© Оформление: ООО «Феникс», 2021

© Иллюстрации: Иванов И., 2021

Бильярдная Шихана на одной из узких улочек, затерянных в недрах складского района Чикаго, – место не самое изысканное. Воздух этого заведения, пропитанный тысячью запахов, воспетых Кольриджем в «Кельне»[1], крайне редко дезинфицируется хоть бы и светом солнца, пропитанный едким дымом бессчетных сигар и сигарет – народ в бильярдной смолит день и ночь, так уж повелось. У непреходящей популярности местечка имеется причина, очевидная любому, кто рискнет окунуться в тамошний чад: сквозь смесь запахов и изнуряющую духоту пробивается аромат, некогда повсеместно известный, а ныне благополучно вытесненный на задворки жизни гуманным правительственным постановлением – аромат крепчайшего виски, запретного плода образца одна тысяча девятьсот пятидесятого года нашей эры[2].

Заведение Шихана – признанный центр подпольной торговли спиртным и наркотиками в Чикаго. В таком качестве оно имеет определенную славу, которая так или иначе затрагивает даже самых неказистых его посетителей. Однако до недавнего времени средь них был один тип, представлявший собой исключение из сего правила; грязи и убожества ему доставалось сполна, а вот почета – ни грамма. Прозвали его Старым Сумасбродом, и был он опустившимся среди опустившихся. Многие ломали голову, пытаясь распознать в нем человека, каким был Сумасброд прежде, ибо, наливаясь чрезмерно, красноречием своим он способен был изумить. Ну а человек, каким он был ныне, – сиречь кромешный забулдыга, – в распознании вовсе не нуждался, будучи зело очевидным.

Никто толком не знал, откуда он тут взялся. Однажды вечером он ворвался к Шихану, с пеной у рта требуя виски и гашиша. Получив желаемое под обещание все отработать, он с тех пор околачивался в бильярдной, моя полы, драя плевательницы и стаканы, выполняя разного рода мелкую работу – в обмен на алкоголь и дурман. Похоже, только они и поддерживали в нем жизнь и остатки здравомыслия.

Общался Сумасброд мало, изъяснялся на невразумительном жаргоне, характерном для социальных низов, но порой, воодушевившись чрезвычайно щедрой порцией чистого виски, мог неожиданно для всех затянуть выспренную речь, или же начать цитировать прозаические и стихотворные фрагменты, заставлявшие иных завсегдатаев бильярдной заподозрить, что старик знавал лучшие времена. Один постоянный посетитель, банкир, растративший деньги клиентов и пребывающий в бегах, регулярно вел с Сумасбродом беседы и по манере говорить заключил, что тот в свое время был учителем, или же мастером пера. Однако единственным осязаемым следом его прошлого была поблекшая фотокарточка, которую Старый Сумасброд всегда держал при себе, – фотография молодой женщины с величавыми аристократичными чертами лица. Порой он доставал ее из рваного кармана, аккуратно разворачивал обертку из тонкой тисненой бумаги и часами разглядывал с выражением, полным неописуемой печали и нежности. Само собой, завсегдатаям притона было невдомек, кто запечатлен на том снимке; это был фотопортрет леди очаровательной внешности и, несомненно, благородной крови, чей наряд нес отпечаток модных веяний тридцатилетней давности.

Старый Сумасброд и сам был наряжен по старинной моде – насколько можно было это заключить по тем неописуемым обноскам, что красовались на нем. В нем было больше шести футов росту, хоть сутулость плеч и скрадывала сей факт. Его волосы, грязные и свалявшиеся, давно не знавали расчески, узкое лицо заросло запущенной проволочно-жесткой щетиной, казалось, всегда остававшейся в одном и том же колючем состоянии – он никогда не брился и никогда не обрастал длинной бородой, ибо та лишь мешала бы порядочному глотку виски. Лик Сумасброда, возможно, когда-то имел благородные черты, но сейчас был изборожден жуткими следами упадка. Очевидно, в какой-то период – возможно, на середине жизненной дороги – был Сумасброд дороден, если не тучен; теперь же он выглядел ужасно худым, и багровые складки кожи свободно свисали мешками под бельмами глаз и на щеках. Воистину, Старый Сумасброд был не из тех людей, что услаждают взгляд.

Чудаковатость облика старца всецело гармонировала с его повадками. Ведь прозвище свое Старый Сумасброд получил отнюдь не за то, что готов был как угодно извернуться за щепоть гашиша, порцию виски или пятицентовую монету, а за совсем другие свойства своей натуры, выказываемые по случаю. И если случай благоволил, Сумасброд расправлял плечи, и тогда возвышенный огонь загорался в его впалых глазах. Его манера вести себя приобретала черты выдающейся грации и уверенности; жалкие существа вокруг него начинали ощущать в нем явное превосходство – нечто, не дававшее им оскорблять бедного служку вошедшими у иных в привычку пинками и тычками. В такие периоды он выказывал сардонический юмор и отпускал ремарки, которые народ из бильярдной считал непонятными, лишенными смысла. Но эти колдовские приступы быстро заканчивались, и Старый Сумасброд вновь возвращался к натирке полов и чистке пепельниц. Он был бы во всем образцовый работник, если бы не одно «но» – стоило молодняку впервые появиться в злачном местечке, как он сразу бросался отговаривать их, размахивать грязными руками, бормотать странные увещевания пополам с проклятиями. Та угрюмая серьезность, коей были преисполнены его слова в такие моменты, повергала в дрожь не один одурманенный ум в переполненном людьми зале. Впрочем, спустя некоторое время его отравленный алкоголем мозг терял ориентацию в мыслях, и с идиотской усмешкой он снова брался за швабру или щетку.

Думаю, нескоро еще забудется посетителями шиханова местечка тот день, когда к ним явился молодой Альфред Тревер. В самом деле, то была примечательная личность – богатый и энергичный юноша, достигавший высшего предела во всем, за что брался (по крайней мере, таково было категорическое убеждение Пита Шульца, выступавшего для Шихана кем-то на манер зазывалы; с Тревером Пит свел знакомство в Лоуренс-колледже, что в маленьком городке Эпплтон в штате Висконсин). Тревер был сыном именитых родителей. Его отец, Карл Тревер, служил прокурором округа и являлся почетным гражданином города, в то время как его мать обрела известность как поэтесса. Стихи свои она подписывала девичьим именем Элеонора Винг. Альфред, также преуспевший на поэтическом и ученом поприщах, страдал некоторой инфантильностью, делавшей его идеальной добычей для шихановского охотника за клиентурой. Он был белокурым, красивым и избалованным, страстно желавшим испытать различные формы распутства, о коих читал и слышал. В Лоуренсе он занимал видное место в шуточном братстве «Фифы, Пиво, Пиво» и слыл самым диким и веселым из диких и веселых молодых гуляк; но это незрелое студенческое легкомыслие не удовлетворяло его. Он знал о более глубоких пороках по книгам – и теперь жаждал узнать их из первых рук. Возможно, эта склонность к необузданности в какой-то мере стимулировалась ущемлениями, коим Альфред подвергался дома, ибо миссис Тревер была не из тех, кто любит легкомыслие. У нее имелись особые причины держать своего единственного ребенка под строгим контролем – на юности самой Элиноры лежала неизгладимая печать ужаса, вызванного беспутством человека, с коим она некоторое время была обручена.

Юный Хэлпин, тот самый жених, был одним из наиболее примечательных уроженцев Эпплтона. С младых ногтей отличившийся незаурядным умом, он прогремел в университете Висконсина, а к двадцати трем годам вернулся в родной город, чтобы занять профессорскую должность в Лоуренс-колледже, а затем и надеть кольцо с бриллиантом на пальчик самой очаровательной и красивой девушки Эпплтона. До поры до времени их отношения протекали безмятежно, и ничто не предвещало бури. Дурные привычки, рожденные первой выпивкой, укрылись в недрах души Хэлпина, усыпленные изолированной жизнью в окруженном лесами городке, но спустя некоторое время они все же раскрылись в молодом профессоре. Только путем поспешного отказа от кафедры Хэлпин избежал мучительного расследования того, как тлетворно влиял он на образ жизни и нравственный облик учеников. Его помолвка распалась, и он отбыл на восток, стремясь открыть новую страницу в книге жизни; но вскоре до жителей Эпплтона дошел слух о его скором увольнении из Нью-Йоркского университета, где трудился он преподавателем английского. Не упав, казалось бы, духом, все свое время Хэлпин стал посвящать библиотекам и публичным лекциям, читая яркие речи в защиту Франсуа Вийона, Эдгара По, Вердена и Оскара Уайльда. Во многом убедительности и пылкости Хэлпина как оратора способствовал его неоспоримый личный шарм, и в недолговременный расцвет славы ему даже пророчили новую помолвку с одной из особо приверженных поклонниц таланта из солидного семейства с Парк-авеню. Но и эти надежды никак не оправдались. Окончательное бесчестье, в сравнении с которым предыдущие были ничем, разбило вдребезги иллюзии тех, кто поверил в возрождение Хэлпина. Молодой ученый навсегда лишился доброго имени, да и вовсе перестал появляться на людях. Периодически возникавшие слухи ассоциировали его с загадочным «консулом Гастингсом», чьи сочинения для театра и кино неизменно привлекали внимание основательностью и глубиной авторских познаний; однако через некоторое время и этот Гастингс пропал из поля зрения публики, и Хэлпин стал символом позора в байках, что читают менторы в назидание беспечным ученикам. Элеонора Винг же вышла замуж за Карла Тревера, перспективного молодого адвоката, и об ее прежнем поклоннике остались только воспоминания, положенные в основу воспитания ее единственного сына, этого обаятельного, но безмерно упрямого юноши. Сейчас, вопреки всем нравственным руководствам, Альфред Тревер явился к Шихану, твердо намеренный предаться хмельному разгулу.

– Эге-гей, патрон! – прокричал Шульц, окунувшись вместе с Тревером в чад кутежа, что царил в бильярдной. – Будь знаком с моим другом Альфи Тревером, лучшим из всех гуляк в Лоуренс-колледже, что в Эпплтоне, штат Висконсин! Он сам из недурного общества – отец его большая шишка в адвокатском деле, а матушка – самая настоящая поэтесса! Но это ему, сам знаешь, не помешает вкусить взрослой жизни и хлебнуть самого настоящего огненного виски; так что помни – он мой друг, и обращайся с ним подобающе!

Как только были сказаны эти слова – Тревер, Лоуренс, Эпплтон, – собравшиеся в зале тунеядцы ощутили необычную перемену в атмосфере. Возможно, всему виной был какой-то необычно звонкий перестук шаров на бильярдном столе, или звон стаканов, извлеченных из тайника за стойкой, – возможно, лишь это, да еще тот альковный шелест грязных занавесок на единственном грязном окне. Так или иначе, в ту минуту многим показалось, что кто-то среди них скрежещет зубами и тяжко вздыхает.

– Рад познакомиться, Шихан, – произнес Тревер спокойным, учтивым тоном. – В этаком местечке я впервые, но жизнь хороша во всех проявлениях, и даже таким опытом пренебречь – непростительно, знаешь ли.

– Еще как знаю, дружище, – ответил хозяин. – Ежели хочешь вкусить жизни, местечко ты выбрал самое подходящее, ибо здесь есть все – и драма, и накал страстей, и славный пир человеческий. Узколобые крючкотворы, что стоят сейчас у руля власти, хотят подогнать всех под одни рамки, но им не удастся остановить парней, которые просто хотят взбодриться и развлечься. Все, что пожелаешь, дружище, любой дурман найду – только скажи.

По словам завсегдатаев бильярдной, именно в этот момент в размеренных, монотонных движениях швабры возникла пауза.

– Хочу виски! Старого доброго ржаного виски! – с энтузиазмом высказался Тревер. – Я как прочел о веселых попойках студентов былого времени – сразу тошно стало глядеть на все прочие источники утоленья жажды. Как читаю Анакреона и его подпевал[3], так одна мысль в голове – долой водицу пресную, даешь воду огненную!

– Ну и славно! А Анакреон – это кто такой, черт бы его побрал? – смущенно зароптали пьяницы, но один банкир-растратчик поспешил просветить их, что Анакреон – гуляка среди гуляк, живший в стародавние времена и писавший о своих похождениях еще тогда, когда мир был подобен бильярдной Шихана.

– Послушай-ка, Тревер, – обратился к молодому гостю этот горе-банкир, – я ведь верно услышал Шульца, твоя матушка – поэтесса?

– Так и есть, – ответил Тревер, – но как же ей далеко до Анакреона! Она ведь из числа тех нагоняющих скуку моралистов, сущих во все времена и стремящихся своей поучительной дребеденью лишить жизнь всех ярких красок! А что, слыхали о ней? Она подписывает стихи девичьим именем – Элеонора Винг.

В тот миг Старый Сумасброд выпустил метлу из рук.

– А вот и твоя выпивка, – жизнерадостно объявил Шихан, внося в зал поднос с бутылью и стаканами. – Отменный виски, крепче во всем Чикаго не сыскать!

Глаза юноши блестели, а ноздри раздувались от паров коричневатой жидкости, которую ему наливали. Это ужасно отталкивало и возмущало всю его унаследованную деликатность; но решимость вкусить жизнь в полной мере оставалась с ним, и он держался смело. Правда, прежде чем его решимость подверглась испытанию, вмешалось нечто неожиданное. Старый Сумасброд, вскочив с того места, где сидел до сих пор, прыгнул на юношу и вырвал у него из рук поднятый стакан, почти одновременно шваброй зацепив поднос с бутылками и стаканами и разбросав содержимое по полу. Кое-кто из пьянчуг, давно лишившихся всех человеческих притязаний, повалился на пол и, стараясь не зачерпнуть битого стекла, стал лакать виски из расплывшейся пахучей лужи. Но в массе своей народ остался недвижим, предпочтя следить за беспрецедентным действом издалека. Старый Сумасброд выпрямился перед изумленным Тревером и мягким, хорошо поставленным голосом сказал:

– Когда-то я был таким же, как ты, и сделал это. Теперь я – вот такой.

– Что ты такое несешь, развалина дурная? – закричал Тревер. – Какое право имеешь ты препятствовать отдыхающему джентльмену?

Шихан, оправившись от изумления, подошел и положил тяжелую руку на плечо старцу.

– Слишком долго я тебя терпел! – яростно воскликнул он. – Когда джентльмен захочет выпить здесь, клянусь богом, он это сделает без твоего вмешательства. А теперь убирайся-ка отсюда к чертовой матери, пока я тебя не вышвырнул!

Но Шихану следовало бы лучше разбираться в психопатологии и считаться с тем, как на пожилом человеке сказывается нервное перевозбуждение. Ибо старик, покрепче ухватив за черенок швабру, начал размахивать ею, как гладиатор-македонец – копьем, и ею расчистил порядочное пространство вокруг себя, покрикивая попутно:

– Разнузданны и пьяны, Велиала на улицы выходят сыновья![4]

В бильярдной воцарился поистине адский переполох. Пьянчужки скулили в ужасе пред гневным демоном, коего ненароком пробудили. Юный Тревер был ошеломлен и смятен без меры случившимся. Он медленно отползал к стене по мере того, как усиливалась заварушка.

– Не должно пьянствовать ему, не должно! – ревел Сумасброд, исчерпавший, похоже, – или утративший вовсе – запас цветистых выражений. У входа в заведение уже собирались полицейские, привлеченные шумом, но и они не торопились вмешаться. Тревер, совершенно перепуганный и уже не рвавшийся познать жизнь через возлияния, отступал в сторону синих мундиров. Если удастся слинять отсюда и успеть на поезд до Эпплтона, размышлял юноша, можно считать свое образование в области распутства успешно оконченным.

Вдруг Старый Сумасброд перестал размахивать шваброй и застыл в неподвижности – выпрямившись столь статно, каким его прежде никогда здесь не видели.

– Ave, Caesar, morituri te salutant![5] – выкрикнул он – и рухнул на залитый виски пол, уже не поднимаясь более.

Последующие впечатления никогда не покинут сознание Тревера. Их образ померкнет, расплывется, но не сотрется полностью. Полисмены шерстили толпу, расспрашивая всех, кто находился как в центре происшествия, так и рядом с мертвым телом. Шихан был подвергнут особо дотошному допросу, но и от него не удалось добиться каких-либо значимых сведений о Старом Сумасброде. Разве что давешний горе-банкир вспомнил о фотокарточке, которую с собой всегда носил покойный, и предложил приобщить ее к делу – вдруг да прольет немного света и поможет в опознании. Молодой офицер склонился с брезгливой миной над телом, чьи глаза уже остекленели, и нашел завернутую в тисненую бумагу карточку, которую передал по кругу, чтобы все рассмотрели изображение.

– Экая цыпочка! – присвистнул один пьяница, разглядывая прекрасное лицо на снимке, но те, у кого ум не был окончательно затуманен спиртными парами, смотрели с почтением и смущением. Никто не знал эту женщину, никто не понимал, откуда у юродивого отщепенца фотопортрет такой дивной красоты, и только горе-банкир, с тревогой глядящий на снующих по бильярдной блюстителей порядка, что-то да понимал. Пожалуй, только он видел немного глубже – и мог понять, что скрыто под маской крайней деградации чокнутого старикашки.

Наконец фотография перекочевала к Треверу, и юноша переменился в лице. Вздрогнув, он быстро завернул изображение в бумагу, словно хотел защитить его от грязи, царившей в бильярдной. Затем он долгим, изучающим взглядом посмотрел на тело, лежавшее на полу, отметив про себя высокий рост и аристократичность черт, которая проступила лишь сейчас, когда тусклое пламя жизни угасло.

– Нет, – поспешно бросил он в ответ на обращенный к нему вопрос, – кто эта леди на снимке, мне неизвестно. Да и потом, – добавил он, – оно такое старое, это фото, что сейчас-то вряд ли кто ее узнает…

Но Альфред Тревер солгал – и об этом догадались многие, ведь о теле умершего старца он проявил неожиданную заботу, даже вызвался организовать в Эпплтоне погребение. Само собой, Альфред узнал женщину на снимке – над каминной полкой в его домашней библиотеке висела точная копия этого фотопортрета, и всю свою жизнь он знал и любил его оригинал.

Ибо эти утонченные и благородные черты принадлежали его матери.

В один из декабрьских четвергов все началось с того необъяснимого движения, которое, как мне показалось, я уловил в старинном копенгагенском зеркале. Нечто шевельнулось или отразилось в стекле, хотя я был один в своей комнате. Я замешкался, пристально вгляделся, потом, решив, что это, должно быть, чистая иллюзия, снова принялся расчесывать волосы.

Я нашел это старое зеркало, покрытое пылью и паутиной, во флигеле заброшенного поместья на малонаселенной северной территории Санта-Круса[6] и привез его в Соединенные Штаты с Виргинских островов. Почтенное стекло потускнело от более чем двухсотлетнего пребывания в тропическом климате, а изящный орнамент на позолоченной раме рассыпался. Впрочем, мне удалось собрать все его части и привести практически в былой вид – и зеркало, несшее на себе благородно-антикварный отпечаток, пополнило мой интерьер.

Теперь, несколько лет спустя, я жил наполовину как постоялец, наполовину как учитель в частной школе моего старого друга Брауна на ветреном склоне Коннектикутского холма – занимал неиспользуемое крыло в одном из общежитий, где у меня было две комнаты и целый коридор под собственные нужды. Старое зеркало, надежно спрятанное в матрасе, было мною распаковано по прибытии в первую очередь – его я разместил в гостиной на старом столе из розового дерева, принадлежавшем моей прабабушке.

Дверь моей спальни находилась как раз напротив двери гостиной, а между ними был коридор; и я заметил, что, глядя в свое шифоньерное зеркало, могу видеть большое зеркало через два дверных проема, как бы глядя в бесконечный уменьшающийся коридор. В этот четверг утром мне показалось, что я заметил странное движение в этом обычно пустовавшем проходе, – но, как уже было сказано, вскоре я отбросил эту мысль как абсурдную.

Спустившись в столовую, я застал учеников жалующимися на холод – оказалось, что из строя вышла школьная котельная. Будучи особо чувствительным к низким температурам, я и сам решил не занимать ни одну из наверняка промерзших классных комнат, так что весь мой класс разместился в гостиной у камина – едва такое предложение прозвучало, ученики, галдя радостно, устремились в мое крыло.

Когда занятие подошло к концу, юноши и девушки разбежались кто куда – задержался один только Роберт Грандисон. Он попросил остаться, так как у него не был назначен второй утренний урок, и я разрешил. Усевшись в удобное кресло перед камином, Роберт принялся с любопытством глазеть по сторонам.

Однако прошло совсем немного времени, прежде чем он пересел в другое кресло – в то, что стояло несколько дальше от только что разожженного камина; и эта перемена привела его прямо к старинному зеркалу. Сидя в своем кресле в другой части комнаты, я заметил, как пристально он стал смотреть на мутное стекло. Дивясь тому, что так сильно заинтересовало Роберта, я вспомнил о собственном утреннем опыте. Время шло, а он продолжал смотреть, слегка нахмурив брови.

Наконец я тихо окликнул его, спросив, что привлекло его внимание. Медленно, все еще озадаченно хмурясь, он оглянулся и ответил довольно осторожно:

– Это все волнистость стекла… кажется, так это называется, мистер Каневин[7]. Там как будто бы пучок линий двигается – и все сходятся в одной точке. Я могу показать!

Мальчик вскочил, подошел к зеркалу и приложил палец к точке в левом нижнем углу.

– Здесь, сэр, – сказал он, повернувшись ко мне, не отрывая пальца от выбранного места.

Должно быть, в тот момент, когда он повернулся ко мне, его палец слишком сильно вжался в стекло, потому что он вдруг резко отдернул руку от зеркала, как будто с некоторым усилием, и уставился на стекольную гладь с явным недоумением.

– Что такое? – удивленно спросил я, поднимаясь и подходя ближе.

– Я… мне… – Он выглядел смущенным. – Такое дело, сэр… В общем, мне показалось, что кто-то… или что-то… пыталось втянуть меня за палец туда, внутрь. Конечно, это звучит как небывальщина… но клянусь, именно это я и почувствовал! – для своих пятнадцати лет он порой делал совершенно неожиданные выводы.

Я подошел и попросил его показать мне точное место, которое он имел в виду.

– Вы, конечно, сочтете меня дураком, сэр, – смущенно сказал он, – но… ну, отсюда я не смогу точно показать. А вот с того места, где сидел – вполне.

Заинтригованный, я сел в кресло, которое занимал Роберт, и посмотрел на отмеченное им место на зеркале. И правда, с этой конкретной позиции многочисленные завитки древнего стекла, казалось, сходились – как растянутые струны, перехваченные невидимой рукой.

Встав и подступив вплотную к зеркалу, я понял, что не могу больше наблюдать этот причудливый эффект. По-видимому, он был доступен только с определенных углов. Та часть зеркала, где он сильнее всего проявлялся, при прямом взгляде не давала четкого отражения – я едва мог видеть собственное лицо. И как только я не замечал ранее? Загадка.

Вскоре прозвучал школьный гонг, и Роберт убежал, оставив меня наедине с оптической аберрацией. Подняв шторы на окнах, я пересек коридор и стал искать то место в отражении в зеркале шифоньера. Довольно быстро отыскав его, я пристально всмотрелся – и опять, как мне показалось, уловил некоторое мельтешение; а когда, вытянув шею, добился нужного угла зрения, нечто будто бы прянуло на меня из глубины зеркала.

Иллюзия «движения» стала явной, оформившейся, напоминающей мимолетный, но при том интенсивный закрученный вихрь – по подобной траектории кружатся опавшие листья на крыльце поздней осенью. По кругу – и в то же время вовнутрь, в нескончаемом потоке, что устремлен к некой конкретной точке по ту сторону стекла. Я был зачарован этим оптическим феноменом. Даже понимая, что передо мной, верней всего, простая иллюзия, я все никак не мог забыть, что сказал Роберт: «Что-то пыталось втянуть меня за палец туда, внутрь», – и сам будто бы втягивался в наблюдаемый в зеркале водоворот.

Легкий холодок внезапно пробежал вверх и вниз по моей спине. Здесь явно было что-то, на что стоило обратить внимание. И когда мысль о расследовании пришла мне в голову, я вспомнил задумчивое выражение лица Роберта Грандисона перед самым гонгом. Я вспомнил, как он оглянулся через плечо, покорно выходя в коридор, и решил, что этот малый может мне изрядно помочь в распутывании «зеркальной» загадки – он наблюдателен и любопытен, что полезно в любом сыскном деле.

