахивая курящийся морозными дымками простор.

Они проезжали деревни, где большие, крепкостенные дома, укутанные против холода в дерновые шубы, гордо возносились на своих высоких, в этаж, фундаментах. От домов веяло прочной, слаженной и упорной жизнью, способной противостоять любой напасти. При виде этих надежных красивых домов, могучих, таящих вечную мглу лесов, неохватных полей, закованных в ледяную броню рек в душе Павлика ширилось и крепло чувство Родины. Эта земля со всем, что на ней есть, принадлежала ему, а он принадлежал этой земле.

На привалах они заходили в первую попавшуюся избу, и тут же, словно их давно ждали, на столе появлялся яростно кипящий самовар, серебристый от жира суп в чугунке, свиное сало, квашеная капуста, огурцы. От плотного духа сушеных трав, солений и мочений чуть пощипывало в горле. Бесшумно и быстро мерили избу сильные, обутые в бахилы ноги приветливых и неречистых хозяек. И чудесно попахивала буханка домашней выпечки хлеба, разрезанная с прислоном к груди.

И снова дорога, снова леса, поля, реки, и все синей и прозрачней становится воздух, все крепче заворачивает мороз, выстуживает машину, забирается под шинель и, как клещами, схватывает пальцы ног. Вначале Павлика даже радовало это неопасное замерзание. Тем желаннее становился очередной временный приют, тем с большей приятностью думалось о теплой печи, о горячем чае на привале. Но потом ему стало не по себе: больно круто взялся мороз за его ноги. Павлик вытащил стопы из узких головок, в просторе голенищ он мог шевелить пальцами, мог даже растереть их руками. Но скоро и это перестало помогать. Тогда он достал из рюкзака тонкое шерстяное одеяло и укутал ноги. Несколько минут держалось обманчивое тепло, затем мороз без труда проник сквозь эту жалкую преграду. У Павлика намертво онемели мизинцы, потом и остальные пальцы. Он вертел ими, скребся о сапог, чтоб только не утратить вовсе ощущение ног…

Нечичко, тихо дремавший в своем теплом барашковом полушубке и подшитых валенках, верно, услышал его возню.

— Замерзли? — спросил он, показав твердую красную скулу.

— Нет, что вы!

Нечичко снова уткнулся носом в воротник, а Павлик с тоской уставился в окно, за которым расстилались бескрайние, щемяще студеные поля. Он знал, что до Боровичей привала не будет, и тщетно отыскивал взглядом хоть какой-нибудь признак приближающегося города. Но за окошком бежали все те же сугробы, телеграфные столбы, крутился синий ободок леса по горизонту и все уплывала назад и никак не могла уплыть лепящаяся по косогору деревенька. Павлик закрыл глаза, надеясь в дреме перемочь мозжащую боль в ногах, и действительно на какое-то время впал в забытье. Очнулся от громкого крика Нечичко:

— Ах мать твою, а еще танкист!..

Он увидел, что Нечичко даже не вышел, а выбросился из машины и куда-то побежал. Павлик распахнул дверцу и сразу понял, что произошло. Колонна только что переехала по льду широкий ручей, все машины благополучно достигли берега, кроме одной, голубой, забуксовавшей посреди ручья. Возле нее с угнетенным видом расхаживал скуластый политрук, носивший черные бархатистые петлицы танкиста и темно-серую, в лиловость, шинель. Рядом безучастно стоял на гнутых своих ногах Енютин и, посверкивая золотым зубом, курил самокрутку. Другие политруки и шоферы повысовывались из машин, иные даже вышли, но никто не торопился помочь потерпевшим, видимо полагая, что те справятся сами. Зычный голос Нечичко мигом напомнил им о святом законе дороги. Даже Енютин нехотя подошел к голубой машине и приложил руку к стойке дверцы.

Нечичко снова что-то закричал, люди со всех сторон привалились к машине, шофер дал газ, «эмку» повело в сторону, и мотор, застонав, смолк.

Павлик откинул одеяло и с трудом вылез наружу. Он почти не слышал своих ног. Шатким, неуверенным шагом спустился он к ручью и удивился, что ручей под тонкой коркой льда был живым, хотя струился по ледяному ложу. Ручей был как бы многослойным: лед, вода, лед. Застрявшая машина искромсала верхнюю ледовую пленку, ее колеса купались в воде, без толку проворачивались на зеркально гладкой поверхности подводного льда. Нечичко, отдававший распоряжения политруку с петлицами танкиста, приметил Павлика и бросил ему мимоходом:

— Ступайте назад, небось и так ног не чуете!

— Да нет, что вы! — улыбнулся Павлик. — Я в полном порядке…

Политрук-танкист притащил длинный шест, еще кто-то круглый чурбачок, теперь надо было подвести вагу под задний мост машины. Несколько человек, Павлик в их числе, навалились на свободный конец рычага — и враз посыпались на лед: чурбачок выскользнул из-под ваги. Новая попытка, новая неудача. Нечичко орал так, что больно становилось ушам. «На машину, чтобы она сдвинулась с места, надо, несомненно, кричать куда громче, чем на лошадь», — подумал Павлик. Он нарочно старался увидеть происходящее в комическом свете, уж очень худо было у него с ногами.

После того как завагить машину не удалось, решили приподнять задний мост и стащить ее на цельный лед. Снова крики, ругань, отчаянное, задышливое: «Р-раз — два, взялись!» — снова неудача.

— А ну-ка, еще разок! — послышался вдруг спокойный на этот раз, деловитый голос Нечичко.

Похоже было, что смутный страх перед дорогой, терзавший старшего батальонного комиссара с самой Москвы, в виду реальной опасности наконец-то оставил его. И Павлика охватила уверенность, что сейчас непременно получится. И верно, задний мост, словно полегчав, поддался людям, колеса стали на крепь, и шофер без труда вывел машину на бугор. Только Павлик черпнул воды сапогом, он заметил это по неожиданному теплу, оживившему его правую ногу и пропавшему раньше, чем он добрался до машины.

Боровичи открылись на закате золотыми, горящими куполами собора, румяными отсветами солнечного огня в окнах, розовыми снежными крышами присадистых домов — красивый, старый город, прочно оседлавший господствующую над местностью высоту. Но Павлик не почувствовал облегчения. Боровичи опоздали, что-то нехорошее уже случилось с ним. Он равнодушно глядел на пробегающие мимо здания с железными вывесками, равнодушно отметил про себя их дореволюционную, купеческую тяжесть, основательность, равнодушно выслушал нечичковское «Марш по квартирам!», когда машина остановилась у какого-то дома. Привычным, безотчетным движением прихватив рюкзак, Павлик толкнул дверцу, вылез из машины, хотел шагнуть и упал боком на мостовую.

Все последующее Павлик воспринимал будто сквозь сон, слышал и не слышал заливистую брань Нечичко, чувствовал и не чувствовал, как старший батальонный комиссар с помощью шофера волок его в дом, видел и не видел сквозь прищуренные веки полутемную комнату с русской печью, божницу, озаренную огоньком лампады, белую пышную постель, на которую его уложили. Очнулся он от нестерпимой боли в ногах, тысячи острых иголок кололи его пятки, ступни, пальцы. Засучив рукава, Нечичко растирал ему стопы снегом, захватывая его горстью из жестяного таза, который держала, прижав к животу, какая-то женщина, видимо хозяйка квартиры. Рядом почему-то стоял цинкограф Новиков и глядел на Павлика с кротким огорчением. И сильнее жгучей боли поднялся в нем жгучий стыд. Он стыдился своей слабости и малой выносливости и того, что старший по званию растирает ему ноги, стыдился Новикова и других своих спутников, стыдился незнакомой женщины, видящей его беспомощность. Он сделал попытку подняться.

— Лежите, лежите! — сердито прикрикнул Нечичко, ловко обрабатывая ему ноги.

Павлик не смог ослушаться и вновь откинулся на тугую подушку. Боль была дьявольской. Павлик изо всей силы сцепил зубы, чтобы не закричать.

— Орите, это ничего, — сказал Нечичко.

Но Павлик скорей бы умер, чем издал стон.

— Орите, — повторил старший батальонный комиссар, — вам будет легче.

Нечичко намазал ему ноги чем-то жирным и укутал в шерстяной платок.

Когда через некоторое время Нечичко позвал его ужинать, Павлик притворился спящим: ему надо было пережить свою беду внутри себя. Постепенно приключившаяся с ним неприятность уже не казалась ему такой позорной и стыдной. Разве он виноват, что ему выдали на складе сапоги, а не валенки? Он вел себя мужественно, по-солдатски, не ныл, не скулил, держался до конца. Он даже помог вытащить машину, несмотря на боль в ногах, и делал это с таким усердием, что набрал воды в сапог. Эти мысли подействовали успокаивающе, и Павлик уснул в мире и согласии с самим собой. Вот почему он был крайне удивлен, когда наутро, за самоваром, выслушав его взволнованную благодарность, Нечичко смерил его долгим, тяжелым взглядом и с хмурой серьезностью проговорил:

— Так у вас служба не пойдет.

Нечичко помолчал, размышляя, и продолжал тем же хмурым тоном:

— Харчи без толку разбазарили? Разбазарили. Ноги поморозили? Поморозили. Это вам не гражданка, солдат должен себя любить. Почему? — Павлик заметил, что в речи Нечичко сейчас начисто пропал характерный украинский говорок. — Да потому, что, если он сам не любит себя, другим приходится о нем лишнюю заботу иметь. А на войне не должно быть лишней заботы, только необходимая, только главная. Военная служба никакой показухи не терпит, лишнее геройство все равно что трусость. Замерзли ноги, скажите честно, и нечего в воду лезть. Хорошо — обошлось, а могло и госпиталем кончиться. Не воевавши в госпиталь угодить — это, знаете, вроде дезертирства. Молчи! — перешел он вдруг на «ты». — Я, как старший, тебе говорю. — И, переменив тон, добавил почти нежно, хоть с легкой насмешкой: — Эх ты, Павлик-Мавлик, мамкин сын!..

— Я понял вас, товарищ старший батальонный комиссар, — сказал Павлик. — С едой я действительно свалял дурака, но какой был толк на холод жаловаться? Ведь не задерживать же из-за этого всю колонну!

Нечичко посмотрел на него с веселым изумлением:

— И чему вас только учат в гражданке? Здоровенный парень, косая сажень в плечах, а никакого понятия! Почему у других ноги не замерзли, ведь на них та же кирза? Кабы не строил дурочку и сказал прямо, что ноги стынут, я б тебе сенца в сапоги напихал и — полный порядок!

Павлик почувствовал, что у него глупеет лицо: все его вчерашние переживания были просто смешны, раз все дело сводилось к пучку соломы или сена.

— Кстати, — строго спросил Нечичко, — почему вы не побрились? Запомните раз и навсегда: у каждого солдата, а тем более у командира, рожа должна быть как шелк. Бритый человек относится к себе с уважением, он и воюет вдвое лучше небритого — проверено опытом. Парикмахерская за углом, берите ноги в охапку и — живо!..

Когда через полчаса Павлик, чисто выбритый, освеженный одеколоном, возвращался из парикмахерской морозно-солнечной улицей, он чувствовал себя будто наново родившимся. Без конца твердил он про себя незамысловатые советы Нечичко, казавшиеся ему вершиной воинской мудрости. Прочь все штатские привычки и штатские околичности, он вступил в мир четких, прекрасных своей ясностью и простотой отношений, в мир, где нет места ничему фальшивому, показному, где люди общаются по прямой, а прямая, как известно, кратчайшее расстояние между двумя точками…

В полдень колонна выехала из Боровичей и к вечеру без всяких происшествий прибыла в Неболчи. У дверей двухэтажного деревянного барака, где разместилось Политуправление фронта, Павлик простился с Нечичко. Не так-то уж много пробыли они вместе, не так-то уж близко сошлись, и все же Павлик долго не отпускал жесткую и теплую руку старшего батальонного комиссара.

— Ну, ладно, — проговорил наконец Нечичко и отнял руку. — Ты того… смотри!.. — Он потряс в воздухе кулаком, и Павлик всем сердцем понял и принял его жест.

— Спасибо вам за все!.. — крикнул он вдогон, но старший батальонный комиссар не обернулся.

Отдел, ведавший «Фронтовой-солдатской», занимал одну комнату на втором этаже барака. Начальник отдела, батальонный комиссар Гущин, худощавый, с острым, бритым наголо черепом и не идущей к его сухому, резкому облику доброй улыбкой, встретил вновь прибывших почти восторженно.

— Молодцы, что приехали!.. — поминутно говорил он, словно приехать или не приехать на фронт зависело от их свободного выбора.

Гущин был кадровым политработником. Ротным политруком участвовал он в боях под Хасаном, дослужился до комиссара полка в пору Халхын-Гола, затем учился, а перед войной преподавал марксизм-ленинизм в Военной академии. Контрпропаганда была для Гущина делом новым и незнакомым, к тому же он плохо ладил с немецким языком. Да и все его сотрудники, за исключением старшего инструктора Алексеева, знали немецкий «понаслышке», как сами они не без грусти острили. Потому-то с таким нетерпением ждал Гущин пополнения из Москвы.

— Значит, инструктор-литератор? — который раз повторял он, просматривая бумаги Павлика. — А на каком языке будете вы сочинять для нашей «Фронтовой-солдатской»?

— Батальный! — послышался мягкий, вкрадчивый голос. Из-за соседнего стола поднялся толстый человек с круглыми плечами и сырым, рыхлым лицом. В петлицах у него была шпала. — Нарушаешь правила, нехорошо!..

— Мой заместитель, старший политрук Хохлаков, — сказал Гущин. — Что же я нарушил, товарищ Хохлаков? — спросил он с ноткой строгости.

— Руссицизмами злоупотребляешь! — Лицо Хохлакова светилось обезоруживающим добродушием. — Почему говоришь «Фронтовая-солдатская», а не «Фронтише-Зольдатише»? Надо сразу приучать людей к языку!

Павлик понял, что Хохлаков вовсе не в шутку исковеркал название газеты, и громко рассмеялся.

— «Фронтише-Зольдатише» не по-немецки, — пояснил он с улыбкой в ответ на недоуменный взгляд Гущина. — Можно назвать, к примеру, «Зольдатен-фронт-цейтунг». А сочинять я буду, товарищ батальонный комиссар, естественно, на языке предполагаемых читателей газеты.

Павлик не успел договорить, а уже пожалел и о своем смехе, и о наивном тщеславии, которое продиктовало ему эту выспренную фразу. Но Хохлаков уже и сам хохотал над своей оплошностью, он даже извлек из кармана носовой платок, чтобы утереть набежавшую в уголок голубого тусклого глаза слезу.

— Подъел нас молодой человек, батальный! — говорил он, обмахиваясь платком. — Ох, подъел!

— И правильно сделал! — строго заявил Гущин. — Пора нам всем на немецкий язык налечь. А как у вас, товарищи, с языком? — обратился он к Енютину и Новикову.

— Нам он не требуется! — со спокойной гордостью ответил Енютин.

— Это верно, — воскликнул Павлик, — товарищ Енютин может не то что немецкий, китайский текст набирать!.. А вот в следующей партии едут товарищи, в совершенстве владеющие языком: переводчик Кульчицкая, инструктор-литератор Вельш, корректор Ржанов… Товарищ батальонный комиссар, а можно, я начну что-нибудь делать?

— Ну, как же так — прямо с дороги! — улыбнулся Гущин. — Надо сначала привести себя в порядок, поесть, да и на боковую.

— А я совсем не устал! Я бы мог…

Павлик не успел договорить, как послышался высокий тенор, напевавший: «Вернись в Сорренто, вернись скорей!» — и в комнату вошел полный, статный политрук с красным, пышущим здоровьем лицом и ярко-зелеными шальными глазами.

— Послушайте, Кушнерев, — поморщился Гущин, — неужели нельзя без пения?

— Потребность души, Николай Константинович, — свободно ответил политрук. — Я и не пою вовсе, песня сама рвется из груди.

— Вот что: проводите-ка товарищей в столовую, — сказал Гущин. — Это наши новые сотрудники. Инструктор-литератор Чердынцев и типографский цех… — Гущин заглянул в бумаги: — Товарищи Енютин и Новиков.

— Привет пролетариям умственного труда! — воскликнул Кушнерев, пожимая руки прибывшим. — Инструктор Кушнерев, «поющий политрук», как меня тут окрестили. Пошли питаться! Форвертс! Смело, товарищи, в ногу, духом окрепнем в борьбе!

«Мне повезло, — думал Павлик, шагая следом за Кушнаревым, — какие тут все славные люди!..»

Когда Павлик вернулся из столовой, Хохлаков сказал ему с широкой улыбкой:

— Вам хотелось работы, юноша, не так ли? Идите сюда, я кое-что для вас приготовил.

Как это здорово — сразу включиться в дело! Правда, работа оказалась не ахти какая: надо было расклеить по альбомам образцы присланных из Москвы листовок, обозначить число экземпляров, указать места их распространения. Листовки-обращения шли в один альбом, листовки с фотодокументами — в другой, листовки со стихами немецких поэтов-антифашистов — в третий и так далее. Всего альбомов — Хохлаков называл их «папочками» — было шесть. Павлик быстро разобрался в этом несложном хозяйстве и за какой-нибудь час разделался с грудой голубых, белых и розовых листков. Он ждал одобрения, но вместо того должен был выслушать суровую, хотя и спокойную отповедь. Оказывается, он почти все сделал не так. Листовки наклеены небрежно, сопроводительные данные внесены недостаточно четким и красивым почерком.

— Когда работаешь для войны, юноша, все должно быть в ажуре, — говорил Хохлаков суховатым, поучительным и вместе покровительственным тоном. — Всякий воинский труд, даже самый малый, требует полного напряжения сил, полной отдачи. Тут не должно быть никакого тяп-ляп. А вдруг командующий потребует к себе наши папочки? Думаете, у него есть время разбираться в ваших каракулях? — Тут голос его посуровел, жидкие брови стянулись к переносью. — Если так относиться к делу, знаете что получится? Патрульный забудет спросить пароль, часовой вздремнет на посту, боец поленится вычистить винтовку. То же и в политработе — малейшее упущение гибельно. Запомните, юноша, раз и навсегда: по нас равняется весь фронт! — Он поднял толстый палец в черных волосках. — Я жду от вас фи-ли-гранной работы, чтобы комар носа не подточил. Вот, поглядите, — он вынул из стола альбом и протянул его Павлику.

Павлик перелистал альбом и устыдился. Это была мастерская работа: идеально ровно наклеенные листовки были обведены красными и зелеными рамками, над ними каллиграфическим почерком выведены выходные данные, ни единой помарки, ни следов клея, казалось, листовки держатся на толстых листах альбома одной лишь силой притяжения.

— И все это я делал один, — грустно сказал Хохлаков. — Я думал, что обрету в вас помощника, горячо преданного нашей работе юношу, и вот… — он печально покачал большой головой.

— Товарищ старший политрук, — взволнованно и покаянно проговорил Павлик, — разрешите, я сяду и все переделаю!

— Что ж, попробуйте, — как-то вяло, видимо разуверившись в Павлике, согласился Хохлаков. — А я прилягу. Устал…

…В большой комнате все давно уже спали: Гущин и Хохлаков в закутке за печкой, Кушнерев на сдвинутых скамейках, Енютин и Новиков на полу. А Павлик возился с альбомом. Его радовало, что, пока другие спят, он несет трудовую вахту. Он должен сделать эту работу не хуже Хохлакова. Если уж он с таким простым делом не справится, — грош ему цена! И хотя зевота судорогой сводила челюсть, Павлик заставлял себя тщательно обрабатывать каждую листовку. Когда наконец все было кончено, он написал матери открытку: «Мама, я благополучно доехал и ужо включился в работу. Все очень интересно, люди прекрасные, я многому научился, думаю, из меня выйдет политработник…» Лишь после этого он расстелил на полу шинель, закутался в одеяло и мгновенно уснул.

Долго спать Павлику не пришлось: задолго до рассвета в комнату с шумом ввалились прибывшие поездом сотрудники «Фронтовой-солдатской».

Павлик встретил товарищей, как старожил, он мог указать, где висит рукомойник, где находится «гальюн», мог ответить на взволнованные расспросы Кульчицкой о том, есть ли тут горячая вода, с небрежным видом бросил Вельшу: «Только сейчас прилег, с ходу завалили работой». Радостное сознание своего превосходства не покинуло Павлика и утром, когда стало известно, что Политуправление перебазируется в другой населенный пункт, и все без толку засуетились, а он, непричастный общему волнению, просматривал вместе с Хохлаковым свою ночную работу.

— Хотелось бы покруглее почерк, — благосклонно заметил Хохлаков, — но вообще дело у вас пойдет. Мы сработаемся… Как вас по имени? Павел? Мы сработаемся, Павлик!.. — он смягчил букву «а», отчего у него получилось «Пэвлик».

Павлика огорчило, что Хохлаков сразу наградил его ненавистным уменьшительным, но похвала была приятна, и он с радостным лицом кинулся упаковывать «папочки», вызывавшие у него сейчас чувство нежности.

Колонна грузовиков и легковых автомашин, перевозивших личный состав и матчасть Политуправления — канцелярские столы, шкафы, стулья, ручные печатные станки, пишущие машинки, рулонную бумагу, — растянулась чуть не на километр. Хотя название конечного пункта следования держалось в строгом секрете, все знали, что едут в Малую Вишеру. Перед самой отправкой людям выдали по огромной золотистой буханке горячего черного хлеба и по кругу кровяной колбасы. Это был уже настоящий военный поход: длиннющая колонна машин, наблюдатели, кричавшие «Воздух!», когда вдалеке показывался самолет, сновавшие взад и вперед на «виллисах» адъютанты…

Павлик ехал в кузове грузовика вместе с художником Шидловским и цинкографом Новиковым. Дорога шла лесами и перелесками, холмами и равнинами, яркое солнце, не давая тепла, светило с безоблачного неба, мороз подирал щеки и нос. И как тут было не выпить! Художник Шидловский, прервав разглагольствования Павлика о специфике политработы, где не существует большого и малого, а все равнозначно велико, достал раздобытую где-то бутылку спирта, вышиб кулаком пробку, сделал добрый глоток и, утерев губы, произнес:

— Вы как хотите, а я не желаю мерзнуть!

— Доброе дело, — поддержал Новиков и тоже хлебнул из бутылки.

После чего они повторили еще и еще и закусили хлебом с колбасой.

Все это выглядело очень по-мужски, и Павлик решил последовать их примеру, хотя раньше почти не брал в рот спиртного. Он не без опаски приложился к горлышку, на миг у него пресеклось дыхание, но все же глоток дался без особого труда. Он хлебнул еще, спирт чуть ожег гортань и приятным теплом разлился по жилам. Черт возьми, он отлично умеет пить! Павлик закусил хлебом, закорузлая, твердая корочка и горячий, хорошо пропеченный мякиш были необыкновенно вкусны. Да и колбаса оказалась хоть куда.

— Выпьем еще? — предложил он Шидловскому.

— Можно! — улыбнулся художник.

Новиков тоже не прочь был повторить.

На остановке у переправы к ним подсел Ржанов.

— Идите, идите, здесь не подают! — решительно сказал Павлик и лихо глотнул еще раз.

— Ого! А вы, оказывается, не дурак выпить! — изумился Ржанов.

— Я уже раз поморозил ноги — хватит, — сказал Павлик, гордясь своей практичностью и тем, что спирт ни чуточки его не берет.

Новиков великодушно отдал Ржанову оставшийся спирт.

— С меня будет, — сказал он, словно в оправдание, — а то голова заболит.

Павлик презрительно взглянул на цинкографа.

— Зря вы столько хлеба едите, — заметил Новиков. — Горячий, для живота худо.

— Э-э, — беззаботно отозвался Павлик, — у меня луженый желудок! — и в доказательство отправил в рот солидный ком теплого, будто живого, теста.

Удивительная, от роду не испытанная ясность овладела Павликом. Он отлично видел, что художник Шидловский совершенно пьян, — тот часто и без причины смеется, глаза его блестят, как стеклянные; сильно навеселе и Новиков, хотя играет в нянюшку, сползающая наискось улыбочка выдает его с головой; нетрезв и водитель — он безобразно дергает машину, бочки поминутно сталкиваются в кузове, резко взвонивая бензином; и заглянувший к ним дежурный по колонне тоже под хмельком, иначе зачем ему было подмигивать Павлику, с которым он даже не был знаком; и что в колонне, кроме него, Павлика, едва ли остался сейчас хоть один трезвый человек. Это налагает на него серьезную ответственность. Прежде всего нужно проверить, целы ли альбомы, ведь и Хохлаков, наверное, нализался…

Павлик выпрыгнул из машины, на тормозах спускавшейся к реке, оступился, упал, но тут же вскочил, сердито огляделся и побежал в хвост колонны. Было, верно, очень скользко, потому что ноги Павлика то и дело разъезжались. Хохлакова он не нашел, тот, очевидно, находился в голове колонны, ушедшей далеко вперед, но зато убедился, что машины, несмотря на общее опьянение людей, следуют друг за другом в полном порядке…

Возвращаясь к своей машине, Павлик увидел вдруг знакомую голубую «эмку», ту, что застряла на переправе под Боровичами. Возле «эмки» стояли какие-то командиры со шпалами и ромбами, в одном из них, смуглолицем, с угольно-черными, похожими на усы, бровями, Павлик угадал начальника Политуправления дивизионного комиссара Шорохова. Он слышал о нем еще в дороге от Нечичко, говорившего о Шорохове с почтительным, даже влюбленным ужасом. Павлик чувствовал, что почтительность и влюбленность Нечичко были подлинными, а ужас несколько наигранным, чтобы собеседник проникся сознанием, какая непростая, не всякому доступная штука общение с грозным комиссаром. Дивизионный комиссар кого-то распекал, низко опустив голову с торчкастыми бровями, и Павлик, все с той же пронзительной ясностью, вмиг смекнул, что Шорохов тревожится за колонну. Павлик решил его успокоить. Раздвинув окружающих Шорохова командиров, он вплотную подошел к нему и, лихо откозыряв, доложил:

— Товарищ дивизионный комиссар, я все проверил… колонна в полном порядке!..

Кто-то засмеялся и тут же оборвал смех. Наступила мертвая тишина. Сквозь всю свою мнимую ясность Павлик ощутил эту нехорошую, недобрую тишину и как-то связал с собой. На лице его возникла жалкая, растерянная улыбка, и только глаза с прежним доверчивым восторгом смотрели на Шорохова.

Будь на месте Павлика человек постарше — дело кончилось бы плохо. Но Шорохов, суровый до мрачности, нежно любил молодежь. Старый большевик, знавший и тюрьмы, и ссылки, и каторжные этапы, он всегда жил для будущего, и это будущее, чистое и прекрасное, видел в молодых людях. Болезненно ощущая их срывы и падения, он никогда не спешил с взысканиями, веря, что добрые начала восторжествуют и без строгих наказующих мер. А в молодом человеке, стоявшем перед ним, было что-то такое отчетливо хорошее, свежее, что никак не вязалось с запахом водки, с тусклым блеском глаз, с жалкой, хмельной ухмылкой.

— Выпили? — негромко спросил Шорохов.

— Бутылку… — глупо засмеялся Павлик.

Шорохов положил ему руку на плечо, сжал и почувствовал, как, невольно противясь, плечо напряглось, затвердело мускулами, стало каменным. Это было плечо борца, плечо сильного, тренированного юноши, чуждого жалким слабостям и порокам.

— Раньше небось не пили? — спросил он мягко.

— Н-нет… — упавшим голосом ответил Павлик.

— Никифоров! — крикнул Шорохов. — Проводите товарища до машины. А вам мой совет — поспите часок-другой! — он повернулся и, крупно шагая, пошел к машине…

Зайдя за сугроб, Павлик, давясь, стал вызывать рвоту. Он кашлял, икал, корчась от нестерпимого отвращения к себе. Наконец его стошнило, но это не принесло желанного облегчения. Он весь обмяк, ноги стали как ватные, нестерпимо, тупыми схватками, заболел живот.

Когда добрались до ночлега, Павлик с трудом вылез из машины. Он постелил себе на полу возле печки и лег, свернувшись калачиком. Как ни прижимал он колени к животу, как ни растирал его руками, боль не утихала, и приближающийся приступ рвоты вязко сводил челюсти. Неприметно для себя Павлик начал стонать, сначала тихо, затем все громче. В полузабытьи он слышал, как товарищи справлялись о его самочувствии, давали советы, а Новиков с раздражающим упорством твердил:

— Хуже горячего теста для желудка ничего нету.

— Просто он пить не привык! — крепким уверенным голосом возражал Шидловский.

Заходили в избу и другие сотрудники «Фронтовой-солдатской». Заслышав стоны Павлика, они спрашивали, что с ним, и Новиков опять говорил о горячем тесте, а Шидловский о том, что Павлик «неприученный». И все без исключения называли его «Павликом» — да и как иначе было называть этого маменькиного сынка, который развалился от нескольких глотков разведенного спирта!

От боли, унижения и бессилия у Павлика намокли глаза, а затем что-то с силой толкнуло его изнутри, он вскочил и, зажимая ладонью рот, выскочил из дома. Его вырвало у самого порога, обильно, будто рухнула какая-то преграда. Он хотел отойти подальше от дома, но его снова вырвало, и снова, и снова. Здоровый, непривычный к вину организм мощно высвобождался от гнусной отравы. С каждым приступом Павлика всего сотрясало, казалось, внутренности вот-вот вывернутся наружу. Он почти терял сознание, и слезы ручьями текли по щекам. Спотыкаясь, добрел он до плетня и привалился к нему грудью. Желудок его был пуст, но теперь его рвало желчью, отвратительная горечь травила рот, невыносимая боль скручивала диафрагму.

— Да кончится ли это когда-нибудь?.. — вслух проговорил Павлик и поглядел на небо. Черное, как копь, высокое, в мелких белых звездах, оно дышало незнаемым, глухим, враждебным холодом. И Павлик почувствовал себя таким маленьким, затерянным и одиноким под этим черным, зловещим сводом, что острая жалость к себе тисками сжала сердце. Он опустился на шершавый от наледи чурбачок и несколько минут сидел ни о чем не думая, только страдая, потом поднялся и медленно побрел к избе.

Все уже спали, в углу тихо теплилась лампадка. Запнувшись о чьи-то ноги, Павлик прошел к своему месту, без сил повалился на шинель и, укрылся с головой одеялом. Потом кто-то приподнял над ним одеяло, и Павлик ощутил у живота круглый, теплый предмет. Тронул — бутылка с горячей водой. Он открыл глаза и в темноте различил силуэт Новикова…

Наутро Павлик удивился своему хорошему самочувствию: будто не было этой бредовой ночи. Ничего у него не болело, и противный вкус во рту исчез без следа, как только он почистил зубы. Но нравственно он был уничтожен. Он отчетливо помнил все события прошедшего дня, все свои пьяные, бессмысленные, стыдные слова и поступки. Лишь когда доходило до сцены с Шороховым, память словно подергивалась наволочью. Было, было что-то, связанное с Шороховым, а что, убей бог, он не мог вспомнить. Сознание, защищаясь от непереносимого воспоминания, просто выключило его. Притихший, избегая взглядов товарищей, он забрался в угол кузова и в полном одиночестве просидел оставшуюся дорогу.

Когда прибыли в Вишеру и грузовик остановился у двухэтажного каменного особняка, Павлик услышал сиповатый голос Хохлакова, зовущий его по имени, и обрадовался ему, как последней опоре. Он со всех ног кинулся к Хохлакову, с благодарностью принял небольшую взбучку за то, что заставил себя ждать, и, как за спасательный круг, ухватился за стопку папочек, которую Хохлаков извлек из машины…

Месяц спустя Павлик сидел у окна большой комнаты, заставленной столами. Все столы — от антикварного, с витыми ножками, до фанерного недомерка — пусты. Сотрудники отдела разъехались по армиям и дивизиям, Хохлаков ушел в штаб ВВС договариваться о сбрасывании листовок с самолетов, батальонный комиссар Гущин уехал на полигон испытывать «листовочный миномет», сконструированный капитаном Шатерниковым для забрасывания листовок на передний край немцев. Редакция «Фронтовой-солдатской» по указанию Гущина сейчас осваивает для себя полусгоревший, разоренный дом на соседней улице…

В отделе остались только Павлик да боец Туликов, в обязанности которого входит уборка помещения и топка печи. Туликов большой любитель почесать язык, он часто приглашает Павлика попить с ним чайку; Павлик не отказывается, уж слишком томительно-нудно проходят его дни.

Вот и сейчас Туликов обратился к Павлику:

— Чай пить будете?

— Поставьте сюда, — рассеянно отозвался Павлик, ему не хочется сейчас ни разговаривать, ни слушать.

Комната находится на втором этаже, из окна открывается широкий вид на большой двор Политуправления и на перекресток двух улиц, из которых одна упирается в разбомбленный вокзал, а другая переходит в шоссе, ведущее к фронту, что в сорока километрах от Вишеры. Павлику приятно смотреть на суетливую жизнь, происходящую за окном: она уводит его от набившей оскомину канцелярщины, расширяет душу, сулит какие-то туманные возможности.

Вон стремительным шагом прошел кудрявый, ушанка на затылке, замначахо Чеботарев, верно спешит на склад. Но у задней двери столовой он внезапно обрывает свой шаг, будто споткнулся обо что: Даша, новая судомойка, пышная, с русой косой, выглянула на миг, чтобы опорожнить ведро. И оба враз забыли, он — о складе, она — о ведре, и вступили в какие-то важные для них потаенные переговоры…

Кидая кузовом, промчался грузовик. На скамейке, спиной к кабине, сидел рослый, красивый пленный в одном мундире и без шапки, по бокам двое часовых с примкнутыми штыками. Это, наверное, немецкий летчик, который вчера вечером прыгнул с парашютом из горящего самолета, почти над самой Вишерой. Воздушный бой шел между двумя нашими «мигами» и одним «мессером». Сначала загорелся «миг», и наш летчик выбросился с белым парашютом, затем вспыхнул «мессер», и немецкий летчик раскрыл черный парашют.

Казалось, летчик приземлится на краю города, и люди кинулись к околице в надежде схватить немца, но его отнесло в сторону, за синеющий вдалеке лес… Значит, его все-таки поймали. Матерый фриц, такие им еще не попадались. Интересно, кому приведется опрашивать его…

Павлик вздохнул. Одно время он надеялся, что напряженное бытие отдела само втянет его в живую деятельность. Штаты еще не были полностью укомплектованы, и всем инструкторам приходилось работать с предельной отдачей сил. Высокий тенор «поющего политрука» уже не оглашал своды Политуправления, Кушнерев неделями пропадал на передовой, собирая трофейные материалы. Редко появлялись в отделе старший политрук Алексеев и недавно прибывший политрук Ракитин: первый готовил в частях кадры рупористов для прямой, «голосовой» агитации, второй занимался на местах инструктажем, а также налаживал «наземное» распространение листовок. Капитан Шатерников, мастер на все руки, фотографировал пленных для листовок, раздобывал типографское оборудование, приспосабливал для радиоперехватов какие-то старые приемники. При всем том в отделе велся опрос пленных, составлялись бюллетени о моральном состоянии противника, переводились захваченные у немцев приказы и документы, поддерживалась каждодневная связь с политотделами армий и дивизий. Гущин являлся в отдел первым, а уходил, когда все сотрудники уже спали. Нередко он выезжал в первый эшелон, и тогда в отделе оставались лишь Павлик да Туликов: в отсутствие Гущина Хохлаков заходил в отдел лишь на два — три часа в день. Но как ни перегружены были все работники отдела, Павлику ни разу не довелось им помочь — Хохлаков тотчас находил для него работу. Лишь однажды поручили ему опрос пленного, и тот кончился для него плачевно.

Это случилось дней десять назад. В боях местного значения наши взяли поселок Спасская Полесть и захватили большую группу пленных. Павлику достался довольно развитой немец, средних лет, работавший до войны галантерейным приказчиком. Опрос велся в отделе, и Павлик старался вовсю, чтобы «разговорить» своего немца. Он поил его крепким, сладким чаем, щедро угощал папиросами. Это растормозило пленного, и вскоре между ними завязался живой разговор. В отличие от других пленных, немец вовсе не распинался в своей ненависти к Гитлеру.

— Напрасно вы думаете, что простой народ так уж ненавидит Гитлера, — говорил он, прихлебывая чай и пуская голубые кольца дыма. — Мы благодарны Гитлеру за то, что он избавил нас от безработицы. Впервые в Германии никто не боялся, что окажется на улице, исчез страх перед завтрашним днем…

— А война? — спросил Павлик.

— Война — ужасное бедствие, — наклонил голову пленный. — Если бы не война, немцы жили бы совсем недурно!

Тут Павлик испытал ликующее чувство превосходства, какое дает человеку знание того, что наглухо сокрыто от другого. Привычная социальная азбука, которую он и его сверстники впитали в себя с ранних лет вместе с школьной премудростью, открылась ему сейчас как бы наново, насвежо, во всей ее логической силе и неопровержимой истинности.

— А вы никогда не спрашивали себя, почему исчезла в Германии безработица?

— Всем дали работу… — проговорил удивленно пленный.

— А почему вдруг для всех оказалась работа?

— Не знаю, — смутился пленный, — я неученый человек, господин комиссар…

— Для этого не надо быть ученым. Гитлер готовил войну, и поэтому вы имели работу. Все ваше мнимое благополучие строилось на пороховом погребе, который раньше или позже должен был взорваться. Понятно?

— Я никогда так не думал, господин комиссар, — растерянно проговорил пленный. — Я считал, что война — это стихийное бедствие, обрушившееся на немецкий народ, ну, вроде землетрясения…

— А вы подумайте, Эшке, вы вдумайтесь! — убеждал пленного Павлик. — Война для капиталистического государства — это миллиарды, притекающие в промышленность и в торговлю, это всеобщая занятость населения… Да вы курите, курите!.. Так вот, чтобы вы, Эшке, могли продавать ленты и кружева и получать заработную плату от хозяина, Германия должна была непрерывно воевать! Стоило Гитлеру остановиться — и вся ваша экономика лопнула бы как мыльный пузырь. Свою занятость, отсутствие безработицы германский парод должен был щедро оплачивать собственной кровью да еще миллионами жизней соседних народов. Вы поняли теперь?

— Об этом надо подумать… — сказал немец. — Я подумаю…

Павлик чувствовал, что если и не убедил немца, то, во всяком случае, посеял в нем сомнение. А сомнение — родная сестра истины. Павлик уже предвкушал, какую отличную статью сделает для «Фронтовой-солдатской» на основе этой беседы. Он подлил немцу чаю и продолжал:

— Вам, конечно, известно, какие громадные прибыли…

Дверь резко распахнулась — и на пороге показался политрук Пеньков из отдела агитации. Глаза его зло блестели, тонкие ноздри раздувались.

— А-а, фриц проклятый! — прохрипел Пеньков. — Чаи распиваешь! А ну, встань, когда с тобой говорят!..

Мертвенно побелевший немец привстал, но от страха не смог выпрямиться и застыл в согнутом положении. Верно, все предшествующее казалось ему сейчас сном, сказкой, а теперь пришла сама жизнь в обличье одного из тех кровожадных комиссаров, о которых он столько слышал.

— Уходите! — проговорил Павлик дрожащим от сдержанного гнева голосом. — Вы срываете мне работу.

— А ты зачем его, гада, чаями да папиросами потчуешь? — заорал Пеньков. — Сейчас я из него душу выну!..

Павлик заслонил собой немца, двинулся на Пенькова и шаг за шагом вытеснил его из кабинета.

Павлик знал, что накануне Пеньков получил известие о гибели своей жены в тылу у немцев, понимал его ярость и сочувствовал ему. Но что бы там ни было, а пленный был для него потерян. Потрясенный случившимся, галантерейный приказчик только таращил глаза и на все вопросы отвечал готовным ефрейторским «Так точно!». Опросный лист Павлика остался почти пустым.

— Не повезло вам, Павлик, — сказал Хохлаков, и с тех пор его уже не посылали на допросы…

…Грузовик с пленным летчиком скрылся за поворотом, по улице растянулся длинный сенной обоз. Заморенные лошаденки — шерсть завилась колечками, на храпе белеет иней, под нижней губой свисает бородка сосулек — понуро бредут в сторону фронта, меся снег мохнатыми, короткими ногами. Но вот и обоз прошел, оставив на дороге клочья сена, желтые воронки лошадиной мочи, дымящийся навоз, на который со всей Вишеры слетелись воробьи…

Из-за угла показались Ржанов с Шидловским и два бойца из штата «Фронтовой-солдатской». Они несли — кто на плече, кто на голове — громадные листы фанеры и весело громыхающую жесть. Лица у всех довольные: разжились дефицитным материалом. До чего же это увлекательное занятие — осваивать разрушенный дом! Павлик хорошо помнил, как выглядело поначалу здание, отведенное «Фронтовой-солдатской». Ни окон, ни дверей, на стенах грязные лохмотья обоев, порванные провода, повсюду навалы снега, запятнанные нечистотами.

Казалось, здание так вымерзло и закоченело, так прочно срослось с собственными останками в виде битого кирпича, стекла, штукатурки и с той нечистью, какую нанесли извне, что уже ничто и никогда не оживит эти стены, не вернет в них жизнь и тепло. Но вот пришли сюда люди: старуха переводчица, пожилой литературовед, корректор, художник, наборщик, линотипист, цинкограф. Они пришли с лопатами, кирками, топорами, носилками, тачками; вымели снег, скололи грязную наледь, вычистили, выскребли полы, стены, потолки, навесили двери, застеклили рамы, протянули провода, поставили железную печь. И вот уже застучал в обновленном доме ручной печатный станок, из него вышла первая собственная листовка Волховского фронта. Листовку составил Вельш, перевела Кульчицкая, выправил Ржанов, набрал Енютин, оформил Шидловский, и цинкограф Новиков отпечатал в количестве пятисот экземпляров. Невелик тираж, неказиста с виду листовка, а все же почин сделан, и Павлик с особенно теплым чувством вклеил ее в новый хохлаковский альбом…

Да, Павлик по-прежнему занят оформлением папочек. Он не участвовал ни в оживлении «мертвого дома», ни в создании первенца «Фронтовой-солдатской». Да и где ему! Москва без устали шлет листовки, фотодокументы, бюллетени, и он едва успевает расклеивать образцы по толстым альбомам, которых день ото дня становится больше. Вот и сейчас смотрят они на Павлика своими коричневыми коленкоровыми корешками с полок набитого доверху книжного шкафа. Пришлось завести особый альбом-каталог, а затем и картотеку. Если кто спросит теперь Хохлакова о любой из сотен листовок, прошедших через его руки, он заглянет в картотеку и тут же снимет с полки нужный альбом, где в изящной красной рамке покоится требуемая листовка, со всеми данными о ее распространении. А к чему все это? Листовки прибывают из Москвы, летчики грузят их на бомбовозы и разбрасывают то над передним краем немцев, то над их тылами, и на этом жизнь листовок кончается. Но Хохлакову мерещилось, что придет некий грозный час ревизии, который рисовался Павлику чем-то вроде страшного суда, когда каждому воздастся по делам его. И вот тогда-то «папочки» сработают наподобие бомбы замедленного действия…

В первые дни неустройства, когда все болтались без дела, не зная, за что взяться, хохлаковские папочки явились для Павлика надежной опорой. А после позорной истории с выпивкой он ухватился за Хохлакова, как за спасителя: в те мучительные, стыдные дни он рад был любому труду. К тому же, знакомясь с содержанием листовок, Павлик как бы продолжал пуровскую учебу, усваивал приемы и формы обращения к немецким солдатам, что-то внутренне отвергал, что-то принимал. Но сейчас он жил в непрестанном раздражении: работа, которую Хохлаков заставлял его делать, казалась ему поруганием самых высоких чувств, побудивших его бросить институт и отправиться на фронт. А главное, его мучило, что в этот тупик его загнал вовсе не случай, ни при чем тут и Хохлаков. Это он сам, Павлик, виновен во всем. Усадили его за папочки — будет сидеть да еще убеждать себя, что, видимо, так надо для «общего дела», что должен же кто-то заниматься и этим…

Одно время Павлик пытался сделать свою работу более осмысленной: иные листовки противоречили одна другой, иные попадали к ним не по адресу — например листовка, обращенная к частям СС, которых в ту пору на Волховском фронте не было, — иные, видимо по незнакомству автора с фронтовой обстановкой, звучали неубедительно, а то и двусмысленно. Что же, дело новое, и подобные неполадки вполне возможны в громадном хозяйстве ПУРа. Павлик предложил Хохлакову задерживать такие листовки, а в Москву всякий раз направлять объяснительную записку.

— Не философствуйте! — прикрикнул на него Хохлаков. — Москва знает, что делает…

Павлик заметил, что работники «Фронтовой-солдатской» стали постепенно чуждаться его, редко и неохотно общались с ним. Однажды до Павлика дошла чья-то злая шутка, явно метившая в него: «Еще одна папочка, и враг будет разбит!» Товарищи, видимо, решили, что он нашел себе теплое местечко, избавляющее его от всяких тревог, тягот и лишений фронтовой жизни, и крепко держится за него. Это было неприятно, противно и резко противоречило тому хорошему впечатлению, какое Павлик поначалу произвел на всех, — молодой, здоровый, крепкий, сажень в плечах, парень довольствуется участью писаря. Таская тяжелые кирпичи, обдирая руки о покрытые наледью стены, промерзая до костей в плохо топленном помещении, они, естественно, без всякой симпатии думали о своем товарище, приютившемся под крылом заместителя начальника отдела…

Павлик ощущал охлаждение товарищей, как непроходящую, живую боль. По вечерам он слышал разговоры Ржанова и Вельша о листовках, которые они собирались выпустить, о темах статей для первого номера газеты, о поразительной узости интересов немецких солдат, которым доступна лишь самая простая, к тому же хорошо разжеванная умственная пища, и о многом другом, что занимало и волновало его, но не решался вмешаться в их беседу. В тоске и бессилии он послал матери большое письмо, в котором обрисовал свое жалкое положение. «Для чего я поехал? Кто я здесь такой? Забитый канцелярский служащий, архивная крыса, Акакий Акакиевич Отечественной войны?»

Он жадно ждал ответа, веря, что мать подскажет ему выход. Ответ вскоре пришел, простой и окончательный, как приговор.

«Я чувствовала, сынок, что тебе плохо, я не придавала значения бодрому тону твоих писем и все ждала, когда ты начнешь жаловаться. А жалуешься ты уже давно, тебе только кажется, будто ты впервые открылся мне. Я надеялась, что ты справишься с этим, справишься сам. Но нет, ты снова ждешь, что мама придет на помощь или, по крайней мере, оправдает для тебя самого твою слабость. Я знала, что для такой натуры, как твоя, самое страшное быть чем-то наполовину. Будь ты просто солдатом или только литератором на войне, я была бы за тебя спокойна. И все же я верю, что у тебя достанет гордости, смелости и силы не дать подчинить себя чему-то мелкому, а тем более дурному или недостойному. Мама не придет к тебе на помощь, сыночек, ты поможешь себе сам. Вспомни, мы так договорились с тобой…»

Мать как будто отказывала ему в помощи, но письмо ее прямо говорило: не смиряйся, будь верен себе!

Павлик решил объясниться с Гущиным. Тот долго и терпеливо выслушивал туманный лепет Павлика о высоком назначении политработы, которой он, Павлик, готов без остатка посвятить свою жизнь. Но под конец Гущину надоело это, и он прямо спросил: «Чего вы хотите?». Павлик, внезапно перенесенный в грубую реальность, смущенно ответил, что, по его мнению, совсем незачем заводить альбомы и папки, достаточно подшивать образцы листовок к делу и проставлять на них необходимые сведения. Гущин поглядел на нарядные коленкоровые корешки альбомов, забивших доверху шкаф, затем перевел взгляд на Павлика и мягко сказал:

— Потерпите, Чердынцев, я буду иметь вас в виду…

Павлик жил вместе с Ржановым, Шидловский и Вельшем в большой, в четыре окна, комнате, в нескольких кварталах от Политуправления. Хозяева дома ютились в крохотной спальне, а в черной горнице, в сенях и просто на печи находили временное пристанище проезжие армейские интенданты, старшины, наезжавшие в Вишеру по разным хозяйственным нуждам, бойцы партизанского отряда студентов-лесгафтовцев. Сейчас в доме поселились четверо старшин, прибывших в город для снаряжения хлебного обоза. В крошечной, сильно пострадавшей от налетов Вишере бесперебойно работала хлебопекарня, снабжавшая хлебом войска фронта. Старшины были как на подбор фигуристые, гладкие, справные до последней складочки на одежде и очень вежливые. От них вкусно пахло печеным хлебом, даже сны у них были какие-то сытые, хлебные, с жирными и теплыми носовыми руладами. Двое играли на мандолинах, один на баяне, один на балалайке. Старший по возрасту обладал красивым, бархатным басом, младший — дрожащим, но приятным тенорком.

Когда Павлик вошел в горницу, с лавки поднялся широкогрудый и широкобедрый старшина-баянист и, вежливо улыбаясь, сказал мягким, сытым голосом:

— Сплясать придется, товарищ техник-интендант!

— Письмо?

— Оно самое, — старшина достал из-под клеенки, крывшей стол, небольшой продолговатый конверт и осторожно помахал им в воздухе. — Придется сплясать!

«Наверно, от Кати!» — решил Павлик: мать присылала письма в обычных конвертах.

— Знаете, Федоров, — хмуро сказал он, — одну женщину тоже вот заставили плясать, а потом оказалось, что письмо извещало о гибели мужа. Не следует так шутить…

Старшина смутился и протянул Павлику письмо:

— Простите, товарищ техник-интендант!

«Зачем я сочинил эту дурацкую историю?» — думал Павлик, проходя к себе. То ли его разозлила безобидная, в сущности, фамильярность старшины, то ли в этих кормленых ребятах, возивших хлеб, вместо того чтобы воевать, чувствовал он раздражающее сходство с собой…

Катя писала, что часто выступает с институтской самодеятельностью в госпиталях — у нее был небольшой голос, — что раненые воины в восторге от ее пения. «У меня появились настоящие поклонники, честное слово, да!» И она твердо решила бросить полиграфический институт ради театрального училища. «Сейчас благоприятный момент, можно без труда устроиться в любой вуз, в любое училище, и глупо этим не воспользоваться».

Катя всегда очень трезво оценивала свои скромные способности, и за этим ее внезапным решением Павлик почувствовал какое-то новое веяние, чье-то неведомое влияние. Видимо, крутеж вокруг госпиталей и дешевый успех лишили Катю привычной, чуть тяжеловатой серьезности. И было что-то недостойное, душевно грубое в ее желании использовать «момент» и пролезть в театральное училище, куда в мирное время ей не было доступа.

«Ну, а как ты, бедняга?..» — спрашивала Катя в конце письма. Разозлившись, Павлик тут же сел писать ответ. «Что это за стиль веселящейся офицерской жены?..» — начал он было, и на этой фразе воинственный пыл мгновенно угас. Как смеет он упрекать жену, когда сам живет так неправильно и несерьезно? Тоже — защитник Родины, альбомный вояка! Как знать, может, она и уловила что-то в тоне его писем, вычитала между строк жалкую его беду? Иначе откуда это противное слово «бедняга», вместе и сочувственное, и насмешливое. Если бы от него шла к ней уверенная сила человека, делающего большое, настоящее дело, то и она, возможно, выверяла бы свое поведение иной, более строгой мерой. Во всем виноват он сам, его нынешнее фальшивое существование кладет тень на все, что имеет к нему отношение.

Павлику вспомнилось, как утром, прямо с дороги, явился к Гущину молодой инструктор отдела Ракитин, ездивший в командировку на передний край. Пахнущий морозом и снегом, со свежим, обветренным лицом, Ракитин докладывал Гущину о своей поездке. Его посылали наладить новый, еще не применявшийся на Волховском фронте способ распространения листовок с помощью разведчиков. Ракитин не только выполнил задание, но и сам пошел в разведку и рассовал в занятой немцами Дубровке несколько сот листовок. И потому так живо, серьезно, заинтересованно расспрашивал его Гущин — чувствовалось, что начальник отдела ценит и уважает молодого инструктора. Хорошая, мастерская работа всегда вызывала у Гущина какой-то добрый, радостный подъем, на его худощавом, озабоченном лице появлялась застенчиво-горделивая улыбка, которая стоила любых словесных похвал. Сидя за своим столом, Павлик с восхищением и завистью глядел на Ракитина. Ему, Павлику, никогда не доводилось ловить на себе такой вот улыбки Гущина…

Пусть устраивается Катя с черного хода в театральное училище, пусть заведет банальный роман с выздоравливающим героем, он ничего не может противопоставить ей в себе, не может послужить ей опорой, у него нет для нее сильных убеждающих слов…

— Товарищ техник-интендант, — послышался вежливый тенорок, и в дверь деликатно просунулась голова старшины-балалаечника. — Разрешите на музыке поиграть?

Старшины были людьми порядка. Они никогда, даже будучи свободными, не играли и не пели до обеда. Только наевшись, брались они за инструменты, играли долго, пели истово, с выражением, независимо от того, слушал их кто или нет, а затем, уже в сумерках, настроив себя на лирический лад, расходились поодиночке и около полуночи так же поодиночке снова сходились — и тогда сразу раздавался молодецкий храп четырех глоток.

Квартет заиграл мелодию «Васильков», и тенор-старшина, перевирая апухтинские слова, запел:

Павлик прилег на кровать. Все обидное и злое, что он думал о Кате, отошло, исчезло, сейчас он вновь помнил лишь все милое, доброе, ее нежность, в которой она всегда была искренна и щедра, ее сильные руки, ее затененные длинными ресницами глаза, и сердце его обволакивалось щемящей благодарностью, от которой хотелось плакать.

Это была любимая песня Павлика, и старшины, видно, исполняли ее ради него. И он тотчас же представил себе круглые Катины плечи под синеньким, стираным платочком — она никогда не носила такого, но всякий образ женщины, возникавший в песне или в стихах, неизменно обретал для него Катины черты. Ему не была свойственна тоска по женщине, желание женщины, он мог тосковать только по Кате, хотеть близости только с ней, первой и единственной женщиной в его жизни. «Первой и единственной!» — произнес он про себя, как клятву, и снова вспомнил о письме. Оно было, было, оно отнимало у него Катю, которую он хотел любить всю жизнь…

«Бедняга!.. — стучало у него в мозгу. — Бедняга!..»

«Напиться, что ли?» — мелькнула мысль. Напиться, уйти от себя, от всех, от всего. У старшин есть спирт, они не раз приглашали Павлика в компанию. Но он тут же почувствовал неодолимое отвращение к водке. Закурить? Говорят, это тоже туманит сознание…

Павлик вышел из комнаты. При его появлении старшины оборвали музыку.

— Закурить не найдется, ребята?

— Как не найтись, — услужливо отозвался старшина-бас и протянул Павлику деревянную табакерку. — Травничок первый сорт. — Он щелкнул крышкой. Павлик увидел крупные крошки самосада и аккуратно нарезанные дольки голубой и розовой бумаги.

— Погоди ты со своей махрой, — сказал старшина-мандолинист. — Товарищ командир, поди, легкий табачок уважают! — и он подсунул Павлику свой кисет и бумажку для закрутки.

— Смесь, она самая надежная, — сказал старшина-баянист, также протягивая табакерку. — Крепко и духовито.

Старшина-тенор промолчал, видимо, он был некурящим.

Павлик взял бумажку из табакерки старшины-баса, и пальцы, сложившиеся было щепотью, разжались, бумажка была испещрена немецкими буквами, и, приглядевшись, он убедился, что то был клочок одной из нуровских листовок. И в другой табакерке, и в кисете оказались те же, нарезанные аккуратными дольками листовки.

— Откуда это у вас? — спросил Павлик.

— Вы не подумайте чего, товарищ техник-интендант, — сказал старшина-бас. — Мы сами поначалу в сомнении были: не фрицева ли писанина? А после видим, на них по-нашему сказано: «Пропуск для сдачи в плен». Стало быть, наша продукция. Мы эту бумагу для курева уважаем: тонкая, крепкая и тянется хорошо.

— Газетная против нее куда-а!.. — добавил мандолинист. — Краской воняет. У нас все ребята такую курят.

— Где же вы ее берете?

— Да в болоте под Замостьем цельные кипы валяются. А то, бывает, их над нашим расположением сбрасывают…

— Тоже и в лесу… — вставил старшина-баянист. — И с ничейной разведчики притаскивают.

«Так вот оно что! Подшиваем, украшаем, переплетаем в коленкор, а проверить, куда идет вся эта масса листовок, даже не приходило в голову. Хорош Хохлаков! Целыми днями торчит в штабе ВВС и не знает, что творится у него под носом!»

Быстро одевшись, Павлик побежал в Политуправление.

— Не преувеличивайте, Павлик, — сказал Гущин в ответ на взволнованную речь Павлика. — Возможно, какая-то часть листовок действительно не доходит до противника, вот и надо дознаться, кто виноват в этом.

— Боюсь, что слишком большая часть, товарищ батальонный комиссар. — Павлик побледнел. — Неужели мы работаем для того только, чтобы заполнять альбомы и папки?

Под скулами Гущина заходили желваки, и Павлику показалось, что начальник отдела сейчас обрушится на него. Он даже хотел взрыва, чтоб прояснить все до конца, но Гущин резко повернулся к Туликову:

— Сейчас же разыщите старшего политрука Хохлакова!

— Он на ВВС, — подсказал Павлик.

— Знаем!.. — проворчал Туликов, натягивая ватник.

Хохлаков появился раньше, чем можно было ожидать при отдаленности штаба ВВС от Политуправления.

— Что у вас тут стряслось, батальный? — спросил он озабоченным, но не слишком взволнованным тоном. Верно, Туликов успел осведомить его по дороге.

— Не у нас, а у вас, товарищ Хохлаков! — резко ответил Гущин.

Хохлаков искоса поглядел на Павлика.

— Листовки сплошь и рядом сбрасываются до линии фронта, — сказал Павлик, — и идут на раскур нашим бойцам. Я видел это собственными глазами!

— Плохо, товарищ Хохлаков, — с тем же резким напором продолжал Гущин. — Заводите папочки, альбомчики, а сколько листовок на деле доходит до противника?

— Верно, товарищ батальонный комиссар, нехорошо получается, — строго и осуждающе произнес Хохлаков. — Очень нехорошо! Учет мы наладили, не скажу, образцово, но достижения есть, показать работу можем… А вот проверку, верно, запустили. Что бы не полениться да слетать разок-другой на бомбежку, лично, хозяйским глазом проверить, куда наши листовки деваются! Если кто небрежничает — за ушко да на солнышко! За такое дело командование по головке не погладит!..

— Так вот, — прервал его разглагольствования Гущин. — Ты на ВВС свой человек, договорись с командованием и прямо завтра же слетай на операцию.

— И полетел бы! — восторженно подхватил Хохлаков. — За милую б душу полетел. Да вот беда, меня там, и верно, каждая собака знает. Хохлаков летит, надо, значит, расстараться и уложить листовочки в самую тютельку, фрицам под нос. Не-ет, тут треба, чтоб люди не знали, кто с ними летит… Ну, скажем, назваться корреспондентом какой-нибудь газеты. Вот тогда-то они и обнаружат свою повадку…

— Что же вы предлагаете?

— Хватит Чердынцову в четырех стенах сидеть, пусть встряхнется малость.

Гущин с сомнением покачал головой.

— Товарищ батальонный комиссар! — пылко воскликнул Павлик. — Я справлюсь, честное слово, справлюсь! Проверьте меня, товарищ батальонный комиссар. Дайте же мне хоть раз настоящее задание!

— Не в том дело, Чердынцев, — мягко сказал Гущин. — Где гарантия, что именно при вас листовки сбросят не туда, куда следует?

— Гарантии, конечно, нет, — вмешался Хохлаков. — Что ж, придется слетать еще разик и еще…

Гущин погладил свой голый череп.

— В конце концов, нам давно пора установить более тесные связи с летчиками, — раздумчиво проговорил он. — Ладно, Чердынцев, на задание полетите вы.

— Спасибо, товарищ старший батальонный комиссар! — от радости Павлик повысил Гущина в чине.

Аэродром, где базировались ночные бомбардировщики, находился в сорока километрах от Вишеры. На следующий день вечером к дому Павлика подкатил «виллис».

— Прибыл в ваше распоряжение, товарищ корреспондент! — молодцевато доложил водитель, стройный парень с светлым чубом, волнисто падающим из-под ушанки на левый глаз.

— Поехали, товарищ водитель! — в тон ему бодро отозвался Павлик, забираясь на твердое сиденье.

— Меня Артуром зовут, — сообщил водитель, рывком трогаясь с места.

Павлик с любопытством поглядел на водителя: уж очень не шло это имя, напоминавшее о рыцарях круглого стола, к ржаным, рязанским краскам парня. Некоторое время водитель молчал, сосредоточенно крутя баранку, затем сказал, мотнув головой на какой-то домишко:

— Мировая тут деваха живет!..

То ли Артур нарочно выбрал маршрут по памятным ему местам, то ли уж очень широким сердцем обладал этот парень, но, прежде чем они выехали из Вишеры, Павлик познакомился с местожительством еще шести — семи «мировых девах». Впрочем, и пустынная дорога, пролегшая от городка до аэродрома, была населена для Артура милыми призраками. «Вот в том лесочке мы знатно с одной девахой погуляли!» «Тут на развилке мировая регулировщица дежурит, глаза — что шмели!» Чувствовалось, что Артур восхищенно и рыцарственно уважает своих многочисленных подруг, не чинит им никакой обиды, да и сам редко бывает обижен. Имя и человек оказались в нежданном родстве друг с другом…

Экипаж ночного бомбардировщика, с которым предстояло лететь Павлику, не проявил к нему ни малейшего интереса. Корреспондент? Ладно, у него свое дело, у них — свое. Молчаливый командир корабля, лейтенант Чумаков, был молод, верно, одних лет с Павликом, но меховой комбинезон подчеркивал солидность его крупной, грузноватой фигуры; столь же молодыми были коренастый, флегматичный штурман и подвижной, суматошный стрелок-радист. Командование намеренно выбрало комсомольский экипаж, чтобы Павлику легче было найти с летчиками общий язык.

Забравшись по маленькой шаткой лесенке на крыло, Павлик через нижний люк проник в кабину радиста. При этом он зацепился полой за рыльце пулемета и чуть не порвал шинель. Он зажег карманный фонарик и огляделся. Отсек, в котором он оказался, не был в прямом смысле кабиной, а просто хвостовой частью самолета. В передней части расположены были радиоаппаратура, приборы и откидное сиденьице; вверху, под куполом из плексигласа, установлен второй пулемет. Все остальное, сужающееся к хвосту пространство было завалено кипами листовок. Те, что адресованы были переднему краю, лежали ближе к люку, остальные — для тосненского гарнизона — подальше. Кипы были неплотно перехвачены бечевой, чтобы при падении листовки разлетались возможно шире. Эта предусмотрительность летчиков обрадовала Павлика: видимо, они не собирались халтурить. Уж больно не хотелось ему ловить за руку этих славных ребят!

Павлик погасил фонарик и осторожно присел на пачку листовок возле люка. В кабину ловким, кошачьим движением проскользнул радист и, глянув на Павлика, сказал:

— Не прижмите тяги руля, товарищ корреспондент! Аккуратненько!

Замечание радиста было излишним, но, видимо в отличие от своего командира, он не считал, что молчание — золото, и Павлик решил этим воспользоваться.

— По каким признакам можно судить, что мы проходим передний край? — спросил он.

— А зачем вам признаки? В двадцать сорок пять мы будем над линией фронта, — говоря так, радист устраивался поудобнее на своем откидном сиденьице. — Наберем высотенку, а как Волхов перелетим, выключим моторы и аккуратненько спланируем над господами фрицами. А затем по газам — и пошла!..

Взревели моторы, самолет вырулил на старт, застыл на миг и, задохнувшись собственным ревом, побежал по неровности грунтовой взлетной дорожки. Затем тяжело отделился от земли и стал набирать высоту. «А ведь я лечу на бомбежку!» — эта простая очевидность только сейчас дошла до Павлика, и ему стало горячо и весело.

Внутри кабины таинственно мерцали приборы, желтела полоска шкалы, кошачьим глазком горела маленькая лампочка, озаряя лицо радиста зеленым русалочьим светом. Над верхним люком повис пучок серебряных звезд, а под нижним неожиданно для Павлика, полагавшего, что полет происходит в кромешной тьме, зримая, проплыла земля. На серебристом фоне снега с графической четкостью рисовались огромные черные квадраты лесов и рощ, крошечные прямоугольники деревень, темные ленты дорог, которые Павлик поначалу принял за реки.

Однообразие раскрывающегося внизу пейзажа скрадывало ощущение скорости полета. Когда же Павлик поднимал глаза кверху, то казалось, что самолет висит недвижимо, приколотый к небу сверкающими булавками звезд. Но стоило только закрыть глаза, и тяжкий гуд моторов, едва приметное дрожание корпуса, напряженно преодолевающего пространство, завладевали Павликом, проникали к нему внутрь и становились чувством полета, стремительным и дурманящим. Теперь каждая мышца, каждая жилка его здорового, молодого тела, затомившегося в мертвом, сидячем существовании, была пронизана, напоена движением. Он летел, как летит птица, несомая сквозь воздушный простор собственной силой. И когда он открывал глаза, недвижность звезд вверху и медленное, однообразное кружение земли внизу уже не могли лишить его захватывающего чувства полета.

Внезапно в самую душу Павлика пахнуло леденящим холодом, незнаемой пустотой бездны: радист открыл нижний люк. Вцепившись руками в кипы листовок, Павлик склонился над люком. Пейзаж был все тот же, лишь на серебристом покрове снега возникли тускло-свинцовые пятна. Павлик угадал очертания речного русла, в полыньях живой воды лежал под ними Волхов. Привстав с откидного сиденья, радист уцепил пачку листовок и потянул ее к люку. Павлик глянул на часы — без восемнадцати минут девять. Ничего не изменилось в их полете, все так же надсадно ревели моторы. Неужели пора?..

— Можно мне?! — умоляюще крикнул он радисту.

— Да отдыхайте, товарищ корреспондент! — добродушно отмахнулся радист, ему никак не удавалось просунуть пачку между краем люка и стволом пулемета.

— Я же не корреспондент, я из Политуправления! — крикнул Павлик в самое ухо радиста. Неожиданно голос его налился звуком, вокруг царила тишина, самолет шел с выключенными моторами.

Радист удивленно глянул на него, вернулся к рации и сразу затюкал ключом. Павлик с силой протолкнул вниз застрявшую пачку, за ней вторую, третью…

Наконец рука его поймала пустоту — дело сделано.

И тут он почувствовал жгучий стыд. Какими глазами посмотрят на него теперь летчики? Эта дурацкая маскировка под корреспондента — к чему она? Да и весь план Хохлакова ни к черту не годится! Если листовки и залетают порой на наши позиции, то винить в этом следует скорее ветер, чем летчиков. А если даже у летчиков иной раз и бывают промашки, то халатность тут ни при чем. «За ушко — да на солнышко» — в этом весь Хохлаков с его недоверием к людям! И все-таки нельзя мириться с тем, чтобы целые кипы листовок, предназначенных немцам, попадали к нашим бойцам и шли на раскур… «Расскажу летчикам все начистоту, — решил Павлик, — может, они что подскажут…»

Погасив звезды, над верхним люком всплыло красивое розовое облачко, потом еще одно, но оно было не так отчетливо видно, как первое, затем над колпаком люка сразу повисли два облачка, словно красные воздушные шары. А внизу, на земле, замигали огненные точки и тире, и Павлик понял, что по их самолету бьют зенитки.

Сколько раз наблюдал он в Вишере за стрельбой зенитных орудий, а вот сейчас он сам служит для них мишенью. Ну, что же, там это выглядело куда более грозно, потому что сопровождалось дьявольской трескотней. Здесь же все звуки тонули в истошном реве мотора, к тому же нежно-розовые облачка казались совсем безобидными. Чтобы пробудить в себе чувство опасности, Павлик старался представить, как выглядит все это с земли. Пучки огня ярким фейерверком вспыхивают вокруг темного тела самолета и словно обносят его смертоносной изгородью, похоже, что каждая вспышка несет гибель ставшему беспомощным воздушному кораблю. «А самолет летит себе и летит как ни в чем не бывало», — дорисовала мысль привычную картину, и едва пробудившееся острое чувство тут же сгасло.

Внезапно кабина озарилась мертвенно-белым светом, и Павлик, будто при вспышке магния, увидел радиста, рацию, приборы, кипы листовок и свои лежащие на коленях руки, похожие на бескровные, в прозелень, клешни утопленника. Павлик склонился над нижним люком — и в глаза ему ударил слепящий, сиренево-голубой луч: их нащупал вражеский прожектор. Самолет надсадно ревел, тщетно пытаясь уйти от него, казалось, он прилип к лучу, и уже не воля пилота царила в небе, а воля луча, медленно и неуклонно ведущего самолет к гибели. Павлик услышал, как колотится в его груди сердце, не от страха, ему не было страшно, а от пронизавшего его чувства сопричастности этому ночному таинству.

И вновь кабина погрузилась в темноту, а над верхним люком сплывшиеся облачка образовали сплошное алое поле.

Радист повернулся к Павлику и что-то сказал. Павлик уловил движение губ, но слов не разобрал. Он решил, что радист ждет от него оценки происходящего и гаркнул:

— Здорово дают!..

Лучи прожектора снова и снова ловили их, снова и снова теряли, а потом радист подал Павлику какой-то знак и отодвинул крышку люка: они шли над Тосно, и пора было приниматься за работу.

Проталкивая в люк очередную кипу листовок, Павлик ощутил под ногами легкий толчок, будто пол взгорбился и тут же прогнулся. «Мы сбросили бомбы!» — мелькнула мысль, и Павлик исполнился каким-то счастливым остервенением. Была особая убедительность в этом двойном ударе, бомбами и листовками, который они наносили затаившемуся на дне ночного колодца врагу…

Теперь под руку попадались лишь единичные, выпавшие из кип листовки, Павлик подобрал их и сунул в люк. Затем он уселся на чехлы, вытянул ноги и прикрыл глаза. Казалось бы, невелик труд, а у Павлика было такое ощущение, будто он ворочал каменные глыбы, сладкая истома овладела телом.

«Наверное, я все воспринимаю навыворот, — думал Павлик. — Вот я сбросил листовки, и мне кажется, будто всё трудности и опасности полета позади. А для летчиков, быть может, сейчас-то и начинается самое сложное: вывести самолет из этой лишившейся покрова, просвеченной тысячами огней ночи. Меня до костей пронизало холодное дыхание бездны, открывшейся в люке, а для летчиков это вовсе не бездна, а надежный, накатанный, тысячекратно испытанный воздушный путь. Я никак не мог ощутить зловредность окруживших самолет красивых розовых облачков, а для летчиков это грозная опасность, которую можно побороть лишь предельным напряжением воли, сознания, мастерства. Наконец, сброшенные листовки полны для меня взрывчатой силы, не уступающей силе бомбового удара, а для летчиков это докучный груз, мешающий боевой работе…»

Павлик очнулся от своих мыслей, лишь когда самолет пошел на посадку. Хмельной от шума, движения, качки, он сошел на странно недвижную и вместе неустойчивую землю. Вскоре, будто ватные тампоны вылетели из ушей, он услышал тихую жизнь ночи: шорох снежной пыли, разметаемой ветром, тонкий гуд проводов, приглушенные голоса людей и далекую ворчбу простора.

Из своей кабины с мрачным и недоступным видом вылез лейтенант Чумаков и спрыгнул на землю, за ним последовали штурман и стрелок-радист.