Однако волнующие события, связанные с Робертом, вскоре изгнали из моего сознания на время все мысли о зеркале. Я отсутствовал весь день и вернулся в школу только в пять пятнадцать – на общее собрание, непреложное для всех учащихся. Зайдя на это мероприятие с мыслью поговорить о зеркале с Робертом, я был поражен и огорчен, обнаружив, что один из самых пунктуальных учащихся школы по непонятной причине отсутствует. В тот же вечер Браун огорошил меня новостью, что мальчик действительно исчез. Обыск в его комнате, в спортзале и во всех других привычных местах оказался безрезультатным; при этом все вещи, включая верхнюю одежду, остались на своих местах. В тот день его не застали ни на льду, ни на плацу, и даже телефонные звонки в местечковые кафе не принесли результата. После того, как в четверть третьего закончился урок, никто не видел Роберта – поднявшись по лестнице в свою комнату в третьем жилом корпусе, он будто в воду канул.

Что и говорить, едва весть была в полной мере усвоена всеми, в школе стало некоторым образом неуютно. Брауну как директору пришлось взвалить на себя всю тяжесть случая – столь беспрецедентное в его безукоризненно организованном славном учреждении бедствие повергло его в полное замешательство. Стало известно, что Роберт не убежал к себе домой в Западную Пенсильванию, и ни одна из поисковых групп не нашла его следов в заснеженной сельской местности вокруг школы. Насколько можно было судить, он исчез без следа.

Родители Роберта приехали на второй день после его пропажи. Они проявили завидную стойкость, хотя, конечно же, были потрясены случившимся гораздо сильнее всех нас. Браун после разговора с ними будто на десять лет постарел. На четвертый день дело стало казаться школе неразрешимой загадкой, мистер и миссис Грандисон неохотно вернулись домой, а на следующее утро начались десятидневные рождественские каникулы.

Учащиеся и учителя разъехались по домам отнюдь не в праздничном настроении. Браун с женой и прислугой остались единственными моими соседями в огромном школьном здании – непривычно пустом, погрузившимся в слегка зловещую ауру.

В тот день я сидел перед камином, размышляя об исчезновении Роберта и продумывая всевозможные версии. К вечеру у меня сильно разболелась голова, и я, неплотно поужинав в столовой, вернулся к себе через вереницу корпусов, отрешенный от мира стеной тягостных дум.

Когда часы пробили десять, я пробудился, поняв, что сижу в кресле посреди холодной комнаты – пока я спал, огонь в камине погас. Невзирая на физическую утомленность, в душе я ощутил неожиданный прилив сил, осознав, что шансы на разгадку участи Роберта не столь ничтожны, как может показаться. Ибо из сна я вынырнул с любопытной настойчивой мыслью – Роберт, где бы он сейчас ни был, пытается отчаянно воззвать ко мне откуда-то издалека. Да, во мне жила определенная надежда на то, что мальчик жив, и его реально спасти.

Такая уверенность может показаться странной, но я многие годы провел в Вест-Индии, где доводилось не раз соприкасаться с разного рода необъяснимыми явлениями. Прежде чем заснуть во второй раз, я сознательно напрягал свой мозг, пытаясь установить нечто вроде мысленной связи с пропавшим воспитанником. Даже самые прозаически настроенные ученые утверждают, солидарно с Юнгом и Адлером, что подсознание наиболее открыто для внешних психических влияний во сне, пусть даже и полученные от них впечатления редко переносятся в целостности в бодрствующее состояние.

Если пойти еще дальше и допустить существование телепатических сил, то из этого следует, что такие силы должны действовать наиболее сильно на спящего человека; так что если я когда-нибудь и получу определенное послание от Роберта, то только в фазе глубокого сна. Конечно, я могу забыть его, проснувшись, но способность запоминать сны в моем случае была славно отточена умственными практиками, коим подвергался я в разное время в темных уголках земного шара.

Должно быть, я заснул мгновенно, и по живости моих сновидений и отсутствию промежутков бодрствования я заключаю, что мой сон был очень глубоким. Было шесть сорок пять, когда я проснулся, и в памяти все еще оставались некоторые впечатления, которые, как я знал, были перенесены из сновидческого опыта. Мой ум занял образ Роберта Грандисона – такой же, как и в жизни, с поправкой на зловещий цвет кожи, сочетавший черноту, синеву и болотную зелень. Роберт отчаянно пытался общаться со мной посредством речи, но находил в этом некоторые почти что непреодолимые трудности. Стена странного пространственного разделения, казалось, стояла между ним и мной – таинственный, незримый барьер, который полностью сбивал нас обоих с толку.

Я видел Роберта как бы издалека, но, как ни странно, он в то же время находился совсем рядом со мной. Хоть и не сразу, но я нашел тому объяснение: размеры его тела непонятным образом изменялись в прямой, а не в обратной пропорции, и чем больше было разделяющее нас расстояние, тем крупнее казался сам Роберт. Законы реальной перспективы в этом случае были поставлены с ног на голову. И все же более всего я был озадачен даже не пропорциями размеров Роберта и не туманными, расплывчатыми очертаниями его фигуры, а именно той аномальной цветовой инверсией его облика из моего сна.

В определенный момент во сне голосовые усилия Роберта наконец кристаллизовались в слышимую речь – пусть даже с трудом различимую, с небывало низким тембром. Какое-то время я ничего не понимал из того, что он говорил, и даже ломал голову, пытаясь понять, где он находится, что хочет сказать и почему его слова так неразборчивы. Затем мало-помалу я начал различать фразы – и этого хватило, чтобы активизировать мое спящее «я» и установить некую ментальную связь, которая прежде отказывалась принимать сознательную форму из-за полной невероятности того, что она подразумевала.

Не знаю, как долго я слушал эти прерывистые слова в глубоком сне, но, должно быть, прошли часы, пока невообразимо далекий собеседник вел свой рассказ. Мне открылось такое обстоятельство, в коем я не смею чаять убедить других без подтверждающих доказательств наиболее серьезного толка, но каковое я был вполне готов принять как истину – как во сне, так и после пробуждения, – из-за моих прежних контактов со сверхъестественными силами. Во всяком случае, одно обстоятельство порадовало меня – когда Роберт убедился в том, что я наконец начал понимать его речь, лицо его озарилось благодарностью и надеждой.

Переходя к попытке пересказать сообщение Роберта в том виде, в каком оно звучало в моей голове, нужно весьма тщательно подбирать слова – ведь трудно поддается определению все то, что связано с этой историей. Я уже говорил о том, что благодаря посетившему меня во сне откровению в сознании моем зафиксировалась совершенно четкая связь, природа коей не позволяла мне постичь ее ранее, – связь вихреобразных завитков старинного копенгагенского стекла, из которого было сделано зеркало, с той иллюзией завихрения, что так удивила и очаровала нас с Робертом тем декабрьским утром четверга. В итоге я решил опираться в большей степени на разум, чем на интуицию, и заключил, что фантасмагории сродни тем, что Кэрролл выписывал в сказках об Алисе, для Роберта воплотились в страшную реальность. Мое антикварное зеркало взаправду могло втянуть объект физического мира в свое внутреннее пространство, где, как следовало из объяснений явившегося мне во сне Роберта, нарушались радикальнейшим образом законы, присущие трехмерному миру. Выражаясь проще, зеркало – самая настоящая западня, проход в пространственный альков, не предназначенный жителям нашей осязаемой вселенной, определяемый исключительно положениями наисложнейшей неевклидовой геометрии. Неким совершенно неочевидным образом Роберт Грандисон вошел в такой проход – и оказался замурован в зеркальном измерении.

Примечательно также вот что: проснувшись, я не испытывал ни малейшего сомнения в реальности полученного откровения. То, что я в самом деле разговаривал с «потусторонним» Робертом, а не вообразил этот эпизод, основываясь на догадках о его исчезновении и о тех причудах зеркального отражения, что мы с ним заметили, было так же несомненно для моих сыскных инстинктов, как и любая инстинктивная догадка, признаваемая действительной по итогу следствия.

Таким образом, история, развернувшаяся передо мной, была невероятно странной. Как было ясно, в утро исчезновения Роберт был чрезвычайно очарован древним зеркалом. Все время, пока мы были в школе, он только и думал о том, чтобы вернуться в мою гостиную и осмотреть его еще раз. Он освободился от занятий примерно в двадцать минут третьего, меня не застал – я еще был в городе, – поэтому, зная, что я не стал бы возражать, вошел в комнату и направился прямо к зеркалу. Встав перед ним, он стал изучать то место, где, как мы уже заметили, сходились некие оптические линии.

Затем, совершенно неожиданно, у него возникло непреодолимое желание положить на деформированную амальгаму руку. Почти неохотно, будто бы вопреки здравому смыслу, он так и сделал; и, войдя в контакт, сразу же ощутил странное болезненное погружение, которое озадачило его тем утром. Сразу же после этого, без предупреждения, он был втянут в проход – перенос по ту сторону зеркала сопровождался сильным спазмом, который, как показалось, выворачивал и разрывал каждую кость и мышцу в его теле, растягивал и резал каждую жилу.

Но мучительно болезненное напряжение не продлилось долго. По словам Роберта, по ту сторону зеркала он чувствовал себя так, словно только что родился – и это подтверждалось всякий раз, когда он пытался что-то делать: ходить, наклоняться, поворачивать голову или говорить. Собственное тело казалось ему рассогласованным, непригодным.

Через некоторое время эти ощущения исчезли, и Роберт превратился в организованное целое, а не в набор протестующих частей. Из всех форм самовыражения речь оставалась для него самой трудной; несомненно, потому что сам процесс сложен и задействует множество различных органов, мышц и сухожилий. Ноги Роберта, с другой стороны, приспособились к новым условиям первее всего.

По пробуждении утром я стал обдумывать весь этот не поддающийся объяснению опыт, сопоставляя все, что видел и слышал, отваживая естественный скептицизм здравомыслящего человека, планируя разработать возможные планы освобождения Роберта из его невероятной тюрьмы. По мере углубления в суть проблемы ряд первоначально озадачивающих моментов становился ясным – или, по крайней мере, более ясным, – для меня.

В первую очередь удалось разрешить загадку необычной цветовой гаммы зазеркального мира. Например, лицо и руки Роберта, как я уже говорил, были окрашены в некую странную смесь болотно-зеленого и иссиня-черного цветов. Его синий пиджак норфолкского кроя стал бледно-лимонно-желтым, в то время как брюки остались нейтрально-серыми, как и прежде. Размышляя об этом после пробуждения, я обнаружил, что это обстоятельство тесно связано с изменением перспективы, которое заставляло Роберта казаться больше, когда он удалялся, и меньше, когда приближался. Здесь имел место тот же физический выверт; все цвета в западне зеркала стали инвертированными. В физике типичными цветами спектра являются синий и желтый, а также красный и зеленый. Эти пары противоположны и при смешивании дают серый цвет. Соответственно, серые брюки серыми и остались, но синий пиджак пожелтел, а кожа обрела описанный мой композитный оттенок. Для серого цвета нет противоположности – или, вернее выражаясь, он инвертируется сам в себя.

Еще один проясненный момент касался странно притуплeнной басистой речи Роберта, а также ощущений телесной рассогласованности, на которые он жаловался. Поначалу симптом казался загадкой, но после долгих размышлений ключ к разгадке пришел ко мне. Здесь снова имела место та же подмена, повлиявшая на перспективу и окраску. Если предположить, что зеркальное измерение живет по законам отражения, любой попавший в него выворачивается именно таким образом – руки и ноги, а также цвета и перспективы меняются местами. То же самое происходит и со всеми другими двойственными органами, такими как ноздри, уши и глаза. Таким образом, Роберт говорил с «перевернутыми» голосовыми связками и речевым аппаратом – тем и объяснялись все его затруднения.

Пока день клонился к закату, мое чувство суровой реальности и сводящей с ума срочности ситуации, раскрытой во сне, скорее усилилось, чем уменьшилось. Все больше и больше я чувствовал, что надо что-то предпринять, но понимал, что не могу ни у кого испросить совета или помощи. Расскажи я, что собираюсь всецело довериться образам из сна, наверняка надо мной посмеются или, того хуже, усомнятся в душевном здравии. Да и о какой конкретно помощи просить, располагая столь невеликими сведениями? Тут я понял, что мне нужно выведать больше, а пока глупо и думать о возможном плане вызволения моего ученика из западни. А выведать больше по-прежнему можно было одним лишь способом – в фазе глубокого сна воспринимая посещавшие меня видения.

Сразу после обеда, за которым мне удалось с помощью жесткого самоконтроля скрыть от Брауна и его жены бурные думы, я смог крепко заснуть – и в какой-то момент предо мной начал вырисовываться смутный мысленный образ. Вскоре я, безмерно волнуясь, понял, что он идентичен тому, что я видел раньше. Во всяком случае, теперь он был более отчетлив; и когда он начал говорить, я, казалось, смог уловить большую часть слов.

Во время этого сна я обнаружил, что большая часть утренних выводов подтвердилась, хотя беседа была таинственным образом прервана задолго до моего пробуждения. Роберт казался встревоженным как раз перед тем, как связь прервалась, но успел подтвердить, что в его странной четырехмерной тюрьме цвета и пространственные отношения действительно поменялись местами – черное стало белым, расстояние зримо увеличилось, и так далее.

Роберт также поведал мне о том, что физиологическая рутина попавшего в Зазеркалье человеческого организма коренным образом отличается от таковой в повседневной жизни. В частности, отпадала надобность в пропитании – явление действительно более необычное, чем всеобъемлющая инверсия объектов и атрибутов, которую, как я думал, все же возможно было теоретически обосновать, прибегнув к соответствующим математическим выкладкам. Еще один важный нюанс заключался в том, что единственным выходом из зеркальной западни являлся вход в нее – и что выбраться из нее без вмешательства извне невозможно.

Следующей ночью я опять встретился во сне с Робертом. Кажется, сновидческий канал связи между нами обрел должную устойчивость – хотя порой его попытки донести до меня что-то словесно терпели неудачу: усталость, волнение или страх прерывания делали его речь неуклюжей, сумбурной и малопонятной.

С таким же успехом я могу изложить все, что рассказывал мне Роберт на протяжении всей серии мимолетных ментальных контактов, возможно, дополнив его в некоторых местах фактами, непосредственно связанными с его высвобождением. Телепатическая информация была отрывочной и часто почти нечленораздельной, но я изучал ее снова и снова в течение трех напряженных дней бодрствования, классифицируя и анализируя с почти лихорадочным усердием – ведь только так я мог вернуть Роберта в мир людей.

Вопреки фантазиям сюрреалистов, универсум заточения Роберта не являлся цветистым безграничным царством, полным странных зрелищ и фантастических обитателей. На деле то была проекция некоторых ограниченных частей нашей собственной земной сферы, поданная в весьма чуждом аспекте и искаженная. Это был удивительно фрагментарный, неосязаемый и неоднородный мир – серия, казалось бы, разрозненных сцен, сливающихся одна с другой; их составные части имели явно иной статус, чем объект, втянутый в зеркальный мир, каким был Роберт. Эти сцены были подобны видениям во сне или образам калейдоскопа – неуловимым зримым впечатлениям, частью которых мальчик не был, но которые образовывали своего рода панорамный фон или эфирную среду, на фоне которой или в которой он двигался.

Он не мог коснуться ни одной из частей этих сцен – стен, деревьев, мебели и тому подобного, – но происходило ли это потому, что они были взаправду нематериальны, или потому, что они всегда отступали при его приближении, он был совершенно не в состоянии определить. Все казалось текучим, изменчивым и нереальным. При ходьбе, например, он видел поверхность, на которую опирались его ноги, будь то пол, тропинка или зеленый газон, но когда он наклонялся, чтобы потрогать рукой твердь, та непостижимым образом ускользала от него. При этом сила сопротивления поверхности независимо от ее внешнего вида всегда оставалась примерно одинаковой – это было некое давление, уравновешивающее то усилие, с которым тело воздействовало на опору своим весом. Что до перемещений с одного уровня высоты на другой, то они осуществлялись при помощи определенной балансирующей силы – когда Роберту нужно было подняться вверх, он не преодолевал ступеньку за ступенькой, как в обычном мире, а просто плавно всходил вверх по невидимому пандусу; таким же образом осуществлялось и движение вниз.

Переход от одной определенной сцены к другой включал в себя своего рода скольжение через область тени или размытого фокуса, где детали каждой сцены странно смешивались.

Все сцены отличались отсутствием переходных объектов и неопределенно-двусмысленным видом таких полупереходных объектов, как мебель или растительность. Освещение каждой сцены было рассеянным и сбивало с толку, и, конечно же, сочетание противоположностей цветового спектра – ярко-алый оттенок травы, желтизна неба с черными и серыми облаками, бледность древесных стволов и зелень кирпичных стен – придавало невероятно гротескный вид даже самым обычным пейзажам. Смена дня и ночи – привычное донельзя явление – в соответствии с обратным действием физических законов представляла чередование дневного мрака со светом ночи.

Скудное однообразие локаций Зазеркалья озадачивало Роберта поначалу – потом же он сообразил, что состояли они всего лишь из тех мест, которые длительное время отражались в зеркале. Так объяснялось и странное отсутствие переходов, довольно произвольный характер связи локаций между собой и, наконец, неизменное окаймление видов контурами оконных рам и дверных проемов. Несомненным было для меня то, что зеркало обладало способностью запечатлевать те неосязаемые сейчас картины, что были некогда отражены его поверхностью. Неосязаемыми они были потому, что зеркало поглощало внутрь своего пространства не сами объекты в их материальном качестве, а только их эфемерные образы. Роберт был захвачен им во плоти и крови, но в этом случае имел место другой, особенный процесс.

Однако самой невероятной чертой этого феномена – по крайней мере, для меня, – было то чудовищное низложение известных законов пространства, проявлявшееся при сравнении иллюзорных сцен зеркального мира с их реальными земными аналогами. Говоря о том, что магическое стекло хранит внутри себя образы земных пейзажей, я позволяю себе некоторое упрощение истинного положения вещей – на деле каждая из декораций зеркала представляла собой неискаженную квазиперманентную проекцию четвертого измерения соответствующего земного участка. Поэтому, когда я наблюдал Роберта в пределах той или иной декорации – к примеру, в рамках образа моей комнаты, где он неизменно оказывался в ходе наших сеансов телепатической связи, – он действительно пребывал именно в этом месте реального земного мира, хотя и в условиях, исключающих возможность всяческого сенсорного контакта между ним и аспектами обычного трехмерного пространства.

Теоретически заключенный в зеркале мог за несколько мгновений перенестись в любую точку нашей планеты – то есть, в любое место, которое когда-либо отражалось в зеркале. Это, вероятно, относилось даже к тем местам, где зеркало провисело недостаточно долго, чтобы создать ясную иллюзорную картину; они были представлены нечетко оформленными зонами темноты. За пределами определенных сцен простиралась кажущаяся безграничной область нейтрально-серых сумерек, в которой Роберт никогда не был уверен, не осмеливаясь далеко заходить в нее из страха безнадежно потеряться как в реальном, так и в зеркальном мирах.

Среди первых подробностей, которые сообщил Роберт, было то, что он не один в своем заключении. Вместе с ним там были и другие люди, все – в старинных одеждах: дородный джентльмен средних лет в парике и бархатных бриджах до колен, говорящий по-английски бегло, хотя и с заметным скандинавским акцентом; довольно красивая маленькая девочка с очень светлыми волосами, которые в мире зеркала выглядели влажно-синими; два немых, по всей видимости, негра, чьи крупные черты гротескно контрастировали с бледностью кожи; одна молодая женщина; очень маленький ребенок, почти младенец; и, наконец, худощавый пожилой датчанин экстравагантного облика с умным лицом – человек явно образованный, но похоже ни капли не сострадательный, а возможно, и лукавый.

Датчанина звали Аксель Холм, и по моде более чем двухсотлетней давности наряд его состоял из расклешенного сюртука, атласных панталон и пышного парика. Среди небольшой группы пленников зеркала он выделялся тем, что был ответственен за присутствие остальных – ведь именно он, одинаково искусный в чернокнижии и стеклоделии, давным-давно создал эту странную пространственную тюрьму, в которой он сам, его рабы и те, кого он пригласил или заманил туда, были замурованы навсегда – ну или по меньшей мере на тот срок, пока сохранно было зеркало.

Холм родился в самом начале семнадцатого века и с огромным знанием дела и успехом занимался ремеслом стеклодува и формовщика в Копенгагене. Изготовляемые им большие зеркала, настоящие произведения искусства, всегда были в большом почете. Но тот же самый смелый ум, который сделал Холма первым стекольщиком Европы, помог ему перенести свои интересы и амбиции далеко за пределы сугубо материального мастерства. Окружающий мир раздражал его ограниченностью человеческих знаний и возможностей. В конце концов Холм стал искать темные пути преодоления этих ограничений и достиг гораздо большего, чем дозволительно любому смертному, успеха в своих поисках.

Он стремился вкусить истинной вечности – и зеркало было его средством достижения цели. Серьезному изучению четвертого измерения положил начало далеко не Эйнштейн в нашем веке, а Холм – в семнадцатом, и именно Холм в ходе своих изысканий открыл, что в случае физического вхождения в скрытую фазу пространства можно предотвратить смерть в принципе. Заключив, что явление оптического отражения открывает универсальный вход во все измерения пространства, помимо наших обычных трех, Холм приложил нечеловеческие усилия к розыску очень редкого и древнего артефакта – хроматического отражающего стекла, или, скорее, стекольного фрагмента, в определенных трудах означенного как «Око Локи[8]». И удача, как очевидно, улыбнулась ему. Исследовав Око в соответствии с предусмотренным им методом, Холм проникся осознанием того, что жизнь в смысле сохранения формы и сознания будет продолжаться практически вечно в открывшемся ему Зазеркалье – при условии, что сам рефлектор будет бесконечно долго предохранен от поломки или порчи.

И Холм сделал великолепное зеркало, высоко оцененное и бережно хранимое, и в него ловко вплавил добытое алхимическое Око Локи. Подготовив таким образом свое убежище – и свою западню, – он начал планировать способ перехода и условия проживания. Он хотел иметь при себе как слуг, так и товарищей, и в качестве начала эксперимента послал вперед себя двух надежных негритянских рабов, привезенных из Вест-Индии. Какими должны были быть его ощущения при виде этой первой конкретной демонстрации правоты его теорий? Я могу лишь гадать.

Несомненно, человек его знаний понимал, что отсутствие во внешнем мире, если оно откладывается за предел естественной продолжительности жизни тех, кто находится внутри, должно означать мгновенный телесный распад при первой же попытке вернуться в наш мир. Но если зеркало останется целым, его пленники пребудут навсегда такими, какими они были во время входа. Они никогда не состарятся и не будут нуждаться ни в пище, ни в питье.

Чтобы сделать свою западню более сносной, Холм переправил в Зазеркалье библиотеку и письменные принадлежности, прочно сработанную мебель и другие предметы привычной ему обстановки. Он знал, что образы, которые отразит стекло, не будут осязаемыми, а просто будут простираться вокруг него, как фон сна, поэтому и провел подобную подготовку. Его собственный переход в 1687 году был знаменательным событием и сопровождался чувством триумфа, смешанного с ужасом. Если бы в планы вмешалось что-то непредвиденное, Холм мог навеки затеряться в темных и непостижимых множественных измерениях.

В течение более чем полувека ему не удавалось пополнить свою скудную компанию рабов, но позже он усовершенствовал свой телепатический метод визуализации небольших участков внешнего мира вблизи зеркала – и привлечения определенных людей в эти области посредством Ока Локи. Таким образом Роберт, под влиянием желания надавить на «проход» рукой, был заманен внутрь. Такие визуализации полностью зависели от телепатии, поскольку никто внутри зеркала не мог видеть того, что происходило за его пределами.

По правде говоря, Холм и его компания вели странную жизнь за стеклом. Поскольку зеркало простояло целое столетие, обращенное лицевой стороной к пыльной каменной стене сарая, где я его нашел, Роберт был первым существом, вошедшим в этот Лимб за предолгие годы. Его прибытие было торжественным событием, так как он принес известия из внешнего мира, которые, должно быть, произвели самое поразительное впечатление на слушателей. Да и самому мальчишке было не по себе от знакомства с людьми, жившими в семнадцатом и восемнадцатом веках.