Они и прежде были не слишком любезны с Павликом, но то было здоровое равнодушие занятых своим делом людей к случайному спутнику. А сейчас в их взглядах сквозила неприязнь, с некоторым привкусом недоброго любопытства: так вот ты что за птица! Эта неприязнь больно резанула Павлика: ведь он был полон благодарности к летчикам, приобщившим его к своим, недоступным ему ранее тайнам.

— Идемте ужинать, — услышал он мрачный голос Чумакова.

После сытного и вкусного ужина томившие Павлика вопросы разрешились. Летчики, конечно, со всей прямотой высказались, что подозревать их в недобросовестности «собачье свинство», но вместе с тем единодушно решили, что проверка необходима.

— Экипаж не может сам себя контролировать, — сказал комсорг полка. — Надо, чтобы контроль был установлен на земле. Пусть ротные агитаторы просветят бойцов: попалась тебе листовка с немецким текстом — доложи командиру. Тот — в Подив; из Подива — к вам, товарищ техник-интендант, а вы — прямо в штаб ВВС. И тогда мы сможем это дело, как говорится у студентов, — комсорг подмигнул Павлику, — пе-ре-сдать…

Даже Чумаков, считавший себя наиболее оскорбленным, под конец смягчился, проводил Павлика до машины и, улыбнувшись, сказал:

— Ну как, полетишь еще с нами?

— Только не в качестве корреспондента, — отшутился Павлик.

Они крепко пожали друг другу руки, и «виллис», оправдывая свое прозвище «козел», дернулся, скакнул и покатил в темноту.

— Вы заметили официантку, которая вам ужин подавала? — спросил Артур. — Мировая деваха!..

В недолгом пути до Вишеры Павлик вновь пережил все случившееся с ним за последние часы: полет сквозь ночь, озаряемую вспышками вражеского огня, вздрог сильного тела машины, освобождающейся от бомб, беседу с глазу на глаз с летчиками. В этом радостно-возбуждающем воспоминании была одна червоточина: ведь он обращался к летчикам от лица людей, создающих листовки, а он не создает листовок, только клеит их по альбомам да разносит по папочкам… А как щедро пользовался он в разговоре этим веским, значительным «мы»! Павлик чувствовал, что краснеет, и был рад темноте. Одно лишь оправдывало его: в те минуты он и действительно ощущал себя настоящим политработником. Отстаивая честь своего оружия, он просто позабыл о той жалкой участи, какая выпала на его долю…

«Ну и что же, — трезво и жестко проговорил внутри Павлика какой-то новый, незнакомый голос. — У тебя есть выход: стать тем, за кого ты себя выдаешь. Стать им завтра же, сегодня!»

Когда «виллис» вынесся на окраину городка, Павлик посмотрел на светящийся циферблат ручных часов: четверть двенадцатого. Слишком поздно, чтобы идти в отдел.

А хорошо бы сейчас же довести дело до конца, раз и навсегда покончить с канцелярщиной! «Боишься, что завтра не хватит решимости?» — спросил он себя и радостно услышал в ответ: «Хватит!»

Артур сбросил Павлика у дверей его дома и, круто развернувшись, с ревом исчез в темноте. Павлик взбежал на крыльцо, распахнутая им дверь толкнула какого-то человека.

— Простите, — проговорил Павлик, всматриваясь в незнакомое широкоскулое, монгольское лицо бойца с автоматом на шее. Боец молча посторонился. Павлик ступил в темноту и приоткрыл дверь, ведущую из сеней в черную горницу. В пробившемся оттуда свете он увидел другого бойца-автоматчика с нарукавной повязкой патрульного. Боец был молоденький, лет девятнадцати, с вздернутым носом и пухлыми, телячьими губами.

— Что вы тут делаете? — спросил Павлик.

— Да вот вызвали, — обиженно проговорил курносый боец. — А что мы можем, когда он пистолетом грозится!

— Кто грозится?

— Да вроде из партизанов. Напился, нахулиганничал и еще пистолетом грозится! — повторил, шмыгнув носом, боец. — Убью, говорит, коли подойдете. И убьет, очень даже свободно…

— Стрелят надо! — вдруг жестко отрубил широкоскулый боец. — В голова стрелят!

— За что же человека губить? — сказал курносый. — Отоспится, в ум придет!..

— Хозяйка обидел, девчонка обидел — стрелят надо! — с затаенным бешенством повторил его товарищ.

Из путаных слов автоматчиков Павлик наконец понял, что речь идет об одном из лесгафтовцев, которые наподобие партизан действовали в тылах врага и на отдых приходили в Малую Вишеру. Лесгафтовцы останавливались обычно в их доме, и Павлик от души восхищался мужественной, скромной простотой вчерашних студентов-физкультурников, добровольно избравших самую тяжелую и опасную боевую работу. Поставленные вне законов обычной войны, они не имели иного выбора, кроме смерти или победы. Попадись один из них живым в руки немцев, его ждала бы участь пленного партизана: мучительные пытки и виселица. Понятно, и народ тут был отборный: стройные, атлетически сложенные красавцы, с огромной внутренней дисциплиной, выдержкой, силой воли. Как же мог один из них так разнуздаться, что понадобилось вызвать патруль?

— Подождите, — сказал Павлик бойцам, — сейчас разберемся.

Толкнув дверь, он вошел в комнату.

— Стой! — послышался, негромкий, совсем трезвый, но какой-то пустой, неокрашенный голос. — Предупреждаю: всякого, кто подойдет, пришью на месте.

— Да перестань уж ты! — раздался из-за печи плачущий голос хозяйки. — Это жилец наш, побойся бога!..

— Коль жилец, пусть проходит…

Павлик увидел сидящего на койке плечистого парня в распахнутой телогрейке, со спутанными, слипшимися на лбу волосами, в руке он сжимал «вальтер». Рядом с ним на лавке сидел хозяин в обычной своей драной шапке и таком же ветхом зипунишке, усыпанном пилочной крошкой, он работал пильщиком в станционных мастерских. Встретившись взглядом с Павликом, хозяин застенчиво и жалко улыбнулся. По его напряженной и неудобной позе Павлик догадался, что партизан запретил ему трогаться с места.

«Фу, как гадко!» — подумал Павлик, проходя на свою половину. Тут он застал Ржанова, Вельша и хозяйскую племянницу Люду. Девушка сидела на койке Вельша, лицо ее было мокро от слез, она тихонько промокала их кончиком головного платка. Вельш взволнованно вымеривал шагами комнату, но ступал почти неслышно, на носки. Ржанов жадно затягивался самокруткой.

— Вы попали к осажденным! — нервно пошутил Вельш. — Этот сумасшедший грозится разнести дом!..

Люда беззвучно, словно стыдясь своих слез, заплакала, склонив голову к коленям, ее худенькие плечи вздрагивали.

— В чем дело? — спросил Павлик, кивнув на Люду.

— Приставал, хамил, она прибежала сюда, — недовольно проговорил Ржанов. — Что там делают патрульные?

— Ничего, мнутся в сенях…

— Их привел Шидловский, — сказал Ржанов. — Сейчас он побежал разыскивать Скибу, может, этот его уймет.

Иван Скиба был одним из партизан, которые останавливались у них в доме, секретарь комсомольской организации отряда. Павлик успел с ним коротко сойтись за время совместного житья:

— Вот хорошо! Кого-кого, а Скибу он послушается!

Ржанов молча пожал плечами.

— А куда девались наши старшины? — спросил Павлик.

— Ушли с обозом…

Павлик повесил полушубок на гвоздь и сел на койку.

— Заткнись! — послышался из-за тонкой перегородки пустой, медленный голос пьяного. — Сказал тебе, чтоб была водка!..

— Да где взять-то! — жалобно отозвалась хозяйка. — Нешто мы ее делаем? Ты вон сколько принял, и все тебе мало!..

— Заткнись, говорю! Небось для немцев нашла бы. Все вы тут, сволочи, немцев ждали! Честные граждане все эвакуировались…

— Да кто нас вкуировать-то будет? — с болью сказала хозяйка. — Кому мы нужны?..

«Какая омерзительная история, — думал Павлик. — Трое взрослых мужчин допускают, чтобы пьяный хулиган терроризировал целый дом, оскорблял честных людей, приставал к девушке. Да, но этот пьяный хулиган — боец самого отважного, самого отчаянного отряда на фронте, он ежечасно рискует жизнью и делает для победы неизмеримо больше, чем когда-либо сделают трое трезвых мужчин, затаившихся в комнате… Возьми они над ним верх — не очень-то привлекательная картина: трое тыловиков отдают в руки патрульных настоящего боевого парня… Но, с другой стороны, как мог дойти до такого состояния настоящий боевой парень? — Павлик вспомнил Скибу и его друзей. — Нет, тут что-то не то! Может, парень вовсе не настоящий и не очень-то боевой? И почему он один, а не в кругу товарищей? Почему Скиба не остановился на этот раз в их доме? Все это странно!..»

Павликом овладело жгучее и странное чувство. То, что творилось сейчас в доме, перестало быть случайным происшествием, намертво связалось с его дальнейшей судьбой. Между ним, Павликом, и принятым сегодня решением встал этот разнуздавшийся человек с «вальтером». Его необходимо убрать с пути, убрать самому, не прибегая к чьей-либо помощи…

Неподалеку от того места, где сидел партизан, находилось окно. Что, если высадить раму и накинуться сзади? Нет, не годится, тот десять раз успеет разрядить пистолет…

В это время партизан, не получив водки, вспомнил о Люде и стал приставать к хозяйке, чтобы она ее привела.

— Тоже мне невинность! — слышалось из-за перегородки. — А ну, зови ее сюда, не то сам приведу!

— Да ведь люди там!..

— А что мне люди, я их не трогаю. Пусть идет сюда и на гитаре играет!..

Короткая тишина, затем лавка скрипнула, послышались тяжелые шаги. Со слабым криком Люда кинулась в дальний угол комнаты. Павлик одним прыжком достиг двери, распахнул ее и преградил партизану дорогу. Тот остановился и неспешно потянул вверх руку с пистолетом.

— Оставьте девушку в покое, — сказал Павлик, — и уберите оружие, вы стоите перед командиром!

— Командиром? — усмехнулся партизан. — Вы кто — лейтенант?

— Можете называть меня лейтенантом.

— Ах, называть!.. Небось воентехник?.. Я, если захочу, этих кубарей сколько хочешь на себя навешаю… Отойди, воентехник, ты мне не требуешься.

Павлик стремительно прыгнул вперед, нагнулся — пуля просвистела над его головой — и снизу, «крюком», ударил партизана в челюсть. Тот рухнул на пол, выронив пистолет. Павлик подобрал пистолет, тяжелый, теплый и чуть влажный от долго сжимавшей его ладони. Выпрямившись, он увидел, что оба патрульных уже в горнице — они ворвались в тот момент, когда раздался выстрел, — а хозяин с радостным видом ощупывает пальцем дырку, проделанную пулей в стене…

Когда явился Шидловский в сопровождении Ивана Скибы, партизана уже увели. Комсомольский секретарь лесгафтовцев выглядел до крайности смущенным и огорченным. Он долго тряс руку Павлика своими большими, шершавыми руками и все твердил: «Бить меня надо, да некому!» Оказалось, что Гурьянов — фамилия партизана — проштрафился во время последней операции: оставленный в секрете, он самовольно покинул пост. Правда, он нашел довольно убедительное объяснение своему поступку, но товарищи поняли, что Гурьянов, на людях отличавшийся храбростью, не выдержал испытания одиночеством. Его дезертирство должны были обсуждать на комсомольском собрании, а покамест никто не пожелал делить с ним компании. Это был первый случай проявления трусости в отряде, и партизаны реагировали на него особенно остро. Но никто не подумал, что может натворить в одиночестве человек, ощутивший на себе общее презрение…

— А что с ним теперь будет? — спросил Павлик у Скибы.

— Наверное, в штрафняк отправят. Он же весь отряд опозорил. Но если и выслужится, к нам ему путь навсегда заказан… Ребята многое могут простить, но то, что он дал обезоружить себя один на один, ему никогда не простят. Надо же — разрядник по тяжелой атлетике! Не прими в обиду, Павлик, я тебя вот как уважаю, но тяжело сознавать, — произнес Скиба с горечью, — что лесгафтовец спасовал перед техник-интендантом!..

А утром, готовясь к решительному объяснению в отделе, Павлик обнаружил, что у него есть верный и надежный союзник в лице Ржанова. Около недели назад Ржанов неожиданно для себя и для других был назначен исполняющим обязанности редактора «Soldaten-Front-Zeitung». Пора было выпускать газету, а Москва не торопилась с присылкой редактора, и Гущин представил Шорохову кандидатуру Ржанова. Он рассудил здраво и смело: Ржанов был членом партии, кончил Институт иностранных языков и в совершенстве владел немецким, до войны работал младшим научным сотрудником в ИМЭЛе, а перед назначением в газету командовал стрелковым взводом, участвовал в боях. Что же касается газетного дела, то он равно не был знаком ни с корректорскими, ни с редакторскими обязанностями. Дивизионный комиссар Шорохов после полуторачасовой беседы с Ржановым одобрил выбор начальника отдела, и Ржанов возглавил боевую часть, именуемую «Фронтовой-солдатской». Сам он принял столь внезапную перемену в своей судьбе с философским спокойствием. «На войне и не такое случается!» — шутил он.

Узнав, что Павлик намерен отстаивать перед Гущиным свое право работать в газете, Ржанов сказал:

— До минувшей ночи я, признаться, думал, что вы вполне удовлетворены работой с Хохлаковым. Да и не я один! Но раз это не так, давайте драться вместе. Мы должны делать газету, и притом хорошую. А использовать литератора для оформления папочек — это то же, что головой гвозди забивать…

В отделе они застали Гущина и Хохлакова.

— Говорят, вы славно навоевались, Павлик, за вчерашнюю ночь: и в воздухе, и на земле, — шутливо приветствовал их появление Гущин.

— Чердынцев навоевался, но не отвоевался, товарищ батальонный комиссар! — сказал Ржанов.

— Что вы имеете в виду? — сразу насторожился Гущин, он и сам-то шутил редко и уж совсем не любил, когда шутили подчиненные.

— Я имею в виду, — подчеркнуто серьезно ответил Ржанов, — что Чердынцев числится на должности, которая соответствует званию батальонного комиссара, а используется на писарской работе.

— Это же временно, — проговорил Гущин и бросил взгляд на Хохлакова, но тот, погруженный в чтение какой-то бумажки, словно не слышал разговора. — Вы же видите, ему поручают ответственные задания…

— Также не имеющие отношения к работе, на которую он назначен, — отпарировал Ржанов. — Если Чердынцев так необходим в отделе, товарищ батальонный комиссар, пусть Москва пришлет другого инструктора-литератора.

— Ну, это лишнее! — уже сердито сказал Гущин. — Все останется как есть, пока мы не найдем замены Чердынцеву.

— Нет, товарищ батальонный комиссар! — произнес Павлик чужим, хрипло-звонким голосом. — Делайте со мной что хотите, а к папкам я больше не вернусь!..

Неизвестно, как отозвался бы Гущин на это дерзкое заявление, но тут послышался вкрадчивый голос Хохлакова:

— Батальный, разреши сказать?..

Гущин кивнул.

— Если не возражаешь, батальный, пусть забирают Чердынцева, а мне дадут Шапиро.

— Дело хозяйское! — пожал плечами Гущин. — Полагаю, без Шапиро вы сможете выпускать газету? — обратился он к Ржанову.

— Сможем, товарищ батальонный комиссар!

— Вот и отлично, — заключил Гущин. — А теперь, Павлик, доложите, как справились с заданием.

Павлик начал скупо, но Гущин прервал его, потребовав, чтобы он рассказывал со всеми подробностями. Павлик не отказал себе в удовольствии передать крепкие выражения летчиков по адресу того, кому взбрело в голову установить за ними слежку. Под конец он рассказал о предложении комсорга полка. Гущину идея понравилась.

— Выходит, не зря слетали! — произнес он ласково. — Товарищ Хохлаков, сегодня же свяжитесь с Подивами.

— Слушаюсь, товарищ батальонный комиссар! — вытянулся Хохлаков.

— Прекрасная возможность завести еще один альбомчик, — словно про себя, сказал Павлик и получил в ответ такой взгляд, что ему стало жутко и весело…

— Эх ты, руки-крюки, дым ловишь, чад пускаешь, — услышал Павлик голос подошедшего Енютина. Он уже начинал разбираться в енютинской зауми и с тоской понял, что опять напутал. Енютин взял у него из рук верстатку и, с удивительной ловкостью орудуя узловатыми пальцами с плоскими бледными ногтями, стал перекладывать шпации — тонкие пластинки, отделявшие одно слово от другого.

— Здесь густо, там пусто. Эх ты, работник — карамельная душа на свечном сале!

У Павлика ломило голову от его поговорок, к тому же он никак не мог заставить себя не думать над их смыслом. Но приходилось терпеть: наборщиков не хватало, и все редакционные работники вот уже шестой час кряду мужественно стояли у касс. Непривычная, тонкая ручная работа требовала напряженного внимания. Енютин был глубоким знатоком наборного дела, но разум у него был тяжелый, непроворотный. Он как нельзя менее подходил к той роли едкого остреца, словотворца и балагура, которой придерживался с утомительным упорством.

— Слушай, Иван Трофимович, а как угадать, на сколько пунктов разбивать слова, чтоб они уложились в строку? — спросил Павлик.

— Угадать? — Енютин оскалил большой, как пещера, рот, в котором сиял золотой зуб. — На угадке дальше луны не уедешь. А на луне клоп да таракан…

— Понятно, — поспешно сказал Павлик.

— Что понятно? — с дьявольской иронией спросил Енютин. — Как мужик коноплю сеял, а черт подбирал?

Взглянув поверх очков на листок с текстом, он стал быстро набирать строчку, придерживая литеры большим пальцем. Енютин не глядел на кассу, настолько хорошо знал расположение ячеек. Когда строчка была заполнена, он шатнул ее, достал из коробки еще одну шпацию и вложил между двумя близко стоявшими словами.

— На, держи, начальник — сбоку чайник! — он протянул Павлику верстатку и на гнутых голенастых ногах зашагал к заведующему типографией Петрову. Тот, подняв тонкие женские брови, чистил верстку первой полосы.

То, что еще оставалось для Павлика темным, пояснили умные пальцы Енютина, следующая строчка далась ему с меньшим трудом. Павлик набирал собственную статью, мысль о которой зародилась у него еще во время первого, столь неудачного опроса пленного. С тех пор как он освободился от хохлаковских папочек, он беседовал со множеством пленных и убедился, что взгляды продавца галантерейного магазина характерны вообще для немецких солдат. «Гитлеризм — это война» — назвал Павлик свою статью. Видимо, статья получилась доказательной, ее пустили передовицей. Все же, когда статья вышла из-под карандаша редактора Ржанова, она показалась Павлику безобразно обкорнанной. Но сейчас он проклинал себя за недостаток краткости. Если бы молодые писатели вынуждены были сами набирать свои первые произведения, как благотворно сказалось бы это на их стиле!..

Размышления Павлика были прерваны возгласом Петрова:

— Готова!

На железной доске лежала туго стянутая бечевой верстка первой полосы первого номера «Soldaten-Front-Zeitung». Все отложили верстатки и сгрудились вокруг Петрова. Енютин взял большой лист бумаги, обмакнул губку в банку с водой и осторожно смочил бумагу. Петров обкатал набор роликом, обмазанным жирной типографской краской, Енютин накинул на него влажный лист и щеткой, похожей на полотерную, стал бить по бумаге. Павлику казалось, что Енютин делает это слишком грубо, и набор, того гляди, развалится, но тот умудрился даже нигде не пробить бумаги. И вот наступил решающий момент: Енютин приподнял лист за углы и стал медленно отлеплять его, литеры с легким шуршанием выходили из ячеек, проделанных ими в бумаге, и наконец возник настоящий газетный лист. Их газетный лист! Большая шапка, сочиненная Ржановым, красиво и броско перекрывала текст, слева длинной колбасой шла передовица, внизу рисунок Шидловского изображал Гитлера в виде смерти, костлявым перстом указующей немецкому солдату путь в отверстую могилу. Клише вышло замечательно: сквозь рваный мундир смерти проглядывали позвонки, зубы обнажены в страшном, оскале, в выпученных глазах тяжесть тупого, непреклонного рока. Словом, настоящий газетный лист, отливающий жиром краски, броский, сочный, пахучий.

Ржанов поднял над корректурой усталое лицо:

— Ну как, товарищ Енютин, чем не газета?

Тот усмехнулся, сверкнул золотым зубом. Улыбка на лице Енютина всегда казалась неожиданной и неуместной, как иллюминация в будний день.

— Газета!.. Газета, когда раздета, а когда одета, не газета. Поглядели б, как мы «Гудок» верстали, — конфект!..

— А как со второй полосой, товарищ Петров? — спросил Ржанов.

— Что вы меня спрашиваете? — вскинулся Петров, девичьи брови полезли вверх, некрасиво растянув веки в глазницах. — Мне набор подавай, за мной дело не станет!

— Ну, ну, не кипятиться, — улыбка Ржанова вышла натянутой, как-никак он начинал войну строевым командиром, и в служебной обстановке его коробили подобные проявления штатской несдержанности. — Вы же видите, редакционные работники делают все, чтобы помочь вам. Начинайте верстать, а набор подоспеет.

— Я из воздуха не могу верстать…

— В семь утра номер должен быть на столе дивизионного комиссара. Понятно? — Ржанов хотел сказать это спокойно, но против воли голос его прозвенел. Лицо Петрова прозрачно порозовело, впервые этот сугубо штатский человек почувствовал суровое благо воинского приказа, снимающего с человеческой души половину ее трудных забот. Он что-то коротко сказал Енютину и вытащил верстальную доску.

Это был первый маленький урок, за которым угадывалось немало иных, более серьезных. Ржанов уже не только по назначению, но и по существу становился командиром части, именуемой «Фронтовая-солдатская». Но людям не хотелось так сразу расстаться с прежним, вольным тоном общения, и потому все были благодарны Любови Ивановне Кульчицкой, когда она, сняв горбатенькое пенсне и щуря подслеповатые глаза, произнесла глубоко штатским, «гостиным» голосом:

— Душка, Лев Матвеевич, я изнемогаю. Ах, из меня никогда не выйдет печатник!..

— Наборщик, а не печатник, — буркнул Петров.

Все засмеялись, комичны были не столько слова, сколько весь облик Любови Ивановны. Большая пилотка сползла на одно ухо, серые от седины волосы растрепались, в одной руке она держала пенсне, в другой — наборную линейку, и на лице, которому близорукость придавала растерянное выражение — словно ее покинули одну среди глухого леса, — сейчас была написана кокетливая беспомощность. Незанятое сердце этой пятидесятилетней девушки постоянно, кстати и некстати, слало своих посланцев — улыбки, жесты, ужимки — на поверхность ее существа, придавая ей вид трогательный и жеманный.

— Давайте поменяемся с вами, Любовь Ивановна, — сказал Ржанов, чуть нахмурив брови, — садитесь вы за корректуру.

Он встал, расправил плечи и, на секунду прикрыл рукой уставшие глаза, шагнул к кассам.

Снаружи часто забили зенитки. Ржанов с выжидательной улыбкой глядел на темное окно, за которым распускались бледно-лиловые сполохи. Вельш, по-птичьи склонив к плечу маленькую, острую голову, смотрел на противоположную окнам стену, по которой пробегали тревожные отсветы. Трусость позволяла Вельшу наблюдать лишь тень близящегося несчастья.

— Ах, но ведь они бомбят только по утрам! — возмущенно воскликнула Кульчицкая. Это прозвучало так наивно, что все, кроме Вельша, улыбнулись.

— Они, наверное, спутали… Им бы советоваться с вами, Любовь Ивановна, — сердито проговорил Вельш.

Звуки разрывов приблизились и будто участились. Уже стал слышен прерывистый гул моторов. Затем был долгий всасывающий звук, перешедший в оглушительный вой, разрыв, бледная световая тень пронеслась по комнате, что-то рухнуло, треснуло, затем тишина, даже не тишина, а какая-то тяжелая обморочная пустота, и в этой пустоте стеклянно прозвенел чей-то голос:

— Пикирующие!..

— Та-та-та-та-та, — застучали пулеметы, и вслед падение чьего-то тяжелого тела.

— Что такое? — раздался спокойный и по-новому властный голос Ржанова.

— Товарищ Вельш лег на пол, — пояснила Кульчицкая.

Снова тот же долгий всасывающий звук, разрыв, еще и еще. Захлопали двери, чудовищный сквозняк продул насквозь здание, с сухим треском посыпались стекла. В окно заплясали розовые отблески, где-то горело. Снова пустота, и только в выси ревели моторы.

— Ступайте вниз, товарищ Вельш, — сказал Ржанов. — И вы, Любовь Ивановна.

Павлик, по обыкновению, остался. На фоне окна маячил лошадиный профиль Енютина. Старый наборщик спокойно курил, держа папиросу огоньком к ладони. Он равнодушно относился к бомбежкам и никогда не прекращал работы. Он поступал так не из презрения к смерти, просто в его голове не укладывалось, что такого вот старого наборщика с двадцатипятилетним стажем может убить.

Оглушительно трахнуло где-то совсем рядом, задрожали стены, заходил под ногами пол, и негромкий, но очень серьезный голос Ржанова произнес:

— Ложись!

Повинуясь этому голосу, Павлик хотел распластаться на полу, но не успел. Взрывная волна пронизала комнату. Сильным толчком его отбросило к стене, и на какие-то секунды он утратил сознание.

Когда Павлик пришел в себя, в комнате горел свет, окно было плотно завешено, посреди комнаты, неподвижно уставившись в пол, стояли Ржанов, Енютин и Петров. Павлик осторожно, как балансер на проволоке, подошел к ним. На полу лежали груда литер, клише заголовка «Soldaten-Front-Zeitung», металлическая доска и пучок веревок — все, что осталось от первой полосы первого номера «Фронтовой-солдатской».

— Хулиганство, — произнес Енютин, это была первая разумно выраженная мысль, какую Павлик от него услышал.

Снова разрывы, теперь уже в отдалении. Павлик отогнул край бумажной шторы окна. Над вокзалом стояло дымчато-багровое зарево:

— Опять бомбят дорогу…

Енютин и Петров стали подбирать уцелевшие куски набора и выкладывать их на доску.

— А все-таки газету мы сдадим, — тихо и зло сказал Ржанов.

Петров, словно в испуге, вскинул тонкие брови, взгляд его ясно говорил: да ты, никак, тронулся, милый друг…

Снизу вернулись Кульчицкая и Вельш.

— Понимаете ли, ночью это переносится еще хуже, чем днем, — хмуро и смущенно сказал Вельш, шинель его спереди была густо вымазана глиной.

— Вы схватите простуду, — заметила Кульчицкая. — Нельзя так безрассудно бросаться на холодную землю.

— Не у всех такие лошадиные нервы…

Обычно Вельш был до приторности вежлив, подчеркнутой, навязчивой вежливостью, но от страха он грубел. Лицо Кульчицкой покрылось пятнами:

— Я не знаю, какие у меня нервы, но не могу понять, как можно настолько себя терять…

— Бросьте демагогию! Я вовсе не скрываю, что я не герой.

— Давайте работать, товарищи, — прервал их Ржанов. — Нам надо поднажать, первая полоса рассыпалась.

— Как так — рассыпалась?

— Вот, взгляните.

— Значит, опять не спать ночь? — криво усмехнулся Вельш. — Ну что же, война…

— Разрешите войти, — послышался ясный девичий голос. Все оглянулись. В дверях стояла маленькая девушка с чемоданом в руке. Из-под сдвинутой набок ушанки выбились иссиня-черные волосы. Смуглое лицо с несколько крупноватым носом и ослепительно белыми зубами сразу выдавало армянку, и удивительными на этом восточном лице казались голубые славянские глаза.

— Может, я не по адресу? — сказала девушка. — Мне нужна «Фронтовая-солдатская».

— Нет, нет, как раз по адресу, — радостно ответил Ржанов.

— Чудесно! Я прислана к вам на должность корректора. Меня зовут Белла, Белла Геворкова.

— Вы приехали с московским поездом? — спросил Белый.

— Ну да, только что…

— Вы попали под бомбежку?

— Ох, да! — засмеялась девушка. — Это так здорово! Я сразу почувствовала себя на войне. Как интересно!..

— Интересно?

Во взгляде Вельша скользнуло недоброжелательство: человек, так относящийся к бомбежке, не мог рассчитывать на его симпатию. Но для остальных приход Беллы был радостью.

Детская непосредственность Беллы чувствовалась во всем — в голосе, в улыбке, в блеске глаз, даже в том, что она назвала свое имя раньше фамилии.

— Вишь, клоп, да не тот! — добрым голосом сказал Енютин. — Кому заплата, а ей зарплата.

— Что это? — с интересом спросила Белла.

— Фольклор, — пояснил Ржанов, их улыбки встретились.

— Как удачно, — сладким тоном заметил Вельш. — В такой трудный момент к нам прибыло подкрепление.

— Да что вы, товарищ Вельш, девушка прямо с дороги!

— Я ни капельки не устала, я прекрасно ехала, у меня была верхняя полка. Разрешите мне поработать, я вас очень прошу! — Белла трогательно сжала руки, маленькие, с суховатыми пальцами подростка.

— Как же с вами быть? — раздумчиво произнес Ржанов. — Прежде всего вас надо куда-то пристроить.

— Разрешите мне просить товарищ Геворкову разделить со мной мою комнату? — церемонно сказала Кульчицкая.

— Спасибо! Большое вам спасибо. Только можно, я все-таки останусь!

— Ну, оставайтесь, — развел руками Ржанов. — По правде сказать, мы совсем зашились.

— Значит, хорошо, что я приехала?

— Еще как!..

— Ой, как я рада! А то мама все твердила: без тебя там, что ли, не обойдется!..

В субботу Ржанов ушел из редакции пораньше, и, когда Павлик вернулся домой, там все было готово для приема гостей. Рязанов оказался на редкость изобретателен и домовит. В дело пошла разнокалиберная хозяйская посуда, стаканчики из красного и синего стекла, пучки сухой травы — слезки, ядовитая восковая роза; скромное угощение было так ловко распределено по тарелкам и вазочкам, что являло картину изобилия. Не забыт был и патефон с набором заигранных пластинок.

В данную минуту Ржанов, орудуя кухонным ножом, вскрывал какие-то свертки, плотно обернутые в бумагу. В свертках оказались две плитки шоколаду, две пачки печенья, две коробки с тянучками, два кисета с вышитой бисером надписью: «Защитнику Родины», флакон одеколона и пестрый лоскут, который мог сойти и за женскую косынку, и за мужской шейный платок.

— Откуда это у вас?

— Это подарки, которые нам с вами выдали ко Дню Красной Армии. Я получил их авансом у Чеботарева. Не возражаете?

— Ну что вы!

Девушки пришли вместе ровно в девять, как было условлено. Павлика удивило, что Белла и Оля, до того едва знакомые, уже были на «ты», обменивались беглыми, понимающими улыбками. Только женщины умеют так быстро и накоротке сходиться…

Черное шелковое платье плотно облегало небольшую, стройную фигуру Беллы с тонкой талией и высокой грудью. В разрезе стоячего воротничка красиво обрисовывалась ее гибкая, нежная шея, чуть более светлая, чем матово-смуглое лицо.

Оля, как и всегда, была в гимнастерке и темной шерстяной юбке, только сапоги она сменила на лакированные лодочки, верно, их одолжила ей Белла.

Оля была эвакуирована из Ленинграда. Месяц назад ее снял с поезда, идущего на восток, капитан Шатерников, которому отдел поручил отыскать машинистку. Все Олино имущество составлял портативный «ремингтон» в металлическом футляре. Среди легенд о Шатерникове, красавце, храбреце и великом умельце, эта история занимала не последнее место, она подтверждала магическую власть Шатерникова над людьми, вещами и обстоятельствами. Рассказывали так: Шатерников взглянул на девушку, улыбнулся — и поезд ушел, а Оля осталась. Потом Оля, подобно другим ленинградцам, которые прибывали на Волховский фронт, провела около месяца в госпитале и вышла оттуда с округлившимся лицом и чуть излишне отяжелевшей фигурой. Оля была миловидна, хотя и несколько бесцветна, особенно по контрасту с горячими южными красками Беллы.

Вначале царил несколько принужденный в своей искусственной легкости тон. О работе условились не говорить, а больше говорить было не о чем. Поэтому много внимания уделялось всяким пустякам, вроде того, что Павлик, откупоривая бутылку, продавил вовнутрь пробку. Некоторое оживление внес Ржанов, предложив девушкам разыграть одеколон и косынку. Кинули двугривенный на орла и решку, одеколон достался Оле, косынка — Белле. Олю тут же заставили подушиться, а Беллу — повязать платок…

Павлик чувствовал, что с каждой минутой им все сильнее овладевает скука. Его раздражал беспричинный, как ему казалось, нарочитый смех Беллы и та туповатая серьезность, с которой Оля перебирала заигранные, стертые до зеркальной глади, пластинки. Потом он понял, что и скука, и смутное раздражение возникли в нем оттого, что где-то в глубине он все время помнил о тех надеждах, какие связывал Ржанов с этим вечером. А ему совсем не хотелось никакой интимности, никаких поцелуев. Да и с чего это Ржанов взял, что девушки готовы отвечать его далеко идущим намерениям. Вот уж чепуха! Это даже подло — так о них думать…

Вместе с этим сознанием пришла легкость. Павлик поставил наименее заигранную пластинку и пригласил Беллу танцевать. Сквозь хрип и скрежет донеслись милые звуки «Китайских фонариков», старого-престарого фокстрота, под который он, серьезный и старательный семиклассник, обучался танцам, безбожно отдавливая ноги партнершам.

Танцевать он так и не научился, но двигался хорошо, потому что был силен и ловок. К тому же с Беллой, почти невесомой и очень чуткой к ритму, это было совсем нетрудно.

— Товарищи, к столу! — провозгласил Ржанов, наполняя рюмки «маминым» портвейном.

— За что пьем?

— Конечно, за победу!

Когда отставили пустые рюмки, Оля, обращаясь к Ржанову, спросила:

— А скоро кончится война?

— Кончится, Оленька. Вот победим, и кончится.

— Хоть бы скорее.

Белла взяла бутылку и неумело разлила вино по рюмкам:

— Давайте выпьем за нашу встречу, правда! Мне так хорошо с вами! Я почему-то была уверена, когда уезжала из Москвы, что так вот все и будет здесь, просто, по-дружески!

Чокнулись и выпили. Павлик решил, что теперь его очередь произнести тост:

— Я предлагаю выпить за самый прекрасный, самый мужественный город на земле, за Ленинград!

— За Ленинград, значит, и за вас, Оленька! — потянулся к ней с рюмкой Ржанов.

— Ну что вы! — отмахнулась девушка. — За весь Ленинград, за всех ленинградцев! — глаза ее странно заблестели.

— Послушайте, Оля, — сказал Павлик, — расскажите о своем последнем дне в Ленинграде.

— О последнем? — Оля задумалась. — Последние дни я не помню, очень плоха была. И когда через Ладожское везли, не помню. Я только с Будогощи опамятовалась…

— Ну, о последнем, который помните.

— О последнем… — Оля задумалась, и лицо ее как-то сразу увяло, углы рта опустились. — Это незадолго перед отъездом было. Стояла я на Большом проспекте… Вечерело, и воздух был такой лиловый-лиловый, я никогда такого воздуха не видела. Может, это от голода какой-то особый свет в глазах? Тут подходит ко мне старушка, у нее муж помер, надо его на кладбище свезти. Саночки, говорю, у вас есть? Есть. А что дашь? Развернула она тряпочку, там пайка хлеба, граммов двести. Я согласилась. Положили мы покойника на саночки и повезли. Старушка сначала немного сзади подталкивала, а после отстала. Покойник, конечно, легкий был, пустой от голода, а все-таки тяжело. Тащила я его, будто во сне. Помню, какие-то машины мимо ехали, водители что-то кричали мне, еще почему-то лошадиная морда рядом качалась… В общем, добрались. А там покойники штабелями лежат, нет у людей сил хоронить их. Земля мерзлая, твердая, ее и здоровому-то не вскопать, не то что… А старуха требует: копай деду могилу, а то не заплачу. Тут мне повезло, лопаты ни у кого не оказалось. Положили мы старика на снег, старуха перекрестила его, помолилась, и пошли мы назад. Я говорю: давай, бабушка, хлеб. А она как расплачется! Я думала ей хлеба жалко, а она достает с груди тряпочку, в которую хлеб был завернут, и протягивает мне. И плачет, плачет. Развернула я тряпочку, а там одна корка пустая. Пока мы шли, старуха весь мякиш из нее выбрала!.. — Оля усмехнулась.

— Ну, а вы? — спросил Павлик.

— Взяла эту корку, потом дома на палочке подогревала и ела. Это меня научили хлеб подогревать, вкусно и будто сытнее.

— Наверное, ничего страшнее голода нет, — задумчиво произнесла Белла. — У меня в Ленинграде был жених… Это больше в шутку говорили: жених, — поправилась она, чуть покраснев. — Мы с детства дружили, я ведь тоже ленинградка, маму перед самой войной в Москву перевели. Он был на год моложе меня, сильный такой, высокий, баскетболист. Но от голоду он почему-то в семье страдал больше всех. Его мама и сестра работали, а он ничего делать не мог, лежал на диване и все про еду думал… И первым умер…

— А это всегда так, — заметила Оля. — Мужчины хуже женщин переносят. И чем крепче человек, тем ему трудней…

— А Ленинград живет и живет как ни в чем не бывало, — злым голосом произнес Ржанов, явно пародируя Павлика.

— А знаете, это верно, — словно поверяя какой-то секрет, сказала Оля. — И никогда еще Ленинград таким красивым не был! Правда! Или раньше не замечалось?.. А тут идешь через Кировский мост, Нева замерзшая, солнце, и далеко-далеко все видно. Остановишься и думаешь: как же все красиво, боже ты мой!.. Я передать не умею, — сказала она, мучительно наморщив маленький лоб.

— А я тебя понимаю, — сказала Белла.

— Да? — Оля улыбнулась. — Это, правда, трудно объяснить. И разрушений много, и все дворцы краской вымазаны для маскировки, и памятники досками обшиты, и пустынно против прежнего, а все равно красиво, так красиво, что плакать хочется!..

— А верно, что в Ленинграде открыты кино, театры? — спросил Павлик.

— Конечно! — оживилась Оля. — Я все спектакли в оперетте пересмотрела, раньше времени не хватало и билеты дорогими казались. А тут на мою зарплату все равно ничего не купишь, и я чуть не каждый день в театр ходила. Посидишь, посмотришь на чужую жизнь, музыку послушаешь, и вроде легче, даже есть меньше хочется!.. — она улыбнулась.

За столом стало тихо.

— Товарищи, давайте выпьем! — прервал молчание Ржанов. — Оленька, ваше здоровье!

Оля послушным движением подняла свою рюмку, осторожно чокнулась с Ржановым и, отпив глоток, поставила на место.

— А мы? — Белла взглянула на Павлика.

— Ваше здоровье!.. — рассеянно пробормотал Павлик, он думал о Ленинграде, с необъяснимой ясностью возникшем перед ним из Олиных слов. Металлический звук патефона ударил его по нервам.

Павлику показалось это кощунством, он с возмущением взглянул на Ржанова, но тот как ни в чем не бывало приглашал Олю на танец. Разгладив примявшуюся сзади юбку, Оля встала и, держа сумочку под мышкой, словно находилась на танцплощадке, с покорным видом протянула Ржанову руки. «А может, все это правильно? — думал Павлик. — Может, люди потому и выдерживают, что сквозь все пробивается эта неистребимая сила жизни? Так оно и существует рядом: старуха с саночками и „Сильва, ты меня не любишь“…»

— Вы всегда такой серьезный? — спросила Белла.

— Скучный, хотите вы сказать?

— Ой, ничего не слышно!.. — Белла поморщилась. — Может, сядете ближе?

Обогнув стол, Павлик сел на кровать рядом с Беллой. Он словно погрузился в ту нежную, ароматную среду, которая окружает очень юное, свежее, чистое существо. Грудь Беллы тихо подымалась и опускалась в дыхании, синие глаза доверчиво потемнели, Павлик физически ощущал теплую волну, идущую от нее к нему.

— Вы любите стихи? — спросила Белла.

— Очень!

— Почитайте.

— Хотите Блока?

— Мой любимый поэт!..

— И мой тоже…

Павлик стал читать стихи Блока о Петербурге, отрывки из «Возмездия». Белла слушала, сжав худенькие пальцы. Растроганное выражение появилось на ее милом смуглом лице. Павлик сам не мог понять, почему вдруг ему стало мучительно жалко ее. Слишком уж незащищенной казалась она. Вот хотя бы их маленький вечер. Она так доверчиво, радостно и просто откликнулась на приглашение Ржанова, видя в этом бесхитростное проявление фронтовой дружбы, о которой успела создать себе представление. Если бы она слышала о сговоре, который предшествовал этому! «Вам Белла, мне Оля». Правда, Павлик ни на миг не принимал всерьез любовные планы Ржанова, и все-таки дурно, стыдно… Ржанов с Олей уже не танцевали, они тихо говорили о чем-то за выступом печи, где находилась койка Ржанова. Павлик сидел к ним спиной и все громче и громче читал стихи, словно хотел предостеречь этим Ржанова от каких-то неправильных поступков. И он почувствовал огромное облегчение, когда Ржанов вдруг сказал:

— Вечер поэзии окончен! Оленька, пора домой!..

А когда девушки вышли причесаться — в комнате не было зеркала, — он насмешливо сказал Павлику:

— Что вас дернуло заговорить о Ленинграде? Собрались повеселиться, поухаживать, отвести душу, а что вышло — тризна? Право, перед вами Вельш — Казанова!

— Вас бы свести с Артуром, — сказал Павлик.

— Кто это — Артур?

— Есть такой водитель на ВВС, гроза официанток и регулировщиц.

Ржанов засмеялся.

— Да… — сказал он, — видать, «для веселия планета наша мало оборудована…»

Из дому вышли все вместе, а на улице разделились: Ржанов пошел провожать Олю, Павлик — Беллу.

Вечер был по-вчерашнему полон звезд, тепла и запаха земли.

— Как хорошо было, — сказала Белла, — и стихи, и все!.. А Оленька очень славная, правда?

— Очень.

— Она нравится Льву Матвеевичу?

Павлик пожал плечами.

— Он тоже хороший, такой простой, открытый…

— А бывают нехорошие, Белла? — с улыбкой спросил Павлик.

— Наверное, бывают, только мне не попадались! — Белла засмеялась своим легким смехом. — А тут, правда, все очень хорошие люди!

— Да, в особенности старший политрук Хохлаков.

— Это такой толстый? — с сомнением спросила Белла. — Он мне как-то меньше понравился. Но я совсем не знаю его…

— Он не сразу раскрывается, бывают такие стыдливые натуры, они хранят под спудом огромное внутреннее обаяние…

Белла искоса взглянула на Павлика.

— А я думала, вы серьезно! — в голосе ее звучало огорчение. — Почему вы так?.. Вам очень скучно со мной?

Павлик и сам не мог понять, почему он заговорил о Хохлакове, да еще таким деланным тоном. То ли его раздражала наивная восторженность Беллы, напоминающая прежнюю его слепоту, то ли он играл перед ней в этакую циническую взрослость.

— Ну что вы, Белла!.. — сказал он покаянно. — Я вовсе не хотел… — Фраза не складывалась, Павлик взял маленькую руку девушки и слегка пожал.

Они подошли к дому Беллы и остановились возле калитки, Павлик все еще держал руку Беллы в своей.

— Не сердитесь на меня, — сказал он. — Вы очень славная, мне хорошо и легко с вами…

Светлые глаза Беллы как-то странно, выжидательно и напряженно глядели на Павлика из темноты.

— Что вы, Беллочка? Что вы так смотрите?..

Павлик не договорил, судорожным движением Белла подалась к нему, что-то умоляющее было в ее поднятом к нему лице, в преданном, жалком взгляде. Затем выражение лица девушки вдруг изменилось, в нем будто омертвело что-то, может, оттого, что закрылись глаза; она взяла Павлика рукой за шею, притянула к себе и прижалась полуоткрытым ртом к его губам.

Чуть задохнувшись, Павлик осторожно освободился от ее рук и губ. Он был взволнован и тронут внезапным порывом девушки, но одновременно возникло в нем какое-то жесткое чувство протеста.

Пусть он нравится Белле, поступила бы она так, если бы они встретились в Москве, в мирное время? Нет! Это было одним из тех послаблений, которые люди позволяют себе, оправдываясь войной. Таким вот ослаблением нравственного и морального начала оскорбило его письмо Кати. Толкнуться в училище с черного хода, «воспользоваться моментом», отказаться от почти приобретенной профессии ради сомнительного дара, а потом, когда сорвется, все свалить на войну… Это было явлением того же порядка, что и броситься очертя голову навстречу случайному, непроверенному чувству без страха перед ошибкой и раскаянием — война все спишет. Будто самое слово «война» уже содержит в себе искупление любого проступка. И почему-то этому особенно легко поддаются люди, почти не затронутые войной, вроде Кати или вот этой девушки. А вот Оля, по которой война прошлась колесом, не попустит себя, не сделает ничего такого, что пришлось бы оправдывать войной…

— Почему вы молчите? — встревоженно спросила Белла и убитым голосом добавила: — Я вам не нравлюсь?

— Нравитесь, вы милая, чудесная девушка, — сказал Павлик, в эту минуту он куда больше нравился самому себе. — Но я не признаю поступков, которые совершаются только потому, что сейчас война. А мы с вами даже не на войне. Просто рядом нет мамы, московской квартиры, привычного и сдерживающего обихода…

— А почему вы не объясняете этого другим? — обиженно проговорила Белла.

— Чем же, например?

— Любовью! — это прозвучало важно, чуть неуверенно и очень по-детски.

Павлик усмехнулся:

— Не слишком ли быстро? К тому же я женат и люблю свою жену.

Белла пристально посмотрела на него в темноте:

— Если вы действительно так любите жену, от души желаю, чтобы она разделяла ваши взгляды на войну и человеческие обязанности!

Это прозвучало уже совсем не по-детски, удар был нанесен сильной женской рукой и с чисто женской интуитивной меткостью.

— Я желаю ей того же, — произнес Павлик тихо и серьезно.

Белла протянула ему на прощание руку:

— Спасибо за правду!

— Спокойной ночи! — мягко сказал Павлик.

Он уже порядком отошел от дома Беллы, когда вслед ему, из-за штакетника, через всю ночь пронеслось звонко, отчаянно и нежно:

— Я все-таки вас очень люблю!..

В городской комендатуре Павлику сообщили адрес наборщицы районной газеты Анны Самохиной. Московская улица находилась где-то на краю города, и Павлик долго блуждал среди обгорелых, разрушенных домишек, но отыскать ее никак не мог. Вконец отчаявшись, он постучался в первый попавшийся дом, в котором угадывались некоторые признаки жизни. Ему открыла заспанная девчонка в валенках на босу ногу, с голыми, красными коленками.

— Московская?.. — девчонка зевнула, поглядела куда-то мимо Павлика. — Что за церквой?.. Да она сгоревши…

Но улица сгорела не вся, в конце ее уцелел довольно большой дом под железной крышей. Около дома толпились раненые, кто на самодельных костылях, кто с палочкой, у кого рука в лубках, у кого подвешена на грязном бинте. Над маленькой, криво прибитой фанеркой — «Питательный пункт» — возносился огромный щит с изображением седовласой, неистово-прекрасной женщины, простершей вперед руку и посылающей сынов своих на смертный бой.

Павлика удивило, что питательный пункт для раненых загнали на самый край города: нелегко же им, хромым и увечным, добираться сюда! Он прошел в полутемные сени, густо пахнущие гороховым супом. Обширное, сумрачное помещение было битком набито бойцами, ожидающими своей очереди на получение тарелки супа и хлебного пайка. Вид у людей был размундиренный: шинели не подпоясаны, у иных просто внакидку. В темноте Павлик на кого-то наступил, человек нехорошо закричал. Неприютно было на питательном пункте, зато полстены занимал плакат, на котором, не то смеясь, не то крича во все горло, боец подрывал гранатой огромный немецкий танк, подпись гласила: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет!». Этим как бы утверждалось, что толпившиеся здесь раненые бойцы были трусами, поскольку их не побоялась немецкая пуля и достал вражеский штык. Вот она хохлаковщина! Вместо того чтобы поудобнее расположить и оборудовать питательный пункт для раненых, какие-то хохлаковы притащили сюда этот плакат!..

Павлик вышел на улицу. В крайнем окошечке дома теплился свет керосиновой лампы, за столом ужинала семья, верно, то были хозяева дома, потесненные питательным пунктом. Отыскав дверь, Павлик шагнул через порог. Старик с бледной лысиной в окружении желтовато-серых, похожих на паклю, волос и две пожилые женщины хлебали из общей миски гороховый суп.

— Дом семь?.. — повторила за Павликом одна из женщин. — Это наискось от нас, он еще осенью сгорел. Самохины там, и верно, проживали. Самого-то в армию взяли, а Нюрка куда-то перебралась.

— Может, к Тарасихе, они вроде сродни? — отозвался дед.

— Тоже родня — седьмая вода на киселе! — возмутилась другая женщина. — Старый человек, а чего городишь! Вы его не слушайте, — обратилась она к Павлику. — Тарасихин свекор ейному свекору…

— А где живет эта Тарасиха? — мягко перебил Павлик. Он понял, что словоохотливость женщин идет от пустоты нарушенного, сбитого, оголенного войной бытия, когда цепляются за каждую возможность отвести, отогреть душу.

— А на Луговой, где ей еще жить-то?

— Номер дома не скажете?

— Кто его знает! Считайте от угла третий иль четвертый, а вернее всего, так шестой. Прямо сказать, за магазином…

— Сгорел магазин-то… — вставил дед.

— Нешто без тебя не знаю? — огрызнулась женщина. — Вот, где магазин был, так через дом, нет, через два дома, как раз Тарасихина усадьба. Только никакая она не родня Самохиной…

Павлик уже не слушал.

Луговая улица была ему знакома, рядом находился склад АХО. Улица тянулась от железнодорожной линии до голубого окна околицы, вся в плешинах и пустырях от пожарищ, и отыскать нужный дом оказалось делом мудреным.

Павлик растерянно огляделся: куда идти? Неподалеку от него, у обвалившегося плетня, старая дочь прощалась с дряхлой матерью. Их родство угадывалось сразу по их лицам, различавшимся лишь глубиной морщин. У дочери из-под платка выбивались светлые с сединой волосы, за плечами котомка, в руке посох. Мать с тоскливо-вопросительным выражением, свойственным глухим, неотрывно глядит на дочь, а та говорит громким, дрожащим голосом:

— Прощай, мать, может, убьют тебя…

Не понять: то ли это предположение, то ли надежда?

Мать не слышит, дочь приближает губы к большому, голому уху старухи:

— Бомбов, бомбов, говорю, много бросают!..

Мать не слышит, и дочь, махнув рукой, уходит. Куда и зачем она идет? Побираться? Или есть где-то близкие люди? Павлик нагоняет женщину: не известно ли ей, где тут был магазин? Женщина полна своим, она долго не понимает Павлика. Наконец слабым мановением руки указывает куда-то в конец улицы.

— Далеко собрались? — спрашивает Павлик.

— А кто его знает! — равнодушно отвечает женщина.

— Зачем же вы идете?

— Как зачем? Не помирать же на месте…

Павлик отыскал сначала погорелье бывшего магазина, а затем и дом Тарасихи. Открыв дверь, он услышал звонкий стук костяшек домино: четверо бойцов с ожесточением забивали «козла». Из-за ситцевой занавески, отделявшей закуток меж печью и стеной, слышался захлебистый плач и негромкий причет женского и детского голосов:

— Ох, доченька, сиротинушка моя горькая!..

— Ох, мамонька ты моя милая!..

— Мужа у ней убили, — пояснил один из бойцов. — Вчерашний день извещение пришло…

Павлик хотел было покинуть дом, но боец остановил его:

— У вас дело до ней?

— Да… но только…

— Так мы ее сейчас вызовем, — спокойно сказал боец и негромко крикнул: — Петровна, тут тебя спрашивают!..

Ситцевая занавеска колыхнулась, и, оправляя юбку, из закутка вышла маленькая, еще молодая женщина с заплаканными глазами.

— Самохина? — переспросила женщина и ладошкой утерла нос. — Верно, квартировала она у меня. Только месяца, почитай, три как съехала. Вам бы к сестре ее сходить, Настька-то должна знать.

— А где сестра живет?

— На Почтовой. Только не у самой почты, а правее, возле баньки.

Павлик поблагодарил и вышел. Вослед ему несся стук костяшек и влажный всхлип двух голосов, женского и детского…

Анны Самохиной в доме Настасьи тоже не оказалось, но Павлик с первых слов хозяйки почувствовал: горячо!

— А вам зачем Анька занадобилась? — подозрительно спросила Настя. Она стирала белье в корыте и сейчас, разговаривая с Павликом, вытирала фартуком большие, мертво-белые, размокшие в мыльной воде руки. Юбка сползла с ее костлявых бедер, под вылинявшей кофточкой едва ощущалась тощая, плоская грудь, но смуглое лицо женщины с глубокими западинами глазниц и худыми висками было все же красиво, какой-то южной, нерусской красотой. Возле корыта крутилось несколько ребятишек, но стирала женщина не на своих детей, а на военную братию: на веревке висели голубые трикотажные рубашки и кальсоны, байковые и бумажные портянки.

Павлик объяснил, что хочет предложить Анне работу.

— Она тут недалеко живет, а только без пользы это вам, товарищ лейтенант!

— Почему так?

— Да потому… Анна с большим начальством вращается, к ней не подступишься.

— Вон что! Ну, я все-таки попробую…

Женщина колебалась, ей вроде не хотелось называть адрес сестры, но что-то толкало ее под руку:

— Колпинская, сразу за почтой.

— Номер дома?

— Какие сейчас номера! Беленький такой домик под синей крышей, и крылечко новенькое. На задах почты, вы его сразу приметите.

И верно, Павлик легко узнал со слов Насти небольшой, опрятный домик под свежекрашеной, очищенной от снега синей крышей, с новеньким, пахнущим смолой крылечком. На окнах висели кружевные занавески, стояли горшки с геранью и кактусами, казалось, война нарочно пощадила этот уютный, чистенький домик, чтобы сильней тосковали люди по порушенной мирной жизни.

На ступеньках крылечка сидела дряхлая старуха и жевала хлебный мякиш, крошки усеивали грудь и натянутую между острых колен юбку.

— Самохина здесь живет?

Старуха вынула изо рта недожеванный хлеб и несколько раз кивнула головой.

Через просторные сени, хорошо и духовито пахнущие сушеными травами и кореньями, Павлик прошел в небольшую, опрятную кухоньку. Навстречу ему из-за побеленной насвежо печи выступила молодая, статная, несколько раздобревшая в плечах и бедрах женщина. На ней была синяя шевиотовая юбка, белый передничек и легкая шелковая блузка.

— Вы — Анна Самохина? — спросил Павлик, уж очень не соответствовала эта «купеческая дочка» его представлению о наборщице.

— Я, — проговорила женщина, и ее карие, немного навыкате глаза лениво скользнули по Павлику.

— Работали наборщицей?

— Было дело… А вам к чему?

— Хотим вам работу дать в нашей типографии.

— А мне не требуется, — сказала женщина, и что-то похожее на усмешку мелькнуло в ее выпуклых, ярких глазах.

— Зато нам требуется. Приказ коменданта знаете? Так вот…

— А вы потише, — перебила женщина, хотя Павлик и не думал повышать голоса. — Тут люди отдыхают!

— Кто бы там ни отдыхал, — спокойно сказал Павлик, — а вы должны подчиняться приказу коменданта…

— Не запугаете, покрупнее есть начальство!.. — очень громко сказала женщина, и Павлик понял, что она старается привлечь внимание кого-то, находившегося за плотно прикрытой дверью в соседней комнате.

— Одним словом, завтра к девяти выходите на работу. Комсомольская, 39… Иначе вас приведут под конвоем!.. — добавил Павлик, и голос его задрожал. Ему вспомнился весь путь, приведший его сюда: раненые, томящиеся в длинной очереди; женщина, уходящая в никуда; вдовая Тарасиха; замученная прачка, сестра этой кормленой бабы.

— Да что ж это такое! — воскликнула женщина, в голосе ее звучал испуг. — Пришли в чужой дом да еще грозитесь!..

— Что за шум? — послышался из другой комнаты хриплый, не прокашлянный со сна голос.

Женщина метнула на Павлика короткий, торжествующий взгляд:

— Да вот пришел военный, грозит мне, под конвоем, говорит, поведут!

— Кто такой? — спросили из-за двери.

— Не знаю я, вроде лейтенант!

— Эй, товарищ лейтенант! Освободите помещение! Вам это старший командир говорит!..

— Я вас не вижу и не знаю вашего звания. Но если Самохина не явится завтра на работу, сюда придет комендант, и вы сообщите ему и ваше звание, и все остальное.

Женщина с надеждой смотрела на дверь, но дверь молчала. В тишине громко тикали ходики. Полные губы женщины дрогнули, она медленно опустила голову. Павлик повернулся и вышел из дома…

Вернувшись в этот день домой, Павлик увидел на своей кровати конверт и тотчас узнал Катин почерк. Лицо его вдруг похолодело, он понял, что побледнел. Что это — дурное предчувствие, угадка? Вскрыв письмо, он прочитал его раз, другой, третий — и слова так втравились в мозг, что он запомнил их от первой до последней строки.

«Милый, зачем я получила твое последнее, такое запоздалое письмо! Без него мне было бы легче. Ты так долго молчал, что я решила — это лучше для нас обоих. Прости, я и сейчас так думаю, хотя и плакала, читая твое письмо. Но ты написал его просто от одиночества, оттого, что у тебя там не слишком хорошо все сложилось. Ты скучаешь по Москве, по дому, по маме, а думаешь, что по мне. Я тебе не очень нужна, Павлик, иначе бы ты не уехал, иначе не молчал бы так долго. Мне было очень одиноко и тяжело, я стояла перед трудным выбором, который решал мою жизнь. А ты не только не помог мне, ты даже не потрудился ответить. И в последнем письме ты ни слова не пишешь об этом. Тебя совсем не интересуют мои жизненные планы и стремления. Нашелся человек, который поддержал меня, помог, вдохнул веру в себя. И я нужна этому человеку, я впервые узнала, что такое быть нужной. А тебе, Павлик, нужна только твоя мама. Ну что же, она остается с тобой. Не сердись, что я приняла решение за нас обоих, но ведь и ты сам решил свой отъезд…»

Настоящий, сокрушительный смысл письма как-то не сразу открылся Павлику. Он долго размышлял над тем, что несправедливо и даже глупо равнять его отъезд на фронт с тем, что сделала Катя, дивился ее холодному тону; единственным прорывом в живое чувство явилось впервые сказавшееся недоброжелательство Кати к его матери; с непонятным удовлетворением отметил свою проницательность: он давно угадал, что в Катиной жизни возникло что-то новое, враждебное всему, что связывало их прежде. Потом он долго прислушивался к той странной пустоте, которую ощутил в себе; неужто он навсегда обречен нести в себе эту пустоту, да и чем заполнить ее, раз Кати уже никогда с ним не будет…

В первые минуты Павлик даже не очень страдал, пока не облеклись в плоть и кровь отвлеченные формулы утраты: «Я потерял Катю», «Кати нет и не будет», «Кати нет» — это значит, что не будет ни ее глаз, ни губ, ни рук, ни полного дыхания, ни ночного тепла — ни всего, чем была их близость. «Кати нет» — это значит, что никогда уж не сможет он вызвать ее образ, не проснется с чувством, что она тут, рядом, возле него, и сердце его не зайдется от благодарной нежности. «Кати нет» — это значит, что она рядом с другим человеком, и тот не в воображении, а в яви видит ее, вдыхает ее запах, ощущает ее тепло, касается ее тела, открытого ему так же, как было оно открыто Павлику. И тогда ему показалось, что он сходит с ума от злой и унизительной боли, о возможности которой даже не подозревал.

Павлику стало душно и страшно, он вышел на улицу и долго бродил по городу. Он не мог вернуться домой, к товарищам, не мог притворяться, будто ничего не случилось. Но и оставаться один не мог. Ему нужен был кто-то, перед кем он не стыдился бы своей боли, своей унизительной зависимости от другого человека. На миг мелькнул перед ним образ Беллы и тут же погас.

Пробродив несколько часов по городу, Павлик, смертельно усталый, вернулся домой и почти без сознания повалился в кровать…

А утро принесло неожиданность. Вся комната была пронизана нестерпимым блеском, каждый предмет, способный отражать свет, стал маленьким солнцем. За окнами сиял, сверкал, лучился свежий, молодой свет. Золотой, в голубых тенях деревьев, он устлал крыши, улицу, сугробами привалился к плетням и крылечкам и, будто огромное зеркало, направил весь изливающийся на него свет в комнату. Вернулась зима, за одну ночь уничтожив кропотливую работу весны. Отступившей весне осталось только небо, голубое, чистое, в легких, белых барашках облаков.

На душе у Павлика было печально, тихо и легко. Сходное чувство испытывает, верно, человек после тяжелой болезни. Он еще слаб, еще полон мукой пережитого, но уже тянется к жизни, верит, что она вновь вернется к нему со всеми радостями и надеждами.

Вслед за Катиным письмом пришло письмо от матери. Павлик смотрел на листочки, густо исписанные резким, размашистым почерком, и не решался читать. Он боялся, что мать — отчасти ему в утешение, отчасти из неприязни к бывшей невестке — слишком сурово осудит Катю. А ему хотелось в неприкосновенности сохранить свою память о ней. Еще вчера мог он принять самые злые и жестокие слова, но минувшая ночь, скрывшая первую боль, сделала его великодушнее. Охотнее всего он просто отложил бы письмо, но не мог поступить так с письмом матери. Как бы желая смягчить силу удара, он стал читать не с начала, а с середины.

«…Что же делать, сыночек, если Катя может любить человека, только пока он с ней. Она вполне искренне сказала, что этого не случилось бы, останься ты в Москве…»

Значит, мама говорила с Катей, видела ее! Павлик обратился к началу письма…

Мать писала, что, к сожалению, не может сказать ничего дурного о новом муже Кати: очень вежливый молодой человек, некрасивый, но приятный, высокий, ладный. Ходит с палочкой — только что выписался из госпиталя, где и состоялось знакомство.

«Он обладает перед тобой, по меньшей мере, двумя преимуществами: он здесь, а ты далеко; кроме того, он убежден, что Катя будет великой певицей, и с трогательным вниманием следит, чтобы Кате не надуло, чтобы она не простудила горло…»

В этом сдержанном, рассудительном, чуть ироническом, продуманно-бесстрастном письме Павлик увидел то, что мать тщетно пыталась скрыть: ее тревогу, ее оскорбленность, ее протянутые к нему руки. Это читалось в доходящем до сухости самоограничении, в трепетной боязни ненароком усилить боль, в том, наконец, что мать написала так непривычно много, словно боялась отпустить его от себя, оставить одного. Она не хотела быть утешительницей, но если у Павлика стало теплее и надежнее на сердце, значит, письмо принесло утешение. Да и что такое утешение? Тепло, протянутой к тебе руки…

«На больших путях твоей жизни, — заключала мать, — ты с Катей уже не встретишься. Прими это и иди дальше. Твоя мама».

И он пошел дальше. Если бы Павлика спросили теперь, хочет ли он после всего происшедшего вернуть Катю, он бы с полной убежденностью, что не грешит против самого сокровенного в себе, ответил: «Нет». Куда же девалась в нем недавняя страстная привязанность к Кате, телесная слитность с ней, с ее живым образом? Не в силах найти ответ, Павлик решил, что для постижения этого ему, видимо, недостает душевного опыта. Наверное, так бывает не с ним одним…

И все же по вечерам, когда утихала дневная суматоха, его охватывало ощущение какой-то давящей тяжести. Он не думал о Кате, но, отыскивая причину своего тягостного состояния, всякий раз приходил к выводу, что оно неведомым образом связано с ней.

В одну из таких трудных минут Павлик отправился в отдел к Гущину:

— Товарищ батальонный комиссар, разрешите обратиться?

— Говорите.

— Пошлите меня в командировку. Почти все мои товарищи побывали в частях, один я будто прикован к Вишере!

Гущин посмотрел на Павлика и тут только увидел, что у стоящего перед ним техник-интенданта измученные глаза. Он что-то вспомнил, в смущении огладил свою бритую голову и тихо сказал:

— Всякое в жизни бывает, Павлик. Я подумаю об этом…

Через несколько дней Павлик узнал, что Гущин командирует его на передний край в качестве диктора радиопередвижки.

Боясь, чтобы начальство не передумало, Павлик поторопился в отдел и взял у Оленьки командировочное предписание, начинавшееся волнующими, хотя и несколько зловещими словами: «Вам предлагается убыть»…

— А ведь мы насовсем прощаемся с вами, Павлик, — сказала Оля.

— Почему так?

— Меня в Ленинград отзывают, уже и пропуск пришел.

— Как же это случилось?

— Мне удалось списаться с моим бывшим начальником, он и устроил…

— Значит, вы сами?..

— Ну да! Я тут вон какая здоровая стала, толстая, кушак не сходится! — Оля засмеялась.

— Всего вам хорошего, Оля, а Ленинграду низкий поклон!

— Передам, — серьезно сказала девушка, — вы, и правда, наш город любите. Выйду на Неву у Дворцового моста и поклонюсь от себя и от вас на все четыре стороны.

Павлик крепко пожал руку девушки с шершавыми подушечками на кончиках пальцев…

Придя в АХО за продаттестатом, Павлик узнал, что ему надлежит получить также вещевое довольствие. Замначахо, кудрявый Чеботарев, лично отправился на склад, чтобы должным образом экипировать Павлика. Он вручил ему целый ворох отличной одежды: белый дубленый полушубок, дубленую безрукавку на овечьем меху, ватные штаны, рукавицы, скрипучую кобуру для пистолета, портупею с блестящей медной пряжкой. Все это обмундирование давно полагалось Павлику, но выдавать его политотдельцам, не вылезавшим из Вишеры, казалось Чеботареву разбазариванием казенного имущества. Однако стоило политотдельцу получить командировку на передовую, как Чеботарев щедро распахивал свои закрома. Уж тут он не скупился, а старался даже подобрать одежду и по мерке, и к лицу, и по вкусу. Он заставил Павлика немедленно облачиться в новую одежду, сам застегнул на нем портупею и, подведя к зеркалу, произнес с глубоким душевным удовлетворением:

— Кем вы были и кем стали?

Павлик и сам едва узнавал себя в том плакатно-мощном воине, который глядел на него с тусклой глади зеркала. Схваченный в талии сборками, туго подпоясанный ремнем полушубок подчеркивал размах плеч, стройную крепость фигуры; портупея красиво пересекала грудь, а в тугой, кирпичного цвета кобуре таилась смертоносная сила…

Когда этот новый Павлик предстал перед Гущиным, тот оглядел его со всех сторон, заставил пройтись по комнате.

— Отлично, отлично, Павлик! — воскликнул Гущин, и в голосе его, и в выражении лица явственно проступало то, что Ржанов называл «взорлением». — Хорош! Вот это я понимаю: политотделец!

— Рад стараться, товарищ батальонный комиссар! — отозвался в тон ему Павлик.

— Это и кстати, Павлик, — продолжал Гущин. — Ведь вы едете не только в качестве диктора, но и как уполномоченный отдела. Потолкуйте там с полковым комиссаром Елагиным о наших листовках и газетах, пусть выскажет свои замечания. Он человек головастый, доктор наук, да и ближе стоит к противнику. Обсудите с ним и эту радиопередачу, составленную Алексеевым, подумайте вместе и над новыми темами, новыми формами пропаганды… Инициатива — вот чего нам больше всего не хватает! — он протянул Павлику руку и улыбнулся ему своей милой улыбкой. — Ну, как говорится, ни пуха ни пера!..

Когда Павлик вышел от Гущина, снегопад, длившийся много часов подряд, прекратился, с чистого неба в морозную хрупь воздуха пролился яркий негреющий свет солнца. Толстый покров снега сравнял деревянный тротуар с мостовой, и Павлик шел серединой улицы, убегающей в голубоватую, распахнутую бомбами пустоту.

Над низенькими домами возносились старые березы, они до стрежня улицы простирали свои могучие, выложенные снегом ветви. Павлик залюбовался толстенным, причудливо искривленным суком, снег, покорно следуя всем его изгибам, лежал на нем подобно огромному дремлющему удаву. Змеиное тело утолщалось к середине, будто там торчал непереваренный кролик, а маленькая, плоская голова с противной истомой прижалась к стволу. Изощрив свою фантазию над этим зрелищем, Павлик двинулся дальше.

Навстречу ему, занимая всю ширину улицы, неспешно двигалась группа высших командиров в генеральских папахах, в щегольских, отделанных кантом шинелях и брюках с лампасами. Павлик узнал командующего фронтом, его заместителя, начальника штаба, члена Военного совета. Он посторонился, давая дорогу, и сердце его сладко замерло: между командующим фронтом и начальником штаба, в барашковой папахе, в стянутой в талии шубе из мягкого сукна с меховым воротником, шел маршал Ворошилов. В первое мгновение Павлик подумал, что грезит наяву. Но нет, разве мог он спутать с кем-нибудь Ворошилова, он столько раз видел его на трибуне Мавзолея, на бесчисленных фотографиях и картинах! Чистое круглое лицо маршала было розовым от мороза, седоватая щеточка усов, как и седые виски, отливала легкой голубизной. Павлик вглядывался в эти с раннего детства знакомые черты человека, ставшего при жизни легендарным, человека, о котором он слабым, детским голосом пел одну из первых своих песен: «Ведь с нами Ворошилов, первый красный офицер»…

Ворошилов подходил все ближе, Павлик уже различал морозный парок дыхания, облачком вылетавший из-под голубоватых усов и оседавший на мехе воротника. И тогда, не зная, как выразить свой восторг, свою преданность, Павлик вытянулся что было силы и откозырял с никогда не дававшейся ему адъютантской лихостью. И все генералы дружно ответили на это приветствие, восхитив Павлика демократизмом армейского устава, по которому один техник-интендант 2 ранга может заставить откозырять себе десяток генералов. Ворошилов, занятый разговором с командующим, рассеянным и в то же время изящным в своей, десятилетиями выработанной, четкости движением коснулся рукой, затянутой в шерстяную перчатку, папахи над серебристым виском. Краешком глаза он на миг задел Павлика и, верно, угадал его душевное состояние. Маршал чуть повернул голову, его небольшие, светлые, серьезные глаза задержались на фигуре Павлика, и под усами что-то дрогнуло. То была не улыбка даже, а отблеск улыбки, предназначавшейся одному Павлику. Остальные генералы, верно, не заметили того короткого внимания, каким представитель Ставки подарил неизвестного молодого командира в белом полушубке. Но Павлик всем сердцем ощутил незримую связь, на мгновение протянувшуюся между ним и прославленным маршалом, и эта встреча показалась ему добрым предзнаменованием.

Выезжал Павлик на рассвете. Тихий, пепельный сумрак окутывал городок. Только на востоке в серую наволочь, затянувшую небо, просачивалась робкая желтизна. В жестяном коробе радиопередвижки было холодно, хотя радист включил электропечку. Холодом веяло от металлического щитка приборов, вмонтированного в переднюю стенку, от железных, узких скамеек; потолок и стены обросли морозным инеем.