Можно лишь весьма смутно представить себе ту убийственную монотонность, которой характеризовалась жизнь этих заключенных. Как уже упоминалось, все окружавшие их виды сводились к довольно ограниченному числу пейзажей и интерьеров, которые были когда-либо отражены старинным зеркалом за весь период его существования; многие из них из-за пагубного воздействия тропического климата на зеркальную поверхность стали размытыми и непонятными. Некоторые, однако, сохранили яркость и красоту; именно на их фоне компания любила собираться вместе. Но все же ни один из тех видов нельзя было назвать безупречным, ибо даже хорошо видимые предметы отличались безжизненной неосязаемостью и неприятно озадачивали своими подчас приводящими в недоумение свойствами. И когда мир зеркальной западни погружался в тягостный мрак, его обитатели, за неимением лучшей доли, терзались зацикленной ностальгией, предавались думам и беседам – неизменным с того самого дня, как стали невосприимчивы к влиянию хода времени во внешнем мире сами пленники.

Неодушевленные предметы в Зазеркалье можно было перечесть по пальцам – по факту, их число ограничивалось вещами, которые Холм заготовил для себя, да еще той одеждой, что была на узниках. За исключением датчанина, все они обходились без кроватей; впрочем, те не были им нужны, ибо сон и усталость были им точно так же неведомы, как голод или жажда. Неорганические вещества и изготовленные из них вещи были в одной степени с органикой предохранены от распада. Низшие формы животной жизни полностью отсутствовали.

Большинство сведений Роберт почерпнул у герра Тиле, того самого господина, который говорил по-английски со скандинавским акцентом. Дородный датчанин быстро привязался к мальчику и все свое время проводил в беседах с ним; да и другие узники полюбили Роберта всей душой, и даже сам Аксель Холм благоволил ему – именно от него мальчик узнал многое о природе западни и о способе входа в нее. И все же Роберт благоразумно не вступал со мною в телепатическую связь, если Холм находился неподалеку. Дважды во время нашего общения в поле зрения возникала фигура датчанина – и Роберт, не колеблясь, тут же замолкал.

Общаясь с Робертом, я не видел того мира, в который он попал. Его зримый образ был соткан из контуров телесной оболочки и облегавшей ее одежды и представлял, подобно акустическому рисунку его прерывистого голоса для меня и моему зрительному образу для него, типичный пример телепатической передачи информации, иного процесса в сравнении с обычным зрительным восприятием трехмерных физических тел. Если бы Роберт был таким же сильным телепатом, как Холм, он наверняка мог бы передать несколько сильных образов в отдельности от образа своей непосредственной персоны.

В течение всего этого периода откровений я отчаянно пытался найти способ спасения Роберта. На четвертый день – девятый после исчезновения мальчика – решение нашлось. С учетом всех обстоятельств разработанный мною план отличался простотой, несопоставимой с затраченными на него усилиями… и полной непредсказуемостью последствий, которые – в случае неудачи – могли быть совершенно непоправимыми. План зиждился в основном на том знании, что выхода из Зазеркалья как такового не существует. Если Холм и его пленники были навсегда запечатаны, то освобождение должно было прийти полностью извне. Другие соображения затрагивали судьбу остальных заключенных, если таковые оставались в живых при переходе, и особенно – судьбу Акселя Холма. То, что Роберт рассказал мне о нем, было далеко не обнадеживающим, и я, конечно же, не желал, чтобы он свободно разгуливал по моим покоям, вновь обретя свободу изъявлять свою волю миру. Телепатические послания не вполне прояснили эффект освобождения для тех, кто вошел в зеркало целые века назад.

Кроме того, существовала еще одна, хотя и незначительная, проблема в случае успеха – как вернуть Роберта в рутину школьной жизни без сумасбродных объяснений? Даже мне правда казалась безумной всякий раз, когда я позволял своему разуму отвлечься от картины, столь убедительно обрисованной в нескольких насыщенных сновидениях.

Обдумав план и решив, что игра всяко стоит свеч, я принес из школьной лаборатории большое увеличительное стекло и тщательно изучил каждый квадратный миллиметр центра зеркала, ответственного за вихреобразную иллюзию. По всей вероятности, центр этот и был фрагментом старинного стекла, что использовал Холм для перехода в свою западню. Но даже так я не мог поначалу выявить границу между старым и новым зеркалами. У меня ушли часы на то, чтобы отметить границу оправы Холма и обвести мягким синим карандашом – фигура, получившаяся в итоге, представляла собой почти правильный овал. После этого я съездил в Стэмфорд, где приобрел стеклорез. С его помощью я намерен был изъять колдовской участок стекла из его более позднего обрамления.

Вслед за тем я выбрал оптимальное время суток для проведения эксперимента, исход которого должен был решить судьбу Роберта, остановившись на половине третьего ночи.

Во-первых, столь поздний час был надежной гарантией моего полного уединения, а во-вторых, время это выступало «зеркальным» по отношению к половине третьего пополудни, времени предполагаемого перехода Роберта. Противоположность такого рода, вполне возможно, и не имела никакого значения, но чутье подсказывало мне, что я на верном пути.

Наконец, на одиннадцатый день после исчезновения, рано утром, задернув все шторы в гостиной и заперев дверь в прихожую, я принялся за работу. Затаив дыхание, я установил на синей карандашной отметке резец и провел пробную линию. Старое зеркало полудюймовой толщины хрустело под твердым равномерным давлением, и, завершив круг, я обошел его во второй раз, еще глубже вдавливая резец в стекло.

Затем, соблюдая предельную осторожность, я снял тяжелое зеркало со столика, где оно стояло все это время, и прислонил его лицевой стороной к стене, отодрав пару тонких узких полосок, прибитых к задней стенке. Аккуратно стукнул ручкой стеклореза по прорезанному участку – и первого же удара оказалось достаточно, чтобы овальный фрагмент вывалился из оправы на застилавший пол бухарский ковер.

Признаться, столь скорый успех застал меня врасплох. Я не знал, что может случиться, но был готов ко всему и невольно сделал глубокий вдох. В эту минуту я удобства ради стоял на коленях, приблизив лицо к только что проделанному отверстию, – и в ноздри мне ударил сильный затхлый смрад, не сравнимый ни с каким другим из всех изведанных. В глазах тут же посерело; я почувствовал, что меня подавляет невидимая сила, лишающая мои мышцы способности функционировать. Помню, как слабо и тщетно ухватился за край ближайшей оконной драпировки – та сорвалась с крючка, и я распластался на полу без сознания.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на бухарском ковре, а мои ноги кем-то задраны вверх. Комната была полна того отвратительного и необъяснимого запаха, и когда мои глаза начали воспринимать определенные образы, я увидел, что передо мной – Роберт Грандисон собственной персоной. Именно он – во плоти, с нормальным цветом кожи – держал меня за ноги, чтобы кровь прилила к голове, как учили его на курсах оказания первой медицинской помощи людям, потерявшим сознание. На мгновение я лишился дара речи – как от стоящего зловония, так и от растерянности, которая быстро переросла в чувство торжества; затем я обнаружил, что могу шевелиться и даже говорить.

Подняв руку, я дал Роберту слабую отмашку.

– Довольно, старина… бросай меня. Большое спасибо. Кажется, я снова в порядке. Этот запах… думаю, он меня и свалил. Открой самое дальнее окно – пошире, да, вот так. Шторы не отодвигай. Спасибо тебе.

Я тяжко поднялся на ноги, чувствуя, как мое нарушенное кровообращение понемногу восстанавливается, и выпрямился, опершись на спинку ближайшего стула. Я все еще был не в себе, но дуновение свежего, пронизывающе холодного воздуха из окна быстро привело меня в чувство. Сев в большое кресло, я посмотрел на Роберта.

– А где остальные? – спросил я. – Где сам Холм? Что с ними стало?

Роберт замер и очень серьезно посмотрел на меня.

– Их нет, мистер Каневин. Я видел, как они все исчезли. Там, в этом зеркале… ничего не осталось больше. – Поддавшись нахлынувшим чувствам, мальчишка зашмыгал носом. Тут я нашел в себе силы принести ему плед, сел рядом, успокаивающе положил руку ему на плечо.

– Все в порядке, старина, – заверил я его.

Внезапный и вполне естественный срыв миновал так же быстро, как начался, когда я заговорил с ним о своих планах относительно его спокойного возвращения в школу. Интерес к ситуации и необходимость скрыть невероятную правду под рациональным объяснением завладели его воображением, как я и ожидал, и наконец он стал поспешно пересказывать все подробности своего освобождения. Когда я ломал стекло, он находился в «проекции» моей спальни, и в тот самый момент, когда западня была разъята, оказался в реальной трехмерной комнате – не успев до конца осознать собственное освобождение. Услышав, как я падаю в гостиной, он вбежал туда – и нашел меня на коврике в обмороке.

Я не стану слишком подробно останавливаться на той инсценировке, которую устроили мы с Робертом, чтобы скрыть от общественности истинную картину его исчезновения. Скажу только, что ранним утром усадил мальчика в машину, отъехал на порядочное расстояние от школы и, повторив по пути выдуманную мною легенду, вернулся обратно, чтобы разбудить Брауна новостью о находке. Я объяснил ему, что в день исчезновения Роберт гулял один, и двое молодых людей предложили ему прокатиться на автомобиле, а потом, несмотря на все протесты и заверения в том, что он не может ехать дальше Стэмфорда, повезли его дальше. Роберту все же удалось ускользнуть от них, когда машина остановилась из-за какой-то поломки; скрывшись от похитителей, он стал ловить на дороге попутку, надеясь поспеть к вечерней перекличке, и по неосторожности попал под автомобиль. Ясный ум вернулся к нему лишь десять дней спустя – в доме того водителя, под колесами чьей машины он оказался. Тут же, посреди ночи, мальчик сделал звонок в школу, и я, будучи единственным, кто не спал в столь поздний час, не тратя время на извещения третьих лиц, приехал и забрал его.

Браун, тотчас же позвонивший родителям Роберта, принял рассказ без всяких вопросов и не стал расспрашивать мальчика из-за явного истощения последнего. Было решено, что он останется в школе на некоторое время; жена Брауна, в прошлом сестра милосердия, взялась ухаживать за ним до приезда родителей. Естественно, я часто виделся с ним во время рождественских каникул и таким образом смог заполнить некоторые пробелы в отрывочной истории, изложенной им телепатически.

Время от времени мы почти сомневались в реальности того, что произошло, задаваясь вопросом, не были ли мы оба охвачены каким-то чудовищным заблуждением, порожденным оптико-гипнотическим качеством зеркала, не была ли история о поездке и несчастном случае, в конце концов, настоящей правдой? Но всякий раз от сомнений одно чудовищно-навязчивое воспоминание возвращало нас к вере: меня – образ Роберта во сне, его хриплый голос и цвет кожи, обращенный в негатив; его – фантастическое великолепие жителей прошлых веков и безжизненных сцен, свидетелем коих он был. Ну и сверх всего – наше общее воспоминание о мертвецком смраде, хлынувшем из прореза в зеркале, сопровождавшем мгновенный распад тех, кто вошел в иное измерение столетие и более назад.

Есть, кроме того, по крайней мере две линии более убедительных свидетельств; одна из них приходит через мои исследования в датских анналах, касающихся Акселя Холма. Такой человек действительно оставил много следов в фольклоре и письменных свидетельствах; и усердные библиотечные поиски вкупе с письмами, написанными мною нескольким датским краеведам, пролили гораздо больше света на его дурную славу. Копенгагенский мастер дел стекольных, родившийся в 1612 году, слыл известным чернокнижником, чье исчезновение с лица земли служило предметом благоговейных дебатов более двух столетий назад. Он горел желанием познать все сущее и преодолеть все ограничения человечества – и с этой целью с самого детства углублялся в оккультные и запретные учения. У него были довольно странные интересы и цели, неизвестные досконально, но общепризнанные недобрыми. Известно, что два его негритянских помощника, первоначально рабы из датской Вест-Индии, стали немыми вскоре после того, как он их приобрел, и что они исчезли незадолго до того, как он сам канул незнамо куда.

К концу и без того предолгой жизни ему, видимо, пришла в голову идея о достижении «зеркального бессмертия». Откуда к нему попал ключевой компонент задуманного проекта, ходили самые разные слухи. Утверждалось даже, что он выкрал его из иностранного музея под предлогом проведения полировки и реставрации. Артефакт, согласно народному эпосу, столь же могущественный в своем роде, как более известные Эгида Минервы и Молот Тора, представлял собой овальный лист из отполированного легкоплавкого минерала и назывался Оком Локи. Ему приписывали «стандартные» магические свойства вроде способности видеть врагов владельца или предсказывать ближнее будущее, но в том, что свойства его могут быть гораздо более невероятными, не сомневался почти никто из оккультных знатоков, многих из которых всполошила весть о попытках Холма создать на основе Ока Локи зеркало большого размера. Но Холм исчез в 1687 году, и все его наследство – то, что удалось найти, ведь какая-то его часть тоже исчезла, – было распродано по всему свету. История, казалось бы, из числа небылиц, но для меня она – прямое подтверждение всех ошеломляющих чудес, что испытали на себе я и Роберт Грандисон.

Но, как я уже упомянул, в моем распоряжении имеется еще одно доказательство нашей правоты, доказательство совершенно иного характера. Через два дня, когда Роберт, заметно окрепший, сидел в моей гостиной и бросал поленца в камин, я приметил некую неловкость в его движениях – и был поражен одной догадкой. Подозвав его к своему столу, я попросил его взять чернильницу – и почти не удивился, заметив, что, несмотря на праворукость, он сделал это левой рукой. При помощи стетоскопа мисс Браун я установил, что и сердце бьется у него с правой стороны, – и некоторое время не говорил ему об этом открытии.

Он вошел в зеркало праворуким, с обычным расположением внутренних органов – но возвратился уже левшой, с «отзеркаленным» строением, и таким, думаю, и останется на всю жизнь. Очевидно, переход в другое измерение не был иллюзией – ибо физические изменения Роберта были ощутимы и безошибочны. Если бы существовал естественный выход из чрева зеркала, Роберт, вероятно, подвергся бы тщательному обратному обращению и появился бы в совершенной нормальности. Насильственный характер его освобождения сотворил парадокс своего рода, и если обратные частоты спектральных волн успели смениться на изначальные, вернув цвет кожи и одежды, то с пространственным расположением предметов этого, увы, не произошло.

Я не просто открыл западню Холма – я разрушил ее, и на какой-то определенной стадии ее краха, совпавшей с моментом выхода Роберта наружу, часть свойств инвертированного мира утратилась. Замечу, что во время выхода из зеркала Роберт не испытал тех болезненных ощущений, что сопровождали вход в Зазеркалье. Будь раскрытие западни еще более резким – меня невольно коробит мысль о том, каково было бы мальчику жить со столь жутким цветом кожи, ведь инвертированная цветовая гамма не успела бы обратиться в нормальную. Кстати, не только сердце и другие внутренние органы у Роберта сместились в противоположную сторону – то же коснулось и деталей его одежды, таких как карманы или пуговицы.

Ныне Око Локи хранится у меня дома, ибо я не стал вправлять его обратно в старинное зеркало, от которого я избавился. Оно покоится на моем письменном столе, выполняя роль пресс-папье – здесь, в Сент-Томасе, почтенной столице датской Вест-Индии, которую сейчас величают Американскими Виргинскими островами. Различные ценители старины ошибочно принимают его за причудливый образец американского стекольного антиквариата примерно вековой давности. Но мне-то известно, что Око Локи – плод искусства несоизмеримо более древнего и высокого, но не вижу абсолютно никаких причин разубеждать мою энтузиастично настроенную публику.

В одна тысяча девятьсот двадцать пятом году я прибыл в штат Оклахома в качестве этнографа, воодушевленного культом змей; покинул же я эту местность, питая к ползучим рептилиям страх, что будет со мной до конца дней. Вся безосновательность фобии предельно ясна мне, ведь наверняка существуют разумные логические объяснения всему услышанному и увиденному мною, но даже им не под силу ее, эту фобию, устранить хотя бы частично.

Возможно, история Йигова сглаза не наложила бы на меня столь сильный отпечаток, не будь у нее определенных этнографических оснований. По природе своей работы я привык относиться к причудливым поверьям американских индейцев скептически – чего не скажешь о простых людях, куда более легковерных, чем их краснокожие собратья, в тех областях, что принято называть непознанными. Но до сих пор перед глазами у меня стоит то последнее видение – существо, запертое в палате психиатрической лечебницы в Гатри.

Стоит сказать, лечебница сразу привлекла мое внимание, так как о ней и ее обитателях ходили прелюбопытнейшие слухи у местных старожилов. Ни белые, ни индейцы ни разу не упоминали Великого Змея Йига напрямую, а ведь именно этого персонажа легенд я начал вплотную изучать. Новые поселенцы, приехавшие сюда в период нефтедобычи, разумеется, ничего не знали об этом мифе, а краснокожие и старые первопроходцы были явно напуганы моими попытками разговорить их. Но несколько человек все же упомянули лечебницу – да и то снизойдя до боязливого шепота. До моего сведения довели, что некий доктор Макнил мог бы удовлетворить мое любопытство; более того, кое-кто из пациентов представляет из себя нагляднейшее подтверждение истинности всего того, что доктор мог бы мне рассказать. По итогу двух знакомств я бы мигом понял, почему же к Йигу, Змею-и-Человеку, питают столь сложную смесь боязни и почитания в самом сердце Оклахомы, и почему первопоселенцев ввергают в дрожь традиционные индейские ритуалы, полнящие осенние дни и ночи угрюмым неумолчным барабанным боем, раскатывающимся над пустошами и полями.

Я прибыл в Гатри в приподнятом расположении духа, словно взявшая след гончая, – ибо не один трудный год ушел у меня на картографирование и прослеживание эволюционной динамики культа Великого Змея среди индейских племен. Моя теория заключалась в том, что великий и могучий Кетцалькоатль мексиканцев имеет гораздо более древнюю и не столь милостивую предтечу. В течение последних месяцев я был весьма близок к ее доказательству – тому способствовали результаты исследований, охватывавших пространство от Гватемалы до оклахомских равнин. Но чем дальше я продвигался в познании тайны, тем больше мешала мне липкая и беспросветная завесь страха и секретности. Теперь же мне намекали на новый, обнадеживающий источник информации, и я, подстегиваемый азартом и простым природным любопытством, отправился к загадочной лечебнице.

Доктор Макнил оказался обладателем почтенной лысины и невысокого роста; его речь и манеры выдавали в нем человека благородного происхождения и энциклопедического ума. Когда я сообщил о цели своего визита, на серьезном лице доктора отразилось сомнение. Но постепенно ему на смену пришло выражение задумчивости. Он изучил мое удостоверение Королевского этнографического общества и верительное письмо, любезно предоставленное одним отставным военным интендантом.

– Значит, вы исследуете легенду о Йиге? – спросил он, закончив с просмотром бумаг. – Многие этнологи-любители Оклахомы пытались породнить его с Кетцалькоатлем, да только не думаю я, что удача подбросила им все звенья связующей цепи. Вы провели солидную работу для столь молодого исследователя. Вы не похожи на простого любопытствующего, и, похоже, все эти рекомендации – не пустой звук.

Вряд ли старый майор Мур или кто-то еще мог сказать вам, кого я здесь содержу. Этой темы они по вполне понятным причинам избегают, не распространяются. Случай, конечно, трагический… но – не более. О роли чего-то сверхъестественного в произошедшем судить не мне. Пойдемте, я покажу вам то, за чем вы пришли, а потом расскажу одну историю. История – та еще небывальщина, но, признаться честно, не верю я ни в сглаз, ни в магию. Просто предрассудки оказывают на определенный тип людей слишком сильное влияние, а вера, сами знаете, иногда далеко заходит… Ну, обычно не так далеко, как в нашем случае, – потому иногда, обдумывая все это, я все же ощущаю некий подспудный сплин… Впрочем, это можно списать на шалости нервов. Увы! Я уже не молод.

Того пациента вы можете назвать жертвой Йигова сглаза – причем выжившей жертвой. Пройти к нему несложно, но подавляющее большинство местных о его существовании не догадывается. Есть только два надежных человека, которым я позволяю кормить существо и убираться в его комнате, – раньше было трое, но старина Стивене умер несколько лет назад. Я полагаю, что вскоре мне придется набрать новую группу, поскольку это существо не очень-то подвержено течению времени, чего не скажешь о нас, старцах. Может, мораль ближайшего будущего позволит нам выпустить его с Богом… но сейчас на это трудно надеяться.

Проезжая сюда, вы, надо полагать, заметили то одиночное окно с затемненным стеклом, что смотрит на восток? Это окно палаты того пациента. Идемте, посмотрим. Прошу избегать преждевременных выводов – просто поверьте глазам, а когда поверите, скажите спасибо небу за то, что мы содержим его в тусклом свете. Потом – его история; не ручаюсь за полноту, но на связность можете рассчитывать.

…Итак, мы с доктором Макнилом, храня молчание, поднялись по винтовой лестнице и прошли по безлюдному коридору, в котором звук наших шагов гулко отскакивал от скругленных стен. Доктор Макнил открыл покрашенную серой краской стальную дверь, и за ней нас встретил еще один коридор. Путь наш окончился у двери, отмеченной кодом Б-116. Доктор отодвинул щиток узкого смотрового окошка, в которое можно было заглянуть только поднявшись на цыпочки, и несколько раз ударил ладонью по окрашенному металлу, словно желая разбудить обитателя помещения, кем бы он ни являлся.

Слабый зловонный дух пополз нам навстречу, и – быть может, мне только показалось? – в ответ на шум, созданный Макнилом, из глубин палаты раздалось приглушенное шипение. Жестом доктор пригласил присоединиться к нему у смотрового окна, и шаг навстречу дался мне не без подспудной дрожи.

Затемненные стекла окна, снабженного вдобавок стальной решеткой, пропускали очень мало света, и я некоторое время напрягал глаза, чтобы различить в странно пахнущих недрах палаты хоть что-нибудь. Но как только оно зашипело снова, я прозрел – неясные очертания приобрели форму припавшего к полу в странной позе человека. Сердце мое резко ухнуло вниз. Человек – если это существо еще можно было назвать человеком! – был наг, безволос, и кожа на его спине имела странный ржаво-коричневый цвет и глянцевую фактуру, куда более напоминающую чешую рептилий. Плечи существа усыпала колония черных пятен, голова имела абсурдную вытянуто-сплюснутую форму. Когда оно с шипением взглянуло на меня, я увидел, что бусинки его маленьких черных глазок чертовски похожи на человеческие, но не решился долго смотреть в них. Тварь сама с ужасающим упорством уставилась на меня, и я резко закрыл дверцу смотровой щели, оставив тварь невидимо извиваться на своей соломе в потемках. Шатаясь, я побрел прочь, держа за руку ведущего меня доктора. Заикаясь, я вновь и вновь спрашивал его: но, ради Бога, что это?

Доктор Макнил поведал мне свою историю в кабинете, в то время как я растянулся в кресле напротив него. Золотисто-малиновые лучи позднего дня обращались в лиловое зарево ранних сумерек, но я по-прежнему сидел неподвижно, испытывая благоговейный страх. Меня раздражал всякий телефонный звонок, всякий шум с улицы, я клял медсестер и интернов, чьи вызовы то и дело вынуждали доктора покидать кабинет. Наступила ночь, и я был рад, когда Макнил зажег все лампы. Хоть и был я ученым, исследовательское рвение поутихло от гнета душащего экстатического страха, который мог бы испытывать ребенок, слушая передаваемые шепотом байки о ведьмах у камина.

Согласно доктору, Йиг, бог-змей племен с центральных равнин – предположительно, первичный источник южных легенд о Кетцалькоатле или Кукулькане, – был неким частично антропоморфным отродьем чрезвычайно произвольной и непостоянной природы; не являлся абсолютным злом и обыкновенно был весьма расположен к тем, кто выполнял обряды в честь его и его детей-змей. Но осенью он становился необычно прожорливым, и его можно было задобрить лишь посредством особых церемоний. Вот почему барабаны в Поуни, Уичито и Каддо неделями не прекращали рокотать в августе, сентябре и октябре, вот почему шаманы музицировали при помощи трещоток и свистков, похожих на те, что бывали в ходу у ацтеков и майя – народов невообразимо древних.

Главной чертой Йига была безусловная привязанность к своим детям – привязанность столь сильная, что краснокожие почти боялись защищаться от ядовитых гремучих змей, которые изобиловали в этих местах. Ужасные тайные истории намекали на его месть тем смертным, что глумились над ним или причиняли ущерб его извивающемуся народу; таких людей после жестоких мучений он превращал в пятнистых змей.