Командир машины, воентехник 1 ранга Лавриненко, рослый, костлявый, сумрачный человек, все время протирал засаленным рукавом полушубка маленькое квадратное окошко, глядящее в кабину водителя. Из этого окошка сквозь лобовое стекло просматривалась вперед дорога. В двери, расположенной сзади, находилось другое окошко, Павлик прогрел в нем дыханием очко и стал глядеть на дорогу, домики и деревья, убегающие вспять.

Машина вышла за околицу, простор распахнулся небом, и вокруг разом посветлело. Глубоко оседая всей своей тяжестью на рессоры, машина выбралась на шоссе, миновала контрольно-пропускной пункт, где томившиеся в ожидании попутного транспорта бойцы и командиры безнадежно помахали ей вслед руками, и с рычанием, с натугой стала набирать скорость.

Предстояла трудная и опасная совместная работа, осложнявшаяся двойственным положением Павлика. По инструкции диктор являлся командиром машины, он отвечал и за материальную часть, и за людской состав. Но Павлик лишь исполнял обязанности диктора и потому официально не был введен в командование машиной. Ясно, что Лавриненко подчинится ему лишь в том случае, если внутренне признает за ним командирское право. Все зависело от того, как поведет себя Павлик, сумеет ли он завоевать авторитет.

Лицо Лавриненко хранило хмуро-непроницаемое выражение. Радист и механик резвились, сидя бок о бок на лавке, они то и дело толкали друг дружку локтем. Так балуются школьники на уроках, да оба паренька, похоже, недавно расстались со школьной скамьей.

Машина двигалась медленно. Проминая своей тяжестью снег, она обнажала деревянный, из косо связанных стволов настил, пролегший через болото. Основательно изжеванный обутыми в цепи колесами грузовиков, настил был к тому же искромсан снарядами и бомбами. Машине то и дело приходилось объезжать глубокие бомбовые ямины, осторожным нырком одолевать мелкие воронки от снарядов; порой в разрывах настила колеса начинали буксовать, но потом вновь ухватывали твердь и выбрасывали машину на щит настила. Изредка обочь дороги возникал грузовик с замолкшим мотором и копошащимся возле него водителем; под передком грузовика обычно горел костерик, призванный оживить мотор, и слабый огонек лишь подчеркивал царящий в просторе холод и сиротливое одиночество водителя. Как правило, лица водителей были обожжены морозом, а у одного лицо, словно маской, было покрыто темным струпом, и странно светло и живо блеснул с этого лица взгляд им вослед…

— Мученики — волховские шофера! — проговорил как бы про себя Лавриненко.

Не успел Павлик отозваться, как Лавриненко быстро прошел мимо него, распахнул дверцу и спрыгнул на дорогу.

Навстречу шла колонна тяжелых грузовиков, передвижка замедлила ход, затем и вовсе остановилась: не так-то просто разъехаться на узкой дороге! Лавриненко кинулся вперед и встал между передвижкой и грузовиками. В этом было что-то от нечичковской дорожной суетливости, и Павлик невольно улыбнулся.

Вскоре Лавриненко вновь залез в машину и дал приказ трогаться. Его лицо было багрово-сизым, как у удавленника, он широко и резко откидывал назад руки, ловя ртом воздух.

— Прижало? — спросил радист.

— Малость… — прохрипел Лавриненко, все еще не в силах отдышаться.

Лавриненко вел себя по-хозяйски, он прикрыл собой передвижку, а Павлик в это время барственно посмеивался над его суетливостью. В молчаливой решительности Лавриненко чувствовалось, что он считает себя хозяином машины. Злая досада охватила Павлика. Попадись им теперь навстречу грузовик, он знал бы как поступить! Ведь и Лавриненко действовал не наилучшим образом: нельзя же всякий раз превращать себя в буфер! Но словно назло, дорога впереди была пустынна, и Павлику оставалось лишь молча переживать свою неудачу…

Постепенно досада его улеглась. Дорога шла опушкой леса, матерые ели, нагрузшие снегом, стояли вперемежку со старыми, кряжистыми березами. Павлик поймал себя на том, что природа не вызывает в нем прежнего радостного, взволнованного чувства. Ему было семь лет, когда мать, как бы впервые, показала ему дерево. Конечно, он и до этого тысячи раз видел деревья, лазил на них, сбивал ноги об их корни, искал у их подножий грибы и ягоды, срезал ножиком кору, чтобы сделать лодочку. Но дерево как прекраснейшее творение природы он впервые увидел — узрел, лишь когда его показала ему мать. То была старая плакучая береза, росшая на крутом берегу извилистой, омутистой Клязьмы.

— Смотри, Павлик, какое красивое дерево! — сказала мать.

Павлик посмотрел на изрезанный морщинами ствол в седоватой бородке мха, на развесистые, толстые сучья и гибкие ветви, полные маленьких, заостренных, чуть подрагивающих листочков. Все это было знакомо ему, привычно, и Павлик не понял матери. Но он верил ей, и снова посмотрел на березу как бы омытыми глазами. Она была высокая, от земли до неба, у нее была громадная, величавая крона. Павлик ощутил свою малость перед ней, и дерево его испугало.

— Посмотри, какое оно спокойное, надежное, доброе! — сказала мать.

Павлик глядел на березу и уже не боялся ее. Он был взволнован, но не видом дерева, которое так и не открылось ему, а столь редким у матери выражением глубокой нежности.

— Это дерево нашей родины, — сказала мать. — Русская береза.

Павлик вновь не понял матери, но в горле у него вдруг вскипели слезы: от ощущения ли скрытой прелести мира, которая когда-нибудь откроется и ему, от любви ли к матери, давшей ему коснуться ее сердца. Так, через мать, вошла в него любовь к дереву. В самые трудные минуты жизни один лишь вид дерева мог сделать его счастливым. Но с той поры, как началась война, он перестал радоваться деревьям, не замечал их. Вот и эти ели, высящиеся по сторонам изрытой воронками военной дороги, где обмороженные шоферы возятся с заглохшими моторами… Их зеленый и свежий мир никак не сочетается с тем, враждебным жизни, что несет с собой война, и с той душевной озабоченностью, какую накладывает на тебя война… Мысли Павлика внезапно были прерваны Лавриненко, кинувшимся к дверце машины.

— Что случилось? — спросил Павлик.

Лавриненко не ответил, и Павлик следом за ним спрыгнул на дорогу. Навстречу шла, надвигалась колонна грузовиков. Павлик рванулся вперед и, подняв правую руку, заступил грузовикам дорогу.

Головной грузовик остановился, когда бампер его почти коснулся ног Павлика, шоферы повысунулись из кабин, что-то кричали, ругались. Павлик подал знак водителю передвижки: езжай! Тот медленно тронулся вдоль колонны, жестяной кожух радиоустановки скользил в десятке сантиметров от бортов грузовиков.

Из заднего грузовика выскочил капитан и накинулся на Павлика: на каком основании — черт побери! — он задерживает колонну?

— Эта машина, — сказал Павлик, указывая на передвижку, — одна на весь фронт.

— А мне плевать! — ответил капитан с бледным, усталым лицом и глазами в темных обводах. — Трогай!.. — гаркнул он водителю головного грузовика.

— Стой! — Павлик поставил ногу на бампер.

— Трогай, мать твою!.. — заорал капитан.

Водитель высунул из кабины такое же усталое лицо и сказал плачущим голосом:

— Да что трогать-то? Пусть они с дороги уйдут!..

— Уйдешь ты или нет? — почти шепотом сказал капитан, он задыхался от злобы и бессилия.

— Не распускайтесь, — тихо отозвался Павлик.

Тут он увидел, что передвижка зашла в хвост колонне, убрал ногу с бампера и обернулся к Лавриненко:

— Пошли, товарищ Лавриненко!

Воентехник только кивнул головой, но была в этом движении какая-то теплая готовность, и Павлик подумал, что одержал маленькую победу.

Лавриненко, хоть и носил кубари, считал себя просто техником на войне. К подчиненным ему бойцам он относился точно так же, как в мирное время к своим подручным в радиомастерской, и еще менее ощущал за собой право приказывать шоферам других машин.

Павлик тоже не очень-то верил в свое командирское звание, но считал себя обязанным в него верить, а следовательно, и вести себя как настоящий командир. И Лавриненко ощутил сейчас это различие между ними — различие между тем, кто способен быть только хранителем машины, и тем, кто может быть ее командиром. Его кивок означал: коль ты сам веришь тому, что ты командир, — действуй!..

Они были уже неподалеку от цели путешествия, когда за ними погнался немецкий самолет. Поначалу Павлик не обратил внимания на тонкий, как бы скользящий звук, словно кто раз-другой шваркнул по крыше рашпилем. Но затем он увидел тень самолета, пробежавшую по снегу, и услышал его рокот, вклинившийся в привычный, ровный шум мотора. Снова тот же скользящий звук, и Павлик понял, что это поют пули, задевающие по касательной крышу передвижки. Машина шла пустырем — то ли полем, то ли болотом, — и вокруг не видно было никакого укрытия. Павлик вопросительно глянул на Лавриненко, тот чуть пожал плечами. Значит, выход один — движение вперед.

Шальнов и Прошин притихли на скамейке, испуганно округлив глаза. Голубая тень вновь и вновь проносилась по снегу, она казалась весомой, материальной — таким дьявольским сверлящим, яростно-захлебывающимся гулом и треском сопровождалось ее появление. Но вот что-то звонко треснуло, под потолком машины возникла дырка с рваными краями, затем вторая. На губах радиста Шальнова появилась жалкая, дрожащая улыбка, его голубые глаза умоляюще перебегали с Павлика на Лавриненко.

— Товарищ Шальнов, — громко сказал Павлик, — вы, что же, поморозить нас решили? Почему не следите за печкой?

Вилка провода выскочила из гнезда, печка остыла. Шальнов вздрогнул и поспешно ухватился за вилку.

— Провод коротковат, — заметил Лавриненко, — он у тебя все время выскакивать будет.

— Костя, дай моток, — попросил Шальнов механика.

Тот достал из-под лавки свернутый в кольцо провод, Шальнов разобрал вилку и с помощью изоляционной ленты нарастил шнур. Затем он плотно вогнал вилку в гнездо, приложил к печке ладонь и сразу отдернул: спираль быстро розовела. Шальнов поднялся с колен, сел на лавку. Забытый было страх вновь вспыхнул в его глазах и сразу потух — снаружи парила тишина, немецкий самолет, расстреляв свои ленты, оставил передвижку в покое. Видимо, если у человека возникает страх, надо сразу занять его каким-нибудь делом…

Вскоре за развилкой дороги, где высился шест со стрелками-указателями, возникла длинная, тощая труба, выходившая, как показалось Павлику, прямо из земли, два блиндажа, гора замерзших помоев, присыпанная снегом поленница березовых дров. Дальше, в березовом косячке, показался замаскированный ветками сарай, возле него кренилась набок поддомкраченная полуторка. Оказалось, тут расположились службы Политотдела и штаба Ударной армии: столовая, кухня, склады, гаражи, мастерские. Сам Политотдел находился метрах в трехстах отсюда, в лесу.

Павлик вместе с Лавриненко представился начальнику Политотдела армии, затем их накормили ужином. Елагина не было — он накануне уехал в одну из дивизий. «Ждать» на армейском языке называлось «отдыхать», и Павлику очень понравилась меткость этого слова. «Отдыхайте, Елагин скоро будет», — сказал ему начальник Политотдела.

В большом, просторном блиндаже, где обитали начальники отделов и их заместители, шла обычная вечерняя жизнь: дневальный подогревал на печурке гороховую похлебку, двое политотдельцев резались в шашки, один подстригал маленькими ножницами молодые, мягкие усики, с трудом ловя свое изображение в уломочке зеркальца, воткнутом в щель сколоченного из досок стола, кто просматривал бумаги, кто чистил пистолет, кто читал двухполосную армейскую газету, двое о чем-то громко спорили. Павлик не мог уловить сути спора, но, кажется, речь шла о какой-то цитате из Маркса.

— Ну спроси Елагина, чудак, если мне не веришь! — исчерпав все доводы, произнес один из спорящих.

— И спрошу! — с запалом отозвался другой. — Увидишь, Елагин будет на моей стороне!..

Павлик уже раньше заметил, что имя Елагина произносится здесь с особым уважением и теплотой, так говорят о человеке, чей моральный авторитет неоспорим.

В блиндаж заходило много всякого народа. Иные, видимо, только что вернулись с переднего края, их было легко узнать по красным от мороза и ветра лицам, по некоторой возбужденности, которая сказывалась в размашистых жестах, в голосах, слишком молодцевато-громких; почти каждый из них считал своим долгом, швырнув на нары полушубок со звенящей сбруей, сообщить что-нибудь о дивизии, ломавшей немецкую оборону в направлении Черного Яра. «Ох, и прут же наши, немчура по всем швам трещит!» Каждого вновь прибывшего подробнейшим образом выспрашивали о горловине — узком коридоре, которым фронт сообщался с прорвавшейся вперед дивизией. И тут с такой же неизбежностью следовали короткие, мужественные определения: «давать жизни», «наломать дров», но на этот раз они относились к немцам, державшим горловину под непрерывным огнем. Павлик остро завидовал политотдельцам, возвратившимся из опасной поездки: скорей бы уж пришло время, когда бы и он, Павлик, мог лихо швырнуть на нары повидавший виды полушубок и с небрежным видом сообщить последнюю весть о нашем прорыве и о проклятых фрицах, «дающих жизни в горловине»!..

Поздно вечером в блиндаж, пригнувшись под притолокой, вошел пожилой, рослый, плечистый полковой комиссар. В отличие от других, он не сообщил никаких новостей, лишь произнес негромким голосом «добрый вечер» и стал неторопливо стягивать с себя влажную от снега шинель.

— Алексей Петрович, горячего чайку!

— Алексей Петрович, горохового супчику!

— Алексей Петрович, просим к нашему шалашу!

— Спасибо, друзья, я сыт, и пит, и нос в табаке, — негромким и вместе мягко звучным голосом произнес полковой комиссар.

По тому вниманию, какое встретил он здесь, по ощутимо усилившемуся с его приходом духу общности Павлик догадался, что это и есть Елагин.

Елагин снял ушанку, и Павлика поразило странное несоответствие между его мощным лбом и слабо развитой нижней частью лица. Его высокий, просторный, гладкий, с нежно-розовыми залысинами лоб был прекрасен, так же как и глубокие, пристально-ласковые глаза, но у природы, начавшей так щедро и вдохновенно ваять эту голову, словно иссякли силы, и она уже наспех слепила слабые челюсти, маленький срезанный подбородок, тесный рот. Впрочем, уже через короткое время несоразмерность лица Елагина стала даже восхищать Павлика: он находил теперь в этом особый умысел природы, подчеркнувшей самое человеческое в человеческом лице, то, что выражает разум и душу.

Елагин первый обратился к Павлику. Он уже слышал о приезде передвижки и потому, приметив незнакомого политработника, решил, что это и есть командир радиомашины.

— Давайте знакомиться, — сказал он, протянув Павлику большую, широкую руку. — Елагин, Алексей Петрович.

— Чердынцев, Павел Сергеевич, — представился Павлик, отвечая на крепкое пожатие руки Елагина.

— Диктор?..

— Сейчас — диктор, а вообще инструктор-литератор «Фронтовой-солдатской».

Елагин с интересом поглядел на Павлика своими глубокими, ласковыми глазами.

— Мне нравится ваша газета, — сказал он. — А кто писал передовую «Гитлеризм — это война»?

Павлик покраснел:

— Я писал!

— Дельно и с темпераментом, вы нащупали важную тему. Я убедился, работая с пленными, что лишь немногие немецкие солдаты понимают, что гитлеризм — это война, большинство убеждено, что война была Германии навязана. Об этом надо говорить неустанно, настойчиво, убедительно… Можно познакомиться с вашей радиопередачей?

Павлик извлек из полевой сумки обширный труд Алексеева.

— Ого! Это что, ученая диссертация?

Елагин бегло, опытным взглядом пробежал страницы.

— Сразу видно, что отдел пока еще недостаточно связан с фронтом, — заключил он. — Такая передача потребует около часу, а машина при самых благоприятных условиях может продержаться минут пятнадцать — двадцать. Придется сократить. Вот хотя бы за счет статьи «Личная жизнь Гитлера». Она предполагает, что все немецкие солдаты разделяют нашу ненависть к Гитлеру, а это, к сожалению, далеко не так. К тому же и самый материал недостоверен. Ни к чему тут и скучнейшая статья «Национализм ли это?», а ведь она одна отнимет у вас добрых четверть часа. — Елагин поморщился. — И нельзя сообщать о налетах союзной авиации таким ликующим тоном, будто мы ожидаем, что немцы порадуются этому вместе с нами! Говорить об этом надо строго и просто, достаточно одних фактов… Вы что, несогласны со мной?

— Нет, отчего же… — уклончиво сказал Павлик.

Он полностью был согласен с Елагиным, не сомневался, что и Гущина убедили бы приведенные им доводы — ведь Гущин не раз говорил, что отделу надо еще теснее связаться с фронтом. Но Павлику не хотелось с такой уж легкостью «предавать» отдел, в котором он работал.

Елагин молча поглядел на Павлика, словно пытая, что таится за его уклончивостью:

— Значит, согласны. Что же, за дело!

Они засиделись до ночи. Уютно потрескивала печурка, дрожало пламя самодельного светильника, шевеля тени в углах. Когда работа была окончена, Елагин встал и с хрустом расправил свой большой костяк.

— Учтите, Павлик, — позвольте мне так вас называть? — наши наступают, у них там что ни день новые пленные, а значит, свежий материал. Постарайтесь получить обращение какого-нибудь пленного к своим товарищам. Но это уже на месте…

— Машина пойдет к Черному Яру? — спросил Павлик.

— Естественно, работать надо на линии огня. А сейчас спать, завтра вам предстоит трудный день.

Павлика волновали мысли о предстоящей работе, и ему никак не удавалось заснуть; он скинул с головы ворот полушубка и присел на нарах.

— Не спится? — услышал он голос Елагина.

Полковой комиссар лежал на спине, положив под голову руки, глубокие глаза его, обращенные кверху, поблескивали в темноте.

— Да, не спится что-то…

— В ваши-то годы? Бессонница?

— Что вы, Алексей Петрович. — Павлик тихо засмеялся. — Это только сегодня, я все о завтрашнем дне думаю… А по правде, я завидую людям, у которых бессонница, ужасно обидно тратить время на спанье!

— Не завидуйте, Павлик, — странным голосом сказал Елагин.

— А что, — смутился Павлик, — это очень тяжело, Алексей Петрович, бессонница?

— Да я вот почти совсем не сплю, — просто сказал Елагин. — Не получается у меня это с тех пор, как убили сына…

— Он погиб на фронте?

— В ополчении, под Вязьмой… Митя, единственный. — И после молчания: — Вы чем-то напоминаете мне его, хотя, право, не знаю чем. Впрочем, все молодые люди напоминают мне Митю. Он был некрасивый, рыжий, и я очень его любил…

— И вы все время думаете о нем?

— Я думаю о многом… Особенно о будущем. Но, в общем, я всегда думаю о сыне. Скажите, Павлик, а вы думали когда-нибудь о том, какой Германия будет после войны?

— Думал, Алексей Петрович, и даже поспорил раз с одним нашим сотрудником. Я говорил, что Германия обязательно будет социалистической, а он усомнился, сослался на опыт прошлой войны. Он просто лишен чувства истории…

— Вы по образованию историк?

— Да, хотя, правда, ушел с последнего курса.

— А я филолог-германист. И сын шел по моим стопам… До прихода Гитлера к власти я не раз бывал в Германии, изъездил ее вдоль и поперек. Это удивительно красивая страна, ее надо видеть своими глазами! Шварцталь с его изумрудной зеленью и старинными домиками, сложенными из аспидно-черного камня… Броккен, где внизу яростно бурлит поток, а вверху кружатся в шабаше гетевские ведьмы, их отчетливо видишь в полночь, когда из низины ползет туман, а краешек луны чуть проглядывает из-за туч… Или Вартбург, взнесенный на самую вершину зелено-кудрявой горы, поросшей буками, куда дети и новобрачные взбираются по древним тропам на осликах, разукрашенных лентами… Да, все это надо видеть самому, чтобы пережить, постигнуть чужую культуру в ее народных истоках. Я мечтал поехать туда с сыном, когда Германия будет свободной и вновь открытой для людей… И знаете, Павлик, я все как-то не могу понять, нет, не понять, а принять то, что произошло с великой немецкой культурой, изучению которой я отдал полжизни. Сейчас она загнана в такую глубь, что извлечь ее обратно, на свет дня, возможно, конечно, лишь при коренной переделке сознания людей…

Они беседовали долго. Искреннее, дружеское расположение Елагина растормозило Павлика, он и сам не заметил, как рассказал ему и о своем позорном «альбомном» плене у Хохлакова, и об освобождении из плена, о Кате и даже о Белле. Затем снова заговорил Елагин, но его голос вдруг отдалился, стал звучать глухо и тихо, словно из-за каменной стены, — Павлик стремительно погружался в черную яму сна.

Елагин поглядел на Павлика, чуть улыбнулся и прикрыл его шинелью.

— Нет, мы не поедем с тобой в обновленную Германию, мой рыжий сын, — заговорил он тихо, — мы никуда не поедем с тобой. Ты был хорошим и добрым мальчиком, таким хорошим, что я не испытываю боли, глядя на твоих живых сверстников. Мне кажется, в каждом из них есть твоя частица… Спи, Павлик, — произнес Елагин, услышав слабый, прерывистый вздох, вдруг вырвавшийся из груди спящего, — спи спокойно, живая человечья душа, может, тебе дано прожить ту удивительную жизнь, какую я придумал для своего сына…

И долго еще шептал Елагин, обращаясь к спящему Павлику, так ему было легче, чем когда невысказанные слова теснятся в мозгу, в бессонном запертом сознании.

Проснувшись ранним утром, Павлик обнаружил, что Елагина нет рядом.

— Где у вас умываются? — спросил он дневального.

— А на дворе, где же еще? — удивился дневальный.

Павлик прихватил полотенце, мыло и выбрался из полутемного блиндажа в ослепительное сияние голубого, солнечного утра. Неподалеку от блиндажа Елагин в синей трикотажной рубашке растирал полотенцем шею. Павлик поздоровался и, скинув гимнастерку, стал натираться снегом. Снег приятно обжигал кожу, рождая удивительное ощущение бодрости и свежести.

— А вы крепко скроены, — сказал, подойдя, Елагин. — Вчера вы мне не показались таким…

Как не походил сейчас бодрый голос Елагина на его ночной голос, самое спокойствие которого звенело болью! Но в глаза попало мыло, и Павлик, яростно ввинчивая кулаки в глазницы, ничего не ответил.

— Я ужасно не люблю молодых головастиков, — говорил Елагин, — того, что немцы метко называют «книжным червем». Сильный мозг должен сочетаться с сильным телом. Митя родился слабым, но я создал ему новое тело, перед войной он клал меня на обе лопатки. А ну, давайте-ка!..

Павлик наконец-то прозрел и увидел, что Елагин не шутит, он в самом деле принял боевую стойку. Ну что ж, ему приятно будет показать свою силу Елагину, хотя победа над пятидесятилетним человеком не такое уж достижение. Они сцепились, и Павлик мгновенно понял, что о победе не может быть и речи. Елагин был не только силен и крепок как дуб, он владел приемами борьбы, о которых Павлик имел лишь смутное представление, к тому же он намного превосходил его весом. Оставалось одно: держаться до последнего.

Они долго топтались у входа в блиндаж, меся сапогами снег. Краешком глаза Павлик видел, что их окружили бойцы и командиры.

— Жмите, Алексей Петрович! — раздавались голоса. — Знай наших!..

Алексей Петрович жал так, что у Павлика перехватывало дыхание. В первые минуты ему удавалось освобождаться от мощных захватов Елагина, но в конце концов тот поймал его на обратный пояс и швырнул в снег. Павлик вскочил раньше, нежели Елагин смог прижать его к земле. Елагин повторил прием, и на этот раз Павлик успел только перевернуться на бок. Захватив его руку, Елагин медленно и неуклонно стал отжимать его левую лопатку к земле.

— Есть!.. Готово!.. Коснулся!.. — кричали зрители.

Но Павлик знал, что еще далеко не «готово», что нескоро еще он коснется лопаткой земли. И тут он увидел над собой высокий лоб Елагина, покрытый крупными каплями пота. «Ведь ему, верно, за пятьдесят», — мелькнула мысль. Павлик чуть приметно ослабил сопротивление, и тут же ощутил под разгоряченной спиной холодок снега Елагин поднялся, тяжело дыша.

Зрители зааплодировали, Павлик вскочил и протянул руку своему победителю.

— Силен! — улыбаясь, сказал Елагин. — Совсем замучил старика!

Он так радостно и любовно глядел на Павлика, что у того разом испарилась горечь поражения.

После завтрака Елагин передал Павлику последнюю сводку оперативного отдела.

— Машина заправлена, — сказал он, — водитель ознакомлен с маршрутом, можно трогаться. Вы попадете туда в очень интересный момент, идет бой за одну лесную деревеньку, Дубково, и, наверное, будут свежие пленные. Я думал поехать с вами, но, оказывается, по инструкции в машине на рейсе не должно находиться больше пяти человек, включая водителя.

— Ведь я же командир машины и могу… — начал Павлик, но Елагин перебил его:

— Раз вы командир, то и обязаны следить за строжайшим выполнением инструкции. Держите меня в курсе ваших дел… Да, возьмите вот это, — он протянул Павлику пистолет «вальтер».

Павлик смущенно поблагодарил и сунул пистолет в кобуру. Ремень чуть оттянуло книзу, и Павлик впервые ощутил волнующую тяжесть оружия.

В блиндаж просунулась голова Лавриненко:

— Можно ехать!..

Елагин вышел вместе с Павликом и проводил его до машины.

— Ни пуха ни пера!.. — сказал он, затем как-то странно улыбнулся и жестом слепого провел пальцами по его щеке.

— До свидания, Алексей Петрович! — взволнованно крикнул Павлик, и машина тронулась.

Долго ехали санной дорогой, потом большаком, миновали Селищево, полуразрушенный немцами военный городок аракчеевских времен, и по деревянному мосту переехали широкий, в черных полыньях Волхов. Присадистые берега реки поросли соснами и елями, справа Волхов делал мощный поворот, и берег там вздымался кручей, словно река плечом оттолкнула сдерживающую ее твердь.

Когда достигли правого берега, Лавриненко пересел к водителю. Дорога шла сперва по-над рекой, затем лесом, деревья то подступали вплотную к дороге, то отбегали назад, пуская впереди себя мелкий кустарник или высокие сухие, метельчатые травы.

Павлик, представлявший себе горловину чем-то вроде огненного коридора, был порядком разочарован. Если бы не валявшиеся по обочинам трупы лошадей со вздувшимися животами и опрокинувшиеся вверх колесами грузовики, Павлик решил бы, что все слышанное им про горловину просто враки. С любопытством глядел он на голубевшую вдали, по левую руку, зубчатку елей, где, по уверениям очевидцев, скрывались немецкие «кукушки». Но если вражеские снайперы и находились там, то ничем не выдавали своего присутствия: видимо, они считали бессмысленным тратить пули на машину, издали похожую на броневик. Еще некоторое время Павлик с интересом наблюдал различные приметы военной дороги: пустые ящики из-под мин, ржавые ракетницы, поверженные верстовые столбы, исковерканные снарядами деревья; затем валкое покачивание машины сморило его, и он задремал.

Проснулся Павлик от сильных толчков: машину подбрасывало, словно она мчалась по шпалам. Несколько секунд он не открывал глаз, стараясь понять, что же случилось, не проспал ли он какого несчастья. Машина мчалась во весь дух, и все, что было в ней непригнанного намертво, гремело, дребезжало, ухало, скрежетало.

Павлик открыл глаза.

— Что случилось? — спросил он, скрывая зевком тревогу.

— Под минный обстрел попали! — возбужденно ответил Шальнов. — Ох, и дали ж они жизни, товарищ техник-интендант!

— Не преувеличивайте, Шальнов, — сказал Павлик тоном бывалого воина, — если б по-настоящему дали, я бы проснулся…

Машина сбавила ход, наполнявший ее грохот утишился. Теперь Павлик был начеку, но хотя бы одна мина разорвалась на дороге! Так, без всяких приключений, добрались они до места назначения.

Дубково было занято нашими частями перед самым прибытием передвижки. У окраины деревни еще звучали выстрелы — там вышибали немцев, засевших в подвале разрушенной школы. Острый, селитряный дух — запах боя — плотно стоял в воздухе. Среди развалин на почерневшем снегу валялись трупы в зеленых шинелях. У Павлика разбегались глаза от обилия новых впечатлений. Вон пробежали два бойца, таща за собой пулемет «максим», за ними — девушка-санитарка с большой сумкой, колотящей ее по ногам; проскакал на коне очень картинный, какой-то ненастоящий командир в черной мохнатой бурке; маленький боец узбек в грязном маскхалате, с автоматом под мышкой, провел группу испуганно жмущихся друг к другу пленных; связисты тянули нитку; какие-то пожилые люди собирали среди развалин немецкие автоматы, пистолеты и другие трофеи; прошел раненый в руку сержант, он поддерживал простреленную руку здоровой и крыл фрицев в мать, в бога и душу; грохоча, промчалась полевая кухня, обдав Павлика вкусным запахом борща.

Неподалеку, возле большого блиндажа, толпились бойцы. Павлик, заинтересованный, подошел, протиснулся вперед. Дверь блиндажа распахнулась, и оттуда, размахивая листовкой, выбежал красивый белокурый обер-лейтенант, без фуражки, в щеголеватом голубом мундире, на котором поблескивал железный крест. Сердце Павлика сладко замерло: он сразу узнал листовку, которую делал вместе с Шидловским. Эта листовка, в серии фотографий с подписями, изображала путь немецкого солдата Ганса Мюллера от перрона Берлинского вокзала, в момент его прощания с женой и дочерью, до околицы Спасской Полести, где Шатерников заснял его распростертый на снегу труп. Дело было не в том, что он, Павлик, имел какое-то отношение к этой листовке. Нет, наконец-то увидел он своими глазами то, что было венцом их работы, ее оправданием, ее смыслом: немца, добровольно перешедшего на нашу сторону!

В невольном порыве Павлик устремился навстречу молодому офицеру, но бешеный окрик: «Назад! Вон из кадра!» — пригвоздил его к месту. Павлик растерянно оглянулся. Нацелившись ручной камерой «Аймо» на блиндаж, какой-то не в меру длинный, худой политрук, видимо оператор кинохроники, снимал эту инсценированную сдачу в плен…

Павлик одним прыжком подскочил к нему.

— Послушайте… вы!.. — проговорил он задыхаясь. — Кто позволил вам издеваться над нашей работой?..

Кинооператор не ответил.

— Снято! — крикнул он и опустил камеру. Затем с насмешливым видом обернулся к Павлику:

— Вам что-то не понравилось?

— Это профанация… — начал Павлик.

— Да неужто?.. Моя фамилия Ханов. Можете жаловаться, — и оператор вразвалку зашагал прочь.

Павлик подошел к пленному, взял у него из рук листовку и, скомкав, бросил в снег.

— Где ваша шинель и шапка? — спросил он по-немецки.

Пленный кивнул на блиндаж. По его красивому, осмугленному зимним солнцем лицу катились слезы. Он пытался удержать их, жмурился, порой быстро проводил рукавом по глазам, но ничего не помогало: старший лейтенант немецкой армии, как сопливый щенок, обливался слезами под насмешливыми взглядами советских бойцов.

Павлик думал: старший лейтенант оскорблен тем, что его заставили разыграть добровольную сдачу в плен, но оказалось, то было лишь каплей, переполнившей чашу страданий обер-лейтенанта Скузы, «самого неудачливого человека в мире», по собственным его словам.

Около трех часов провел Павлик в блиндаже с пленным, выслушивая его необычную повесть.

Большие связи и нежная дружба родовитой баронессы фон Шуленберг долгое время удерживали обер-лейтенанта фон Скуза вдали от фронта. Но внезапное и резкое охлаждение баронессы привело к тому, что обер-лейтенанта отправили на Восточный фронт. После трех месяцев адского существования на Волхове Скуза понял, что либо сойдет с ума, либо наложит на себя руки, и стал засыпать свою бывшую возлюбленную мольбами о помощи. В конце концов ее сердце дрогнуло, она откликнулась на этот страстный вопль самосохранения и обещала вызволить Скузу. И вот два дня назад пришел долгожданный вызов. Обер-лейтенанту сразу бы умчаться отсюда без оглядки, но его начальник, капитан Фрелих, из подлой зависти под всякими предлогами затягивал его отъезд. Он продержал его в Дубкове до самого боя, кончившегося для Скузы так печально. Единственным, слабым утешением послужило обер-лейтенанту то, что он своими глазами увидел, как осколком снаряда раскроило через капитану Фрелиху…

Скуза говорил о своих бедах с злобным цинизмом вконец отчаявшегося человека. Он винил в своей неудаче и капитана Фрелиха, и баронессу Шуленберг, и ее высокопоставленного мужа, и имперскую канцелярию с ее продажностью и волокитой, и весь гитлеровский государственный строй, прогнивший сверху донизу.

— Как я их всех ненавижу! — говорил пленный, сжав голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону. — Жаль, что сорвалась съемка. Хорошая была бы им всем пилюля: Герберт фон Скуза добровольно сдался в плен!..

— Что же, мы дадим вам возможность выступить по радио.

Бледные губы обер-лейтенанта дернулись усмешкой.

— Я прекрасно понимаю, — сказал он, — что вы делаете это предложение отнюдь не из любезности.

— Отнюдь.

— Но я согласен, господин лейтенант. Мне все так омерзело, что я с наслаждением выведу на чистую воду всю эту сволочь!

— Похоже, вы не очень-то верите в победу Германии?

— Тот, кому наша кухня известна так хорошо, как мне, понимает, что о победе не может быть и речи. Сегодняшняя Германия похожа на орех с рождественской елки: снаружи позолота, внутри гниль. Гитлера все боятся и все обманывают. Обман и ложь, ложь и обман во всех звеньях государственной жизни! Каждый думает лишь о том, как бы спасти свою шкуру при окончательной катастрофе. Возможно, нас хватит еще на одно-другое усилие, на какой-нибудь наступательный рывок, но после этого неизбежно начнется развал…

Павлик с интересом смотрел на Скузу: похоже, этот обер-лейтенант действительно имел представление о вещах, скрытых от рядового боевого офицера.

— А этот, как вы выразились, рывок не может быть попыткой овладеть Ленинградом? — спросил Павлик.

— Ну, нет! — с полной убежденностью проговорил Скуза. — Сомневаюсь, сможем ли мы взять Ленинград, но за то, что мы не станем его брать, ручаюсь. Настолько у них еще хватает ума…

Это было что-то новое.

— Поясните вашу мысль, — сказал Павлик.

— Начать штурм Ленинграда — значит увязнуть окончательно…

— Но ведь ваша пропаганда без конца кричит, что вы вот-вот захватите Ленинград!

— Так это же для поддержания боевого духа, — усмехнулся Скуза.

— Вы и об этом можете сказать вашим солдатам?

— Пожалуйста! — Скуза пожал плечами.

Павлик протянул пленному блокнот и вечное перо:

— Я попрошу вас набросать вашу речь.

На Волховском фронте пленных еще не использовали в радиопередачах, и Павлик счел нужным запросить Елагина о предстоящем выступлении Скузы. Вскоре пришла ответная телеграмма: начальник ПОАРМа одобрил начинание Павлика.