В старые времена на индейской территории, куда приехал доктор, миф о Йиге еще не был жуткой тайной. Равнинные кланы, менее осторожные, чем кочевники прерий, несколько более откровенно рассказывали о своих поверьях и ритуалах первым белым людям, позволяя распространять свою мудрость среди белых поселенцев в соседних регионах. Великий страх пришел в период активного заселения страны в одна тысяча восемьсот восемьдесят девятом году, когда череда странных происшествий пустила слух, что был впоследствии подкреплен наглядными отталкивающими доказательствами. Индейцы сетовали на то, что «эти пришлые белые люди» не знают, как ладить с Йигом, и тот преподал им суровый урок. Ныне никого из старожилов центральной Оклахомы, будь то краснокожий или белый, нельзя было убедить вымолвить хоть слово о боге змей, разве что иносказательно.

И все же подлинный кошмар, подчеркнул доктор, произошел позже – кошмар донельзя материальный и оттого еще более ошеломляющий, пусть даже и дающий огромную почву для спекуляций заключительным своим актом.

Доктор Макнил сделал паузу и прокашлялся, прежде чем перешел непосредственно к истории, и я чувствовал нарастающее волнение по мере того, как над тайной постепенно поднимался занавес. Эта история началась, когда Уокер Дэвис и его жена Одри покинули Арканзас, решив поселиться в новой земле весной восемьдесят девятого. В итоге они осели в Уичито, к северу от одноименной реки; ныне те территории причислены к округу Каддо. Есть там деревушка под названием Бинджер, и тянется к ней железнодорожная ветка, но во всем остальном это место изменилось гораздо меньше, чем иные регионы Оклахомы. На той земле по-прежнему стоит множество ферм и ранчо, процветающих и в нынешние дни – обширные нефтяные месторождения не успели пока подобраться вплотную и вытеснить их.

Уокер и Одри явились из округа Франклин, что на плато Озарк, – в крытом парусиной фургоне, с двумя мулами, старой бесполезной псиной по кличке Волк и всеми домашними пожитками. Были они типичные обитатели холмов, молодые и, возможно, несколько более амбициозные, чем большинство. Оба чаяли, что в будущем их жизнь изменится к лучшему сравнительно тяжелого арканзасского быта; оба были худощавы и жилисты. Уокер – рослый, рыжий, зеленоглазый, Одри – низенькая брюнетка с прямыми волосами до пояса и либо лишь кажущейся, либо действительно имевшей место примесью индейской крови.

В общем, в них было немного особенного, и только одна их черта была не свойственна характеру тысяч пионеров, хлынувших в ту пору в новые края, а именно – патологический страх Уокера перед змеями, то ли засевший в нем еще в утробе матери, то ли, как говаривали, происходивший от мрачного пророчества насчет его кончины, которым старая индианка его в детстве стращала. Какова бы ни была причина, эффект она давала заметный; несмотря на то, что в целом Уокер был сильным и храбрым мужчиной, одна лишь мысль о змеях заставляла его бледнеть и содрогаться, а вид самой маленькой гадины доводил до нездорового ступора и шока.

Дэвисы выехали из Арканзаса в начале года, надеясь обжить новую землю к открытию пахотного сезона. Продвигались они медленно; в Арканзасе проезды плохи, но на индейской территории повсюду лишь округлые холмы и красные песчаные дюны без всякого признака дорог. По мере того как равнина становилась все более плоской, разница нового ландшафта с их родными холмами угнетала их больше, чем они ожидали. Но они обнаружили, что жители пограничных с индейцами поселений приветливы, да и сами индейцы выглядят дружелюбно и ведут себя донельзя цивилизованно. Час от часу встречая на пути других пионеров, Дэвисы вступали в шутливые перебранки, клянясь перещеголять друг друга в фермерских успехах.

По сезону змей было немного, и Уокер не особо страдал от своей специфической фобии – и даже индейские легенды о змеях на ранних этапах путешествия не чинили препон, к тому же переселившиеся с востока племена не придерживались диких верований своих западных соседей. К краху безоблачного будущего подтолкнул рассказ одного белого мужчины родом из селения Окмугли – именно он намекнул Дэвисам о существовании традиции поклонения Йигу, и сей намек произвел небывало сильное впечатление на Уокера. Бедняга расспрашивал о нем снова и снова, вытягивая из рассказчика все больше наводящих дрожь подробностей.

Стало ясно, что Уокер сильно перепугался. Он сделался небывало осторожным во всем, что касалось обустройства лагеря на ночь, тщательно проверял кусты и заросли травы, начал по возможности избегать избыточно каменистых мест. В каждом чахлом кустике, во всякой трещине в больших плитообразных скалах ему мерещились затаившиеся змеи. К счастью, никто из встречающихся на пути людей не усиливал его невроз новыми байками.

Вскоре Дэвисы обнаружили, что становится все труднее ставить лагерь в стороне от скал. Наконец это сделалось совершенно невозможным, и бедный Уокер решился прибегнуть к совсем уж детскому средству, взявшись распевать какие-то деревенские заговоры от змей, по детству еще знакомые. Два-три раза ползучие рептилии взаправду показывались, и их вид не способствовал попыткам страдающего Уокера сохранить самообладание.

Вечером двадцать второго дня путешествия ярые порывы ветра вынудили опасавшихся за своих мулов Дэвисов искать пристанище в как можно более надежном месте. Выбор пал на утес, возвысившийся необычайно высоко над пересохшим руслом Канадской реки. Уокеру не понравилось скалистое место, но Одри удалось его уговорить, и они подвели распряженных мулов к защитному склону. Фургон подогнать у них не вышло – непроходимые колдобины в половину колеса глубиной изрыли землю, и по ним ему было никак не проехать.

Меж тем Одри, осматривавшая груды камней подле фургона, заметила, что немощный старый пес настороженно принюхивается. Взяв ружье, она двинулась за ним – и уже через несколько мгновений возблагодарила судьбу за то, что прежде мужа обнаружила жуткую находку – поскольку там, уютно разместившись в промежутке между двумя валунами, было то, чего ему явно видеть не следовало, а именно, целый копошащийся ворох новорожденных гремучих змей.

Стремясь уберечь Уокера от очередного шока, Одри решила действовать. Она крепко сжала ствол ружья и навела его на корчащихся тварей. В ее глазах они были отвратительны… но ничуть не страшны. Когда дело было сделано, Одри стала палкой засыпать змей красным песком и высохшей травой. Следовало спрятать их тела до того, как Уокер привяжет мулов и придет сюда. Старый Волк, помесь австралийской овчарки и койота, куда-то пропал, и Одри опасалась, что он отправился за хозяином.

Найденные тут же следы подтвердили ее догадку. Секунду спустя Уокер увидел все. Одри сделала движение, чтобы удержать его, в тот момент, когда он застыл на месте, но он колебался лишь мгновение. Затем выражение чистого ужаса на его бледном лице медленно сменилось трепетным гневом, и дрожащим голосом он принялся укорять жену:

– Ради Бога, Од, неужели ты пришла сюда, чтобы сделать это? Разве ты не слышала все те вещи, что нам рассказывали о Йиге? Ты должна была просто предупредить меня, и мы бы ушли отсюда. Знаешь, что сделает с нами этот дьявол за то, что ты убила его детей? Что ты думаешь насчет всех этих индейских танцев и барабанов? Эта земля проклята, говорю тебе – и каждая живая душа скажет тебе то же самое. Здесь правит Йиг, и он придет за своими жертвами и обратит их в змей. Вот почему, Од, никто из индейцев по всему Канайхину ни за какие деньги не осмелится убить змею! Только Богу ведомо, на что ты обрекла себя, убив вылупившихся детей Йига. Он прибудет рано или поздно, сколько бы я ни пытался заклясть его по советам индейских шаманов. Он придет по твою душу, Од, – проползет под покровом ночи и превратит тебя в пятнистую ползучую тварь!

Всю оставшуюся часть пути Уокер продолжал отмечать пугающие подтверждения и предсказания. Они пересекли Канадскую реку у Ньюкасла и вскоре встретились с первыми индейцами с равнины. Вождь, предварительно угостившись предложенным Уокером виски, поделился древним заклинанием против Йига, получив потом еще четверть бутылки того же вдохновляющего напитка.

К концу недели Дэвисы достигли выбранного места в земле уичита и взялись поспешно отмечать границы своих владений, начав весеннюю пахоту еще до того, как был обустроен их дом. Местность была равнинной, ветреной и скудной на естественную растительность, но обещала большое плодородие при возделывании. Редкие выступы гранита разнообразили эту почву из разложившегося красного песчаника, и тут и там вдоль поверхности земли тянулась огромная плоская скала, похожая на искусственный пол. Змей, по-видимому, тут жило мало, и Одри в конце концов убедила Уокера возвести однокомнатный домик на огромной гладкой каменной плите. С такой твердью и большим камином можно было не бояться даже самой сырой погоды, хотя вскоре стало ясно, что сырость – не самое главное качество этого района. Бревна тащили в повозке из ближайшей лесной полосы за много миль к горам Уичито.

Уокер построил дом с широкой дымовой трубой и с помощью других поселенцев кое-как соорудил сарай, хотя всего в миле отсюда находился амбар. В свою очередь он помог своим новым друзьям в возведении таких же жилищ, и у Дэвисов появилось предостаточно дружеских связей. Во всей округе не имелось ни одного городка, удостоившегося хоть бы и названия, – крупнейшим считался Эль-Рино, поселок-полустанок милях в тридцати к северо-востоку, – и потому местные жители очень скоро сплотились в своего рода общину, несмотря на разделявшие их ощутимые расстояния. Кое-кто из индейцев начал жить оседло на фермах и ранчо; были они мирными людьми и немного буянили лишь под действием горячительных напитков, которые попадали к ним в обход сухого закона и правительственных табу.

Из всех соседей Дэвисы быстрее и ближе всего сошлись с Джо и Салли Комптонами, тоже перебравшимися из Арканзаса. Салли и ныне здравствует – теперь все зовут ее Бабушка Комптон, – а ее сын Клайд, в ту пору грудной младенец, теперь один из самых влиятельных в штате людей. Одри и Салли частенько навещали друг друга, их хижины разделяла лишь пара миль – незначительное в тамошних просторах расстояние. Весной и летом долгими вечерами они рассказывали друг дружке истории о прежнем житье в Арканзасе и делились байками о своем новом доме.

К змеебоязни Уокера Салли отнеслась с должным сочувствием, но в отношении Одри – без злого умысла, скорее по простодушию, – проявила некоторую бестактность, многократно усугубив тревогу подруги, рожденную бесконечными мужниными пророчествами о Йиговом сглазе. Салли знала прорву страшных историй про змей и ввергла Одри в тягостную хандру рассказом о мужчине из округа Скотт, убитом целым выводком гремучих змей. Отравленный труп так сильно раздулся от змеиного яда, что в конечном счете его кожа натянулась, как на барабане, и с треском лопнула. Само собой, Одри не стала пересказывать эту байку мужу – и умоляла Комптонов не распространять ее в сельской округе. К чести Джо и Салли, просьба эта была исполнена.

Рано закончив с обустройством кукурузного поля, Уокер уже в середине лета пожинал с него превосходные початки. На пару с Джо Комптоном он вырыл колодезь, обеспечивающий его отменной водой, но на том не остановился, решив впоследствии обустроить полноценную артезианскую скважину. Змеи почти не встречались ему, да и землю свою он сделал для них максимально негостеприимной. Порой он верхом приезжал в главное селение уичита и долго беседовал со стариками и шаманами у ворот их соломенных лачуг – хотел вызнать, как бога змей задобрить. Индейцы всегда были готовы обменять заговор-другой на пару литров виски, но по большей части полученное не внушало Уокеру покоя.

– Йиг был великим богом. Йиг был злым волшебником. Он ничего не забыл. Осенью его дети голодны и свирепы, и Йиг также голоден и свиреп. Все племена заклинают Йига, когда поспевает урожай кукурузы. Они приносят ему часть зерна и, поднося дань, танцуют, треща, свистя и стуча в тамтамы. Бей, бей, барабан, отгоняй Йига, взывай к Тираве, чьи дети – люди, якоже дети Йига – змеи. Плохо, что жена Дэвиса убила детей Йига. Пусть Дэвис зовет Тираву много раз, когда поспеет урожай кукурузы. Йиг – это Йиг, Йиг – он великий бог, – бормотали шаманы.

Вскоре Уокер предсказуемо подвел Одри на грань истерики. Его мольбы и выменянные у индейцев обереги безмерно раздражали ее. Когда пришла пора справлять осенние обряды, ветер стал разносить по окрестностям непрестанный тревожный бой индейских тамтамов. И как только руки краснокожих не уставали творить этот глухой монотонный звук? Барабаны стучали днями и ночами, неделю за неделей, столь же напористые, сколь и равнинный ветер, разносивший кругом красноватую пыль. В то время как Уокер почитал тамтамы за хороший знак и видел в них дополнительную духовную защиту, Одри буквально сходила от них с ума.

Сборы закончились, и Уокер стал готовить дом к приходу зимы. Осень выдалась дивно теплой, и любовно сложенный камин в доме супругов простаивал без дела. Духота и облака горячей пыли досаждали всем поселенцам, но более всего – Одри и Уокеру. Мысли о сглазе змеиного покровителя и далекий пульс барабанного боя сплетались в мрачном союзе, и даже самая незначительная дурная примета прирастала стократно в силе.

Однако всем тревогам вопреки после жатвы то в одном, то в другом доме переселенцы устраивали веселые пирушки, наивно и неумело воспроизводя обряды празднества урожая, дошедшего до нас с тех времен, когда человек только начинал возделывать землю. Лафайетт Смит, переселенец с юга штата Миссури (его хижина стояла в трех милях к востоку от дома Дэвисов), весьма недурно играл на скрипке – его музицирование помогало пирующим забыть о монотонном бое далеких барабанов. Близился Хэллоуин, и землепашцы решили собраться и отметить его, ничуть не ведая о том, что праздник этот куда древнее, чем песни жнецов, и что истоки его лежат в страшных колдовских шабашах первобытных доарийских племен. Из века в век в полночном мраке лесов проходили эти сборища, и под современной маской пустого веселья праздник до сих пор скрывал смутные отголоски древних ужасов. В том году Канун Дня Всех Святых выпал на четверг, и окрестные фермеры договорились отмечать у Дэвисов.

Тридцать первого числа нагрянули холода. Утром небо затянули серые свинцовые тучи, к полудню не желающий улечься ветер из иссушающего сделался промозглым. Никто не был готов к такой перемене; даже бывалый старый Волк, поджав хвост, забежал в дом, дабы занять местечко поближе к очагу. Но тамтамы краснокожих упорно и угрюмо били вдалеке, да и белые поселенцы вовсе не намеревались отказываться от намеченного празднества. Когда пробило четыре, к дому Уокера стали съезжаться повозки; вечером же, на славу угостившись, многочисленные гости, воодушевленные скрипичной музыкой Лафайетта Смита, пустились в пляс, выкидывая самые невероятные коленца в тесноте донельзя переполненной комнаты. И лишь старый Волк, казалось, не радовался, подвывая жалобно в такт скрипке – прежде ему не доводилось слышать подобных звуков, вот он и переполошился, вернее всего. Наскулившись вдоволь, бывалый пес уснул прямо в разгар торжества – что неудивительно, ведь лучшие его деньки давно прошли, и теперь он большую часть жизни проводил во сне. Томас и Дженни Ригби привели своего колли Зеке, но собаки меж собой не снюхались.

Зеке, кроме того, чем-то был явно обеспокоен – постоянно озирался кругом да прятал морду в лапы.

Одри и Уокер показались всем тогда небывало красивой и гармоничной парой. Бабушка Комптон до сих пор любит вспоминать о том, какое впечатление произвел их танец. Все их тревоги как будто бы забылись на время – и даже чисто выбритый Уокер в опрятной одежде выглядел настоящим денди. К десяти часам гости, отбив себе все ладоши, стали разъезжаться поочередно, обмениваясь на прощание рукопожатиями и искренними заверениями в том, что их праздник удался на славу. Зеке тоскливо завывал, волочась за хозяевами к фургону, но Том и Дженни решили, что ему просто не хочется назад, домой, а Одри заметила, что собаку пугает грохот тамтамов – слишком уж зловещий в сравнении с веселым гомоном гостей.

Ночь выдалась очень холодной, и Уокер положил в очаг огромное бревно, присыпав его угольями, чтобы тлело до утра. Старый Волк подполз поближе к рыжим отблескам огня, сник и ушел во сны. Одри и Уокер до того устали, что, позабыв о всех чарах и сглазах на свете, поскорее улеглись на грубо сколоченную из сосновых досок кровать и заснули за считанные минуты. А где-то вдали все так же глухо и ритмично били тамтамы, чей звук подхватывали и разносили ледяные ветры ночи.

Доктор Макнил в этом месте сделал паузу и снял очки – как если бы расплывшиеся очертания окружающего мира могли помочь сделать его воспоминания четче.

– Вы скоро поймете, – произнес он, – сколь трудно было мне восстановить ход событий после отъезда гостей. Однако в свое время… когда все следы еще были горячи… у меня все же имелась такая возможность. – И, помолчав еще мгновение-другое, он возобновил рассказ.

…Одри приснился ужасный сон про Йига – тот явился к ней в обличье Сатаны, каким его изображают на классических гравюрах: столь явное воплощение кошмара, что бедняжка немедленно проснулась. Оказалось, и Уокер бодрствует, застыв на самом краю постели. Ему явно что-то слышалось – когда Одри громко спросила, что случилось, он приложил палец к ее губам и возбужденно зашептал:

– Од, тс-с-с! Вслушайся! Этот стрекот… будто сверчки поют.

Она уловила этот звук – чуждый на первый взгляд, до боли знакомый при некотором раздумье… и все равно – безымянный, неназываемый. Его почти совсем перекрывали издали барабаны, рокочущие через укрытую тенью равнину, над коей зависла луна в плотном саване из туч.

– Уокер, думаешь, это… это Йиг пришел?

От нее не укрылась дрожь, пробежавшая по телу мужа.

– Нет, дорогая, вряд ли он пришел таким путем. Он ведь подобен человеку – до тех пор, пока не взглянешь на него вблизи. Об этом меня предупреждал вождь Серый Орел. Видать, мотыльки залетели к нам с холода. Встать бы да выгнать их всех, пока в буфет не забрались.

Уокер поднялся, на ощупь отыскал висевший на прибитом у изголовья гвозде фонарь и загремел жестянкой со спичками. Одри, сев на постели, наблюдала за тем, как искра разожгла ровное пламя в фонаре. Супруги огляделись по сторонам, и в следующий миг – закричали оба разом, истошно и тонко, точно дети, ибо гладкий каменный пол, на который лег круг света, весь собой являл копошащееся море пятнистых гремучих змей. Привлеченные теплом, твари отворачивали свои чешуйчатые головы, испугавшись яркого фонарного света.

Одри недолго пришлось созерцать этих тварей. Не она лишилась чувств первой – Уокер безвольно сполз на пол, и фонарь, выпавший из его руки, погас, оставив ее в кромешной тьме со змеями. Он даже не вскрикнул – ужас сразил его, точно стрела-невидимка, выпущенная из бесшумного лука. Одри казалось, что все вокруг закружилось в чудовищном водовороте, где реальность смешалась с кошмаром, который она сама и начала.

Воля и чувство реальности оставили ее. Она бессильно откинулась на подушку, надеясь вот-вот проснуться, – ей не верилось, что все это происходит наяву. Потом мало-помалу у нее закралось подозрение, что она не спит вовсе, и тогда Одри содрогнулась от захлестнувших душу горя и панического страха и заплакала вопреки злым чарам, ввергнувшим ее в немоту.

Уокер погиб, и она ничем не сумела помочь ему. Змеи погубили его – как и предрекала ему в детстве индианка. Старый Волк тоже ничем не помог своему хозяину, вероятно, даже не пробудившись от своего старческого сна в роковой час. Теперь рептилии примутся за нее – почти наверняка ползут сейчас к ней в темноте, все ближе и ближе, скользят по ножкам их с Уокером кровати, по грубому шерстяному одеялу…

Значит, таков был истинный Йигов сглаз? Значит, в Канун Дня Всех Святых Йиг послал своих отродий мстить – и первым они забрали Уокера? Но его-то за что? Он ни в чем виноват не был. Почему змеи не напали на нее – разве не она убила их молодняк? Впрочем, истинный сглаз не убивает. Индейцы толковали совсем о другом – о физическом превращении еретика в змею. Значит, она уподобится тем тварям на полу – тем, кого Йиг послал, чтобы забрать ее и пополнить свои чешуйчатые ряды. Конечно, это хуже смерти! Одри попыталась вспомнить хоть один заговор, которые заучивал у индейцев Уокер, но не смогла и слова промолвить.

О, эти неумолчные проклятые тамтамы вдалеке! Эти змеи не могут оставаться здесь так долго! В конце концов, они не посланники Йига, а всего лишь гремучки, что угнездились под камнями и приползли сюда, в тепло. Может статься, Уокера им хватило – и за ней уже никто не придет. Но где они сейчас? Ускользнули? Свернулись у огня? Покрыли ее одеяло… или – распростертое тело несчастного Уокера? Барабанный бой отсчитывал время, точно часы… но разве могло пройти столько времени?

Помыслив о теле мужа, лежащем в темноте, Одри содрогнулась от абсолютного ужаса. Ей вспомнилась история Салли Комптон – кошмарная байка о человеке из округа Скотт. Его тоже искусало целое полчище гремучих змей, и что же случилось потом? От яда труп начал гнить, весь раздулся, и в конце концов лопнул с омерзительным треском. Неужели с Уокером сейчас происходит то же самое – там, на каменном полу? Одри поняла, что помимо своей воли прислушивается к чему-то совершенно ужасному, в чем страшно было признаться даже самой себе. Будь проклята крепкость нервов, не дававшая ей лишиться чувств и отрешиться от мысли о безумно далеком рассвете! Наверняка кто-то из соседей, проезжая мимо, захочет заглянуть на огонек… поможет ей… да вот только не повредится ли она к утру рассудком? И в своем ли она уме сейчас?

Изо всех сил прислушиваясь, Одри вдруг поняла нечто такое, во что даже не верилось, и ей пришлось напрячься изо всех сил, дабы убедиться в невероятном. К худу ли, к добру – бой индейских тамтамов прекратился. Он всегда сводил ее с ума, но разве Уокер не полагал его защитой от неведомого потустороннего зла? Разве не об этом поминал Уокер суеверным шепотом – после бесед с Серым Орлом и шаманами племени уичита?

Ей нисколько не нравилась эта внезапно нахлынувшая, необоримо зловещая тишина, но благодаря ей паралич отхлынул, и Одри, вывернувшись из-под одеяла, всмотрелась в темноту за окном. Должно быть, после того как луна взошла, небо прояснилось: в квадратном проеме ясно виднелись яркие звезды.

Вот только проем тот перестал быть квадратным. Что-то свисало с подоконника – что-то невообразимое и бесформенное, громко и отчетливо вдыхающее и выдыхающее. И вдохи и выдохи те отнюдь не были плодом распространенной иллюзии, когда собственное дыхание принимается за посторонний звук; не мог так дышать и старый Волк – он всегда спал очень тихо, без малейшего шума. Но будто этого было мало – в следующий же миг раздался резкий и неописуемо жуткий звук, будто пробка вылетела из бутылки. То наверняка треснула от яда прокушенная в уйме мест кожа, разбрызгав свернувшуюся мертвую кровь! Мерзкая байка от Салли… коснувшийся ноздрей Одри смрад смерти… вернувшаяся вновь тишина, терзающая нервы… всего этого было слишком много для нее одной. И она закричала – долго, безумно и протяжно, как выпь в ночи. И снова на фоне звезд проступил черный и жуткий силуэт чего-то человекообразного – медленно тянущаяся в ее сторону неровная громада чудовищной головы и плеч…

– Поди прочь! – запричитала Одри в страхе. – Поди прочь, гадкий бес! Поди прочь, Йиг! Я не собиралась убивать их… я лишь боялась, что они напугают его! Я не хотела чинить боль твоим детям… не приближайся ко мне… не превращай меня в гадину!

Но бесформенная фигура неумолимо приближалась к постели…

И разум покинул Одри. В секунду она превратилась из сжавшегося от страха ребенка в яростную безумную фурию. Она знала, где топор – он висел на гвозде, вбитом в стену, возле фонаря. До него было несложно достать, и она сумела отыскать его в темноте. Прежде чем она осознала что-либо, топор оказался у нее в руках, и она осторожно подползла к спинке кровати – по направлению к монструозной голове, что с каждым мгновением становилась все ближе и ближе. Будь там светло, выражение ее лица вряд ли понравилось бы пришельцу.

– Вот тебе, получай! – завизжала она. – И еще, и еще, и еще!

Теперь она пронзительно смеялась, и ее смех становился все громче по мере того, как свет звезд позади окна бледнел и затуманивался перед наступающим рассветом.

Утерев пот со лба, доктор Макнил вновь водрузил на нос очки. Я ожидал продолжения истории, но он все молчал и молчал, и я решил осторожно взять слово:

– Одри выжила? Ее спасли? Как, великий Боже, все это объяснялось?

Макнил сухо кашлянул.

– Да, в каком-то смысле она выжила. И не думаю, что в этом повинны чудеса. Говорил я вам – мой рассказ без колдовства, ужас в нем материален, а потому – уродлив и беспощаден.

Первой ее обнаружила Салли Комптон. На следующий день она прискакала на лошади к дому Дэвисов, чтобы поболтать с Одри, и не приметила дыма из печной трубы. Это было по меньшей мере странно – пусть с утра и потеплело слегка, в такой час Дэвисы обычно вовсю готовили еду. Оголодавшие мулы громко ревели в хлеву, и нигде не было видно старого пса, привычно стерегущего дом у двери.

У Салли на сердце заскребли кошки, и она, преодолев незнамо откуда пришедший страх самого суеверного толка, спешилась и постучала в дощатую дверь. Ответа не последовало, и она, подождав некоторое время, попробовала толкнуть дверь. Та оказалась незапертой – и то, что Салли увидела на полу в комнате, заставило ее отпрянуть назад и схватиться за косяк, ибо от страха у нее подкосились ноги.

Ужасный запах вырвался наружу, когда она открыла дверь, но не это ошеломило ее. Вся тяжесть ситуации заключалась именно в открывшемся зрелище. Три объекта, находившиеся в комнате, внушали благоговейный трепет и повергали в немоту.

Рядом с дотлевшим камином лежал труп старого Волка – шерсть клоками облезла с его пурпурной кожи, насыщенной змеиным ядом и разорвавшейся во множестве мест. Похоже, в одночасье целый легион змей искусал бедного пса.

Справа от двери лежало изрубленное топором тело, принадлежавшее мужчине. Уокер – а это, несомненно, был он – был одет в ночную рубашку и сжимал в руке разбитый фонарь. На нем не было ни единого следа змеиных укусов. Рядом с ним лежал небрежно брошенный окровавленный топор.

А на полу корчилось отвратительное существо с пустыми глазами, которое когда-то было женщиной, а теперь превратилось в немую безумную карикатуру на нее. Все, на что это существо было способно теперь, – шипеть, шипеть и шипеть.

К этому времени мы с доктором уже оба смахивали холодные капли со лба. Он плеснул себе виски из фляжки на столе, сделал глоток и протянул мне другой стакан. Меня только и хватило на то, чтобы нетвердым голосом уточнить:

– Значит, Уокер всего-навсего лишился чувств, затем очнулся от воплей Одри, а топор с ее стороны довершил дело?

– Да, – тихо ответил доктор Макнил. – Но все-таки он встретил свою смерть от змей. Его страх повлек за собой два последствия – он загнал самого себя и довел дикими россказнями свою жену до безумия, когда она увидела то, что показалось ей Йигом.

Секунду я размышлял.

– А Одри – странно, но ведь Йигов сглаз повлиял на нее сам по себе? Похоже, ужас от вида шипящих змей совершенно сломил ее…

– Сперва у нее бывали моменты просветления, но длились они все меньше и случались все реже. Ее волосы поседели до самых корней и позже начали выпадать. И кожа покрылась вся пятнами, так что когда она умерла…

Я прервал его на полуслове:

– Умерла? Тогда что это было – та тварь в подвале?

Макнил мрачно произнес:

– Это существо родилось у нее спустя девять месяцев. Сперва их было трое… двое были гораздо ужаснее на вид – но выжило только одно.

Когда закрыт главный проезд в Ратленд, путникам ничего не остается, кроме как ехать в Отплесье через болотистую пустошь. Пейзажи кругом – подчас загляденье, но в последние годы маршрут забросили. Здешние края тем мрачнее, чем ближе к Отплесью, и проезжающие мимо фермерского дома на северном холме с плотно сомкнутыми ставнями или мимо того же старинного кладбища в стороне южной терзаются некой неизъяснимой тревогой. Оно-то и немудрено – по кладбищу тому частенько бродит жуткого вида седобородый деревенский дурень, беседующий с обитателями иных могил что с живыми.

Отплесье – уже не то, что прежде: земли истощились, люд перебрался в те поселки, что на другом берегу реки, а кто и в город за дальними холмами. Рассыпался старый церковный купол из белого камня, поставленные то тут, то там дома заброшены и неторопливо приходят в упадок. Биение жизни уловимо лишь в лавке Неда Пека и у бензоколонки – проезжие, что охочи до историй, останавливаются там, дабы расспросить, что за мрачный дом со ставнями на окнах стоит на холме, и что за дело у деревенского дурачка к покойникам.

Уходят они оттуда зачастую с тягостью на душе: веет от дряхлых здешних обывателей, чья память – сплошь полунамеки да безвестные дела давно минувших дней, безысходностью и унынием духа. О делах самого обыденного толка говорят они многозначительно, напуская зловещего тумана, понижая голос до лукавого шепотка; слушаешь – и закрадывается в сердце тревога. Подобная манера довольно типична для старожилов Новой Англии, но для рассказа о мрачном прошлом полузаброшенной деревеньки – уместна особо. Слушатель всем нутром ощущает некий безмерный ужас, сокрытый за словами и темными намеками седобородого пуританина, – и рвется поскорее выбраться из гибельной атмосферы посещенного захолустья.

Итак, согласно заговорщицким перешептыванием местных, дом, чьи ставни на окнах всегда плотно сомкнуты, принадлежал старухе Спраг – той самой Софье Спраг, чьего брата схоронили семнадцатого июля в далеком одна тысяча восемьсот восемьдесят шестом году. После всего того, что произошло в тот памятный день, – и подразумеваются тут не одни лишь похороны, – Софья стала сама не своя, и в какой-то момент жизни вовсе отказалась от всяких выходов в общество. С тех пор она – убежденная отшельница-домоседка, с внешним миром общающаяся через паренька-посыльного из лавки Неда Пека: ему она оставляет под дверью черного хода записки, а он их подбирает и бегает за нее в бакалейную лавку. Надо полагать, главнейшая причина страхов Софьи – старое кладбище на болотистой пустоши. Как лег в ту землю братец ее – а с ним и еще кое-кто, – в те места она ни ногой. Видимо, разгул дурачка Джонни Дава ей не по душе – хотя кому было бы по душе этакое жалкое зрелище: ходит Дав меж могил то днем, то и ночью, да твердит усердно, что Софьин братец, Том, и тот, кого с ним в один день погребли, к нему-де взывают. То одна беда, а другая – находившись у могил, Дав прямиком к Софьиному дому путь держит, а как дойдет – начнет хозяйку громко-громко бранить последней бранью на все лады. «Ужо явятся за тобой с погоста, Софья!» – кричит в самые окна. Ему бы всыпать для острастки – но с юродивого спрос невелик. И против таких мер Стив Барбер однозначно бы выступил.

Истинно так – говорит Джонни только с двумя могилами. В одной – Томас Спраг, как и сказано, а в другой, на дальнем кладбищенском околотке, – Генри Торндайк, денно с Томасом земле преданный. Был Генри, вот так ирония, деревенский гробовщик, да не какой-то там, а на всю округу – один. Вроде бы и нужный человек, но какая же дурная молва о нем ходила. А все потому, что был он из Ратленда – городской малый с университетским прошлым, до жути образованный; в Отплесье такие вещи, о каких он говаривал, были абсолютно неслыханными, – а его страсть к любительским химическим опытам отвратила последних, кто мог бы встать на его защиту, ведь алхимии и ведовства в округе боялись как огня. Но Генри Торндайк, само собой, алхимиком не был – всего лишь химиком-самоучкой, поставившим себе цель открыть не то улучшенную формулу бальзамирования, не то чуть ли не эликсир омоложения.

Ходили слухи, что он хотел стать настоящим доктором, да ума не хватило, вот он и занялся работою смежной, не менее нужной. Хотя в таком-то глухом краю, как Отплесье, дел для гробовщика немного, но Генри распространил свое влияние на все окрестные селенья.

Человек нрава подлого, болезненного, – и тайный выпивоха, если судить по опустевшим бутылкам в мусорной куче, вот кем был Генри. Неудивительно, что Том Спраг возненавидел его – выгнал из масонской ложи и перекрыл все пути подхода к сестре. А уж что Генри над живностью вытворял вопреки всем законам Природы, не говоря уже о Священном Писании! Никто ведь не забыл ни ту замученную колли, ни случай с кошкой старухи Эйкли. Ну а после случая с теленком дьякона Левита Том собрал группу деревенских парней и пошел требовать у Генри пояснений. Любопытно, что в конце концов теленок все-таки ожил, хотя Том нашел его окоченевшим, что кирпич. Кто-то утверждал, что та разборка изначально была шуточной, – но вряд ли Торндайк с ними бы согласился, ведь он попал под кулак своего врага прежде, чем ошибочная оценка телячьего здравия обрела огласку.

Том, конечно, был тогда наполовину пьян. Он тоже был дрянь человечишка – родную сестру все время запугивал, угрожал ей. Наверное, именно поэтому она до сих пор вся в себе. Они жили вдвоем под одной крышей, и Том никогда не позволил бы ей уйти жить к другому, ведь это означало бы раздел имущества. Парни по большей части слишком уж его боялись, чтобы добиваться внимания Софьи, – росту в этом борове было шесть футов один дюйм без учета башмаков, – но Генри Торндайк был хитрец, умевший играть втихую. Красавцем пусть и не назовешь – Софья его не чуралась. Пусть подлый и крысоподобный – если сможет ее из-под власти брата вызволить, и такой сойдет. Возможно, она даже не задумывалась о том, как ей избавиться от Генри после того, как тот избавит ее от Тома.

Так обстояли дела в июне восемьдесят шестого. До этого места шепот рассказчиков из лавки Пека еще терпимо зловещ, но дальше они мало-помалу напускают таинственности, подогревая недобрые предчувствия слушателя. Том Спраг, как выяснялось с их слов, время от времени ездил в Ратленд, и его отлучки были для Генри Торндайка большой удачей. Когда Том возвращался домой, ему всегда было плохо, и старый доктор Пратт, хоть и был глухим и полуслепым, часто предупреждал его о проблемах с сердцем и об опасности белой горячки. В деревне уже знали: коли из дома Спрагов несутся крики и брань – значит, хозяин на месте.

Девятого июня – в среду, на следующий день после того, как юный Джошуа Гуденаф закончил строить свою новомодную силосную башню, – Том отправился в свой последний и самый продолжительный загул. Вернулся в следующий вторник утром – народ в лавке видел, как он нещадно бичевал своего гнедого жеребца; всегда так делал, коли с виски перебирал. В доме Спрагов, как всегда, поднялись вопли, визги и ругань, но потом вдруг Софья выскочила стремглав за порог и побежала к дому старика Пратта.

Призванный на помощь доктор Пратт застал у Спрагов гробовщика Генри; хозяин дома же лежал на кровати в своей спальне – глаза в кучку, на губах пена. После осмотра и весьма формальных попыток запустить сердце Пратт покачал головой и объявил Софье, что ничего уже не попишешь – самый близкий и дорогой ей человек безвременно отошел в лучший мир. Насчет лучшего мира он, конечно, загнул – где это видано, чтоб от трактирных ворот человек в райские кущи отправлялся.

Софья пошмыгала носом для виду, но ясно было, что к скорби у нее в тот момент душа ну совсем не лежала. Торндайк так и вовсе ухмылялся в открытую – по иронии судьбы лишь он, заклятый враг Тома, мог быть тому сейчас хоть чем-то полезен. Он прокричал старику Пратту в тугое ухо, что надо бы поспешить с погребением, ибо клиент не в лучшей форме. С опустившимися пьяницами вроде него всегда хлопотно; любая задержка, учитывая сельское отсутствие удобств, влечет за собой последствия – визуального и всякого прочего характера, – едва ли приемлемые для скорбящих родственников покойного. Доктор пробормотал, что в Томе, верно, столько спирта, что он еще при жизни был забальзамирован, но Торндайк стал с ним горячо спорить, не упуская при том случая щегольнуть своим мастерством и шикарными методами сохранения тканей, изобретенными в ходе его экспериментов.

Именно в этом месте шепот рассказчиков становится особенно тревожным. Обычно до этой части рассказывает Эзра Давенпорт (или Лютер Фрай, если Эзра лежит с обморожением, как это частенько с ним случается по зиме); но дальше в игру вступает Кельвин Уиллер, а уж его-то голос просто создан для россказней с коварной подноготной. Если Джонни Дав мимо проходит в этот момент – повисает пауза. В Отплесье не любят, когда Джонни с нездешними языком чешет.

Кельвин подбирается к проезжему слушателю почти вплотную, наполовину прикрыв выцветшие, некогда голубые глаза, а иной раз и ухватив его за обшлаг узловатыми пальцами в темных пятнах.

– Ну так вот, сэр, – чеканит он, – сходил, значит, Генри домой, собрал свои похоронные принадлежности, заставил нашего юродивого Джонни их тащить, – а Джонни за Генри всегда всю пыльную работенку выполнял, если что, и даже тушу Тома на стол сгрузил тогда на пару с доктором Праттом. Док, кстати, всегда считал, что Генри чересчур бахвалится по поводу своего великого мастерства да насчет того, как всем нам повезло, что гробовщик у нас свой да мастеровитый – мол, народ в Отплесье честь по чести хоронят, а не как в Уитби или еще где.

– Вдруг кого судорогой лютой скрутит, да так и оставит, – слыхали, наверное, про такие случаи, – говорил нам Генри. – Вы прикиньте, каково ему будет, когда в могилу опустят да на крышку гробовую землю начнут лопатами кидать. Каково это – хрипеть под только-только поставленным камешком, а если паралич отпустил, то еще и крутиться-вертеться, понимая, что света белого уж не увидеть? Истинно говорю – хорошо, что в Отплесье опытный доктор есть, который знает, когда человек мертв, а когда нет, и бывалый гробовщик, который в гроб так уложит, будто ты там всегда и лежал!

Что-то подобное Генри выдавал при каждом удобном случае – вот и над трупом Тома, бедового братца Софьи, не преминул то же самое провозгласить. Старому Пратту слова его не очень-то нравились, и даже лесть про «опытного доктора» тут не сработала. Тем временем дурачок Джонни все на покойного смотрел и скулил: «Доктор, доктор, а он не холодеет!» или «Гляньте, а у него в руке дырочка, как у меня после уколов; Генри в шприц волшебной воды наберет, мне даст, я себя кольну – хорошо так делается». Торндайк юродивого одернул, хотя в округе-то все знали, что он его дурманом пичкает. И как только бедолага не пристрастился вконец к этой дряни?

Но самое худшее, по словам доктора, стряслось тогда, когда труп, которому Генри в тот момент вовсю заливал бальзамирующую жидкость, вдруг задергался на столе. Торндайк знай себе хвастался, какую прекрасную новую формулу получил, тренируясь на кошках и собаках, а мертвый Том вдруг весь пополам сложился и руками замахал, ну точь-в-точь живой. Пратт так растерялся, что чуть язык не проглотил, хоть и знал, как ведут себя мертвяки, когда у них мышцы коченеть начинают. Короче говоря, сэр, мертвый Том приподнялся, гробовщика за руку хвать – и кончилось все тем, что шприц с чудо-бальзамом в бальзамирующего и ткнулся за благую компанию. Генри не на шутку испугался, но живо вынул иглу, умудрился уложить Тома обратно и залить своим составом до бровей. Ампулу за ампулой ему ставил, словно для пущей верности, и сам себя вслух успокаивал – мол, в меня-то совсем маленько попало! Но тут болван Джонни как завел нараспев:

– То самое, то самое, что ты псине колол; околела она, окоченела она, а потом как ожила и к хозяйке своей, Льеж Хопкинс, побежала. Теперь и ты в околевшего сыграешь, задубеешь весь, прям как Том Спраг! Только, сам знаешь, не сразу это будет – потому как средство твое, когда чуть-чуть попадет, не скоро эффекту нагоняет…

А Софья тогда внизу была – там соседи пришли, и средь них женушка моя, Матильда, вот уж три раза по десятку лет, как преставилась, ведьма этакая. Очень все дознаться хотели, застал тогда Том у себя Генри, или разминулся, а ежели застал – не от этого ли удар схватил. Могу сказать, тогда кой-кому вельми забавным показалось, что Софья во всей той ситуации спокойно себя вела и Торндайку над трупом брата глумиться не мешала. Был такой намек, что Генри, мол, Тому немножко помог умереть каким-нибудь своим чудо-препаратом, ну и что Софья потому такая тихая, что тоже в дельце замешана, – но, знаете, домыслов такого рода на любых поминках всегда столько, что хоть в шапку собирай. Все ведь знали, что Торндайк Тома на дух не переносил – и было ведь, за что. Эмили Барбер сказала тогда моей Матильде – повезло Генри, что старый доктор Пратт тотчас явился и засвидетельствовал смерть, вроде как все честь по чести, без умысла.

Доходя до этого места, Кельвин Уиллер обычно уходит в глубокие раздумья, перебирая отстраненно седые прядки в козлиной своей бородке. Слушатель, завидев такое, от Кельвина отстраняется тихонечко – тому и невдомек из-за стены дум. Как правило, Фред Пек, который был очень маленьким мальчиком во время описываемых событий, подхватывает рассказ.

…Похороны Томаса Спрага состоялись в четверг, семнадцатого июня, всего через двое суток после смерти. Подобная поспешность считалась почти что неприличной в захолустном Отплесье, докуда и из ближайших-то поселков путь не близок, но Торндайк настаивал, что этого требовало особое состояние покойного. Гробовщик, казалось, сильно нервничал с тех пор, как приготовил тело, и часто нащупывал у самого себя пульс. Старик Пратт тогда решил, что Генри беспокоит случайно полученная доза бальзамирующей жидкости. Естественно, тут же пошел слух, что со смертью Тома не все так просто, отчего скорбящие земляки рванулись на похороны с удвоенной прытью, надеясь утолить нездоровое свое любопытство.

Торндайк, хотя и был явно расстроен, казалось, был полон решимости выполнить свой профессиональный долг с блеском. Софья и другие, кто видел тело, поражались его крайнему жизнеподобию; меж тем виртуоз дел похоронных упорно делал мертвецу какие-то вливания – с целью, видимо, закрепить успех. Генри почти неохотно вызывал восхищение у горожан и гостей, хотя обычно портил это впечатление своей хвастливой циничной болтовней. Всякий раз, когда он обращался к своему молчаливому подопечному – повторял свою мантру о том, как хорошо попасть в руки первоклассного гробовщика.

– А вдруг, – говорил он, как будто обращаясь непосредственно к Тому, – попал бы ты, братец, к одному из тех неосторожных парней, что людей заживо хоронят?

Что и говорить, ужасы погребения заживо Генри Торндайк расписывал без конца, да с поистине непотребным смакованием.

Панихиду справляли в лучшей, но самой душной из комнат, – ее впервые открыли после смерти миссис Спраг, матушки Тома и Софьи. Безутешно стонал расстроенный старый рояль, на поставленный на дроги гроб у входной двери сыпались тошнотворно пахнущие цветы от гостей. Никогда прежде в здешних местах не бывало столь многолюдных похорон, и Софья по такому случаю вовсю изображала как следует убитую горем бедную родственницу. Но и в этой ее маске находилась брешь, и порой она казалась озадаченной и встревоженной, глядя то на Генри, которому вроде как становилось все хуже, то на пышущего зримым здоровьем Тома-мертвеца. Казалось, в ней медленно зрело отвращение к Торндайку, и соседи свободно шептались, что теперь, когда Том уже не помеха, она скоро и гробовщика кинет – если у нее выйдет, конечно, ведь такого ушлого парня пойди проведи. Но с ее-то наследством и пока еще не увядшей красотой она сможет найти себе кого покрепче, а уж новый-то наверняка о дальнейшей судьбе Генри позаботится.

Когда же посыпались рассогласованные аккорды из песенки «Прекрасный остров где-то там, вдали…», методистский церковный хор влил свои понурые голоса в дикую какофонию, и все благочестиво уставились на дьякона Левита – все, кроме юродивого Джонни Дава, во все глаза таращившегося на неподвижное тело в гробу и что-то тихо бормотавшего под нос. На это один только Стивен Барбер с окрестной фермы внимание обратил – его передернуло всего, как он увидел, что дурачок деревенский к трупу взывает и дурашливо тому пальцами грозит, будто в насмешку. Джонни, конечно, не раз от Тома прилетало – но, может, не зазря. Так или иначе, церемония действовала Стивену на нервы; в воздухе разлилось непонятное и вроде как беспричинное напряжение. Зря, наверное, Джонни пустили в дом; и не странно ли, что Торндайк старательно избегает смотреть на труп? Да еще и пульс у себя украдкой то и дело считает – это-то к чему?

Преподобный Сайлас Этвуд монотонно и жалобно бубнил о покойном – о том, как коса смерти обрушилась на маленькое благочестивое семейство, разорвав земные узы меж братом и сестрой, любящими друг друга родственниками… Тут соседи, конечно, стали поглядывать друг на друга украдкой с хитрецой в глазах, а Софья всплакнула – вроде бы даже настоящими слезами. Торндайк подступил к ней и стал утешать, но она от него отшатнулась как от огня. Движения его были как-то скованы; похоже, и он чувствовал себя не лучшим образом в этой полубезумной атмосфере. Наконец, сознавая свой долг церемониймейстера, Генри выступил вперед и замогильным голосом объявил, что телу можно поклониться в последний раз.

Друзья и соседи медленно прошли мимо гроба, от которого Торндайк грубо оттащил юродивого Джонни. Том, казалось, мирно отдыхал. По молодости этот чертяка был весьма недурен собой; прозвучали несколько искренних и куда больше притворных всхлипываний. Но в основном собравшиеся ограничивались тем, что бросали на покойника пытливый взгляд – и тут же принимались шепотом обсуждать его состояние. Стив Барбер задержался у гроба: он долго и пристально всматривался в неподвижное лицо, а затем отошел, покачав головой. Его жена Эмили, семенившая следом, вполголоса сказала, что Генри зря так уж нахваливал свою работу, вот глаза у Тома опять раскрылись, хотя к началу панихиды были закрыты – она сама видела, потому как стояла рядом. Взгляд Тома и впрямь казался живым, а ведь умер он вот уже двое суток как – разве же так бывает?

Когда Фред Пек заходит так далеко, он обычно делает паузу, как будто ему не хочется продолжать. Слушатель тоже склонен чувствовать, что впереди его ждет что-то неприятное. Но Пек успокаивает свою аудиторию заявлением, что произошедшее не так ужасно, как люди любят намекать. Даже Стив никогда не выражал словами то, о чем, возможно, думал, ну а с мнением сумасшедшего Джонни можно вообще не считаться.

Началось все с Луэллы Моррис, нервной старой девы, певшей в хоре. Прошла она мимо гроба, как и остальные, остановилась, вгляделась в лицо покойного чуть внимательнее – да и рухнула вдруг без чувств. Естественно, в комнате мигом воцарились хаос и сумятица. Старый доктор Пратт протолкался к Луэлле и попросил воды, чтобы плеснуть ей в лицо, а остальные подбежали посмотреть на нее и на гроб. А Джонни Дав вдруг как затянул:

– А он нас понимает, он все слышит и видит, да только все одно его в землю спровадят и камешек сверху поставят!

Эти слова почти все, кроме Стива Барбера, пропустили мимо ушей. Луэлла некоторое время спустя очнулась, но вспомнить, чего именно испугалась, не смогла, – повторяла только:

– Ну и вид у него! Ну и вид!

Никто ничего особенного в покойнике не приметил – каким был, таким и остался. Вид и впрямь жутковатый, конечно – глаза вытаращены, на щеках румянец.