Последующие дни бывший обер-лейтенант Герберт фон Скуза разъезжал в передвижке в качестве пятого члена экипажа. Его нервный, резкий голос широко разносился над немецкими позициями. Напрасно опасался Павлик, что с утратой первого острого чувства обиды на судьбу, досады и злобы на людей, которых Скуза считал виновниками своего плена, он потеряет вкус к разоблачениям. Ничуть не бывало: с каждым новым выступлением он все более раскалялся, вспоминал все новые примеры распада и разложения гитлеровской верхушки, лжи, обмана, честолюбивых происков, карьеристских ухищрений генералитета, оплачиваемых потоками крови немецкой молодежи, издевался над промахами и нелепостями геббельсовской пропаганды, над лживым туманом, которым задуривают мозги немецких солдат…

К сожалению, Скузу вскоре затребовал разведотдел армии, и Павлику пришлось с ним расстаться. Впрочем, он без труда нашел ему замену. Наступление продолжалось, каждый день прибывали новые пленные. В одной из партий оказался старший ефрейтор Рейнер, бывший рабочий-металлист. Рейнер работал на военном заводе и мобилизации не подлежал. Однажды он выразил сомнение в быстром и успешном окончании войны на Восточном фронте, кто-то донес на него, и Рейнера отправили на Волхов.

Рейнер охотно согласился выступить с обращением к своим товарищам по части.

— Победить мы не можем, — говорил он Павлику. — Продолжение войны ничего не даст Германии, кроме неисчислимых и бессмысленных жертв. Теперь уже многие из нас понимают, что Гитлер ведет страну к гибели.

— Так почему же вы сами не перешли на нашу сторону?

Большая рука Рейнера зарылась в светлый загривок.

— Нам говорили, что в русской армии отсутствует понятие плена. Вы будто считаете своих пленных изменниками и расстреливаете пленных немцев…

— И вы этому верили?

— И да, и нет, господин капитан…

— Вот и скажите своим товарищам: плен — это плен. Режим в плену, конечно, не санаторный: много работы, более или менее достаточная еда, немного теплой одежды. Зато это жизнь, а когда придет срок — возвращение на родину к своим близким…

Выступления Рейнера имели характер простого дружеского разговора с товарищами по части. Когда передвижка работала в районе Черного Яра, Рейнер называл этих товарищей по именам, среди них были и его земляки, а двое работали некогда на одном с ним заводе… По интонации Рейнера, серьезной и глубокой, Павлик чувствовал, что тот говорит искренне, от души. Когда немцы в ответ открывали огонь и водитель отводил машину в безопасное место, на лице Рейнера отчетливо читалась досада, что его прервали. Но обычно ему удавалось высказаться до конца. Программа, как правило, начиналась с музыки, немцы слушали ее и не стреляли. На самом разлете мелодии Павлик придумал выключать музыку и давать гвоздь программы: последнюю сводку боевых действий и выступление Рейнера. Когда немецкие мины начинали ложиться в опасной близости от машины, все главное уже было сказано. Машина, маневрируя, выбиралась из-под огня, и Павлик успевал еще передать какое-нибудь новое сообщение или призыв немецких антифашистов.

Однажды среди ночи, когда Павлик крепко спал в штабе дивизии, за ним явился связной от командира дивизионной разведки. К ним доставили перебежчика. «Чудной какой-то фриц, — смеясь, говорил боец, — вроде трехнутый. О чем его ни спросишь, все одно вякает: „Куле! Куле!“ Что это еще за „Куле“ такая, товарищ лейтенант?»

— Не знаю, — пожал плечами Павлик, и вдруг сердце его забилось, он вспомнил, что имя Рейнера было Кюле. Неужели?..

Когда Павлик вошел в блиндаж разведчиков, один из бойцов ставил перед немцем миску с дымящейся гороховой похлебкой. Ребята знали, что пленный — перебежчик, и относились к нему доброжелательно.

Немец, пожилой ефрейтор, с маленькими чаплиновскими усиками и выцветшими голубыми глазами, посмотрел на похлебку, потом на бойца и жалобно произнес: «Во ист Кюле, мейн фройнд Кюле? Эр хат мих геруфен, одер бин их феррюкт?»

— Вы говорите о Кюле Рейнере? — обратился к нему Павлик.

— О да! Где он? Отведите меня к нему!.. — взмолился пленный.

— Успокойтесь, ваш друг Рейнер тут поблизости, и вы сейчас увидитесь с ним. Но советую вам сперва поесть.

— Дайте мне увидеться с Кюле, господин офицер! — вскричал пленный. — Я, право, не голоден!

— Хорошо, — сказал Павлик. — Послушайте, вы не Фридрих Штосс? — вспомнил он одну из фамилий, какие называл Рейнер.

На испуганном лице пленного мелькнул словно бы слабый лучик, верно, он только сейчас поверил в счастливый исход своего отчаянного поступка, на который решился по зову друга:

— Нет, господин офицер, Фриц Штосс еще там… Я Вилли…

— Хольц! Вилли Хольц! — осенило Павлика.

Пленный с такой радостью закивал головой, что окружавшие его бойцы рассмеялись.

— Идемте, Хольц, идемте к Рейнеру!

Один из бойцов, прихватив автомат, хотел было последовать за пленным, но Павлик остановил его:

— Не надо, этот не убежит.

Рейнер вместе с командой передвижки ночевал в большом блиндаже на окраине Дубкова, там и состоялась встреча пленных. Хольц плакал, вытирая слезы грязнейшим носовым платком, и все пожимал руку Рейнера. Оказывается, после того как Рейнер попал в плен, Хольц получил известие о гибели своей жены во время бомбежки, а тут еще ранили Штосса, и он почувствовал себя в полном и безнадежном одиночестве. И вдруг однажды он услышал голос Рейнера, называющий его по имени. Он решил бежать при первой возможности. Такая возможность представилась сегодняшней ночью, когда он стоял в карауле. По нему стреляли свои, шинель оказалась пробитой в нескольких местах. Попав в руки наших бойцов, он первым делом стал просить, чтобы его отвели к «Кюле». Но бойцы не понимали, чего он хочет, и Хольц решил, что стал жертвой слухового обмана, что голос Кюле ему пригрезился. Рассказывая об этом, пленный снова заплакал, а Рейнер сказал ласково, но строго:

— Перестань, мы ж вместе!..

Вскоре Павлик лишился и Рейнера: его вместе с другими пленными отослали во второй эшелон для последующей эвакуации в тыл. Правда, уже на другой день поступила новая, большая партия пленных, и Павлик отправился к ним в надежде отыскать нового Рейнера. Он шел через вечереющий лес, вдалеке чиликали мины, глухо, будто из-под земли, татакали пулеметы, и эта мелодия передовой была ему ясна и понятна. Теперь Павлик знал, как звучат все инструменты в этом оркестре: он легко различал работу наших и вражеских пулеметов, безошибочно определял по звуку направление полета мины, не раз слышал жужжание и звонкий рикошет о ствол дерева автоматных пуль, побывал под артиллерийским огнем противника и пришел к твердому убеждению, что у человека на фронте существует только один выбор: бояться или не бояться. Он выбрал второе и чувствовал себя отлично. Лишь однажды довелось ему пережить мгновенный, панический страх, заставивший его, как зайца, безотчетно отпрыгнуть с дороги и повалиться лицом в снег. Открытой полянкой шел он в разведроту, вдруг послышалось дьявольское шипение, словно сорвались в полет тучи железокрылых птиц, и вслед за тем земля и небо раскололись на тысячи осколков. И тут Павлик впервые не совладал с собой. Уже лежа в снегу, он сообразил, что то был залп «катюш», накануне прибывших на фронт. Он засмеялся, отряхнул шинель и двинулся дальше…

В блиндаже, битком набитом пленными, все пошло как обычно. Ледок испуганного недоверия быстро растаял, молчание сменилось несколько возбужденной говорливостью. Отвечая на неизменные вопросы: что с нами будет? куда нас отправят? правда ли, что в Сибири стоградусные морозы? можно ли в лагере получить работу по специальности? — Павлик приглядывался к военнопленным, сам выспрашивал их о том о сем, пытаясь понять, кто лучше годится для его целей. И постепенно, как то всегда бывало, пленные, казавшиеся поначалу все на одно лицо, стали приобретать своеобразие личных черт. Сперва эти люди, равно небритые, немытые, с обожженными морозом лицами, в пилотках, натянутых на уши, и грязных, как портянки, шарфах, обрели для Павлика внешнюю индивидуальность: одни были молоды, другие стары, одни бодры и улыбчивы, другие унылы и кислы. Затем — и это всегда так бывало — четко вылепились несколько наиболее характерных фигур: толстяк, похожий на Ламме Гудзака; худой очкарик; рыжий, весноватый и востролицый фельдфебель, разительно схожий с доберман-пинчером. Вслед за ними вырисовывались и остальные пленные, обладавшие меньшей выразительностью. Затем к каждому подтягивалась биография. Уже Павлику становилось известно, что Ламме Гудзак был мастером на фарфоровой фабрике в Мейсене; очкарик — недоучившимся иенским студентом; спокойный, круглолицый обер-ефрейтор Шульц работал такелажником на судоверфи в Ростоке; рыжий, востролицый фельдфебель — оркестрантом дрезденской оперы; а трое молчаливых, державшихся особняком швабов — крестьяне…

Павлик остановил выбор на Шульце: с рабочим человеком, казалось ему, легче найти общий язык. Шульц придерживался, в сущности, тех же взглядов, что и Рейнер, хотя и высказывался более осторожно. Он считал, что победа могла быть одержана только блицем и что сейчас немецкая армия безнадежно завязла в просторах России. Когда же Павлик предложил ему выступить по радио, Шульц стал жаться:

— Не знаю, право, господин капитан, у меня в Ростоке семья, как бы это не отразилось на них…

Уговоры не помогали, Шульц продолжал колебаться, и тут рыжий фельдфебель Рунге сам вызвался выступить перед микрофоном. Павлика смущало лишь, что Рунге был из музыкантской команды, недавно в связи с большими потерями растасованной по стрелковым взводам. Ясно, у него не могло быть тесной связи в боевых частях. Но Рунге его успокоил:

— Не забывайте, господин лейтенант, что мои товарищи по музыкантской команде также услышат меня. А это люди развитые, у них есть кое-что под шапкой, и простые солдаты с ними считаются…

Соображение, что ни говори, основательное. К тому же Рунге был фельдфебелем, а престиж младшего командира стоял у немцев очень высоко. И все же Павлик колебался: Рунге был ему неприятен. С острым, ножевым профилем, рыжими, взбитыми надо лбом волосами, густо усеянный темными веснушками, с пронзительным и в то же время ускользающим взглядом голубых навыкате глаз, Рунге вызывал в Павлике глухое и неприязненное чувство. Павлик не верил в искренность Рунге, видимо, фельдфебель просто хочет выслужиться перед русским «комиссаром» и тем облегчить свою участь в плену. А все же, чем убеждать трусливого Шульца, не лучше ли воспользоваться услугами Рунге? Уж этот наверняка скажет то, что надо…

— К кому вы будете обращаться, Рунге? Назовите имела ваших товарищей.

Фельдфебель без запинки назвал шесть или семь фамилий, точно обозначив взводы и батальоны, где служили перечисленные им люди.

— Набросайте обращение.

Видно, Рунге уже все обдумал: не прошло и нескольких минут, как страничка блокнота, переданного ему Павликом, была исписана его мелким, четким почерком. Павлик прочел и остался доволен.

— А вы не боитесь за ваших близких? — спросил Павлик.

— Я одинок, господин лейтенант, — с легким вздохом ответил пленный…

Часть, в которой служили друзья Рунге, занимала оборону за сгоревшей ветряной мельницей.

Лавриненко высмотрел посеченный снарядами дубнячок — с десяток толстых коротких деревьев — и приказал водителю подвести туда передвижку. Дубняк был не слишком надежным укрытием, но давал возможность маневрировать. Он находился на взгорке, откуда хорошо просматривался передний край немцев — черные на белом, слепящем снегу извивы ходов сообщения, бугры блиндажей. Павлик надел наушники и кивнул радисту, тот запустил проигрыватель, и над заснеженным, окованным морозом простором полились звуки «Сказок Венского леса». Соловьиные трели, зовущий голос пастушеского рожка, весенний гомон леса нежно и щемяще отзывались в сердце. «Не холодно ли вам, звуки, под нашим суровым небом?» — с улыбкой думал Павлик. На самом разлете мелодии он коротко рубанул рукой, и радист снял мембрану. Павлик придвинул к себе микрофон:

— Дойтше зольдатен, херт унзере Рундфункзендунг! Немецкие солдаты, слушайте нашу радиопередачу!

Зачитав краткую недельную сводку боевых действий Волховского фронта, Павлик сообщил о бомбежках немецких городов авиацией союзников, о громадных разрушениях в Кельне, Эссене, Иене, Дортмунде, о потоплении немецкого крейсера в норвежском порту…

Немцы на этот раз были настроены миролюбиво, и Павлик без помех провел первую часть передачи. Лишь когда он зачитывал недавно утвержденное постановление о режиме лагерей для военнопленных, неподалеку от машины хлопнули две мины.

— Ну, а теперь выдадим гвоздь программы, — сказал себе Павлик, усилил звук поворотом черной пластмассовой ручки и раздельно произнес:

— Прослушайте обращение вашего товарища, бывшего помощника командира взвода четвертой роты, второго батальона, двести шестнадцатого полка дивизии «Орел» фельдфебеля Отто Рунге! — и подвинул микрофон пленному.

Рунге был бледен, крапины веснушек на лбу и хрящеватом носу казались особенно темными, из-под рыжих волос по впалым вискам скользили капли пота. Он хотел притянуть микрофон ближе к себе, но руки его дрожали, тогда он сам просунулся к микрофону, так что губы его почти коснулись металлической решетки.

«Волнуется!» — подумал Павлик, и ему сообщилось вдруг то странное напряжение, какое, видимо, испытывал сейчас пленный. Не в силах совладать один с охватившим его чувством, Павлик чуть приметно кивнул Лавриненко, ответившему ему скупой, понимающей улыбкой, бросил короткий взгляд в окошко, увидел ссутулившуюся за баранкой спину шофера, клочок светлой, тающей голубизны в Стекле — и тут услышал незнакомый, ломкий и высокий голос Рунге.

— Дорогие друзья: Майер, Грюн, Бордин, Генеке, Франц Шмидт, Вилли Шмидт! Слышите ли вы меня, своего старого товарища Отто Рунге?.. Русские дали мне возможность выступить по радио с тем, чтобы я призвал вас к добровольной сдаче в плен. Не верьте русским, друзья, деритесь до последней капли крови за нашу родину! Хайль Гитлер!..

Все это произошло так быстро и неожиданно, что Павлик не успел выключить передатчик, а теперь это уже потеряло смысл, и рука его рванулась к пистолету. Пленный перехватил взглядом его движение.

— Капут! — заорал Рунге в микрофон. — Комиссары расстреливают меня! Прощайте, товарищи!..

Бывают минуты, когда напряжение жизни в человеке вдруг достигает какой-то высшей точки, кровь с необычайной быстротой начинает обращаться в жилах, учащается ритм сердца, и мысли, четкие, короткие, рубленые, со скоростью света проносятся в мозгу. Павлик мгновенно представил себе, какое значение будет иметь подлая выходка Рунге для всей дальнейшей работы радиопередвижки, для такой счастливой, казалось, идеи использовать живые голоса пленных. И эти мысли, совсем не сумбурные, а цельные, ощутимо ясные, пронеслись в нем в то короткие секунды, пока он отнимал руку от пистолета.

Выключив передатчик, Павлик взглянул на Лавриненко и его помощников. Они не знали немецкого языка, но слова «Хайль Гитлер!» и не нуждались в переводе. Сузившиеся зрачки командира машины настороженно перебегали с Павлика на пленного, радист недоуменно открыл мягкий, мальчишеский рот, механик испуганно таращил глаза.

Не спуская с пленного ненавидящего взгляда, Лавриненко тянул на живот ремень с кобурой.

— Отставить! — резко крикнул Павлик, и Лавриненко, чуть помедлив, убрал руку.

Пленный сидел все в той же позе, вытянув шею к микрофону и странно клацая горлом, отчего его хрящеватый кадык подскакивал кверху. Но, верно, он спиной чувствовал происходящее в машине: после окрика Павлика он выпрямился на стуле, и к лицу его медленно прилила кровь.

Знакомо, будто вылетела пробка из бутылки, в дубняке-разорвалась мина, за ней другая. «Теперь они дадут нам за своего „расстрелянного“ товарища», — подумалось Павлику, и странная усмешка, будто поднявшаяся из самих глубин его существа, тронула уголки губ.

— Товарищ Лавриненко, медленно вперед! — и вслед за тем Павлик неприметно для пленного включил передатчик.

Пленный грязным носовым платком утирал лицо, шею и кадык, похожий на застрявший в горле мосол. Когда он почувствовал движение машины, что-то отпустило его внутри, и на лице возникло спокойное удовлетворение.

— А вы наглый человек, Рунге, — громко заметил Павлик. — Жаль, что наш закон запрещает нам расстреливать пленных.

Рунге не ответил.

Павлик подал Лавриненко знак остановить машину. В наступившей тишине отчетливо просвистел над машиной снаряд. Перелет. Пленный вздрогнул и вскинул глаза на Павлика. Второй снаряд разорвался впереди машины. «Вилка», — решил Павлик. Та же мысль, верно, пришла и водителю, — не дожидаясь команды, он рванул машину в сторону. Как в металлический барабан, гулко и звонко ударили осколки в жестяную обшивку передвижки.

Теперь в дело вступили спаренные минометы. Каша заваривалась круто. Снег и земля охлестывали тело машины. Стрелки приборов лихорадочно дрожали. Потом что-то зазвенело, видимо вылетело стекло в кабине.

— Почему вы не удираете? — проговорил пленный. — Они же изрешетят нас…

— Я не могу показаться на глаза командованию после той шутки, которую вы со мной сыграли, — отозвался Павлик. — Мне, как и вам, остается только умереть…

Павлик не договорил, машину так тряхнуло, что он упал грудью на стол. Выпрямившись, он увидел белое, помертвевшее, потное лицо пленного, его горящие злобой глаза и плотно сжатые, посиневшие губы.

Бам-м! Казалось, небесный свод обрушился на крышу передвижки, на деле же то рухнул на машину молодой дубок, вырванный из земли снарядом.

— Вы не имеете права! — истошно закричал Рунге. — Прикажите вывести машину из-под огня! Вы отвечаете за мою жизнь! Вас разжалуют! Отдадут под суд!..

Только бы уцелели приборы! Передатчик давно уже был включен на полную мощность. Здесь, вокруг них, шипели и лопались мины, а над немецкими позициями громко звучали голоса Рунге и Павлика.

— О чем вы говорите, Рунге! — спокойно произнес Павлик. — Вы же сказали вашим товарищам, что я расстрелял вас! А мертвым терять нечего!..

Машина, подброшенная какой-то неведомой силой, едва не опрокинулась кверху колесами.

— Прикажите вывести машину из-под огня, господин лейтенант! — захныкал Рунге. — Я раскаиваюсь, это была мальчишеская выходка, мне всего двадцать лет, господин лейтенант. У меня старушка мать и сестренки, я боялся, что им будет худо за то, что я сдался в плен!..

— Вы же говорили, что одиноки.

— Я лгал, господин лейтенант, у меня мать, старая, бедная мать. У вас тоже есть мать, господин лейтенант! — по лицу пленного градом катились слезы.

Огонь немцев несколько утих, видимо, они прислушивались к тому, что происходит в машине. Но пленный этого не замечал, он почти сполз на пол и ломал свои худые веснушчатые руки. Он не заметил даже, как Павлик наклонил к нему микрофон.

— Будьте великодушны, выведите машину, господин лейтенант, они же убьют нас… — лепетал пленный. — Я ненавижу войну, я добровольно сдался в плен… Я больше не буду, господин лейтенант!.. — закричал он вдруг. — Хотите, я все скажу нм… всю правду!

— Вы уже сказали всю правду, Рунге, и ваши товарищи слышали вас!.. — громко произнес Павлик в самый микрофон. — Немецкие солдаты, на этом мы кончаем передачу! — он прикрыл микрофон рукой и крикнул Лавриненко: — Давайте назад!

В наушниках царил полный хаос: немцы, опомнившись, лупцевали вдогон машине из спаренных минометов, легких орудий, пулеметов, автоматов. Уже за дубняком их нагнал шальной осколок и перебил заднюю покрышку. Машину сильно занесло, но водитель справился с ней и осторожно свел под бугор. Лавриненко, радист и механик выскочили наружу, чтобы помочь водителю сменить колесо. Теперь, под прикрытием склона, радиосолдаты были почти в безопасности. На лице Рунге подсыхали грязноватые полоски слез.

— Так как же все-таки, — обратился к пленному Павлик, — есть у вас мама и сестренки?

Пленный хмуро молчал.

— Говорите, Рунге, или я поверну машину назад!

— Нет у меня никого, — с трудом разжимая зубы, выдавил из себя пленный.

— Зачем же вам понадобилась эта выходка?

— Сам не знаю…

— Знаете, Рунге, отлично знаете — на случай, если Гитлер все-таки победит. А жаль, что у нас не разрешено расстреливать пленных, даже таких, как вы. Я с наслаждением всадил бы в вас пулю!

— Не надо так жестоко шутить, господин лейтенант! — с какой-то противной, болтающейся усмешкой отозвался Рунге.

— А впрочем, — раздумчиво, словно самому себе, сказал Павлик, — вдруг свершится чудо, и вы еще станете человеком…

Вернулся Лавриненко, зажимая обтирочными концами кровавую ссадину на тыльной стороне кисти. За ним поднялись в машину радист и механик.

— Задело осколком? — спросил Павлик.

— Да нет, — отводя глаза, ответил Лавриненко. — Домкратом прищемило…

— А у Волкова, — заметил механик, — все лицо стеклянной крошкой посечено.

— Ладно тебе! — сердито обрезал его Лавриненко, и Павлика поразила тонкая и трогательная деликатность этого хмурого, молчаливого человека. — Иной раз при бритье больше порежешься.

Машина дернулась и пошла, набирая скорость. Павлик поглядел в окошко — обращенная к нему щека водителя была словно охлестнута репьевой метелкой.

— Вы объяснили товарищам, что произошло? — тихо спросил он Лавриненко.

— Они и без меня понимают, грамотные…

— А с машиной что?

— Левое крыло с фарой сорвано, бампер погнуло, пробоина в кожухе, маленько крышу смяло. Жестянщику на день работы…

И верно, на следующий день к вечеру машина была отремонтирована, а еще через два дня истек срок их командировки, и радиосолдаты двинулись знакомой дорогой в обратный путь. На этот раз Павлик бодрствовал, и ему привелось испытать все прелести горловины: жестокий минный обстрел и бомбежку, не причинившие им, впрочем, никакого вреда. Да и не в новинку уже было это для Павлика…

Когда он переступил порог знакомого блиндажа и прозвучал обычный вопрос: «Как съездили?» — с его губ против воли едва не сорвались противные, исполненные хвастливого молодечества слова: «И дали же нам жизни!»

К истории с фельдфебелем Рунге Елагин неожиданно для Павлика отнесся очень серьезно.

— Какая досада, — сказал он с глубоким огорчением, — так хорошо все шло у вас!

— А в чем же моя вина? — удивился Павлик. — При использовании пленных в радиопередачах никак нельзя гарантировать себя от подобных случайностей.

— Все это так, но ведь тут же чепе! И хотя вы отлично вышли из положения, я все равно должен писать рапорт… Надо же было такому случиться!

— А вы не огорчайтесь так, Алексей Петрович, — улыбнулся Павлик. — Ну, влетит мне…

Больше они этой темы не касались. Когда пришло время возвращаться в Вишеру, Павлик почувствовал вдруг, как трудно ему расставаться с Елагиным. Вблизи этого человека им владело ощущение удивительной ясности, чистой и твердой силы. И Елагин казался взволнованным. Его высокие залысины порозовели, глаза излучали ласковый, чуть грустный свет.

— Пишите мне, Павлик, — сказал он. — Пишите все про вашу жизнь!

— Я скоро приеду, Алексей Петрович! — крикнул Павлик уже из машины, твердо веря, что это обязательно сбудется.

На другой день вечером происходило очередное совещание сотрудников отдела совместно с редакцией «Фронтовой-солдатской». Тихое, скучноватое совещание уже шло к концу, когда Хохлаков предложил рассмотреть вопрос об инструкторе-литераторе Чердынцеве.

— Что вы имеете в виду, товарищ Хохлаков? — щеки Гущина покрылись слабым румянцем.

— Рапорт Елагина, товарищ батальонный комиссар, — вкрадчиво ответил Хохлаков.

— Рапорт передан по начальству…

— Я знаю, товарищ батальонный комиссар, — с твердостью, какую редко обнаруживал, сказал Хохлаков. — Но разве мы имеем право молчать? Мы все — и отдел, и редакция — несем ответственность за Чердынцева, который — что ни говори — предоставил рупор врагу!

Гущин колебался, но, верно не найдя возражений, сказал:

— Вам известны обстоятельства дела, товарищи?

— Да… Известны… Знаем… — послышалось с мест.

Павлик удивился: до этого товарищи ни словом, ни жестом не обнаружили, что знают о происшествии с Рунге. То ли они не придавали этому значения, то ли, полагая, что все обойдется, не хотели будить в нем напрасной тревоги…

— Кто желает выступить? — донесся до него голос Гущина.

Все молчали, Гущин оглядел собравшихся и, видимо, случайно остановился взглядом на Вельше:

— Начинайте хотя бы вы, товарищ Вельш.

— Пожалуйста… — Вельш хмуро, с неохотой поднялся.

Павлика удивил его тон: казалось, Вельш сердился на Павлика, что тот вынудил его решать задачу, которая ему не по силам.

— Зачем было связываться с пленными? Вы без году неделя на фронте, чего было соваться куда не надо? Просто мальчишество, которым вы подвели всех нас!

Затем попросила слово Кульчицкая. Близоруко щурясь и поднося пальцы к виску — верно опять мигрень, — она проговорила безнадежно штатским голосом:

— По-моему, товарищ Чердынцев поступил, как настоящий, благородный советский юноша. Браво, товарищ Чердынцев, браво! — и она беззвучно похлопала в ладоши.

Послышался легкий смешок. Павлик и сам улыбнулся, хотя был глубоко растроган.

Белла поднялась, маленькая, бледная, решительная:

— Я целиком разделяю мнение Любови Ивановны, вот!..

Она хотела еще что-то прибавить, по задохнулась и села на место.

Хохлаков начал свое выступление с того, что «очень переживает» за Павлика, разделяет его вину и просит, чтобы товарищи судили заодно и его, Хохлакова. Ведь под его руководством делал Павлик первые свои шаги на поприще политработы, значит, он, старший политрук Хохлаков, не сумел привить Павлику той высокой сознательности, того тонкого и точного политического чутья, наконец, дисциплины, без которых нет и не может быть политработника… Правда, он давно почуял в юном инструкторе-литераторе некий нездоровый душок. Павлик не любит скромной, незаметной работы, он все время стремится к тому, чтобы выдвинуться, заявить о себе. Отсутствие скромности, переоценка своих возможностей сразу насторожили Хохлакова. Он не раз и не два пытался наставить юношу на правильный путь, но, видимо, этого было мало, недостаточно, и тут он, Хохлаков, виноват…

По мере того как Хохлаков говорил, Павлику казалось, будто его обволакивают вязкой паутиной. Им овладело странное оцепенение. Он слушал его так, словно речь шла не о нем, Павлике, а о ком-то другом, и он вполне был согласен с Хохлаковым в оценке этого другого. Ему стало не то чтобы страшно, а тоскливо и одиноко. Из мягких, округлых слов этого вкрадчивого человека с толстым, огорченным лицом складывался прегадкий образ молодого пролазы, выскочки, вездесуя, готового из мелкого тщеславия навредить делу, погубить не только дорогостоящую машину, но и людей, за чьи жизни он отвечает. Честный и мужественный Лавриненко, отец двух девочек, едва не лишился руки, водитель Худяков чудом сохранил зрение… Спрашивается, за что пострадали эти отважные советские люди?..

— Скажи, Павлик, — Хохлаков повернулся к Павлику, в голосе его звучало страдание и горечь, — как бы чувствовал ты себя сейчас, если бы твои товарищи не спаслись случайно от гибели? А ведь погибли бы они не в бою за Родину, а ради того, чтобы немецкий фельдфебель мог поагитировать в пользу Гитлера…

— Товарищ Хохлаков, — строго сказал Гущин, — прошу придерживаться фактов.

— Мне казалось… я так и делаю… — забормотал Хохлаков. — А вообще-то я кончил…

— Товарищ Шатерников, желаете? — предложил Гущин.

Высокий, статный Шатерников неохотно поднялся, красивое, мужественное лицо его залилось румянцем, он не умел и не любил «краснобайничать». Павлик был почти незнаком с ним, но не раз слыхал о его редком бесстрашии и находчивости в бою, о его хозяйственной распорядительности и замечательном практическом умении…

— Я, товарищи, политработник временный, мне проще говорить как боевому командиру…

— Встать! — раздался вдруг громкий голос Гущина.

Из полутемного угла комнаты показались крепкая, плотно сбитая, с крутыми бугристыми плечами фигура начальника Политуправления дивизионного комиссара Шорохова. Павлику почему-то подумалось, что Шорохов вошел раньше, но некоторое время не обнаруживал себя. Но Павлик не только не встревожился, напротив, обрадовался: так сильно хотелось ему знать настоящую и окончательную оценку того, что произошло с ним.

— Здравствуйте, здравствуйте!.. — Шорохов замахал рукой, чтобы люди сели, подошел к Гущину и обменялся с ним несколькими словами. Его смуглое, хмурое — из-за густых, в одну черную полосу бровей — лицо казалось сейчас особенно сумрачным. Он опустился на подвинутый ему Ржановым табурет и выложил на стол тяжелые, костлявые кулаки.

— Пожалуйста, товарищ Шатерников, — сказал Гущин.

— В бою случается всякое, — продолжал Шатерников естественно-ровным голосом. — Как подробно ни разработаешь операцию, а всего не предусмотришь. Противник тоже не лыком шит. Вот тут и проявляются качества настоящего командира — находчивость, умение разбираться в обстановке, быстро принимать решения. Товарищ Чердынцев в сложной, боевой обстановке принял смелое, пусть рискованное, решение и одержал победу. Верно, машина дорогая, стоит сто тысяч… Товарищ Хохлаков, а разве танк или самолет стоят дешевле? Значит, их в бой, что ли, не надо пускать? Тогда и стрелять не надо, пули тоже не даровые. Команда пострадала, одному руку царапнуло, другому щеку. Так это ж солдаты, товарищи, они, коль нужно, и жизнь должны отдать.

— Мы на товарища Чердынцева не в обиде, — послышался густой, медленный голос Лавриненко, и Гущин не стал перебивать его, хотя тот самовольно взял слово. — Зря печалуются за нас, мы солдатскую службу понимаем. Худяков, скажи ты…

Сжимая в руках ушанку, с табурета неловко поднялся водитель.

— У меня немцы все семейство загубили… — проговорил он хмуро, постоял, тронул рукой вспухшую щеку и сел на место. По существу дела водитель ничего не сказал, но Павлику подумалось, что он сказал самое главное.

— Товарищ Алексеев!

Алексеев поднялся и заговорил хриплым от волнения голосом. Видимо, он опасался, что его выступление против Павлика будет ложно истолковано: в отделе уже знали, что составленная им передача подверглась в ПОАРМе большой переделке и что Павлик приложил к этому руку. Между тем Алексеев, человек суховатый и не жалующий молодость, вполне искренне был убежден, что в деле с пленным Павлик «зарвался» и заслуживает серьезного урока, который пойдет ему только на пользу.

— Потеря бдительности — вот в чем вина Чердынцева. Это по его легкомыслию или близорукости пострадали люди и дорогостоящая машина, получил наш рупор враг! Правда, Чердынцеву удалось нейтрализовать причиненный вред, но ведь это случайность, товарищи. А разве можно такое ответственное задание пускать на произвол случайности? Ведь достаточно было, чтобы вышли из строя приборы, и ошибка осталась бы непоправленной! Я предлагаю вынести товарищу Чердынцеву серьезное предупреждение…

После Алексеева выступил новый, недавно прибывший инструктор Роженков. Это был спокойный, подтянутый человек, с круглой, крепкой головой и гладко выбритым, неизменно серьезным лицом. Говорили, что до войны он работал в одном из ленинградских райкомов.

— Я внимательно познакомился с делом, которое мы обсуждаем, — сказал он неторопливо и рассудительно. — Что же, товарищ Чердынцев попал в трудное положение, но вышел из него хорошо, умно, по-боевому. Ничего не скажешь — по-боевому! — повторил он, будто гвоздь вколотил, и сел на место.

Странно, эта коротенькая и не очень выразительная речь произвела на Павлика неожиданно сильное впечатление. Он понял вдруг, что независимо от того, чем кончится для него лично это собрание, дни Хохлакова в отделе сочтены. Не может этот дешевый мистификатор существовать рядом с таким вот ясным, простым и точно мыслящим человеком…

Из задумчивости Павлика вывел голос Ржанова:

— Разрешите мне сказать!

— Говорите!

— Мы не чиновники, а политработники. Чем правильнее, чем активнее будет наша работа, чем теснее мы свяжемся с повседневной жизнью фронта, тем чаще нам придется принимать мгновенные и ответственные решения, проявлять инициативу, гибкость, мужество, находчивость. Положение, в каком оказался товарищ Чердынцев, может повториться с каждым из нас, и хорошо, если мы выкажем столько же присутствия духа, выдержки и бесстрашия! Все!

И Ржанов опустился на стул.

— Товарищ Чердынцев, ваше слово!

— Я вижу свою вину совсем не в том, о чем тут говорили некоторые товарищи. Пленных надо непременно привлекать к радиопередачам, живой голос пленного стоит многих наших обращений и разъяснений. Но должен сознаться, что пленный Рунге сразу не понравился мне. Рыжий, тонкогубый, остроносый, смесь крысы с лягушкой, он внушал невольную антипатию, и мне не верилось в его искренность…

— Видите, вы сами признаетесь в этом! — прервал его Хохлаков.

— Я не признаюсь, а говорю о том, что никому, кроме меня, не может быть известно… Помню, я подумал, что Рунге в отличие от своего предшественника, принявшего нашу правду, хочет выслужиться, авось это облегчит ему плен. Конечно, полной уверенности в его двурушничестве у меня не было, да и не могло быть. Но раз уж возникло такое подозрение, не следовало допускать его к микрофону. Я это к тому говорю, чтобы товарищи, которым придется вести такие передачи, ближе присматривались к пленным, старались глубже проникнуть в их внутренний мир, чем это сделал я. Конечно, обмануться можно и тут, но тогда это уж подлинно несчастный случай…

Из-за стола медленно поднялся Гущин. Он должен был подвести итог, дать оценку всему, что говорилось. Почему-то ему казалось, что Шорохов осудит Павлика в назидание другим, ради утверждения идеи бдительности. Но он, Гущин, не приложит к этому своей руки. Он слишком хорошо знает, что случайности на войне неизбежны, важно лишь обратить случайность на пользу дела. Зеленый, неопытный юнец Чердынцев проявил завидное хладнокровие и находчивость. Гущин не мог даже с уверенностью сказать, нашел бы он сам подобный выход, а ведь он бывал во многих переделках! Нет, положа руку на сердце, он не считает Павлика в чем-либо виновным. И зачем только полез Павлик с этими своими признаниями: ведь все это ненужные тонкости — будто бы фриц был ему подозрителен. Но какие бы там ни были у Шорохова намерения и высокие соображения, он, Гущин, прежде всего коммунист и скажет то, что думает…

Голос Гущина звучал несколько глухо, но слова выходили прямые и твердые:

— Конечно, желательно, чтобы каждый политработник был хорошим физиономистом, обладал, как выражаются охотники, верхним чутьем, но вряд ли можно требовать от молодого, впервые попавшего на фронт работника проницательности старого особиста. Пленных мы будем и впредь использовать, и Чердынцев не только не повредил этой идее, а доказал ее жизнеспособность. Он попал в трудное положение, но вышел из него с честью. Это хороший пример для всех наших работников!