И тут сбитая с толку толпа заметила нечто такое, что заставило позабыть и об усопшем, и о Луэлле. Генри Торндайк в суматохе повалился на пол – и теперь отчаянно пытался встать, да что-то не получалось. Лицо его превратилось в кошмарную маску, а глаза уже стекленели – он едва мог говорить вслух, и хрипы, заменившие ему речь, несли на себе печать крайнего и до боли очевидного отчаяния:

– Домой… кто-нибудь… везите меня домой, там и оставьте… тот препарат мне в кровь случайно попал… на сердце влияет… чертова свистопляска… вы только не думайте, будто я умер, – это всего лишь препарат… просто свезите меня домой и ждите… приду в себя позже, не знаю, когда… все это время буду в сознании, буду знать, что творится… не вздумайте…

Когда последние слова сошли у Генри с губ, старый доктор Пратт склонился над ним, пощупал пульс, долго смотрел, а после – покачал головой.

– Дело ясное, что тело мертвое, – объявил он. – Стало плохо с сердцем – может, и от той гадости бальзамической, что ему в кровь попала. Понятия не имею, что это за вещество было.

На гостей нашел своего рода ступор. Не успели предать земле одного покойника, как уж второй подоспел! И только Стив Барбер вслух задался вопросом о тех словах, что Торндайк перед самым концом выдавил. Действительно ли он преставился – сам ведь сказал, что будет казаться мертвым, но только с виду? Не лучше ли подождать и посмотреть, что произойдет? И если уж на то пошло, что плохого, если док Пратт еще раз осмотрит Томаса Спрага перед захоронением?

Юродивый Джонни меж тем застонал и бросился на тело Торндайка верным псом.

– Не губите его, не хороните! – запричитал он. – Он ведь сейчас совсем как псина Льеж Хопкинс, и как теленок дьякона Левита – не мертвый, накачанный просто! У него такая бурда есть, ею накачаешь человека – тот как мертвый делается, а на деле живой! С виду мертвее не бывает, но все видит и слышит, а на другой день встает как ни в чем не бывало. Не хороните его – он же как под землей очнется, сам себя не выкопает! Он такой человек хороший – не то что Том Спраг! Чтоб этот Том всю крышку исцарапал, чтоб все глаза во мрак проглядел, а уж только потом задохнулся…

Но никто, кроме Барбера, не обращал внимания на бедного Джонни; да и то, что сказал сам Стив, очевидно, осталось без внимания. Вокруг царила полная неразбериха, старик Пратт проводил окончательный осмотр тела и бурчал что-то насчет бланков свидетельств о смерти, ханжески любезный преподобный Этвуд призывал определиться со вторыми похоронами – ведь теперь, когда не стало Торндайка, нигде ближе Ратленда гробовщика не найти, но вызов городского слишком дорого обойдется, а если Генри не забальзамировать, неизвестно, что с телом станет – на дворе-то июньский зной. И за отсутствием родных и близких принять решение некому, если только Софья не пожелает взять на себя такую ответственность, – но та недвижимо застыла в другом конце комнаты, пристально, с почти что загипнотизированным видом глядя на гроб с телом брата.

Дьякон Левит, надеясь укрепить подобие приличий, велел отнести бедолагу Торндайка через холл в гостиную, а сам тем временем послал Зенаса Уэллса и Уолтера Перкинса в дом гробовщика за гробом нужного размера. Ключ лежал в кармане брюк Генри. Джонни Дав все скулил да обнимал тело, преподобный Этвуд занялся расспросами о вероисповедании Генри – тот ведь никогда не посещал местных служб. Когда всплыло, что его предки в Ратленде, все уж ныне умершие, были баптистами, Этвуд посоветовал дьякону Левиту обойтись отходной молитвой, короткой и формальной.

Тот день стал для любителей похорон из Отплесья и окрестностей большим событием. Даже Луэлла Моррис нашла в себе силы продержаться до самого конца. Пока прихорашивали деревенеющее тело Генри, гости, ожидая продолжения церемонии, судачили и шептались, и комнату переполнял ровный, на одной ноте, гул их голосов. Юродивого Джонни вытолкали из дома взашей – по мнению большинства, так стоило поступить еще в начале службы. Даже будучи отлученным, впрочем, деревенский дурачок время от времени напоминал о себе воем, несущимся снаружи.

Когда два заполненных гроба были поставлены бок о бок, до жути молчаливая Софья стала пристально смотреть на Генри – так же, как до того на брата. Она долго молчала, лицо ее выражало нечто такое, чего никто из гостей не брался описать или истолковать. Когда все остальные удалились, оставив ее наедине с мертвецами, она стала что-то тихо говорить, но ее слов никто не разобрал. Похоже было, что она обращалась сначала к одному усопшему, затем – к другому.

И вот – о черная ирония судьбы, очевидная любому постороннему: дневная похоронная трагикомедия вяло разыгралась по новой. Рыдал рояль, и плакальщики гнулись, и вновь носы свои совали всюду гости, ходя чредою между двух гробов.

Нашлись, конечно, тонко чувствующие души, которым было это все не в радость. Вновь Стивен Барбер хватался в душе за голову от ненормальности происходящего. Оба усопших ему казались подозрительно живыми – но что попишешь перед лицом здравого смысла? Тело в гробу есть тело в гробу – а тут еще старый док Пратт с его многолетним опытом; раз никто больше не беспокоится, зачем беспокоиться самому? Бедняга Торндайк, ведь точно не шутил, когда требовал учесть, что не умер… а как люто ненавидел он Тома Спрага! Но какой бы рок ни постиг брата Софьи – он, вероятно, его сам на себя накликал, а если к тому Генри уменья свои приложил – что ж, теперь их счета уравнялись, а Софья наконец-то свободна от всех и вся.

Преподобный Этвуд, стоя на дороге, говорил с кучером катафалка, парнем с каретного двора по имени Ли, а дьякон Левит искал носильщиков для второй похоронной процессии. К счастью, катафалк вмещал оба гроба. Спешить было некуда – Эд Пламмер с Итаном Стоуном отправятся впереди всех и выроют вторую могилу. Траурный кортеж составят три наемных экипажа и столько частных упряжек, сколько наберется, – чинить препоны к проходу всякого желающего на кладбище не имело смысла.

Тут вдруг из гостиной, где Софья коротала время с покойниками, донесся отчаянный крик. Его внезапность почти парализовала толпу и вызвала то же самое ощущение, которое нахлынуло, когда Луэлла закричала и упала в обморок. Стив Барбер и дьякон Левит кинулись было к дому, но Софья сама выбежала им навстречу, всхлипывая и причитая:

– Эта рожа в окне! Эта рожа в окне!

В тот же миг из-за угла дома показалась фигура с дико вращающимися глазами, и стало ясно, кто скорбную сестрицу так напугал. «Рожей в окне» оказался юродивый Джонни Дав. В волнении своем он прыгал, как ополоумевший кроль, тыкал пальцем в сторону Софьи да знай себе вопил:

– А ей все понятно! Ей все понятно! По лицу же видно, когда она смотрела на них и с ними болтала! Она знает, что с ними, и обоих велит похоронить, чтобы они там, под землею, задохнулись, ведь они ей оба не любы – я-то знаю, я-то своими глазами видел! Ничего, она их еще услышит, они с ней поговорят… и увидит их… они еще придут… за ней придут!

Зенас Уэллс оттащил крикливого дурачка в дровяной сарай позади дома и накрепко там запер. Его грай оттуда на всю округу звучал, но никто больше не обращал на него внимания. Процессия, построившись, тронулась к болотистым окраинам, где раскинулось деревенское кладбище. Софья, всхлипывая и дрожа, забралась в первый по счету экипаж.

Когда гроб Томаса Спрага опустили в могилу, преподобный Этвуд молвил подобающее случаю слово, а ко времени, когда он умолк, Эд и Итан закончили могилу для Торндайка на противолежащем конце кладбища – туда и передислоцировалось все сборище. Затем дьякон Левит произнес еще одну пышную речь, и был доверен земле второй гроб. Народ тут же стал разъезжаться небольшими группами, кругом стояли скрипы и лязги отбывающих экипажей и легких колясок, а у могил вновь застучали лопаты. Твердые комки почвы дождем сыпались на деревянные крышки – первым закапывали Торндайка, – и Стивен Барбер заметил, с каким видом Софья смотрит на это действо. Сложно сказать наверняка… но, похоже, душой ее в те минуты владело угрюмое греховное торжество. Стив только покачал головой.

Зенас побежал назад и выпустил юродивого Джонни из дровяного сарая, прежде чем Софья вернулась домой. Бедняга сразу же бросился на кладбище. Он прибыл еще до того, как лопаты разровняли землю, – народ тогда еще далеко не весь разошелся. Что кричал Джонни в еще не зарытую могилу Тома Спрага, как рыхлил пальцами с обломанными ногтями твердь у свежего могильного холмика Торндайка на дальнем конце погоста – о том здравствующие и поныне свидетели до сих пор вспоминают с содроганием. Джотам Блейк, местный констебль, вынужден был силой увести Джонни на близлежащую ферму, и жуткие отголоски его воплей еще долго смущали покой всей округи.

На этом Фред Пек обычно заканчивает свою историю. Что еще, спрашивает он, можно тут добавить? Случай-то с душком, и едва ли приходится удивляться, что у Софьи после него прорезались всякие странности в поведении.

На том рассказ завершается, если время позднее и старый Кельвин Уиллер уже побрел домой; однако если он все еще где-то неподалеку, то уж наверняка не удержится и примется по новой вещать в своей пробирающей манере рассказчика баек. Наслушавшись хриплого стариковского говора, некоторые потом боятся ходить мимо дома с закрытыми ставнями или кладбища, особенно с наступленьем темноты.

– Хе-хе… Фред тогда был совсем мелюзга – где ему упомнить хоть бы и половину? Так вы хотите знать, почему Софья держит ставни наглухо закрытыми, зачем юродивый Джонни Дав до сих пор разговаривает с мертвыми и кричит сестрице Тома в окна? Ну, сэр, не уверен, что знаю все, что нужно знать, – но что слышал, тем поделюсь, – старик, выплюнув понюшку жевательного табака, подается вперед и принимается крутить пуговицы слушающему. – Дело было той же ночью – заметьте, ближе к утру, где-то восемь часов с похорон минуло. Тогда-то мы и услышали первый крик из дома Софьи. Всполошил нас всех – Стива и Эмили Барберов, меня с Матильдой. Мы все, как были в ночных рубахах, прибежали к ее дому – там Софью и застали, на полу гостиной без чувств лежала. Хорошо хоть, дверь у ней была открыта… Ну, мы ее растормошили, а она трясется как лист осиновый. Так ей, видать, тяжко, что говорить не может: слово-другое проронит – и все. Матильда с Эмили давай ее успокаивать, а Стив тут такое мне стал на ухо нашептывать, что я и сам покоя лишился. Прошел час, решили мы, что уже и назад по домам можно, да Софья вдруг вроде как прислушиваться к чему-то начала: голову набок склонит – внемлет. А потом как завопит – и назад в обморок.

Я-то говорю все как есть, безо всяких там намеков, как Стив Барбер: уж он бы напустил туману, коли взялся бы досказать. Он у нас был мастак на такие штуки… уже десять лет как помер – пневмония.

Мы в ту ночь кое-что слышали… но это все, конечно, Джонни Дав воду мутил. От дома до кладбища не больше мили; видать, он с фермы убежал – через окно вылез, хоть констебль Блейк и клялся, что той ночью Дав сидел под замком и носу никуда не казал. Так с той поры и отпивается Джонни у этих самых могил, говорит с тамошними покойничками: холмик Тома пинает да бранью осыпает, а Генри на могилку кладет цветочки, веночки и все такое прочее. Ну а коли Джонни не на кладбище, значит, у дома Софьиного вертится: воет под закрытыми ставнями, что скоро и ее черед наступит.

Она и тогда уже в сторону кладбища – ни ногой, а теперь вот вовсе из дому не выходит и ни с кем не видится. Твердит, что Отплесье – богом проклятое место, и будь я сам проклят, если она не права хотя бы наполовину, потому как в наши дни все прахом идет…

С самого начала в Софье определенно было что-то странное. Однажды, когда ее Салли Хопкинс навещала, – кажется, в девяносто седьмом, или годом позже, – раздался как будто бы из ниоткуда страшный грохот у ее ворот, а Джонни тогда поблизости ну никак быть не могло, его новый констебль Додж на пахоту отправил. Но я, кстати, не принимаю близко к сердцу всякие слухи – будто каждый семнадцатый день июня по всей округе что-то глумит, или что двое бледных призраков ломятся в Софьин дом под утро того же дня, около двух часов…

Видите ли, как раз где-то в два часа той первой послепохоронной ночи Софья услыхала тот шум, до обморока ее доведший. Мы со Стивом, Матильдой и Эмили тоже кой-чего вроде разобрали – но звук был такой далекий-далекий, слабый-слабый. Повторюсь – то наверняка юродивый Джонни колобродил на кладбище, что бы там ни говорил констебль Блейк. Голос человека на таком удалении не распознать, а мы в тот день замаялись знатно, вот и вышло так – почудилось нам, будто двое говорят, притом те, кому уж вовек слова не молвить.

Стив после уверял, будто больше моего расслышал, но он-то точно верил в привидения. А Матильда и Эмили с перепугу и вовсе ничего не запомнили. Замечу, во всей округе никто больше ни голосов, ни всяких других звуков не слышал. Ну, оно и немудрено в глухую ночь – спали все. Вот не знаю, что это было, – будто ветер шептал, речи людской научившись. Да и слова были – тихие, но вполне разборчивые. Кое-что я сам уловил, а за то, чем Стив дополнял, – ручаться не стану…

Но слова «бесовка… все это время… Генри… живой…» отлично угадывались – так же, как и «знаешь… говорила, будешь заодно… избавиться от него… меня схоронить…», только вот эти последние произносились уже как будто другим голосом. А потом кто-то возьми и прорычи – глухо, страшно, как из-под земли: «Еще вернемся!» Но, думаю, Джонни Дав тоже бы так сумел.

Э, постойте, куда же вы? С чего вдруг заторопились? Я ведь еще кой-чего порассказать могу, ежели захочу…

Гостиница «Апельсин» располагалась близ железнодорожного вокзала в Блумфонтейне, в Южной Африке. Воскресным днем 24 января 1932 года в дешевом гостиничном номере сидели, настороженно вслушиваясь в каждый шорох, четверо мужчин: управляющий Джорди К. Титтеридж, констебль Ян де Витт, участковый инспектор Иоханнес Боггарт и хранивший большую, чем у остальных, невозмутимость судебный врач Корнелиус ван Кейлен.

На улице стояла изнуряющая январская жара. Посреди комнаты лежал труп мужчины – однако не он вызывал дрожь в сердцах присутствующих. Их взгляды, блуждая по комнате, старательно миновали заваленный рабочий стол и участок низкого потолка, вдоль которого протянулась неаккуратная полоса чернильной надписи. Время от времени доктор ван Кейлен поглядывал украдкой на истрепанный переплет гроссбуха в своей левой руке. Собравшиеся, несомненно, боялись – и страх их одинаково распределился между этой книгой, чернилами на потолке и причудливого вида издохшей мухой, плавающей в пузырьке с нашатырем. Чуть поодаль на столе находилась открытая чернильница, а рядом с ней ручка с тетрадью, саквояж с медицинскими принадлежностями, склянка с перекисью водорода и заполненный где-то на четверть густым раствором марганцовокислого калия стакан.

В угрюмом молчании джентльмены обдумывали сложившуюся ситуацию. Ко времени они уже доподлинно установили, что мертвец был кем угодно, только не «Фредериком Н. Мэйсоном, рудничное дело, Торонто, Канада», как было записано в журнале регистрации, – на это указывала первая же страница гроссбуха, на поверку оказавшегося дневником того, кто сейчас темным пятном распластался по полу, уже потихоньку начиная распространять трупное зловоние. Дневник вскрывал и другие загадки, жуткие по природе своей, но на некоторые вопросы не отвечал, переводя их в сферы зловещей недосказанности. Окрепшие в силу долгой жизни бок о бок с племенами Черного Континента суеверия – вот что заставляло четырех взрослых мужчин зябко поеживаться, невзирая на сильный январский зной.

Переплетенный в кожу дневник был невелик по объему; записи вносились аккуратным почерком, сделавшимся торопливо-нервным к самому концу. Поначалу они носили характер отрывистый, случайный, но впоследствии практически ежедневный. Называть их дневником было, пожалуй, не вполне правомерно, ибо охватывали они узкую область деятельности их автора. Имя умершего доктор ван Кейлен узнал по первой странице – то был известнейший в медицинских кругах ученый, посвятивший жизнь исследованию поветрий, разгуливавших по Черному Континенту. При дальнейшем чтении открылось, что коллега Кейлена причастен к одному официально нераскрытому громкому преступлению, совершенному около четырех месяцев назад. Переворачивая страницу за страницей, судебный врач ощущал, как становится ему все более не по себе.

Ниже, с незначительными лакунами, следует текст, который доктор прочел вслух в сумрачном гостиничном номере, пока трое его слушателей украдкой опасливо поглядывали на стол, на потолок, на тело, распростертое на полу, – и друг на друга.

Посвященный подробностям гибели Генри Сарджента Мура, доктора философии Бруклинского колледжа, профессора сравнительной зоологии насекомых Колумбийского университета в Нью-Йорке. Прочесть в случае моей смерти, дабы пролить свет на обстоятельства мести, свершенной моей рукой и согласно моей же воле.

5 января 1929 года.

Окончательно утвердился в своем намерении убить доктора Генри Мура. Сегодняшний инцидент навел меня на хорошие идеи касательно оружия возмездия. С этого момента буду вести дневник, посвященный моему плану – и только ему.

Едва ли нужно вновь подробно излагать обстоятельства, приведшие меня на этот путь, – заинтересованной части публики уже знакомы ведущие факты. Я родился в городе Трентоне, штат Нью-Джерси, 12 апреля 1885 года, в семье доктора Пола Слоунвайта, жившего прежде в Претории, что в провинции Трансвааль Южной Африки. В угоду семейной традиции избрав медицину своим призванием, я учился сначала у отца – он погиб во время службы под стягом Южноафриканского полка во Франции, в 1916-м, а потом, как специалист по лихорадкам, окончив Колумбийский университет, ушел с головой в исследования в джунглях Африки. Их я исходил вдоль и поперек – от форта Дурбан до самого экватора.

Потом я работал в Момбасе, и на основании исследований нескольких лет вывел свою теорию распространения и клинического течения некоторых видов f. intermittens. Публикация научной статьи принесла мне громкую славу, на мои предложения откликнулись несколько крупных журналов разных стран, департамент здравоохранения Южной Африки предложил мне высокий пост в министерстве (и даже рыцарское звание в случае принятия мною весьма желанного британского подданства). И тут Генри Мур выступил с заявлением, поставившим под сомнение мои выводы. Нет, даже не выводы – они были безупречны, – а мой приоритет. Он заявил, что истинным автором открытия является покойный сэр Норман Слейн, а я просто использовал записи старика, при загадочных обстоятельствах пропавшие после его смерти. В доказательство своей претенциозной чуши он представил письма сэра Нормана, из которых можно было заключить, что тот действительно сделал свое открытие раньше меня – и, если бы не скоропостижная смерть, вскоре напечатал бы о том статью. Сознаюсь, я действительно видел эти бумаги – я обнаружил их в медицинском журнале, что взял почитать незадолго до кончины у доктора Слейна, – но в свое оправдание могу сказать, что выкладки старика лишь подтверждали выводы, к коим я пришел и без его чертовой рукописи.

А вот поступку Генри я никаких оправданий найти не могу – мой однокурсник, друг, товарищ по экспедициям в Южной Америке и Африке обвинил меня в мародерстве, в том, что я ограбил покойника! Департамент здравоохранения тут же забыл о своем предложении, официальные представители в Момбасе, особенно знавшие сэра Нормана, стали относиться ко мне более чем прохладно. Стало ясно – на моей научной карьере в Африке поставлен крест: по ветру пошли все надежды, возлагаемые мною на эту страну, вплоть до смены подданства. И благодарить за это нужно было друга, которому я помогал, которого вдохновлял, которого пестовал, покуда не достиг он нынешнего своего авторитета в области энтомологии Африки. Даже сейчас, ненавидя его, не стану отрицать его успехов. Но благодаря именно авторитету он походя, одним своим словом, раздавил меня – раздавил как муху!

Что ж, тогда и я раздавлю его.

Увидев, сколь молниеносно падает мой авторитет в Момбасе, я перебрался в захолустье – в Мгангу, что в пятидесяти милях от границы с Угандой. На восемь тысяч черномазых тут всего восемь человек белых, не считая меня. Живет это место за счет торговли хлопком и слоновой костью. Ужасающая, омерзительная дыра эта Мганга, и нет в ней ничего, кроме огромного количества змей, ядовитых насекомых, а еще – разных мух, о существовании коих я прежде и не догадывался. Всякий раз, когда попадается мне на глаза занимающий в моем шкафу видное место внушительный том Генри Мура «Двукрылые Центральной и Южной Африки», я язвительно усмехаюсь – может, там, в Гарварде, где преподает Генри, он и сойдет за настольную книгу, но в нем нет и половины того, что теперь ведомо мне. Впрочем, какой толк от моих знаний, если как ученый я уже мертв!

На прошлой неделе способ убить Мура обрел четкие черты. Группа охотников из племени галлас принесла в мой лазарет своего товарища. Он пребывал в сомнамбулическом состоянии, странно двигался, температура была понижена настолько, что кожа была почти что ледяной. Соплеменники сказали, что больного заколдовал шаман вуду, но негр-толмач заявил, что всему виной – укус какого-то насекомого. На руке различался след – ярко-алый в самом центре и багровый по краям, на вид жуткий, – неудивительно, что туземцы приписали болезнь злонамеренным чарам. Похоже, такие случаи бывали и раньше, – негры в один голос твердят, что противоядие их племени неведомо.

Седой Нкуру, один из старейшин деревни, говорит, что это укус «мухи-дьявола». От него человек неизбежно умирает, а душа и мысли его переходят в ужалившее насекомое – он как бы продолжает жизнь в новом воплощении. Любопытное суеверие – представить не могу, какие у него могут быть истоки. Больному негру – звать его Мвана, – я ввел хинин и взял на анализ образец крови. В нем я обнаружил чужеродный микроорганизм, но идентифицировать его не смог. Больше всего походит на те бактерии, что обнаруживаются в крови животных после укуса мухи цеце. Но ведь цеце не нападает на людей, да и ареалы ее распространения – гораздо южнее.

И все же теперь я понял, как совершу свое идеальное убийство – на дуэли между мной и доктором Муром на поле африканской энтомологии. Я достану его отсюда, из Африки, через многие тысячи километров – отправлю в Америку целую посылку этих мух, позаботившись, чтобы Мур получил их через надежные руки с уверениями в их совершенной безвредности. Он позабудет всякие предосторожности, когда увидит незнакомый науке вид, а там сама Мать-Природа молвит свое весомое слово! Нетрудно, думаю, будет сыскать насекомых, чей вид нагоняет на черномазых страх. Посмотрю, как справится с болезнью Мвана – и сразу же на поиски моих маленьких разносчиков смерти.

7 января 1929 года.

Мване ничуть не лучше, хоть я и перепробовал на нем десятки подручных лекарств. Не помогает ни одно – туземец бредит и постоянно спрашивает, как же он, такой большой, после смерти уместится в крохотной мухе. Когда острая фаза бреда минует, Мвана снова впадает в ступор – зрачки не реагируют на свет, но сердце продолжает слабо биться. Мне нужно спасти его, чтобы он указал на то место, где его укусила муха-дьявол.

Стоит написать письмо доктору Линкольну, моему предшественнику в сей глуши. Алан – глава здешнего торгового поста – говорит, что тот знал почти все о местных хворях. Если кто-то из белых имел дело с мухой-дьяволом, случай не мог пройти мимо внимания доктора. Сейчас он в Найроби, и негр-почтальон обещал доставить мне ответ в неделю, если я покрою его затраты на проезд.

10 января 1929 года.

Состояние пациента без изменений, но я раздобыл кое-что. В ожидании ответа доктора Линкольна я изучил подшивки медицинских журналов и газет, которыми был забит здешний кабинет предшественника. Сыскались даже выпуски полувековой давности, и я набрел на заметку, в которой сообщалось об эпидемии в Уганде, около тридцати лет назад унесшей несколько тысяч жизней. Причиной был необычайный рост популяции тропической мухи, кем-то неизвестным окрещенной glossina palpalis – на манер двоюродной сестры, известной всем glossina morsitans, мухи цеце. Колонии ее гнездятся вдоль берегов рек и озер, пища этих насекомых – кровь крокодилов, газелей и крупных млекопитающих. Поначалу, когда в кровь животного внедряется микроскопическая трипаносома, бактерия, провоцирующая сонную болезнь, внешне никаких перемен не наблюдается. Крокодилы и газели спокойно переносят инкубационный период, длящийся тридцать один день, а потом делаются заторможенными, угнетенными – на сорок четвертый день после инкубационного периода умирают.

Сомнения нет – таковы последствия укуса мухи-дьявола, о которой толкуют старики в здешних племенах. Надеюсь, Мвана перенесет болезнь. Примерно через четверо-пятеро суток придет ответ от Линкольна – у него отличная репутация в подобных делах. Самая насущная проблема – доставить мух Муру так, чтобы он их не узнал. С его проклятой академической дотошностью – вполне возможно, что он уже знает все о них, коль скоро записи существуют.

15 января 1929 года.

Только что получил письмо от Линкольна – тот подтвердил все газетные сообщения о glossina palpalis. Он разработал противоядие, которое успешно применял в случаях, когда болезнь не зашла слишком далеко: внутримышечные инъекции трипарсамида. Мвана болен почти два месяца, так что я не уверен в эффективности лечения. Впрочем, Линкольн пишет об отдельных случаях, тянувшихся до восемнадцати месяцев, – может статься, у меня есть еще время. Через почтальона Линкольн передал несколько препаратов, и я уже испробовал их на Мване. Ступор не проходит. Приходила его жена из деревни, но он не признает даже ее. Если негр выживет – пусть обязательно покажет мне, где водится эта муха. По рассказам, он непревзойденный охотник на крокодилов, читает местность Уганды как открытую книгу. Я сделаю ему еще одну инъекцию – но уже завтра.

16 января 1929 года.

Сегодня Мвана выглядит не в пример лучше, но снизилась частота пульса. Продолжаю инъекции – в рамках рекомендуемой Линкольном дозировки.

17 января 1929 года.

Первые признаки выздоровления. Мвана открыл глаза, вел себя осознанно, пусть и был заторможен после инъекции. Надеюсь, Мур не осведомлен о действии трипарсамида. Очень может быть; сколько помню, он никогда не питал особого интереса к фармакологии. Похоже, у Мваны отнялся язык, но то пустяки – главное, чтобы он встал на ноги. Сам я едва держусь: все мысли о сне, однако Боже остереги от такого сна, как у этого черномазого!

25 января 1929 года.

Мвана почти здоров; на следующей неделе он сможет сопроводить меня в джунгли. Придя в себя, он впал в истерику – все боялся, что душа его переселилась в муху, – однако мне удалось убедить его, что всякая опасность миновала. Теперь за ним ухаживает его жена, Угове, и у меня есть время на сон. Как только восстановятся силы – сразу же в джунгли.

3 февраля 1929 года.

Состояние Мваны превосходное. Говорил с ним о предстоящем путешествии – туземец боится даже приближаться к месту, где его укусила муха. Остается взывать к его чувству долга передо мной – похоже, он верит, что в моих силах не только излечить болезнь, но и извести на корню ее источник.

Позже в тот же день:

Я был опрометчив, считая Мвану трусом. На деле отваге этого дикаря позавидовал бы и белый – уж нет никаких сомнений, что он отправится со мной. Главе поселения скажу, что поход наш исключительно в интересах здешнего здравоохранения.

12 марта 1929 года.

Наконец-то прибыли в Уганду. Не считая Мваны, со мной еще пятеро туземцев. Тех черных, что более-менее цивилизованны здешним укладом, не подвязать ни за какие деньги после инцидента с Мваной. Джунгли кишат ядовитыми тварями и чадят чумной скверной. Все озера кажутся застойными. В одном месте наш отряд набрел на огромные руины – негры предпочли обогнуть их дальней стороной. Они говорят, что эти мегалиты когда-то служили пристанищем или форпостом Ловчих Извне – что бы это ни значило – и местом поклонения злым богам Ктулху и Тсаттогва. До сих пор близость руин, по словам черномазых, приносила лишь невзгоды: каким-то непонятным образом эти строения связаны с ареалом мухи-дьявола.

15 марта 1929 года.

Этим утром добрались до озера Млоло, где покусали Мвану, – настоящий рассадник для крокодилов, затянутый ряской. Мвана расставил частую сетку-ловушку, в середину поместил кусок крокодильего мяса. Это дьявольское насекомое сколь смертоносно, столь же и глупо – очертя голову летит на запах крови, через маленькое отверстие попадает внутрь сетки, а найти выход ему ума уже не хватает, оно целиком и полностью наше. Надеюсь, мы сможем заполучить целую популяцию. Я решил, что должен поэкспериментировать с ними – найти способ изменить их внешний вид, чтобы Мур не узнал их. Возможно, я смогу скрестить их с каким-нибудь другим видом, создав странный гибрид, способность которого переносить инфекции не уменьшится. Но это вопрос времени. Спешка в подобных замыслах неуместна. Когда все будет готово, Мвана добудет зараженное мясо, чтобы с него кормились мои мухи, а потом мы отправимся в ближайшее почтовое отделение. Не должно быть никаких проблем с инфекцией, ведь эта страна – один сплошной рассадник заразы.

16 марта 1929 года.

Везение на нашей стороне – два садка заполнены: около двадцати крупных особей с крылышками, блестящими, точно сталь, лениво барражируют внутри. Мвана вытряхнул мух в жестянку, накрыл зарешеченной крышкой. Доставить пойманные экземпляры в Мгонгу не составит труда; тяжелее с запасом крокодильего мяса, которое необходимо для их кормежки, однако заготавливаем впрок и его. Практически все оно заражено укусами мух.

20 апреля 1929 года.

Снова в Мгонге, занят в лаборатории. Отправил курьера к доктору Посту в Преторию за мушками цеце, которые необходимы для экспериментов по скрещиванию. Если гибрид получится жизнеспособным, в моем распоряжении будет смертоносное оружие, которое не различит даже опытный глаз энтомолога. В случае неудачи придется попытать счастья с мушками цеце из внутренних областей Экваториальной Африки: я уже послал просьбу доктору Вандервальду в Ньянгве поймать для меня несколько экземпляров, обитающих по берегам реки Конго. Необходимость всякий раз отправлять Мвану за пополнением запаса крокодильего мяса отпала. Я выделил (и теперь могу производить в лабораторных условиях) trypanosoma gambiense – культуру бактерий, которыми заражено мясо и которые делают укус мушек смертельным. Придет время, и я досыта накормлю моих маленьких посланцев судьбы. Счастливого им пути!

18 июня 1929 года.

Сегодня получил посылку с мушками цеце от Иоста. Клетки для скрещивания давно подготовлены, остается только отделить зерна от плевел. Для ускорения жизненного цикла я намерен подвергнуть мух ультрафиолетовому облучению. По счастью, лампы имеются среди лабораторного оборудования. Естественно, я никого не посвящаю в суть работ. Невежество остальных членов белой колонии способствует моим планам, и я успешно изображаю из себя безобидного медика-естествоиспытателя.

28 июня 1929 года.

Скрещивание прошло успешно: в минувшую среду каждая самка произвела кладку яиц, и теперь на дне клеток копошатся превосходные личинки. Если взрослые экземпляры будут выглядеть так же необычно, как уже выглядят эти недооформившиеся особи, моя цель будет успешно достигнута. Пронумеровываю чистые клетки для новорожденных.

7 июля 1929 года.

Гибридное потомство оформилось окончательно. Внешний вид вводит в заблуждение даже меня, хотя поблескивающие крылышки все еще выдают palpalis. На грудках у них есть еле заметные полоски, унаследованные от цеце. Незначительные вариации от особи к особи. Высаживаю их на зараженное крокодилье мясо; как только мушки подцепят заразу, опробую их укусы на ком-нибудь из черных. Вокруг слишком много болезнетворных насекомых – я буду вне подозрений. Когда Батта, мой слуга, принесет завтрак, я выпущу одну из мушек. Плотные марлевые экраны на дверях и окнах не дадут ей улететь, а я буду бдителен. После укуса поймаю муху сачком или просто прихлопну, это легко сделать ввиду неповоротливости гибридных особей. Даже если муха чудом забьется в укромный уголок, я все равно достану ее, протравив комнату хлорным газом. Само собой, на столе будет стоять приготовленный раствор трипарсамида на случай, если мерзкая тварь ужалит меня. И все равно – предельная осторожность. Не существует антидотов, что действуют наверняка.

10 августа 1929 года.

Удалось ужалить Батту, да так, что тот ничего не заподозрил. Прямо с его плеча я снял мушку и вернул ее в клетку. Смазал раствором йода пораненное место, и этот простофиля искренне благодарен мне за помощь, несмотря на сильную боль, из-за которой рука его едва шевелится. Завтра испытаю еще одну особь на Гамбе, почтальоне. Это будет финальный тест – большего позволить не могу, не навлекая подозрений местных. Однако, если потребуется вдруг уточнить действие, перевезу несколько особей в Укалу и выпущу их там.

11 августа 1929 года.

Ужалить Гамбу не вышло, однако мушку поймал целой и невредимой. У Батты никаких изменений, укус на плече почти не беспокоит. С Гамбой придется повременить.

14 августа 1929 года.

Наконец-то пришла посылка с мухами цеце от Вандервальда: семь разных подвидов, переносящих разные заболевания. Пересадил в подготовленные клетки, кормлю и ухаживаю за ними на случай, если первое скрещивание не принесет результатов. Иные особи абсолютно утратили отличительные черты palpalis, однако же главная сложность в том, что предугадать, как сформируется потомство, едва ли возможно.

17 августа 1929 года.

Сегодня в полдень Гамба подставился, но муху пришлось убить прямо на нем. Укус пришелся в левое плечо. Я перебинтовал его, и Гамба благодарен мне, как до этого – Батта. С последним пока никаких перемен.

20 августа 1929 года.

Гамба – без изменений. Батта – аналогично. Я экспериментировал с новой формой маскировки в дополнение к гибридизации – искал нетоксичный краситель, чтобы изменить предательский блеск крыльев palpalis. Голубоватый оттенок был бы лучше всего: неброский, его я смог бы распылить на целую партию насекомых. Присматриваюсь к гамбургской сини и лазури Тернбулла – то есть к солям калия и железа.

25 августа 1929 года.

Батта жалуется на боль в спине, усиливающуюся со временем.

3 сентября 1929 года.

Прогресс налицо. Спинная боль Батты не проходит, он потихоньку начинает бредить. А Гамбу все больше тревожит укус на плече.

24 сентября 1929 года.

Батте все хуже и хуже, он явно обеспокоен своим состоянием. Обвиняет муху-дьявола, просит меня избавиться от всех питомцев – видел, как я рассаживал мух по клеткам. Я сделал вид, что они все давно передохли. Батта говорит, что не хочет передавать душу мухе после смерти. Делаю ему слабые инъекции натрия хлорида – изображаю лечение. Похоже, гибриды сохраняют всю исходную смертоносность. Гамба тоже слег, симптомы ровно те же самые. Я даю ему шанс и ввожу трипарсамид – проверяю устойчивость штамма. Но Батта трипарсамида не получит – мне нужно приблизительное представление о том, сколько времени уходит на вхождение болезни в необратимую стадию.

Продолжаю эксперименты с окрашиванием. Поиски привели меня к замечательному во всех смыслах варианту: в спиртовом растворе я смешал изомер железистого ферроцианида с одной из щелочных солей меди. Нанесенный на крылья состав придал им яркий сапфировый цвет. Смыть эту краску невозможно, держится как татуировка. Думаю, такой вариант вполне удовлетворителен, и нет нужды возиться с дальнейшими поисками. Как бы ни был остер на глаз Мур, муху с сапфировыми крыльями и грудкой, наполовину унаследованной от цеце, ему не опознать как известный вид. Конечно, все эти махинации с перелицовкой насекомых я держу в глубокой тайне. Отныне и впредь ничто и никак не должно связывать мое имя с этими крашеными тварями.

9 октября 1924 года.

Батта в летаргии. Гамбе две недели давал трипарсамид – он поправится.

25 октября 1924 года.

Батта очень плох. А вот Гамба – почти здоров.

18 октября 1924 года.

Батта умер вчера. Имело место странное событие – вернувшись с похорон к себе, в той клетке, где содержалась укусившая его муха, услышал громкое жужжание и возню. Та особь, как оказалось, проявляла аномальную активность – но, как только я склонился над сеткой, сразу затихла. Потом – взлетела, вцепилась в проволочную сетку и уставилась на меня, еще и выпростав две передние конечности наружу, будто в мольбе. Вечером я проверил ее еще раз – она лежала мертвая. Под увеличительным стеклом исследовал трупик: крылья повреждены, лапки странно вывернуты, словно муха в отчаянии билась о проволочное заграждение до тех пор, пока не растерзала саму себя насмерть.

Забавно, конечно, что произошло это сразу после смерти Батты. Черные, несомненно, списали бы все на факт свершившегося обмена душами. Отправлю-ка своих голубых гибридов в путь пораньше. Судя по всему, их смертоносная способность намного выше, чем у чистых palpalis. Батта умер через три месяца и восемь дней после заражения; естественно, всегда нужно учитывать широкий диапазон неопределенности. Почти сожалею о том, что не пронаблюдал болезнь Гамбы до конца.

5 декабря 1929 года.

Готовлюсь к пересылке. Мухи с сапфировыми крыльями должны попасть к Муру как дар от бескорыстного энтомолога, читавшего «Двукрылых Центральной и Южной Африки» и уверенного, что Мура, как выдающегося специалиста, заинтересует новый неописанный вид. Само собой, сопроводительное письмо будет содержать заверения в том, что мухи не опасны, – с ссылками на личный опыт обращения и свидетельства аборигенов. Мур, беспечный сам по себе, пренебрежет осторожностью – и одна из тварей рано или поздно ужалит его. Когда это произойдет – вычислить трудно, но письма от друзей в Нью-Йорке – они порой сообщают о том, как продвигаются успехи Мура, – просигналят мне о ходе болезни, а некролог я прочту и в газете. Заинтересованность мне выказывать, конечно же, нельзя. Разумнее всего будет взять долгий отпуск, отрастить бороду и под видом энтомолога-путешественника отправить посылку из Укалы – и уже без бороды вернуться домой.

12 апреля 1930 года.

Проделал долгий путь до Мгонги. Все вышло превосходно, график выдержан до часа. Отправил мух Муру, не оставив никаких следов. Пятнадцатого декабря по случаю скорого Рождества взял отгул и сразу же отбыл, забрав с собой все необходимое. Своими руками сделал почтовый контейнер со специальным отделением для куска зараженного крокодильего мяса, с которого будут кормиться мушки. К концу февраля отрастил бороду – достаточной густоты, чтобы сделать «ван дейк[15]».

9 марта в Укале прибыл на почтамт и там набрал на пишущей машинке письмо Генри Муру. Подписался как Нэвилл Вейланд-Холл – кажется, энтомолог-любитель с таким именем впрямь существовал. Думаю, выбрал верный тон, вполне в духе лондонского академического побратимства. Контейнер с письмом упаковали при мне, нанесли сургуч и оттащили вглубь помещения. Проводив его взглядом – признаю, взволнованным, – я покинул почтамт, а через пару часов – и саму Укалу.

Углубившись в джунгли, я сбрил бороду – ко времени возвращения не должен никому бросаться в глаза мой незагорелый подбородок. За исключением небольшого заболоченного участка, я прошел весь путь без туземных проводников – ориентироваться на местности, даже и незнакомой, у меня выходит исключительно хорошо, да и к длительным пешим ходам я привычен. Долгий срок своего отсутствия я оправдал приступом лихорадки и тем, что ошибся тропой, минуя буш.

Теперь предстояло самое тяжелое: с напускным равнодушием ждать новостей о Генри. Всегда остается вероятность, что он долгое время сможет избегать укуса, и живущая в мухах зараза утратит силу, но я готов побиться об заклад, что беспечность подведет его. И никаких угрызений совести – его поступок в отношении меня мерзок, и я воздаю ему сполна.

30 июня 1930 года.

Только что случайно узнал от Дайсона из Колумбии, что Мур получил из Африки неизвестных синекрылых мух; чрезвычайно удивлен ими – посылка дошла. Пока ни слова об укусах.

27 августа 1930 года.

Пришло письмо от Мортона из Кембриджа. Мур сообщил ему, что в последнее время испытывает сильную слабость, упоминая при этом о насекомом, что ужалило его в глею, – мухе из числа тех причудливых особей, полученных в посылке из Африки в середине июня. Пора праздновать успех? Видимо, Мур еще не связывает укус с испытываемой им слабостью. Если все счастливые звезды сошлись, то Мур был укушен в самое подходящее время, когда инфекция в насекомом вызрела.

12 сентября 1930 года.

Вот теперь – точно победа. Дайсон сообщает, что состояние Мура критическое. Теперь он сам связывает заболевание с укусом, имевшим место девятнадцатого июня, около полудня, и также отмечает сходство неизвестного вида с мухами цеце. Пытается связаться с Нэвиллом Вейланд-Холлом, отправителем посылки, пока безрезультатно. Из сотни с лишним особей, отправленных ему, выжили двадцать пять, и еще несколько выскользнули из клетки, когда Мур утратил после укуса последние крохи осторожности. Но из отложенных по пути к Муру яиц вылупилось некоторое количество личинок. Если верить Дайсону, Мур следит за ходом их развития пристальнейшим образом. Когда они созреют, он сумеет, я полагаю, определить их как гибрид мухи цеце и palpalis, но вряд ли это его спасет. Как же удивится этот жалкий человечек, когда увидит, что лазурный оттенок крыльев не переходит по наследству!

8 ноября 1930 года.

Пришло много писем, почти все – так или иначе о серьезной болезни Мура. Сегодня еще одно прибыло, от Дайсона. В нем сказано, что Мура поставили в тупик вылупившиеся из личинок гибриды – он, кажется, заподозрил, что их родители обрели лазурный окрас крыльев при чьей-то помощи. Почти все время Мур блюдет постельный режим и, похоже, не лечится трипарсамидом.

13 февраля 1931 года.

Что ж, не все так гладко, как я предрекал. Муру все хуже, он не ведает, чем себя спасти, но, похоже, он как-то подозревает меня. В прошлом месяце пришло пропитанное каким-то холодком предубеждения письмо от Мортона, и о Муре в нем ни слова. Теперь и Дайсон мне пишет – столь же сдержано, сдается мне, – о том, что Мур пытается расследовать инцидент. Он разыскивает Вейланд-Холла – разослал каблограммы в Лондон, Найроби, Момбасу и еще в несколько мест, но, само собой, поиски ни к чему не приводят. Подозрениями он, похоже, поделился с Дайсоном – пусть и верит им пока не до конца. А Мортон, боюсь, уже поверил.

Пришло время исчезнуть, господа. Моей карьере конец, но виновник уже наказан. Верю – по прошествии времени мне удастся вернуться в Южную Африку; пока же я заведу новый банковский счет на имя Фредерика Несбита Мэйсона из Торонто, брокера по делам горных и рудных разработок. Обзаведусь новой подписью, а если подозрения Мура не получат огласки – просто переведу все средства обратно на настоящее имя.

15 августа 1931 года.

Вот уже полгода прошло, а сплин тревожного ожидания не оставляет меня. Уже не пишут ни Дайсон, ни Мортон, да и порядочно других контактов оборвалось. Доктор Джеймс из Сан-Франциско порой извещает меня о Муре через вторые руки – тот очень плох, с мая не ходит. Пока язык не отказал, жаловался на озноб. Сейчас утратил способность говорить, еле дышит. Несомненно, Мур подцепил Trypanosoma gambiense. Долго же продержался – дольше моих подопытных-негров. Батты хватило на три месяца и восемь дней, а Мур живет уже год после укуса. Месяц назад слух донес до меня, что в Укале искали и не могли найти доктора Вейланд-Холла. Пока особо не волнуюсь ни о чем – никаких улик ко мне не ведет.

7 октября 1931 года.

Все. Конец. «Момбаса гэзетт» пишет: Генри Мур умер двадцатого сентября после продолжительного приступа лихорадки, сопровождавшегося резким упадком температуры тела. Моей радости нет предела – я поклялся покарать его, и я его покарал. Если в чем-то я и просчитался, то только в значимости Мура для Африки – расследование гибели идет полным ходом, не прекращаются поиски отправителя посылки, муха, укусившая его, полностью идентифицирована по уцелевшим особям и развившимся личинкам, установлена и обманная природа окраски крыльев. Никто не сомневается в том, что насекомых вывели и направили к Муру с целью убийства. Оказывается, Мур взаправду поставил в известность Дайсона о моей возможной причастности, но тот молчит – слишком мало прямых улик; вслед за ним молчит и полиция. Ищут всех возможных недругов Мура подряд, а «Ассошиэйтед Пресс» намекает, что «расследование, которое, возможно, приведет к одному известному врачу, находящемуся ныне за рубежом, будет продолжено».

Не дает мне покоя один факт, приведенный в самом конце сообщения и наверняка являющийся жареной уткой желтого журналиста, – особенно тревожусь, вспоминая поверья чернокожих и странное поведение мухи, укусившей Батту. Похоже, подобного рода причуда имела место в ночь, когда скончался Мур. Дайсона разбудило жужжание мухи – с лазурными крылышками. Она покружилась у него над головой и вылетела за окно, а через считаные минуты ему позвонила сиделка, что ухаживала за немощным доктором в доме в Бруклине, и известила о его кончине.

Но тревожнее всего – огласка; люди в Укале вспомнили бородатого белого, что набрал на машинке письмо и отправил что-то по почте, и полиция ныне прочесывает окрестности в поисках туземцев, что вели его сквозь джунгли. Я почти везде справлялся сам, но если они отыщут убандийцев, что сопроводили меня через лесной пояс Н'Кини, придется объясняться более обстоятельно, чем хотелось бы.

9 ноября 1931 года.

Не без трудностей, но все же взял расчет по всем делам. Спешно покидать эти места не хочу – паническое бегство стоит лишних подозрений. На этой неделе – еще одно письмо от Дайсона, с вестью о смерти Мура, но в нем сказано не больше, чем в газетах. Нью-йоркские таблоиды, похоже, воздерживаются от сообщения подробностей, хотя в один голос уверяют, что расследование не сбавляет обороты. Ни слова от старых друзей. Видимо, до своего ухода в небытие Мур пустил злокозненный слух, но что есть слух, не подкрепленный уликами?

И все же я поостерегусь. Я выеду в Момбасу в четверг, а оттуда на пароходе достигну Дурбана. Там я окончательно исчезну для мира, но вскоре в Йоханнесбурге появится брокер по горнорудной промышленности, канадец Фредерик Несбит Мэйсон.

На этом мой дневник закончится. Если следствие не выйдет на меня, сотворенное мной увидит свет лишь после моей смерти. Если же подозрения подтвердятся и сделаются неопровержимыми, журнал удостоверит и уяснит нечеткие обвинения, а также восполнит многие важные и туманные пробелы во всей этой истории.

Правда, в случае прямой опасности для жизни я, конечно, буду вынужден уничтожить его.

Все это неважно, если подумать. Доктор Генри Мур испил чашу сполна. С ним в воды Стикса канул и доктор Томас Слоунвайт. И лишь смерть Фредерика Мэйсона прольет свет на связывающее эти две призрачные фигуры злодеяние.

15 января 1932 года.

Вот и новый год; в силу обстоятельств возобновляю записи. На сей раз обращаю мысли в дневник единственно ради сохранения душевного равновесия, поскольку было бы абсурдно считать, что в истории не поставлена точка. Я проживаю в отеле «Вааль» в Йоханнесбурге под своим новым именем, и пока еще никто не усомнился в моей фальшивой личности. Веду пустопорожние деловые переговоры, чтобы выглядеть убедительнее в роли торгового агента, но уже подумываю заняться этим делом всерьез. Позже нанесу визит в Торонто и внесу еще немного реальных штрихов в свою биографическую фикцию.

Что меня теперь беспокоит более всего, так это насекомое, около полудня влетевшее ко мне в номер. Конечно, в последнее время я подвержен всякого рода ночным кошмарам, но их и следовало ожидать ввиду моего постоянного нервного напряжения. Однако, реальная живая муха цеце сродни сну наяву, который я совершенно не в силах объяснить. Целую четверть часа она с жужжаньем сновала вокруг книжной полки, успешно уклоняясь от всех моих попыток поймать или убить ее. Самое же странное – ее окраска и обличье; у нее крылья цвета лазури, да и во всех прочих отношениях она прямой дубликат моего гибрида, летучей смерти. Просто не понимаю, как это могло случиться. Я ведь отделался от всех своих гибридов, как окрашенных, так и нет, что остались у меня после того, как я отправил посылку Муру, и я не припомню ни единого случая их побега.