Затем Гущин повернулся к Павлику:

— Почему вы умолчали, товарищ Чердынцев, что у вас там был немецкий перебежчик? Это же прямо доказывает, как действенно живое обращение немецких солдат к своим товарищам…

Поднялся легкий шум, сообщение Гущина явилось для всех новостью.

— Этот пленный перешел к нам потому, что услышал голос своего друга, звавшего его по имени, — сказал Павлик. — Случай исключительный, поэтому я и не стал ссылаться на него.

— Напрасно, это же прямой результат вашей работы…

И только теперь, когда Гущин кончил свое выступление, сложность его положения сказалась в том вопрошающем взгляде, какой он бросил на Шорохова.

Дивизионный комиссар раскрыл небольшой кожаный портфель, извлек оттуда листок бумаги, надел на нос очки в роговой оправе.

— Встать! — произнес он отрывисто и сам поднялся, затем, после паузы, приблизил листок к глазам: — Приказ по Политическому управлению Волховского фронта номер сто шестьдесят семь. За образцовое выполнение боевого задания и проявленные при этом мужество и находчивость техник-интенданту второго ранга Чердынцеву объявить благодарность с занесением в личное дело!..

В наступившей тишине прозвенел взволнованный голос Павлика:

— Служу Советскому Союзу!..

Шорохов зашел в отдел для того, чтобы зачитать приказ о вынесении благодарности Чердынцеву; он и всегда, ради большей торжественности, делал это сам. Но он понятия не имел, что его приход окажется так кстати. Все обстоятельства дела были ему известны не только из рапорта, но также из подробного телефонного разговора с Елагиным. Он не стал прерывать совещания, ему хотелось услышать, какую оценку происшедшему дадут работники отдела. Он прочел приказ без всякого вступления. Он ценил красивый, броский, пусть бьющий на эффект, жест, если только этот жест внутренне оправдан. Сотни самых лучших слов неспособны убедить людей так, как одно короткое и выразительное действие. Дивизионный комиссар видел, что большинство сотрудников правильно разобралось в деле и ни к чему было вразумлять их, тянуть резину. Но Чердынцев должен был сполна получить за то, что ему пришлось пережить, а иных следовало щелкнуть по носу. И все это отлично уместилось в одном коротком и вовремя прочитанном приказе…

Шорохов вспомнил, как несколько месяцев назад Павлик подошел к нему на дороге между Неболчами и Малой Вишерой, пьяный от первой выпитой в жизни водки, жалкий, бессмысленный и чем-то все равно симпатичный. Как разительно изменился он за это время! Собранный и притом внутренне свободный, с ясным и твердым взглядом, с хорошо подсушившимся, обветренным, посмуглевшим лицом. В таких юношах нет ни позы, ни тщеславия, ничего показного, мутного; смелые, честные, решительные, преданные делу и — черт возьми! — как-то органически талантливые в совсем новой для них деятельности. «Прекрасное растет поколение!..» — с нежностью подумал дивизионный комиссар и негромко произнес:

— Вольно!.. — и когда все уселись: — Курс взят правильный, товарищи. Больше инициативы, выдумки, больше ярости в работе, дело у нас пойдет!

Шорохов прикоснулся к околышу фуражки и вышел.

Павлика поздравляли, жали ему руки, хлопали по плечу. Лавриненко обнял Павлика, поцеловал и шепнул ему на ухо: «От нашей команды». Кульчицкая, промокая подглазные мешки кружевным платочком, восхищенно повторяла: «До чего же мил этот Шорохов!».

— Поздравляю, Пэвлик! — прозвучало в хоре радостных, взволнованных голосов, и Павлик машинально, опередив движением мысль, ответил на пожатие толстой, неприятно тепловатой руки Хохлакова…

Весна не остановила нашего наступления, и гитлеровцы, как и прежде, в пору разгрома немецких войск под Спасской Полестью, в Киришах, вымещали свою злобу на Малой Вишере. Налеты следовали один за другим. Службы Политуправления и штаба рассредоточились по всему городку, а немцы, словно проведан об этом, бомбили теперь не только вокзал и центральную часть городка, но и окраины, и пригородные деревеньки. Люди приспособились и к этому: одни перебрались в блиндажи и убежища, другие стали работать ночью — ночные бомбежки бывали сравнительно редко, — а начальник общей части со всеми своими бумагами и толстой машинисткой Настенькой с утра удалялся в близлежащий лесок. Отдыхали люди лишь в пасмурную погоду, когда низко, цепляясь за трубы хлебопекарни и вышку каланчи, ползли над городком серые ватные тучи. Ясное небо, золотое солнце стали лютыми врагами людей.

И все же потери были невелики. Сильная противовоздушная оборона заставляла немецкие бомбовозы держаться высокого потолка и бомбить вслепую. Постепенно все вернулись на привычные места, один лишь начальник общей части оставался в лесу, ему работалось там особенно хорошо…

А на другой день Павлик летел в группу прорыва. Когда он узнал, что туда хотят командировать кого-нибудь из отдела, он бросился к Гущину и упросил послать его. Добираться на машине было долго, и Павлик, пользуясь своими связями в ВВС, пристроился на почтовик Р-5, который должен был приземлиться на лесном аэродроме, километрах в десяти от передовой.

Но на том и кончились удачи Павлика. Вблизи Волхова почтовик настигла «рама», повредила приборы и тягу руля и заставила пилота сесть посреди пустого, поросшего мелким кустарником поля. Здесь они проторчали без малого двое суток, пока не отыскали в одной из ближних деревенек кузню и не устранили повреждения. Дотянуть до места назначения все же не удалось, самолет с трудом приземлился на лесной луговине. Чувствуя жестокое нетерпение Павлика, летчик посоветовал ему добраться пешком до горловины, а там поймать попутную машину.

— Мне вы все равно без пользы, — сказал он, — да и наши тут недалеко.

Они пожали друг другу руки, и Павлик направился через лес.

Раздвинув унизанные стеклянными каплями ветки, Павлик вышел на дорогу. Он был с ног до головы обрызган весенней влагой леса. Холодные капли стекали за воротник, приятно щекоча шею и спину. Тянущий на просторе ветерок свежо и студено опахнул его мокрое лицо, и Павлик невольно засмеялся, радуясь и дороге, которую он так быстро отыскал, и этому ветерку, и переполнявшему его ощущению бодрой и легкой силы. Теперь поймать бы попутную машину, и через час-полтора он будет под Черным Яром, встретится с Елагиным, примет участие в наступлении!..

Но дорога в толстых морщинах грязи, в глубоких, лилово-радужных от масла лужах была тиха и пустынна, трудно было поверить, что это — дорога наступления. Только впереди, метрах в двухстах, виднелась накренившаяся к обочине полуторка. Наверное, разбитая. Павлик пошел вперед и вскоре приметил, что глушитель плюется тонким голубым дымком, вслед за тем он увидел и торчащий из окошка локоть водителя.

— Эй, друг, погоди! — закричал Павлик и по лужам кинулся к полуторке.

Водитель не отозвался на его призыв, все так же равнодушно торчал из окошка острый треугольник его локтя.

— Сто-о-ой!.. — закричал Павлик, черпая сапогами грязь.

Голубой дымок резкими толчками вылетал из-под грузовика, казалось, машина вот-вот тронется.

— Стой, черт тебя подери! — Павлик вытянутой вперед рукой уже коснулся мокрого борта машины, придерживаясь за кузов, прошел к кабине и взял водителя за локоть.

— Чего не отзываешься? — спросил он, заглядывая в кабину.

Водитель сидел в неудобной, кривой позе, смявшей его тело, словно оно было из ваты; голова под соскользнувшей на нос ушанкой откинута на драную спинку сиденья.

— Нашел где спать! — усмехнулся Павлик. — Эй, друг, проснись!

Он тряхнул водителя за локоть, но локоть выскользнул из его пальцев, и тело водителя поползло вниз; ушанка упала с белобрысой головы, и Павлик увидел струйку еще не запекшейся крови, ползущей от затылка к уху. Водитель был мертв. Но сердце машины, которую он гнал на передний край, продолжало биться рядом с его затихшим сердцем. Было что-то жутковато-щемящее в этой самостоятельной жизни неодушевленного механизма, раскрепостившегося от власти человека. Павлик повернул ключ зажигания, и мотор, словно злясь, что кто-то вновь взял над ним верх, зачихал, сотрясая машину, и смолк.

Павлик огляделся. Кругом была тишина и покой, туманно голубели верхушки далеких елей, где — он знал это еще с той поездки — укрывались немецкие кукушки. Если водитель погиб от их пули, почему же они сейчас не стреляют? Странно.

Павлик еще раз поглядел на убитого шофера, на его широко открытые в последнем ужасе глаза, на окостеневший в последнем крике рот, и мертвый ничем не помог живому. Оставалось одно: идти дальше, месить сапогами грязь…

Совсем не такой представлял себе Павлик дорогу наступления, ему рисовался беспрерывный поток грузовых машин, мчащих на передовую пополнения и боеприпасы, встречный поток санитарных машин… А эта дорога никуда не ведет. Если б не убитый шофер, можно было бы подумать, что немцы потеряли интерес к горловине! Или наши прорвались так далеко, что горловина на самом деле утратила всякое значение, и связь с ушедшими вперед частями осуществляется иным путем? Какого же он свалял дурака, так легкомысленно пустившись в дорогу!..

От этих мыслей, от ощущения одиночества в душу Павлика закралась смутная тревога. Но он сразу приободрился, когда впереди, там, где дорога круто сворачивала за орешник, послышались голоса. Прибавив шагу, он быстро обогнул орешник — и замер. Из леса на дорогу неловкими прыжками, одолевая полный воды кювет, выбирались солдаты в зеленых с сединой шинелях, в коротких сапогах, в пилотках, натянутых на уши. Вид этих солдат был так привычен, так хорошо знаком Павлику, и вместе с тем ему казалось, будто он впервые их видит. Да, это были немцы, но не те, укрощенные пленом, лишенные всякой воинственности, человечески понятные и жалкие в своей растерянности, беспомощности, готовности впять голосу истины, с которыми он встречался на допросах, а вооруженные до зубов, наглые и беспощадные захватчики. Словно из горячечного бреда, из кошмара, возникали они из лесной заросли. Павлик глядел на них, вытянув шею, и все не мог поверить в действительность их появления. Но вот и немцы увидели Павлика.

— Хальт! — раздался лающий голос.

«Это они мне кричат», — подумал Павлик, как о чем-то, не имеющем к нему отношения. А в следующую секунду он уже мчался напролом сквозь лес, и вослед ему жужжали и рикошетили о стволы пули.

Он не знал, преследуют ли его немцы, — объятый бездумным, безотчетным страхом, он бежал все дальше и дальше, стремясь лишь поглубже упрятаться в глухое нутро леса. Ветки хлестали его по лицу, по глазам, толстые корни сбивали с ног, он вскакивал и, полуослепленный, бежал дальше. И когда вдруг оборвал бег, это не было сознательным проявлением воли, просто иссяк импульс, кинувший его в бегство.

Он стоял на краю небольшой лесной полянки, обнесенной высокими березами. Посреди полянки, отражая небо, голубел не то прудишко, не то бомбовая воронка, полная вешней воды. У подножия берез еще держался серый ноздреватый снег. Павлик обнял ствол березы и прижался лицом к шершавой пахучей коре. Он нуждался хоть в чьей-то близости и поддержке после того, что случилось, после ошеломляющего открытия, что он жалкий трус.

Он ворочал головой, до боли вжимая щеки, нос, лоб в складки коры. Что же это такое?.. Что же это, боже мой?! Неужели он трус?.. Испытанное им при виде немцев нельзя даже назвать страхом, это был ни с чем не сравнимый ужас. Неужели он так боится смерти, что способен совсем потерять себя, предать в себе все человеческое? Но тогда не стоит жить, он не может, не хочет жить таким, каким сейчас раскрылся себе. Пусть никто никогда не узнает об этом, сам-то он вечно будет нести в себе эту позорную тайну… Что же все-таки с ним случилось? Ведь мысль о смерти, о гибели от рук этих немцев не успела даже возникнуть в сознании. Не боялся же он смерти, когда находился в неменьшей опасности, чем сейчас, ну, хотя бы в той истории с Рунге. Нет, он испугался не солдат в зеленых шинелях, а внезапного смещения жизненных граней, вдруг поставившего его перед ними. Он не был готов к тому, чтобы столкнуться на этой дороге с судьбой в облике зелено-серых автоматчиков, не успел выработать в себе на этот случай никакого решения, не знал, как следует поступить. Не гитлеровцев испугался он и не самой смерти, а душевной своей неготовности, равной безоружности…

Вот сейчас он один в лесу, он сбился с дороги, он может в ближайший же миг нарваться на другой отряд немцев, — а разве есть в нем страх? Нет, потому что сейчас он готов ко всему. Если он не сумеет спастись, то постарается дороже продать свою жизнь…

Павлик прислушался к тому, что творилось в нем, и понял, что не обманывает себя. Он отнял лицо от ствола, и ему вспомнились слова матери о дереве: «Какое оно доброе, надежное!..» Да, эта береза оказалась для него надежным другом, возле нее обрел он снова душевный мир и лад с самим собой. Все Лицо его было покрыто шелушинками и мягкими трухлявинками коры. Он умылся водой из прудка и стал думать, что ему делать дальше.

В самом появлении немцев на дороге не было, в сущности, ничего странного. Непонятно иное: почему так пустынна эта дорога, питающая части прорыва? Две недели назад, когда наступление только начиналось, она была куда более живой, многолюдной. Впрочем, стоит ли ломать над этим голову, все равно ему не найти ответа. Его дело — добраться до Черного Яра, там все станет ясно…

Определив по солнцу направление, Павлик двинулся вперед. Похоже, по этим местам прошло немало ног: ближе к опушке отвратительная вонь оттаявших нечистот глушила запахи пробуждающейся земли, наливающихся соком деревьев. Бедный, опоганенный лес… Тишина была такая, словно в мире умерли все звуки; шагая по мягкой дерновине, Павлик не слышал собственных шагов. В этой неправдоподобной тиши голос окликнувшего его человека прозвучал, как раскат грома.

— Покурить не найдется, приятель? — из-за кустов вышел молоденький лейтенант в щеголеватой шинели и хромовых сапогах, забрызганных грязью.

— Я не курю, — ответил Павлик.

— Ну, правильно, — лейтенант засмеялся. — Мое везение…

Опустившись на бурый игольник у подножия сосны, он достал из кармана мятую тонкую папиросу и закурил.

— Последняя, — пояснил он в ответ на удивленный взгляд Павлика.

— Откуда вы? — спросил Павлик.

— Оттуда! — лейтенант махнул рукой в сторону передовой. — Откуда же еще?

— А здесь что делаете?

— Как что? — лейтенант с горечью усмехнулся, рот его повело гримасой. — Драпаю!

Отвратительное слово, порожденное начальным периодом войны, резануло Павлика по сердцу:

— Что это значит?

— А вы что, не знаете? — лейтенант приподнялся на локте. — Наступление на участке сорвалось, немцы устроили котел, удалось вырваться… — лицо его сморщилось, он с силой воткнул недокуренную папиросу в землю и заплакал.

На какое-то время Павлик словно утратил сознание, голова стала жестяной, и по ней ухал молот. Так вот, оказывается, что случилось за время их вынужденной посадки, вот почему пустовала дорога, вот почему наткнулся он на немцев! Надо возможно скорее принять в себя все это. Ведь он прожил два последних дня в ликующем мире наступления и победы, когда на деле было поражение, разгром. Надо все понять, принять и перестроиться, чем скорее, тем лучше. Он уже испытал раз, что значит душевная неготовность…

— Ну, я пойду, — лейтенант поднялся, утер лицо носовым платком. — Как там, фрицев не повстречали?

— Я почти столкнулся с ними на дороге.

— Правильно, — сказал лейтенант. — Они теперь перережут дорогу, где только возможно… Пошли вместе?

— Нет, — сказал Павлик. — Мне в другую сторону.

— Ну, что ж… — и лейтенант зашагал прочь.

— Постойте, — крикнул Павлик. — Вы случайно не знаете полкового комиссара Елагина?

— Откуда он?

— Из Политотдела армии.

— Нет…

— Высокий такой, пожилой, плечистый…

— Не помню. Там многие вырвались с боем из окружения, целые части…

Лейтенант удалился, а Павлик продолжал свой путь к передовой. Он сознавал, что это безрассудно, надо было повернуть назад и вместе с лейтенантом пробираться к Волхову. Но где-то там, неподалеку, находился Елагин, и он не мог повернуть назад.

И Павлик шел, огибая глубокие балки, перескакивая через быстрые ручьи, шел сквозь кустарник и бурелом, шел то загаженными просеками, то чистой, нетронутой чащобой. Самое трудное было не думать. Не думать о том, какой прекрасной еще нынешним утром представлялась ему жизнь, не думать о том, что прорыв, несущий освобождение Ленинграду, превратился в поражение, не думать о Ленинграде, по-прежнему стянутом кольцом блокады, не думать о том, что Елагина, быть может, уже нет в живых. Надо думать о самом простом, близком, о том, чтобы не сбиться с пути, не наткнуться на немцев. Надо внимательно приглядываться ко всему, слышать каждый шорох, словом, быть начеку. Но боль плохо поддавалась уговорам, порой Павлик чувствовал, что теряет направление, утрачивает окружающий мир, проваливаясь в глубь самого себя, своей боли…

Навстречу все чаще попадались бойцы и командиры, вырвавшиеся из окружения. Люди шли группами и в одиночку, со странной неторопливостью, которую он заметил уже при встрече с лейтенантом. Молчаливые, с землистыми лицами, они медленно, словно в полусне, брели по лесу. Павлик пытался заговорить с ними, они отвечали односложно и неохотно, и ничего нового сказать не могли. О полковом комиссаре Елагине никто не слыхал…

С каждым шагом Павлику все труднее становилось идти вперед против общего, устремленного вспять движения людей; он ощущал его столь же осязаемо, как пловец встречное течение. Если б хоть один из них сказал ему: «Куда вы идете, там нечего делать, ступайте с нами!» — возможно, он повернул бы назад. Но люди, будто оглушенные, даже не замечали, что Павлик идет туда, откуда они вырвались с боем, с напряжением всех сил.

Вот мимо Павлика, даже не взглянув на него, прошли двое раненых: высокий боец с перебитой ногой и низенький сержант с забинтованной головой. Высокий боец одной рукой опирался на палку, другой — на плечо товарища. Здоровой ногой он делал длинный шаг, затем подтягивал искалеченную ногу. Почему-то эти двое очень запомнились Павлику: было что-то торжественное в строгом, точном и неторопливом ритме их движения…

Уже в сумерках Павлик наткнулся на двух политруков, тащивших самодельные носилки: шинель, туго натянутую между двух тонких стволов берез. На шинели покоилось чье-то большое тело, укрытое по грудь солдатским одеялом. Словно отдельно от тела, торчали из-под одеяла две ноги в кирзовых сапогах, пропитанных кровью. Павлик увидел сперва ноги, затем взгляд его скользнул выше: бледное, в чернь, лицо с закрытыми глазами, ушедшими, как у покойника, в глубину глазниц, странное, несоразмерное лицо с огромным лбом и маленькой, будто скомканной нижней челюстью, лицо Елагина.

— Алексей Петрович! — крикнул Павлик, кидаясь к носилкам.

Веки раненого затрепетали и медленно поползли под лобную кость, открывая мутные, будто невидящие, глаза.

— Павлик? — проговорил он тихо. — Вы здесь?

— Я искал вас, Алексей Петрович!

— Опустите меня, — сказал Елагин, и политруки осторожно поставили носилки на землю.

— Алексей Петрович… — Павлик склонился над изголовьем носилок.

— Мина… — медленным, спокойным голосом отозвался Елагин. — Дело табак…

Павлик положил свою руку на руку Елагина, она была холодной и словно безмускульной.

— Ну что вы! — произнес Павлик с мучительно-наигранной бодростью. — Вы же скоро будете в госпитале!

— Поздно, Павлик, — тем же трудным и спокойным голосом сказал Елагин. — Большая потеря крови, раны забиты грязью… — он говорил, словно речь шла о ком-то постороннем, кто не может его услышать. — Оставим это… Как вы оказались здесь?.. Разве там не знают?..

Павлик в нескольких словах рассказал Елагину о том, что произошло с ним.

— Что же это будет, Алексей Петрович?..

— Будет победа, Павлик… Будущий историк, может, вы сами… — Елагин умолк, на лбу его выступили крупные, как градины, капли пота, несколько секунд он боролся с болью в себе, сжав завалившийся рот, и, когда заговорил вновь, голос его звучал словно издалека. — Будущие историки войны уделят этой неудаче одну-две строчки, не больше… Она ничего не меняет… ни на нашем фронте… ни, тем более, в ходе войны…

Елагин снова умолк, пот струями стекал по его лицу, а когда он заговорил своим далеким голосом, Павлик понял, что боль не отпустила его. Видно, он уже не верил, что боль когда-нибудь минует, и говорил потому, что, тяжело раненный, умирающий, хотел помочь Павлику, живому, жить дальше, хотел передать ему свою веру в будущее. Порой он заговаривался, терял нить мысли, но вновь ловил ускользающий конец, и с тонких, завалившихся губ слетали слова, полные разума и доброй силы.

Губы Елагина еще шевелились, но не рождали звука, и Павлик дал политрукам знак, что пора трогаться в путь. Только сейчас разглядел он спутников Елагина. Один, невысокого роста, хмурый, с замкнутым рябоватым лицом, был ему незнаком, зато в другом он сразу признал смуглого, худого, длинноногого оператора кинохроники Ханова. Эта встреча не обрадовала Павлика: хорошо бы иметь спутником кого-нибудь понадежнее. Впрочем, Ханов был крепкий, рукастый человек, а большего пока и не требовалось. Павлик с Хановым подняли носилки, а рябоватый политрук пошел вперед.

Быстро смеркалось. На темном фоне елей и сосен еще выделялись светлыми полосками стволы берез, но вот и они погасли. По небу ползли тучи, свет месяца редко-редко озарял лес. Тогда становились видны деревья, казавшиеся гигантами, зловещая густота кустарников и причудливо переплетающиеся тени. Затем все опять погружалось в непроглядную душную тьму.

Идти было трудно, тьма совала под ноги какие-то коряги, сучья, бугры, ямы, болотную топь. Павлик собственным телом чувствовал, как отзывается на Елагине тряска и колыхание носилок. Но Елагин молчал, только дыхание его стало шумным и хриплым.

Шедший впереди политрук, уже неразличимый в темноте, время от времени издавал тихий свист: путь свободен. Павлик столь же тихо отзывался…

Немцы возникли из тьмы ярким пучком света, вдруг сказочно прорезавшим лес, и резким, уже знакомым Павлику криком:

— Хальт!..

— Бегите!.. — услышал Павлик голос политрука, вслед за тем сухой, короткий щелк пистолетного выстрела, долгий крик, сменившийся многими криками и длинной автоматной очередью.

Луч электрического фонарика захватил кустарник справа от них. Повинуясь единому порыву, они вломились в этот кустарник и помчались сквозь него, преследуемые автоматными очередями. Треск выстрелов остался уже где-то в стороне, когда Павлик, зацепившись полой шинели за куст, оступился и чуть не упал. Ханов, неудержимо рвавшийся вперед, выпустил одну из ручек носилок, они накренились, и Елагин впервые застонал.

— Держите носилки! — крикнул Павлик. — И не бегите, нас никто не преследует!..

Ханов повиновался, но уже через несколько шагов приглушенный звук выстрела заставил его резко метнуться в сторону, и Елагин чуть не свалился с носилок.

— Стойте! — заорал Павлик. — Опустите носилки… так… осторожно. А теперь подойдите сюда.

Когда Ханов подошел, Павлик сказал ему в самое ухо, чтоб не услышал Елагин:

— Даю честное слово: если вы уроните носилки, я пристрелю вас как собаку… А теперь становитесь на мое место, я пойду впереди.

Елагин лежал очень тихо, Павлик видел, как в темноте блестят его глаза, значит, он в сознании. Павлик присел и стал нащупывать ручки носилок. Внезапно, повинуясь безотчетному, внутреннему толчку, он резко повернулся и выхватил у Елагина пистолет.

— Отдайте, — чужим голосом проговорил Елагин.

— Не отдам.

— Это же глупо, — голос Елагина звучал холодно, даже жестко. — Подумайте, что это такое — попасться живым врагу…

— Пошли! — бросил Павлик. Они подняли носилки.

— Стойте!.. — властно сказал Елагин. — Сейчас я еще в сознании и владею собой, но скоро я начну кричать и привлеку немцев…

Потянув на себя носилки, Павлик двинулся вперед. Тьма была такая, что деревья возникали и расступались у самых глаз.

— Я не хочу попасться живым в руки немцев, — говорил Елагин. — Слышите, не хочу!

Павлик начал осторожно спускаться в лощину, голос Елагина колотил его по ушам, по сердцу.

— Я бы сделал это для вас, Павлик. Дайте мне умереть, прошу вас… Я все равно обречен, зачем же мне мучиться… И не только от боли, я же даром гублю вас…

«Вот-вот, — сказал себе Павлик, — он хочет освободить нас от себя!»

— Мы выйдем отсюда только втроем, Алексей Петрович…

— У вас нет мужества, — сказал Елагин. — А я-то думал, что вы…

Он не договорил и сник. Месяц снова вынырнул из лохмотьев туч, идти стало легче. Впереди тихо светлела узкая, извилистая щель, естественный лесной коридор меж рядами рослых сосен. Большие влажные лапы колюче и мягко задевали Павлика по лицу.

— Вы знаете, Павлик, я потерял сына, — снова заговорил Елагин. — В вас я словно нашел другого сына… Мне ничего не дано сделать для вас… Дайте же мне умереть с сознанием, что я сохранил вам жизнь…

Хотелось уйти от этого голоса, но Павлик был словно привязан к нему. Оставалось слушать, мучиться и молчать.

Щель вывела их на небольшую топкую полянку, поросшую камышом. Павлик чуть сдержал шаг, приглядываясь, затем двинулся сухим краем. Едва они снова вошли в чащу, месяц погас, будто кинув их на дно глубокого черного колодца.

— Обещайте мне… — прозвучало со дна колодца. — Если будет совсем плохо, вы вернете мне пистолет…

— Обещаем, — хриплым голосом отозвался Ханов.

Павлик вздрогнул: за все эти часы он впервые услышал голос Ханова, и голос этот ему не понравился, было в нем что-то жестяное, мертвое.

Под утро они снова едва не наскочили на немцев. Ханов хотел было бежать, но Павлик задержал носилки своим телом и осторожно опустил на землю.

— А вдруг он застонет? — кивнув на Елагина, прошептал Ханов.

— Скорей вы застонете, — отозвался Павлик. — Ложитесь!..

Луч фонарика скользнул над ними, свежо и красиво зазеленив хвою, и убежал прочь. Немцы прошли метрах в пятнадцати, было отчетливо слышно, как чавкает земля под их сапогами. Звуки шагов, постепенно слабея, замерли, и до Павлика донесся другой звук, странный, непонятный, будто напильник терся о напильник. Павлик прислушался: это Елагин скрипел зубами.

— Алексей Петрович, теперь можно… стонать…

Елагин не отозвался, они подняли носилки и двинулись дальше, но напильник продолжал тереться о напильник за спиной Павлика. Он невольно ускорил шаг, пытаясь уйти от этого скрежета…

В небольшом овражке, обросшем по краю кустарником, сделали привал. Елагин затих, то ли его отпустила боль, то ли он впал в забытье.

— Алексей Петрович! — в тревоге окликнул его Павлик.

Елагин не отозвался, только со свистом вырывалось дыхание из провалившегося рта. В рассветном пепельном сумраке лицо его было страшно, как маска смерти: темные ямины глазниц, темная щель рта, завалы щек и огромный, костяной лоб, будто не обтянутый кожей.

— Сосните, — сказал Павлик Ханову. — Через полчаса я вас разбужу.

— Мне не уснуть. Лучше уж вы…

Павлик прислонился спиной к стенке оврага и закрыл глаза. Перед ним вспыхнули и закружились мириады ярких точек, мучительно заломило виски, и вдруг все исчезло, настал мир, покой, тишина. Звук выстрела ворвался в черное небытие запоздалым обрывком сновидения: огромный солдат в зеленой шинели целил из автомата прямо в лицо Павлику. Павлик пытался прикрыться рукой, рука не слушалась, налитая чугунной тяжестью, от ужаса и бессилия он застонал и — проснулся.

Первым он увидел Ханова, стоявшего на коленях спиной к нему и зажимающего ладонями уши; большое тело Елагина на носилках под серым одеялом и его откинутую, лежащую на земле руку с пистолетом и лишь затем его простреленную в висок голову. Павлик тупо смотрел на Елагина, силясь понять отуманенным мозгом, как же это произошло. Пистолет Елагина по-прежнему был у него в кармане, значит, его пристрелил Ханов. Да нет, Елагин сделал это сам, Ханов только дал ему свой пистолет. Все равно, его убил Ханов. Значит, надо убить Ханова. Павлик медленно поднял руку с елагинским пистолетом, и Ханов, словно он следил за ходом рассуждений Павлика, мгновенно обернулся.

— Вы с ума сошли! — и он пополз к Павлику на коленях, держа в протянутой руке какой-то листок.

Павлик выхватил у него листок, на нем косым, неровным почерком было написано: «В смерти моей никого не винить. Я так хотел. Елагин».

— Все равно вы убийца, — сказал Павлик.

— Погодите! — взмолился Ханов. — Вот тут для вас…

И он протянул Павлику другой листок.

Павлик держал его перед глазами и едва различал слова: «Я очень любил тебя, сынок. Будь твердым и живым…» Он взял первую записку, скомкал ее и швырнул Ханову:

— Возьмите свое удостоверение и убирайтесь!..

Ханов пытался что-то возразить.

— Убирайтесь, Ханов, — устало повторил Павлик. — И это прихватите…

Он вынул из мертвой руки Елагина пистолет и кинул его Ханову. Тот подобрал пистолет, но не тронулся с места.

— Никуда я без вас не пойду, — сказал он с наглостью, порожденной страхом.

— Хотите, я выдам вам свидетельство, что вы застрелили полкового комиссара? На случай встречи с немцами. Встретятся наши — вы его уничтожите.

— Говорите, что угодно, я пойду с вами.

— Нет!

— Да!

Павлик подошел к Ханову и ударил его по лицу. Из удлиненного, лошадиного глаза Ханова выкатилась слеза. Павлик ударил еще и рассек ему губу. Ханов опустил голову, но не двинулся с места, плечи его тряслись.

— Бейте, убейте, — проговорил он, подняв мокрое, бледное лицо. — Я без вас не пойду.

— Пойдете! — Павлик набрал в легкие воздуху и громко закричал по-немецки: — Смерть Гитлеру!.. — Затем поднял кверху пистолет и выстрелил в воздух. — Я буду делать это, пока вы не уйдете. Учтите, кругом немцы…

— Вы сумасшедший!

Павлик вторично выстрелил в воздух, мягко и влажно по ветвям покатилось эхо. Ханов повернулся, быстро вскарабкался по стенке оврага и скрылся в чаще.

Павлик подошел к Елагину. Его так сильно изменившееся лицо уже не казалось страшным. Напротив, оно было исполнено какой-то доброй важности, ясного, твердого покоя. Павлик наклонился и поцеловал его высокий лоб, большую исхудавшую руку. Потом, взяв на плечи, оттащил в неглубокий грот — полукруглое углубление в стенке оврага; грот замаскировал валежником, сучьями, кусками желтой глины.

Опустившись на ворох прошлогодней, прелой листвы, Павлик достал из кармана гимнастерки документы, письма, фотографии. Комсомольский билет, командирскую книжку и документы Елагина он спрятал за подкладку ушанки, остальное решил уничтожить. Он на мелкие клочья разорвал расчетную книжку комсостава, командировочное предписание отдела, студенческий билет, который взял с собой на память, и последнее письмо матери. Когда он рвал это письмо, с невыносимой отчетливостью предстала перед ним комната его детства, залитая весенним солнцем, золотые квадраты света на паркете и мать, поющая тихим, мягким голосом: «Шумом полны бульвары». Глупая песенка двадцатых годов, но мать вкладывала в нее что-то свое, юное, неведомое ему и, быть может, потому особенно трогавшее. Павлику казалось, что в эти минуты мать вспоминала свою молодость и его отца…

Знал ли отец, когда вода хлынула ему в горло, что гибнет, что навсегда теряет жизнь, которую еще не успел узнать, или до конца верил в жизнь, в спасение? Сколько раз думал Павлик о его гибели, но впервые по-настоящему понял; как ужасно умирать, ничего не свершив, не раскрыв себя. Больше всего боялся он повторить судьбу отца, а похоже — это выпадет ему на долю. Он ко многому успел прикоснуться, но сделать ничего не успел. А ведь он чувствовал себя способным к смелому действию жизни, верил, что проживет свою жизнь там, где решается самое главное, и был счастлив этой твердо созревшей в нем верой…

Впрочем, одно, совсем немногое, он еще в силах сделать, и это немногое проведет резкую грань между его судьбой и судьбой отца. Он убьет немца. Пусть одного, но уничтожить даже пылинку зла — это также поступок, способный, быть может, оправдать жизнь.

Он сделает это, но прежде всего он хочет проститься с прошлым. Спешить ему некуда, впереди у него почти вечность. Он стал медленно рвать фотографию Кати. На этом любительском снимке Катя была изображена в профиль, с чуть откинутой назад головой, движение подчеркивало тяжесть ее волос и нежную круглоту щек. Вот существо, которое ничего не знало и уже не узнает о Павлике. В той слабой памяти, какую она сохранит о нем, Павлик навсегда останется зеленым мальчишкой, щенком, несмышленышем. Странно, это его огорчало. Была ли то суетность, или таков закон жизни — до самого конца не обрываются в человеке нити, связывающие его со всем большим и малым, чем он жил на земле?

«Какое это имеет значение, если меня не будет? — говорил себе Павлик. — А все же мне хочется остаться чем-то в памяти людей. Ужасно, если они будут думать, что я умер, как собака, хуже того, как Ханов, если только это ничтожество не избегнет смерти. Неужели и мама будет думать, что я умер жалкой смертью затравленного беглеца? Нет, мама поймет, что все было иначе. Не знаю, как сумеет она это понять, но твердо знаю, что поймет. Она просто увидит меня, как я вижу ее, стоит только мне подумать о ней. Вижу такой, какая она сейчас, вот в эту минуту: выражение глаз, морщинки возле губ, наклон головы. И она увидит мое лицо и глаза, поймет, что это глаза не отчаявшегося, загнанного труса, что я сам сделал выбор и не умер раньше смерти. Жалко лишь, что она никогда не узнает о Елагине, об этом большом, ласковом, чистом человеке, который назвал меня сыном. Ей было бы радостно, что он полюбил меня…»

Странное ощущение легкости охватило Павлика: уничтожив свои бумаги, он почувствовал себя раскрепощенным от всех пут, свободным и готовым к тому, что ему предстояло. Он бросил последний взгляд на могилу Елагина и выбрался из оврага.

«…Дорогая мама, сейчас у нас передышка, и я продолжаю свое письмо. Я уже писал тебе, что во время первого боя от горя, от усталости я был в странном, полусознательном состоянии, просветленном короткими вспышками ясности, когда я сознавал и окружающее, и себя самого. Когда же все кончилось и на земле остались трупы в зеленых шинелях, а наши бойцы стали собирать немецкие автоматы, патроны и гранаты, ко мне пришло горькое похмелье. Я понял, что вел себя безрассудно, я не был командиром, руководителем боя, и никак не повинен в той маленькой победе, которую мы одержали. И я несказанно был удивлен, когда ко мне подошел старшина Трифонов, самый усатый и самый умелый боец в нашем отряде, и сказал, улыбаясь: „С душой воюете, товарищ лейтенант!“ И еще странно, что, убивая немцев, я не чувствовал никакого сострадания, не чувствую его и теперь. А ведь я столько возился с ними в Вишере, столько с ними говорил, так близко смотрел в их глаза, что видел в них просто людей в зеленых шинелях, людей, которым сунули в руки автомат и послали убивать и умирать. А самое важное, я видел, что все они разные. Есть носящие в себе гитлеровскую заразу, но гораздо больше обманутых, разуверившихся, несчастных, ненавидящих и проклинающих войну. Но в бою все это удивительным образом забывается. Все они становятся на одно лицо, и в каждом вижу я убийцу Елагина, каждого убиваю с таким чувством, будто в это мгновение мир становится чуточку добрее…

Однажды я с особой остротой ощутил двойственность своей фронтовой судьбы. Это было уже после нашего прорыва. Разведчики донесли, что по лесу движется отряд немцев. Мы решили напасть на этот отряд, и я, который столько раз призывал немцев к добровольной сдаче в плен, передал по цепи: „Пленных не брать“. Ведь нам некуда их девать — и пленных не было.

Тебе странно слышать все это от меня, трудно понять? Впрочем, нет: тебе ли не знать, что каждый из тех, кого мы убиваем, может убить твоего сына! И теперь встает передо мной вопрос: смогу ли я вернуться к тому, чем занимался в Вишере, смогу ли опять говорить по-хорошему с немцами, находить для них добрые человеческие слова в личном общении, в листовках, в газете? Мне трудно ответить себе. Прежде всего потому, что я никак не могу представить себя в стенах нашей редакции, за письменным столом, в беседе с пленным немцем. Прости, мама, что я говорю тебе это, но ведь ты никогда не получишь моего письма. Не думай только, что мной владеет чувство обреченности. Нет, это скорее рабочая предпосылка: проще и легче относиться к тому, что меня окружает, как к данному навсегда, как к новой форме жизни. Куда хуже считать это существование временным, преходящим, тогда, пожалуй, охватит томление по другой жизни, а этого нельзя позволить себе. Если все же случится, что придет конец моему лесному существованию и я снова увижу вишерские домики, своих товарищей, всю тамошнюю обстановку, ставшую мне привычной и родной, я, наверное, сумею опять заняться своим делом, быть может, даже лучше, чем прежде, когда я представлял себе войну умозрительно, а немцев лишь в качестве пленных. Я думаю, что у меня, видевшего их страх и кровь, их распростертые в весенней жиже тела, найдутся для них по-новому сильные и убедительные слова…»

Павлик поднял голову. Верхушки высоченных сосен, чуть покачиваясь, плыли по ночному небу, царапая позолоченные луной дымчатые облака. На миг Павлику показалось, что он глядит в опрокинутый кверху дном глубокий колодезь, он ощутил легкое головокружение.

Во дворе их московского дома рос огромный старый вяз, и в лунные ночи его ветви, подобно верхушкам этих сосен, так же купались в текучем золоте облаков. Наверное, мама сейчас дома и, быть может, тоже смотрит на плывущее сквозь ночь дерево и думает о нем. От этой мысли еще острее и явственнее стало ощущение, что мать его слышит, и Павлик продолжал свое письмо:

«Я отвлекся в сторону, вернусь к тому, что было после атаки. Конечно, я скоро понял, кто был настоящим хозяином боя, кто подавил вражеский пулемет и тем обеспечил успех прорыва. Отозвав старшину Трифонова в сторону, я сказал, что передаю ему командование, а сам буду в отряде вроде политрука. Он задумался, покрутил кончик уса: „Разрешите, товарищ лейтенант, я Кочеткова кликну?“ Я поинтересовался, кто такой Кочетков и зачем он нужен при нашем разговоре. „А он с Кузьминок“, — сказал Трифонов с таким выражением, будто этим все сказано. Я пожал плечами, и Трифонов, снисходя к моей молодости и неразумию, пояснил: „Мы оба вологодские, я с Малых Жорок, а он из соседних Кузьминок“. Решив, что кузьминчане, видимо, пользуются у них в районе славой особо толковых, дельных людей, я не стал возражать.

Кузьминский парень вскоре явился. Это огромного роста солдат, лет тридцати пяти, с крупным лицом и небольшими, узкими, угольно-черными, как бы потаенными щелочками глаз. Тогда я еще никого почти не знал в отряде, но Кочеткова приметил сразу, он настоящий богатырь с виду. Я повторил свое предложение, добавив, что я вовсе не лейтенант, а техник-интендант второго ранга, политработник, и командовать не умею. „Нет, товарищ лейтенант, — сказал Трифонов, — если б поначалу так было, оно, может, и правильно, а сейчас нельзя. Капитан вам свою командирскую власть передал, да и кубари авторитету прибавляют“. Я пытался возражать, но Трифонова не собьешь, если он в чем уверен, умеет он и хитрый подход найти к человеку. „В лесу война особая, тут закон другой. Тут главное — вера в командира. А ребята в вас верят, они с вами немцев побили, значит, вы им веру в себя вернули. Если вы командование сложите, все может в шаткость прийти. Вот и Василий так считает“, — добавил он значительно.

Я взглянул на Кочеткова, будто ему и на деле принадлежало последнее слово. Он ничего не сказал, только согласно кивнул головой. Конечно, я знал цену своему командирскому умению, но, видимо, Трифонов прав: кубари обязывают меня. Словом, было решено, что я остаюсь командиром, Трифонов будет моим заместителем, а Кочетков чем-то вроде члена Военного совета. Любопытно, что с этой поры Кочетков стал мне так же необходим, как и Трифонову, хотя на наших военных советах из него редко-редко можно было вытянуть слово. Свое согласие он выражал либо прищуром, либо кивком, и мне казалось, что если уж он произнесет слово, то слово это будет „нет!“. Может, он и нужен-то Трифонову только ради этого „нет!“. Большая внутренняя сила чувствуется в этом человеке, и если уж он с чем несогласен, значит, надо усомниться: туда ли ты идешь…

Сама судьба послала мне Трифонова, мама. Нет, кажется, такого дела, которого он не умел бы сделать. Он удивительно быстро разбирается в обстановке и сразу находит верное решение. Я сказал ему однажды, что у него настоящий полководческий дар. „А как же, — ответил он спокойно, — звание старшины задаром не дадут“.

Я думал, что такой человек, должно быть, и в мирное время был на виду. Когда я спросил его, что делал он до войны, Трифонов ответил, что „в Малых Жорках все от века плотничают, а в Кузьминках — столярят“. — „Значит, вы были плотником?“ — „А как же, сызмальства плотничал…“

Так учусь я здесь жизни, мама. Я был уверен, что Кочетков — кузнец или молотобоец, а он оказался столяром, да еще столяром-инкрустатором. Может быть, его значение в глазах Трифонова объясняется отчасти тем уважением, каким в Малых Жорках пользуются кузьминские, как более искусные мастера по дереву? Самый мрачный в отряде человек, Жигалов, работал до войны кролиководом; самый кроткий и задумчивый, Бабичев, — пожарником; бузотеристый паренек Рысев — телеграфистом, а его сверстник, юный, румяный, похожий на девушку, Огоньков — уральский шахтер. Остальные бойцы — колхозники, из самых разных мест. Обо всем этом я узнал от Трифонова, ему все про всех известно, откуда кто родом, кто чем до войны занимался, у кого какая семья. Не то чтобы он расспрашивал людей, это, наверное, такая врожденная способность: слышать людей вокруг себя и по разным признакам слагать их образ. Как хотел бы я научиться такому вот, широкому, неослабному, душевному вниманию к людям!

Почему я столько говорю тебе о моих товарищах по отряду? Да потому, что мне бы хотелось пройти с ними рука об руку всю жизнь. Когда находится время, я мечтаю о будущем, я представляю себе нас после войны делающими что-то очень важное и нужное в каких-то труднейших условиях — то это смесь из ночи, снега и ветра, то палящий зной пустыни и песчаная буря, то глухая темень тайги. В нерасторжимом своем товариществе мы творим чудеса, приходим то и дело друг к другу на выручку, и ничто не может нас одолеть, заставить отступиться от цели. Мы и зимовщики на дрейфующей льдине, и разведчики неведомых недр, и тигроловы, и первооткрыватели новых земель; мы повсюду, где горячо, опасно и трудно. Я знаю, в таком виде это выглядит по-мальчишески: у меня не хватает времени, чтобы придумать для нас более реальное будущее. Но есть тут и взрослое, и серьезное, открывшееся мне лишь недавно. Я понимаю теперь жизнь только как действие, как непосредственно творимое благо. Ты спрашивала меня в одном из писем, что думаю я о своем писательстве. Я не ответил тебе тогда, мне нечего было сказать. А сейчас скажу: я признаю только такое писательство, как у Николая Островского или у Макаренко. Писательство как словесное выражение сильно и действенно прожитой жизни или хотя бы той ее поры, когда человек наиболее способен к действию, к деланию. Надо писать, до краев переполнившись пережитым, а не тянуть, как резину, крошечный душевный и жизненный опыт. Как ни хотелось бы мне написать обо всем, что я здесь испытываю, написать и о Трифонове, и о Кочеткове, и о других ребятах — они спят сейчас рядом со мной, я слышу их живое дыхание, — но после войны я буду не писать, а делать. Что делать — подскажет жизнь. Не сядет же Трифонов, сняв шинель, за письменный стол, чтобы писать „про войну“. Нет, он возьмет в руки топор и пилу и примется отстраивать в своем разоренном колхозе дома; так же поступит и Кочетков; займутся осязаемым, ощутимым делом и все остальные люди нашего отряда, каких пощадит война. Быть может, я во многом им уступаю, но не уступаю — говорю это твердо — ни в силе, ни в выносливости, ни в терпении. Значит, и я смогу делать то, что будут делать они. Знаешь, мама, я почти с ужасом думаю о том, что, если б не война, я бы кончил институт и — чего доброго — пописывал бы высосанные из пальца рассказики! Когда-нибудь, через много лет, я напишу и об этом лесе, и о нашем братстве, и о том, как Жигалов дрался с рукой на перевязи, и как Бабичев между двумя боями читал Пушкина. Я не боюсь, что это забудется, такое не забудется никогда. Все происходящее тут обладает свойством само входить в память, без всяких усилий с твоей стороны. Я уже не говорю о людях, но взять хотя бы пейзаж, которого словно бы и не видишь. Я писал тебе, что был почти слеп во время первой атаки, не сознавал себя самого, а не только что обстановки, в какой все это происходило. Но откуда-то я знаю, что молодой березняк за окопами немцев был окружен серебристой волной, словно теплая жемчужная белизна стволов творила вокруг себя легкое сияние; откуда-то помню, что сразу после атаки пошел запоздалый апрельский снег и снежинки, опускавшиеся на ветки, стаивали раньше, чем следующие могли укрепить их своим холодом, и все же через несколько минут все сучки и ветви оказались в белом бордюрчике, а вдоль прогалин легла белая строчка…

Я столько уже наговорил тебе, мама, а до сих пор не сказал: кто же мы такие, что у нас за отряд? Ты, наверное, думаешь, что это просто горстка людей, пробивающаяся к своим из окружения. Нет, мы воинская часть, выполняющая боевое задание. Правда, никто нам этого задания не давал, мы дали его себе сами после первой нашей атаки. Выйдя, как было условлено, к хутору, который оказался погорельем Лесниковой усадьбы, мы стали ждать, когда к нам присоединится капитан со своей группой. Но ждали напрасно, видимо, капитану и его бойцам не удалось пробиться. Мы решили идти к Волхову, но тут один из наших разведчиков сообщил, что видел в лесу около полуроты немецких автоматчиков. Мы, а вернее сказать, Трифонов при молчаливом участии Кочеткова и моем, быстро разработали план нападения. Часть отряда спрятали в балке, находившейся на пути, которым следовали немцы, а другой частью напали на них с тыла. Немцы заметались и кинулись прямо в балку под пули наших бойцов. У нас потерь не было, только Жигалова ранило в руку да Кочеткову оцарапало пулей лоб. Этот бой определил судьбу нашего отряда. Зачем спешить к Волхову, когда и здесь найдется работа? Немцы прочесывают лес — и мы будем прочесывать лес; немцы преследуют, уничтожают наших выходящих из окружения бойцов — мы будем преследовать и уничтожать немцев. Так решили мы на нашем военном совете, и утром я должен был сообщить бойцам о принятом решении. Этой ночью мы уже никуда не пошли, люди слишком вымотались после двух боев. Подыскав укромное место, мы устроили привал. А наутро, после побудки, я поглядел на бойцов и понял, что не могу сказать им о нашем решении: темные от грязи и пота, небритые лица, смертельная усталость в запавших глазах. И тут я вспомнил совет старшего батальонного комиссара Нечичко: „Бритый человек себя уважает, он и воюет вдвое лучше небритого“. Я приказал бойцам побриться. Это оказалось мучительной операцией, в дело пошла студеная вода из какого-то гнилого прудишка. Когда же щетина была соскоблена, порезы аккуратно заклеены бумажками, я понял, насколько прав Нечичко. Вокруг меня были совсем другие люди: свежие, повеселевшие, с чертиками в глазах! Этим людям было совсем не трудно сказать о предстоящем деле. „С окружением покончено, — сказал я. — Теперь мы сами будем окружать и уничтожать просочившихся в лес фрицев. Освобождение Ленинграда продолжается“.

В тот же день мы накрыли группу немцев, они не потрудились даже выставить охрану…

Конечно, можно сказать, что нам просто везет. Но дело тут не в везении, а в свойствах противника. После срыва нашего наступления, „волховские“ немцы, видно, поверили, что вернулись веселые времена начала войны. А времена-то теперь другие, и наш маленький отряд на деле доказывает это фрицам. За прошедшие дни мы, как говорится в сводках Информбюро, уничтожили до батальона немцев. Мы лупим их в буквальном смысле их же оружием: у нас немецкие автоматы, немецкие патроны, немецкие гранаты, даже галеты — единственная наша еда — поставляют нам немцы…

Мы не только выслеживаем и убиваем врагов, остаются часы и для раздумий, и для бесед. Как-то вечером Трифонов сказал мне: „А что, товарищ лейтенант, неплохо бы политбеседу провести“. — „Какая ж тут беседа, Трифонов, у нас ни газет, ни радио, мы не знаем, что творится в мире. А просто агитировать наших ребят за Советскую власть вряд ли нужно“. — „Факт, не нужно! А вот о Ленинграде им рассказать — дело. У нас в отряде ни одного ленинградца нет, а ведь каждому интересно, за что мы тут мучаемся“, — „Ты уверен, что это им интересно?“ — „А как же! Нешто нам сладко приходится? И холодно, и голодно, которые и животами страдают. Надо напомнить людям, за что они муку терпят, чтобы главный смысл в душе не пропадал“.

Главный смысл! Да, ради этого главного смысла можно все претерпеть и вынести! Только теперь раскрылась мне сущность этого стертого слова: „политбеседа“. Это разговор о „главном смысле“, дающем человеку перспективу, ощущение себя как личности, сознательно творящей историю. Нашим людям мало видеть простую, ближайшую цель своих усилий, они хотят знать о высшей цели, чувствовать себя в общем движении к ней…

Как просто и вместе как непросто оказалось говорить о Ленинграде! Когда я произношу про себя слово „Ленинград“, передо мной прежде всего возникают золотые квадраты солнца на изумрудно-сумеречной траве под кущами Михайловского парка. Может быть, и надо было начать с этого, со „своего“ Ленинграда? Но у меня не хватило духу, я боялся, что меня не поймут, и я скучно завел про „залп Авроры“ и „взятие Зимнего“. Бойцы молчали, и оттого казалось, что они внимательно слушают. Но вскоре я почувствовал их равнодушие, тяжкое и недоброе равнодушие уставших людей, которых донимают мертвыми, ненужными словами. Наконец я надумал спросить, бывал ли кто из них в Ленинграде. Нет, никто не бывал. „А вы знаете, что это за город? — сказал я. — Это самый прекрасный город на свете!“ — после чего снова увяз в словесном бессилии. Выручил меня Пушкин. Я стал читать из „Медного всадника“: „Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид…“ И Пушкин оказался настоящим политруком, он расшевелил людей. Посыпались вопросы: о городе, о Пушкине, за что его убили, верно ли, что Дантес из немцев. А потом один молоденький боец, Миша Огоньков, спросил: „А где сейчас „Аврора““ Он не задал этого вопроса раньше, но Пушкин обратным светом осветил и мой худосочный рассказ о революционном Питере. Я ответил. „Значит, мы увидим ее, когда войдем в Ленинград!“ — обрадовался Огоньков. Город приблизился, стал осязаемым, живым, и сразу интересным стало все: и то, где стоит броневик, с которого Ленин говорил свою знаменитую речь; и то, как розовеют на восходе простые, гладкие стены Академии наук; и то, что Исаакий виден со многих улиц, которые подтягиваются к нему, как к центру; и сколько в Ленинграде мостов, и как их разводят, когда ночью идут по Неве большие суда; и рассказ о кораблике на игле Адмиралтейства, и о горящем на солнце шпиле Петропавловской крепости… „Вот бы в ясную погоду войти в Ленинград!“ — заметил Огоньков.

А затем мы снова вернулись к Пушкину, только читал на этот раз не я, а Бабичев, молчаливый человек, лет под сорок, некрасивый, угреватый, с удивительно спокойными, задумчивыми глазами. Он читал на память „Зимний вечер“, „Мчатся тучи“, „Анчар“, наконец, почему-то „Песню бобыля“ Никитина. Я хотел было поправить его, но удержался. Не так уж важно, Никитин это или Пушкин, раз хорошо и трогает сердце. В Испании говорили: „Все хорошее от Лопе“, — и Бабичев имеет право считать, что все хорошее от Пушкина. А читал он здорово, куда лучше меня! Стихи словно рождались в нем самом, и он произносил их с легким удивлением перед сокрытым в них колдовством. А потом боец Рысев, бойкий на язык и очень развязный, также вызвался прочесть Пушкина, а прочел какие-то похабные стишки. Но никто не улыбнулся, а Жигалов отвесил ему такой подзатыльник, что у Рысева слетела с головы ушанка. Если бы это сделал, к примеру, Огоньков или Бабичев, я понял бы это как простое отвращение к пошлости, особенно неуместной в том высоком человеческом разговоре, какой мы вели. Другое дело — Жигалов. Он буквально отравлен ненавистью к немцам. Это уже не обычная солдатская ненависть к врагу, знающая подъемы и спады, а постоянное, тугое пламя, которое сжигает самого Жигалова. Немцы изнасиловали и убили его жену. Сам он никогда не говорит об этом, да и вообще как-то замкнулся, заперся от людей. Кажется, он может не есть, не пить, не спать, он весь нацелен на одно — делать мертвых фрицев. Жигалов избавил всех нас от одной тяжелой обязанности. Мы не берем пленных: нам их просто некуда девать. Не можем мы и оставить раненых немцев в лесу — они наведут на наш след. Мы вынуждены воевать по законам партизанской войны: нам нет пощады, и от нас нет пощады. Жигалов принял на себя обязанность добивать врагов. „Мне можно“, — только и сказал он. Я думал, в нем умерло все живое, кроме сознания своего права мстить. Но после его поступка с Рысевым я понял, в каком аду живет этот человек, сохранивший в себе все человеческое.

Трифонов одобрил эту первую в моей жизни политбеседу: „Видите, товарищ лейтенант, как складно все получилось. Ребятам интересно воевать за такой красивый город. Красота всякому человеку нужна, а у нас тут где ее взять? Пускай хоть в мечтах будет…“

А вчера тот же Трифонов в присутствии Кочеткова задал мне вопрос… о смерти. Мы потеряли Бабичева, того самого, что читал стихи. Гибель его тяжело переживается в отряде, особенно страдает Огоньков. Такие натуры, как Бабичев, поэтические и мужественные, лишенные всякой рисовки и позы, всегда притягивают хороших людей, и прежде всего молодых. Вопрос Трифонова заставил меня задуматься. Знаешь, мама, сейчас, когда я вижу смерть так часто и так близко, мной все сильнее овладевает чувство, что смерти нет. Смерть — это лишь страх перед ней. В сущности, она ничем не отличается от простого сна, свалившего тебя с ног посреди дневной заботы. Казалось бы, так легко доказать, что бояться смерти нелепо. Ведь прежнее мое небытие в бесконечности времени не носило образа страдания, значит, и предстоящее небытие не должно пугать меня. Но в этом рассуждении есть одна неправда. С рождением мы получаем не только короткую нашу жизнь, но и те века, тысячелетия и миллионолетия, которые ей предшествовали. Благодаря культуре вся история мира, и прежде всего история человечества, становится историей нашей жизни. Разве существование мое в пору Троянской войны не более для меня реально, чем первые годы моей физической жизни? Это равно относится и к людям, не учившимся на истфаке. Ведь ощущение безграничности унаследованного тобой прошлого рождается не только из познания истории, из чтения книг или устных преданий: оно и в дереве, и в реке, и в холме, и в зданиях твоего города, которые строились до тебя, и в родном твоем языке, созданном сотнями поколений, — словом, во всем, что старше тебя. А со смертью ты все это теряешь. И дерево будет цвести без тебя, и река нести свои воды, и холм расти или осыпаться, и машины работать, и люди подниматься к вершинам счастья и знания. Безграничное будущее тебе уже не сделать своим, не сочетаться с грядущим, как сочетался ты с прошлым. Так есть ли выход для смертного человека? Да, выход есть. Думая о смерти, никто не жалеет, что будет лишен возможности поглощать и переваривать пищу, нет, жалеешь о лучшем в себе, чего не станет. А это лучшее ты можешь уберечь от смерти, раздав его людям, которые переживут тебя и в свой черед передадут другим. И вовсе не обязательно быть исключительной личностью, великим творцом, который так явственно, пожалуй слишком явственно, продолжает жить в своих творениях. Нет, запас человеческого в человеке — выродки не в счет! — так велик, что самый заурядный и бесталанный, если только он щедр душой и к верному, доброму делу приложил свои силы, обретет, пусть не шумное, но прочное, бессмертие. Разве Бабичев исчез из мира? Исчезла его сутулая фигура, его некрасивое лицо, но даже голос не исчез, он звучит в наших ушах. А лучшее в нем, его поэтичность и доброта, разве исчезли? Нет, оно нашло другую оболочку. — Мишу Огонькова, который тихо плакал, накрывшись шинелью, плакал, не ведая о том, что полюбившийся ему человек уже стал частицей его самого. Если Бабичев всего лишь за несколько дней смог так глубоко войти в молодую душу Огонькова, сколько же людей очаровал он за всю свою жизнь, скольким раздал для будущего свое сердце! А взять совсем иного человека, Жигалова. Никто о нем не заплачет, если он погибнет. Но разве не останется он жить в наших душах каким-то жгучим, требовательным велением? Мы, кучка случайно собравшихся вместе людей, держим в руках бессмертие друг друга. Окажись среди нас трус или предатель, мы, не сговариваясь, лишим его права на бессмертие. Если же суждено нам всем до последнего погибнуть в бою, если не останется никого, кто бы мог в своем сердце сохранить образ содеянного, то бессмертие наше в самом нашем деле, ибо дело это, как оно ни мало, войдет в состав будущего…

Может, все это звучит очень наивно, мама, но ведь это скорее чувство, чем мысль, и я доверяю этому чувству. Трифонов, внимательно меня слушавший, все время как-то странно покачивал головой. Потом я спросил его: „Что, Трифонов, вы не согласны со мной?“ Он смутился впервые за все время, что я его знаю, и тихо, почти растерянно сказал: „Нет, почему же, оно правильно, товарищ лейтенант, а все-таки смерть-то, она… Очень уж помирать не хочется…“»

— Товарищ лейтенант, а товарищ лейтенант! — послышалось из темноты.

Павлик вздрогнул и очнулся от своих дум. Над ним склонилось белое в свете месяца лицо Трифонова.

— Заснули, товарищ лейтенант? — спросил он.

— Нет, матери письмо писал…

Трифонов обалдело поглядел на Павлика, зыркнул глазами по его коленям, по земле, пытаясь обнаружить какие-нибудь признаки письменности.

Павлик засмеялся:

— Да нет, я в уме писал!..

— Вон оно что! — улыбнулся Трифонов. — От меня поклон передайте!.. — И, переходя на другой тон, сказал: — Товарищ лейтенант, на дороге обнаружена немецкая самоходка, похоже неисправная. Команда на костре кулеш варит, один на часах.

Павлик быстро поднялся, и вот уже знакомо, привычно и щекотно касаются его лица влажные лапы елей. Невидимой лесной тропой пробираются они к дороге: Рысев, обнаруживший самоходку, за ним Павлик, следом Кочетков и Жигалов. Иной раз ветка, отстраненная Рысевым, не просто касается щеки Павлика, а всей своей влажной и тяжелой мягкостью шлепает его по лицу, и Павлик улыбается, так приятно бодрят и освежают эти шлепки. Путь кажется очень долгим, как и всякий путь сквозь ночь. Уже давно пора быть на месте, а узкая щель меж темных стенок елей все тянется, извивается, петляет, и нет ей конца…

Но вот неожиданно возникает впереди рыжий свет костра. Впечатление это обманчиво, до костра еще неблизко, а рыжий пучок, что бьется над кустами, это еще не пламя, а его отсвет в ночи. Их и без того неслышный шаг делается вовсе бесшумен, они не идут, а, как призраки, скользят над землей. Рысев, Кочетков, Жигалов — северяне, охотники и звероловы, им сторожкая, охотничья поступь дана сызмальства, но и Павлик без труда овладел этим искусством: когда-то, увлекаясь боксом, он таким же вот легким, точным, скользящим шагом передвигался по рингу.

Наконец из-за деревьев выметнулась верхушка живого пламени, а еще через несколько шагов стали видны и черные фигуры сидящих вокруг костра немцев. За обочиной, увеличенная собственной тенью, грузнеет громада самоходки. Возле нее, что-то напевая, расхаживает часовой. Они подбираются ближе.

— явственно звучит в ночи знакомая Павлику любимая песенка ганноверских немцев.

— негромко, но со смаком поет немецкий солдат в куцеватой шинели с поднятым воротником, в натянутой на уши пилотке и коротких сапогах с жестким голенищем, поет под чужим небом, посреди чужой земли, за тысячу верст от родного Ганновера, от родных толстоногих девок, поет, чтобы подбодрить себя, отогреть сердце, хоть ему и внушают, что он победитель. Конечное дело победитель, ишь куда забрался! — но уж больно все непривычно, враждебно вокруг: и ночь, и лес, и пустынная дорога. Он, не задумываясь, отдал бы, этот победитель, и свою победу, и все пройденные, кровью оплаченные пространства чужой земли, чтобы только вернуться целым в свой Ганновер, ибо знает, твердо знает в тайниках сердца солдат — никогда эта земля, эти люди не смирятся с тем, что он здесь. Он ходит взад-вперед, волоча свою тень, и вдруг резко оборачивается, будто почуял опасность и готов к отпору. Но это только игра, своего рода заклятие страха. Ничего он не чует, солдат, он не ведает, что судьба его уже решена, что она крадется к нему в образе рослого бойца с железными руками. Ничего он не знает, просто ему, как обычно, тревожно, холодно и печально. И, отгоняя прочь тоску, он заводит последний и самый смачный куплет о круглых, как яблоко, задницах ганноверских девок:

«Ну и сидел бы в своем Ханновере!» — с ожесточением думал Павлик, следя за тем, как подбирается Кочетков к часовому. Когда с часовым будет кончено, они забросают сидящих у костра немцев гранатами — и дело сделано. Но часового надо убрать первым, иначе он с перепугу откроет стрельбу и наделает бед…

И сидел бы в Ганновере со своими толстозадыми девками, какого черта принесло тебя на чужую землю, которую десятки поколений Чердынцевых, Кочетковых, Жигаловых и Рысевых полили своим потом и кровью! Где ими, а не тобой проложена каждая тропка, переброшен каждый мостик, отвоевана у пустоши каждая пядь родной земли. Вольно или невольно опоганил ты эту землю, истоптал поля, порушил города, пожег деревни, искромсал леса, а сколько певцов этой земли ты убил, поющий о доме солдат! Так подохни же, как собака, подохни, не ведая, откуда пришла к тебе смерть, с земли или с неба, и не будет тебе ни Ганновера, ни девок, конец тебе, солдат!

Павлик увидел, как поднялась из-за кустов громадная фигура Кочеткова, как нависла она над немцем и вдруг рухнула на него, подмяв под себя.

— словно подавился немец последним словом. И тогда Павлик поднял руку и метнул гранату в немцев, сидевших у костра. Гранаты, брошенные Жигаловым и Рысевым, догнали первую в полете, три разрыва слились в один, три вспышки — в одну слепящей яркости вспышку. Затем — тьма, и во тьме красными хлопьями горели разметанные поленья костра.

Теперь осталось лишь обыскать убитых немцев, забрать оружие, уцелевшие продукты, подорвать гусеницу самоходки и заклинить ствол…

…И вот Павлик опять сидит под тем же деревом, на ворохе опавшей листвы, в вышине по-прежнему плывут, рассекая облака, острые верхушки сосен, а рядом дышат во сне бойцы.

«Милая мама, я прервал свое письмо к тебе, чтоб сделать с товарищами доброе дело: убить четырех врагов и вывести из строя самоходную пушку, на которой они прикатили сюда, в смерть. Мне надо еще многое сказать тебе, но ужасно хочется спать. Я скажу только о самом главном, потому что это нужно тебе… Так вот, если суждено мне остаться здесь, не думай, что я умер, не живя, подобно отцу. Нет, мама, я прожил здесь огромную, прекрасную жизнь, я научился плавать, и какое же это счастье — самому плыть по бескрайнему морю жизни!..»

Дремота все сильнее клеит глаза, как ни таращи их, они словно закрываются изнутри. Верхушки сосен отделяются от стволов и, став парусами, уносятся в небесное, светящееся серебром море. Павлик спит, и, как у всякого спящего юноши, лицо его становится детским и чуть обиженным…

А через три дня Павлик повел отряд напрямик к Волхову. То, чего не могли сделать немцы, сделали голод и скверная, зараженная вода. Люди ослабли физически, и в последней стычке отряд потерял шесть человек, в том числе Жигалова, — больше, чем за все предыдущие дни. Не оставалось ничего другого, как уходить. Тяжело раненного Огонькова несли на руках. Шли медленно, осторожно, старательно избегая встреч с противником. Выйдя с последнего привала ночью, отряд к исходу дня достиг берега реки.

Волхов открылся с кручи внезапно, величественный, не ведающий о войне. Справа над ним полыхал багрянцем закат, слева наплывала ночная тень. Берег, лежащий по ту сторону, был окутан легкой золотистой дымкой. Уже двинулся лед, меж краем ледяного поля, пробитого широкими трещинами, и кромкой берега чернела полоска воды. Было самое начало ледохода, на стрежне реки огромные глыбины льда ворочались, толкались, терлись боками, кроша свои закраины, налезая друг на дружку; порой меж ними возникали промоины, и льдины наперегонки устремлялись туда, сшибались то глухо, то звонко и вдруг, словно по уговору, торосились ледяным шатром; иные льдины несли на себе обрывки санных дорог, иные мечены были зубчаткой шинного следа. Но куда больше лежало на реке нетронутого, девственного льда, в белой снежной пелене, подрумяненной закатом. Шорох, треск, звон ледохода лишь подчеркивал безмятежную тишину и покой речного простора.

Да, лес с его вечными тревогами и опасностями остался позади. Вон, окутанный золотистой дымкой, простерся низкий левый берег, где можно ходить в полный рост, где все отмечено чудеснейшим, полным тепла и доверия словом «свои»!

— Свои, — прошептал Павлик, и левый берег, едва различимый вдали, стремительно придвинулся, став осязаемо близким со всем, что нес на себе: с теплом и радостью жизни, с людьми, которых Павлик любил, с беспредельностью будущего…

Павлик улыбнулся, провел рукой по глазам и дал знак Трифонову, чтоб начинал переправу. Двое бойцов, несших Огонькова, оскальзываясь на мокрой глине, стали спускаться к реке. За ними потянулись другие. Павлик, Трифонов и Кочетков остались прикрывать отход: мало ли что может случиться…

Люди скрылись за срезом берега, затем на белизне покрывавшего лед снега возникли черные фигурки, почему-то очень маленькие. Павлик следил за ними с щемящим чувством нежности, радости и беспокойства. Они быстро продвигались вперед по толстому льду, ловко перепрыгивая через трещины. Бойцам, несшим Огонькова, приходилось трудновато, но остальные приноравливали к ним свой шаг — ровной, неширокой цепочкой удалялся отряд к тому берегу. Павлик взглянул на Трифонова, тот ободряюще кивнул. И в этот момент откуда-то справа ударил пулемет. Пули с визгом впивались в лед, покрывая его черной строчкой. И эта черная строчка устремилась по пятам за нашими бойцами. Вот, схватившись рукой за поясницу, один из бойцов, кажется Рысев, упал, встал, снова упал прямо в промоину — и льдины сомкнулись над ним. Оступился и сел на лед один из бойцов, несших Огонькова, но подоспел товарищ, Огонькова вновь подняли и понесли. Больше Павлик ничего не видел: следом за Кочетковым и Трифоновым мчался он напролом сквозь кусты.

Кочетков на бегу метнулся куда-то в сторону, а бежавший первым Трифонов с размаху упал на землю и сразу открыл огонь из автомата. Павлик распластался рядом с ним и тут же увидел немцев: двоих у пулемета, троих с автоматами.

Павлик стрелял из автомата плохо. Его первая очередь лишь посекла кустарник над головами немцев, он взял ниже, но теперь пули впивались в подножие бугра, на котором они залегли. Однако по поднявшейся там суматохе и короткому вскрику можно было судить, что очереди Трифонова достигли цели. Пулемет смолк, затем вновь заработал, Павлик услышал над головой осиный посвист пуль и понял, что немцы повернули пулемет в их сторону. Только бы продержаться еще немного — ребята достигнут стрежня и будут вне опасности…

Внезапно на бугре, откуда бил пулемет, сверкнула яркая вспышка, в воздух взметнулся черный, грохочущий столб, и прежде чем осела вспененная взрывом земля, над самым краем бугра выросла чья-то огромная фигура.

— Силен Кочет! — крикнул Трифонов.

Теперь Павлик и сам узнал Кочеткова: да, это он стоял над порушенным гнездом немцев, протирая кулаком глаза. Но тут чуть в стороне от него, из кустов, поднялся, шатаясь, немец с черным, окровавленным лицом, в порванной, клочьями висящей шинели. В опущенной руке немец держал автомат, он как-то задумчиво поглядел на Кочеткова, чуть приподнял автомат и дал очередь. Кочетков упал во весь рост, не сгибаясь, как падает подрубленное под корень дерево.

Павлик закричал, вскочил и, выхватив пистолет, выстрелил в немца. Немец оглянулся и, все так же низко держа автомат, нажал на спусковой крючок. Павлик услышал, как звонко срикошетила пуля, ударившись о ствол березы, больше он ничего не слышал и не видел, даже того, как упал, срезанный Трифоновым, немец. Одна из слепых пуль автоматчика попала ему в грудь. И когда без боли и муки пуля рвала в клочья мягкую ткань сердца, над Павликом, скрыв весь зримый простор, склонилось молодое, прекрасное, торжествующее лицо матери. «Я все понимаю, сыночек…» — еще успел он прочесть на этом лице…

Раненный в ноги, Кочетков не мог идти без посторонней помощи, и Трифонову пришлось отказаться от мысли забрать тело Павлика на тот берег. Под уступом берега выкопал он шанцевой лопаткой глубокую яму и в ней схоронил Павлика. Потом обтесал березовый чурбак и врыл его в головах могилы наподобие надгробного цоколя. Он хотел написать на цоколе «Лейтенант Павлик», но Кочетков остановил его:

— У него будто другое звание было…

Трифонов задумался, и послюнив чернильный карандаш, написал просто «Павлик». Затем оба солдата сняли шапки и простились с убитым.

— А говорил, что смерти нет… — тихо, про себя произнес Трифонов.

— Может, и нету, — отозвался Кочетков.

Трифонов подставил Кочеткову плечо, взял его за ремень, и они медленно двинулись по льду реки на тот берег, к своим.