Может быть, это всего лишь галлюцинация? Или, скажем, одна из особей, удравших на волю из бруклинского дома Мура, нашла обратный путь в Африку? Налицо та же абсурдная ситуация, что и в случае с мухой, разбудившей Дайсона после смерти Мура, но, в конце концов, нельзя исключить и того, что некоторые из этих тварей выжили и вернулись на родину. Что же касается лазурной окраски, то она намертво пристала к их крылышкам, ибо составленный мною пигмент является столь же прочным, как и тот, что обычно используется для татуировок. Это единственное рациональное объяснение, какое приходит мне в голову, хотя и в этом случае чрезвычайно странно, что маленькой твари удалось залететь так далеко на юг. Впрочем, она наверняка обладает неким наследственным инстинктом, способностью находить дорогу домой, которая, по-видимому, присуща этому виду мух цеце. В конце концов, эта линия их родства и ведет в Южную Африку.

Следует остерегаться ее укуса. Разумеется, изначальная способность к инфицированию (ежели это действительно одна из мух, побывавших у Мура) уже давно иссякла, но в пути ей нужно было чем-то питаться, и нет никаких гарантий, что в Центральной Африке не сыскала она новый источник заразы, – это самый вероятный исход, учитывая силу наследственного инстинкта palpalis, способную увлечь ее в насквозь зараженные угандийские джунгли. У меня при себе осталось некое количество трипарсамида – я не решился избавиться от саквояжа врача, хоть тот и был уликой против меня, – однако моя уверенность в непогрешимости препарата упала. Да, трипарсамид дает больному шанс – как Гамбе, которому неимоверно повезло, – но отнюдь не гарантирует успеха.

И все же странно, что муха залетела в мой номер, избрав именно это место средь всех огромных просторов Африки! Как же трудно поверить мне в простое совпадение! Объявится сегодня – непременно прихлопну ее. В толк не возьму, как она избежала смерти сегодня, ведь прежде я без труда избавлялся от этих ленивых отродий. Может, она и вовсе померещилась мне. Проклятая жара – даже в Уганде я переносил ее не в пример легче…

16 января

Состояние мое все больше напоминает помешательство, фиксацию. Сегодня в полдень видел муху снова. Поведение – совершенно нехарактерное для представителей ее вида. Вдруг возникла у самой книжной полки, сидела на книге Мура, «Двукрылых…». Сидела на корешке и периодически подлетала прямо ко мне, от удара газетой ловко уворачивалась. Откуда такая прыть у бестолковой цеце? Полчаса гонял ее по комнате – спаслась через веху в москитной сетке, прежде мною незамеченную. Порой казалось, что она меня дразнит, намеренно ставит себя под удар – и в последний момент увиливает. Кажется, я становлюсь одержим мухами – ну и жалкая же ирония судьбы.

17 января

Либо здравый смысл подводит меня, либо законы вероятности – в том виде, какой нам привычен и понятен, – покинули этот мир. Она явилась перед полуднем. Снова маневрирует у книги Мура. Как и вчера, попытки убить ее беспочвенны. Сделав пару кругов по комнате, опустилась на стол и уселась на край чернильницы, погрузила лапки и грудь в чернила, взмыла вверх и стала ползать по потолку, оставляя за собой фиолетовую закорючку. Потом улетела. Закорючка как закорючка, похожа и на вопросительный знак, и на цифру 5.

Так все же 5? Или вопрос? Прислуга отеля пока не заметила эту отметину. Остаток дня и вечер прошли без чудес – муха больше не появлялась, но я на всякий случай держу пузырек с чернилами плотно закрытым. Неужели меня мучает совесть из-за Мура, вызывая видения? Быть может, этой мухи и вовсе не существует в реальности.

Быть может.

18 января

Служащий отеля увидел знаки на потолке. Подтвердил их реальность: они настоящие. Какой-то бред. Сегодня около одиннадцати часов утра я сидел и заполнял документы по своей новой работе, как вдруг что-то пронеслось мимо моего лица, шлепнулось в чернильницу и тут же взмыло вверх. Я поднял глаза и завороженно смотрел, как муха выводит на потолке очередную закорючку. Новый чернильный след представлял собой большую, теперь уже вне всяких ошибок распознаваемую цифру 5 – еще одну. Два нечестивых фиолетовых глифа подрагивали перед моими глазами, словно смеясь надо мной.

Попробовал достать тварь газетой. Не поддается. Собравшись с духом, вышел, купил в лавчонке незастывающий клей и чернильницу – точно такую, какая стояла на моем столе. Дома наполнил ее клеем и поставил на место прежней. Заставил себя сесть и возобновить те дела с бумагами. Следил.

Лишь к трем пополудни послышалось уже знакомое жужжание. Она сделала круг над чернильницей и улетела. Стала атаковать меня – я в который раз промахиваюсь, рука уже не столь тверда. Она летит к полке, выписывает пируэты у трактата Мура. К этой книге ее будто привязывает некий зловещий интерес.

Худшее было впереди. Оставив наконец в покое книжную полку, муха переместилась к окну и стала ритмично колотиться о натянутую москитную сеть. После каждой серии ударов – выдерживала паузу и в точности их повторяла. Озадаченный, не мог сдвинуться с места, потом все же подошел к окну и попробовал ее убить. Безуспешно – насекомое перелетело к лампе и принялось выстукивать все ту же дробь на ее абажуре. Отчаявшись до нее добраться, я обошел комнату по кругу, плотно закрыл все двери и то окно, где в сетке сыскалась веха. Нужно уничтожить это назойливое отродье, пока из-за него я не схлопотал нервный срыв.

Понял, что она отстукивает по пять ударов.

Именно цифру 5 муха вывела ранее на потолке. Есть ли тут логическая связь? Мысль, конечно, совершенно безумна – мухи не обладают ни способностью к счету, ни зачаточным интеллектом. Эти маленькие биомеханизмы движимы лишь инстинктами. Наделяя муху даже самым примитивным разумом, я опускаюсь на уровень туземцев с их верой в заселение души в мушиное тело. Но откуда у нее эта дьявольская изворотливость, нетипичная для вида? Едва я отбросил свернутую в трубку газету и сел, пребывая в совершеннейшем смятении, отродье взвилось под потолок и покинуло комнату сквозь щель в том месте, где отопительная труба поднимается в номер этажом выше.

Ее исчезновение меня не успокоило – в голове уже выстраивалась цепочка небывалых подозрений. Допустим, туземцы кое-что смыслят. Допустим, их ересь о заселении души в тело насекомого хотя бы отчасти правдива. Тогда чье конкретно сознание заключено в этой мухе – Генри Мура? По всему выходило, что передо мной – одна из тех особей, что улизнули в ту пору, когда был ужален мой враг. Выходит, это та самая муха, что разделалась с ним? С леденящей душу ясностью я вспомнил, как муха, укусившая Батту, в мольбе протягивала лапки ко мне. И еще – ту газетную историю о Дайсоне, разбуженном необычным поведением схожего насекомого. Возможно ли, чтобы действия мухи направлял разум умершего человека – разум, исполненный желания отомстить? И этот дьявольский интерес к труду о насекомых покойного Мура…

Я прогнал все эти мысли. Им на смену пришла жуткая уверенность, что муха заражена всеми мыслимыми поветриями Африки. Учитывая зловещую целенаправленность маневров, вытворяемых ею, логично предположить, что на пути ко мне она пировала гниющим мясом зараженных животных так часто, как только было возможно. Мой разум, очевидно, истощен – я уже приписываю насекомому способность к логическому мышлению.

Позвонил администратору отеля, попросил прислать человека для заделки отверстия рядом с трубой отопления, а также всех прочих щелей в моем номере. Сослался на досадную мушиную активность, ко мне отнеслись с сочувствием и пониманием. Едва пришел рабочий, я попросил его взглянуть на потолок. Он тоже видит чернила на нем – значит, все реально. Похожесть узоров на цифры настолько озадачила его, что он долгое время не мог отвести от них взгляд, словно гадая о чем-то. В конце концов он заделал все щели, какие только нашел, и починил москитную сетку; теперь все окна снова можно держать открытыми. Надо думать, он увидел во мне помешанного – в номере-то не летало ни одной мухи. Мне без разницы. Сейчас вечер – летучее отродье не кажет носу. Одному Всевышнему ведомо, что оно от меня хочет и чем все это обернется.

19 января

Я напуган – тварь прикоснулась ко мне; что-то странное происходит, и ныне жертвой зловещего плана становлюсь я сам – утром муха ворвалась в номер, пролетела у меня прямо над головой, стала биться о сетку – четыре удара в этот раз.

Помню, я крикнул – будучи, очевидно, не в себе: «Мур, ради бога, что тебе нужно?!» Муха сразу же снялась с сетки и, подлетев ко мне, описала дугу, словно сделала широкий поклон, после чего уселась на излюбленную обложку «Двукрылых…». По крайней мере, так о происходящем доложили мне глаза – но могу ли я теперь им доверять, не знаю.

Потом случилось самое страшное. Я намеренно оставил дверь в номер распахнутой – в надежде на то, что насекомое вылетит вон, если только раньше я не доберусь до него. Где-то в половине двенадцатого я затворил дверь, взял книгу и погрузился в чтение. Ровно в полдень что-то защекотало мне шею пониже затылка. Потрогал то место, но ничего не обнаружил. Но уже спустя мгновение щекочущее чувство возобновилось, и не успел я и глазом моргнуть, как летучее отродье вылетело из-за спины и повторило свой издевательский поклон! После же муха покинула номер через замочную скважину – до того мне и в голову не приходило, что она сможет протиснуться в настолько узкое отверстие!

В том, что она ползала по мне, сомнений не было. Дважды садилась на шею, однако – не стала жалить. Внезапно, похолодев от страха, я вспомнил, что именно так – сзади, в шею, около полудня, – был поражен сам Генри Мур. До конца этого дня муха более не появлялась, но я принял меры предосторожности – заткнул бумагой замочную скважину, а мухобойку из газеты держал под рукой, чтобы пустить в ход, как только замечу муху при открытии двери.

20 января

Все еще отказываюсь верить в оккультную подоплеку дела, но при этом меня никак не желает оставлять роковое предчувствие. Боюсь, с этой напастью мне никак не сладить.

Сегодня перед полуднем дьявольская муха возникла с внешней стороны окна. Снова – тот же фокус, только в этот раз – три удара. Когда я приблизился к окну, она улетела. Но я не намерен сдаваться, поэтому предпринял еще одну попытку расквитаться с ней. Вытащив из рам сетки, я смазал их клеем с обеих сторон, а затем вернул на место. Пусть попробует еще по ним постучать – тут-то и настанет твари конец.

Остаток дня прошел спокойно. Смогу ли я сохранить способность мыслить трезво?

21 января

Веду записи в вагоне поезда, следующего в Блумфонтейн. Полный провал. Отродье берет верх. Оно дьявольски хитрое, и уловки мои не работают. Этим утром оно появилось за окном, но не прикоснулось к сетке. Вместо этого – выводило в воздухе круги, по два подряд, перемежаемые зависаниями в воздухе. Проделав этот трюк несколько раз, насекомое улетало прочь. Нервы на пределе. Я понимаю, что мне отпущен срок. Ведь «пять» было в понедельник, а во вторник – уже «четыре», в среду – «три», а сегодня – «два». Полдня собирался, еду ночным экспрессом в Блумфонтейн. Может, и зря, но что мне еще остается?

22 января

По приезде в Блумфонтейн заселился в гостиницу «Апельсин». Номер отличный, полон удобств, но страх не оставляет меня и здесь. Закрыл все двери и окна, заткнул все замочные скважины, проверил, нет ли где щелей, задвинул плотно портьеры – но за минуту до полудня заслышал глухой стук в одну из оконных сеток.

Я подождал – стук повторился после паузы, длительной, издевательской паузы.

Конечно же, там, за шторой, я снова ее увидел. Постучала, описала круг, смылась. Едва держась на подкашивающихся ногах, я отошел от окна и распластался на софе. Один. Значит, один удар, один круг, один день – столько мне осталось до незнамо чего? И что мне делать – спасаться бегством еще раз или держать глухую осаду здесь?

После часового отдыха я почувствовал в себе прилив сил и велел прислать в номер как можно больше съестных припасов в виде консервированной и наглухо запакованной пищи, а также стопку скатертей и салфеток. Завтра ни под каким видом, ни на единый миллиметр я не отворю ни дверь, ни окно. Принеся продукты и столовые принадлежности, чернокожий слуга одарил меня странным взглядом, но меня более не беспокоило, насколько эксцентрично или безумно я смотрюсь. Меня угнетал страх куда более сильный, чем тот, что навлекаем смехом ограниченных масс. Сложив припасы, я изучил каждый миллиметр стен, заткнул всякую, даже и микроскопическую, щелочку, какую только смог обнаружить. После этого я, наконец, почувствовал, что впервые смогу уснуть по-настоящему спокойно.

[Дальнейший текст написан неровным, торопливым, трудночитаемым почерком]

23 января

Почти полдень, и воздух пропитан предчувствием катастрофы. Несмотря на бессонную ночь, проведенную в поезде, встал очень рано и долго пытался сосредоточиться, проглядывая купленные на перроне газеты. Неумолимый отсчет дней угнетает меня. Не ведаю, сами ли силы природы восстали против меня, или я просто сошел с ума.

До одиннадцати утра бесцельно слонялся из угла в угол по комнате. Обернулся на очень слабый шорох – где-то рядом с пакетами с провизией. Проклятая муха потирала лапки, устроившись на ярком картоне одной из упаковок. Схватив газету, я попытался прихлопнуть ее, отрешившись от страха, – и в этот раз меткость подвела меня. Стоило мне рвануться к ней, как муха перелетела на стол. Поползав по трактату Мура о двукрылых, дьяволица воспарила к часам на каминной полке и приземлилась на циферблат у отметины в двенадцать часов.

Она медленно движется, выписывая полный круг. Проползает под минутной стрелкой, огибает часовую, возвращается к двенадцати, взлетает – и с жужжанием опускается обратно. Это какая-то новая угроза, некий знак? Теперь я суевернее любого черномазого. Сейчас уже начало двенадцатого – что ждет меня в полдень? Чем я могу себе помочь?

Да, я все еще могу. Есть одно средство – жаль, не подумал об этом раньше, да и сейчас меня толкает к нему лишь безнадега. В моем врачебном саквояже есть все ингредиенты для приготовления хлорноватистого газа. Я протравлю комнату ядовитыми парами и убью муху, защитив себя марлевой повязкой с нашатырем. Конечно, подобная задумка требует крайне осторожного исполнения. Ужасное насекомое может напасть на меня, пока я буду готовить все необходимое. Постараюсь вести записи параллельно процессу.

Позднее

Оба препарата, хлорноватая кислота и двуокись марганца, у меня под рукой, нос и рот закрыты основательно сделанной повязкой. Держу наготове колбу с нашатырем – смачивать марлю, пока пары ядовитого газа не рассеются. Оба окна закрыл. Все готово, но поведение мухи мне решительно не нравится. Тварь крадется от цифры 12 к надвигающейся минутной стрелке. Возможно, это – последняя глава в моей хронике. Нет смысла отрицать то, о чем я и сам давно уж догадался. Всходы зерна истины произрастают из небывальщины легенд, и мне с горечью остается признать, что за мной охотится не муха цеце, а умерший ее стараниями Генри Мур. Значит, моей душой он намерен вытеснить свою из этого крохотного тельца? Что ж, пусть попробует меня укусить. У меня есть трипарсамид, а раскаяние уже ничего не решит – Мур свою смерть заслужил. Будь что будет.

Позднее

Муха застыла на девятом делении – без четверти двенадцать. А сейчас половина. Марля на лице смочена нашатырем, склянки на столе раскупорены и готовы к бою. Это моя самая последняя запись перед тем, как я смешаю кислоту и двуокись марганца и протравлю номер парами хлорноватистого газа. Каждый миг на счету, но я обязан довести дневник до конца – лишь эти записи хранят меня в подобии здравомыслия. Муха беспокойно шевелит крыльями, минутная стрелка клонится к ней. Сейчас я возьму кислоту…

[Конец дневника]

Воскресным утром, 24 января 1932 года, когда никто так и не смог достучаться в триста третий номер гостиницы «Апельсин», где жил весьма чудаковатый тип, один из слуг-негров отпер комнату запасным ключом, но тут же, крича, сбежал вниз и известил администратора о страшной находке. Тот, позвонив в полицию, вызвал также и хозяина гостиницы. Последний и сопроводил в номер констебля де Витта, следователя Боггарта и доктора ван Кейлена.

Мужчина, которого они нашли внутри, лежал на полу мертвым. На лице, закрывая рот и нос, у него был повязан воняющий аммиаком марлевый лоскут. Лицо покойника отчего-то выражало ужас, поневоле передавшийся и вошедшим в комнату. На левой стороне шеи мертвеца доктор ван Кейлен обнаружил синюшный след укуса, окольцованный алым вздутием, – такие обычно оставляют мухи цеце и другие, еще более опасные, африканские насекомые. Но, как показало обследование, смерть вызвал спровоцированный, судя по всему, сильным испугом сердечный приступ, а не сам укус, хоть последующее вскрытие и выявило в крови следы trypanosomiasis.

На столе умершего нашли гроссбух в потертом кожаном переплете, перо в чернильнице и саквояж врача с тиснеными золотом инициалами Т. С., две склянки с кислотой и двуокисью марганца и пузырек нашатыря. Он-то и потребовал повторного осмотра, так как в нем кроме жидкости находилось что-то еще. Присмотревшись, следователь Боггарт установил, что этим посторонним предметом была мертвая муха. То был некий гибридный уродец в родстве с мухой цеце, но расцветка его крыльев, сохранивших, несмотря на воздействие сильного раствора аммиака, трудноуловимый лазурный тон, стала для всех загадкой. Соображения на сей счет имелись у доктора ван Кейлена, памятовавшего об одной давнишней заметке в газете, и вскоре они подтвердились сведениями из обнаруженного в номере дневника. Лапки и брюшко мухи были, по-видимому, окрашены чернилами, причем столь основательно, что аммиак не растворил цвет. Можно было предположить, что насекомое перед тем побывало в чернильнице, хотя крылышки его при этом не пострадали. Но как ухитрилась муха оказаться в пузырьке с аммиаком, имеющем столь узкое горлышко? Не могла же она забраться туда намеренно.

И тут на любопытные глаза констебля де Витта попались надписи на потолке. Окликнув остальных, он указал на них пальцем, – доктор ван Кейлен, уже долго листавший гроссбух в потертой кожаной огранке, с трудом оторвал взгляд от страниц, чье содержимое постоянно нагоняло на его лицо то недоверие, то удивление, то легкий страх.

Штрихи и пятна на побелке, вполне могущие быть оставленными перепачкавшейся в чернилах мухой, складывались под пристальным взором во вполне узнаваемое подобие букв. Следователь Боггарт, движимый чутьем эксперта, огляделся кругом в поисках предмета или постамента, что помог бы оставить надпись на такой высоте. Не найдя ничего подходящего, он снова уставился наверх, перепуганный и изумленный.

Доктор ван Кейлен разобрал надпись первым. Его спутники, затаив дыхание, слушали, как он произносит одно за другим слова небывалого послания, столь невероятным образом, наспех и коряво, выведенные там, куда не могла бы дотянуться рука человека:

МОЙ ДНЕВНИК. МУХА УЖАЛИЛА – УМЕР – ЧЕРНЫЕ ПРАВЫ, ЧТО-ТО ДЕРЖИТ МЕНЯ В ЕЕ ТЕЛЕ. ВЫБОРА НЕТ. ПРИДЕТСЯ УМЕРЕТЬ ЕЩЕ РАЗ.

И тогда повисшую тишину нарушил шелест страниц, и ван Кейлен – теперь уже вслух – начал читать, знакомя своих спутников со зловещей хроникой Томаса Слоунвайта.

Я никогда не слышал даже приблизительно адекватного объяснения кошмару на пляже Мартина. Несмотря на большое количество очевидцев, ни одно из свидетельств не сходится в фактах с другими. Показания, взятые местными властями, содержат бездну расхождений.

Возможно, эта туманность естественна ввиду неслыханного характера самого случая – пережившие его до сих пор пребывают обескураженно в тени собственного страха. Немалые усилия по предотвращению широкой огласки были приложены управлением фешенебельного отеля «Вейвкрест» – возможно, сказалось и это обстоятельство. Так или иначе, о случае много где заговорили после выхода статьи профессора Элтона «К вопросу об изученности человечеством гипнотических состояний».

Здесь я постараюсь представить максимально последовательную версию. Будучи одним из свидетелей кошмара, я считаю, что он должен быть предельно точно задокументирован и изучен хоть бы и на случай повторного столкновения с чем-то подобным. Пляж Мартина снова стал популярным местом для купания, но я содрогаюсь, когда думаю о нем. Теперь я, похоже, на сам океан не способен взглянуть без содрогания.

Порой судьба выстраивает сюжеты в полном соответствии с канонами драматургии. До того, как восьмого августа тысяча девятьсот двадцать второго года грянул апогей кошмара, курортная публика переживала период беззаботной любознательной оживленности. Я имею в виду события семнадцатого мая, когда команда парусного траулера «Альма Глостерская» под руководством капитана Джеймса Орна после почти сорокачасового противостояния одолело самое настоящее морское чудовище. Иначе о том существе не скажешь – его размер и облик произвели в научном сообществе ажиотаж столь великий, что несколько бостонских зоологов оплатили в срочном порядке таксидермию внушительной туши.

В длину морской монстр насчитывал примерно пятнадцать метров и обладал примерно четырехметровым обхватом. Несомненно, это была жаберная рыба, претерпевшая некоторые загадочные мутации – вместо грудных плавников у нее имелись шестипалые хватательные конечности, наблюдались рудименты лап; нетипичной структурой обладала чешуя, в центре черепа был утоплен один-единственный массивный глаз, подразумевавший абсолютно не характерный для рыб тип зрения. Более того, тщательно исследовав тело, зоологи заключили, что существо не развилось до конца – то есть, является, вопреки впечатляющим габаритам, недавно появившимся на свет детенышем. После такого заявления общественный интерес к улову Орна достиг необычайных высот.

Капитан с характерной для янки деловой хваткой раздобыл судно достаточно большое, чтобы разместить на нем экспонат, и стараниями нанятых плотников переоборудовал его в этакий музей на плаву. Отправившись на юг, в район респектабельных курортов, он встал на якорь у пляжа Мартина, прямо напротив отеля, и принялся обирать желающих лично увидеть морское чудо курортников.

Поразительная анатомия чудовища и его популярность у посетителей-ученых, живущих неподалеку или прибывших издалека, сделали его настоящим гвоздем сезона. То, что трофей Орна безмерно уникален и вполне способен совершить прорыв в морской биологии, понимал даже недалекий. Натуралисты обсуждали, сколь сильно существо отличалось от пойманного у берегов Флориды гигантского сельдяного короля, и отмечали тот факт, что средой обитания монстра почти наверняка были глубокие донные области – тысячи футов от поверхности вод. Мозг и главные органы существа, по их мнению, указывали на необычайно высокую степень развития – совершенно несоизмеримую с той, что до сих пор ассоциировалась с классом рыб.

Утром двадцатого июля шумиха усилилась из-за пропажи судна и его ценного груза. Во время шторма накануне ночью оно сорвалось с якоря и бесследно сгинуло в открытом море – вместе с охранником, неосмотрительно заночевавшим на борту в бурю. Капитан Орн, быстро заручившись поддержкой ученых и целой флотилией рыбацких лодок из Глостера, совершил тщательный и исчерпывающий поисковый круиз, единственным результатом которого стала новая волна интереса и разнотолков. К седьмому августа все надежды были оставлены, и Орн вернулся в «Вейвкрест», чтобы закончить свои дела на пляже Мартина и посовещаться с теми учеными, что еще остались там. Кошмар, напоминаю, грянул восьмого числа.

Стояли сумерки, и серые чайки низко парили над берегом, а восходящая луна начала прокладывать на водах сверкающую дорожку. Все эти подробности важно держать в уме для воссоздания полной картины произошедшего. На пляже в тот час – парочки на променаде и припозднившиеся купальщики, спустившиеся с зеленого холма в северной стороне, где стоял небольшой коттеджный поселок. Кто-то почти наверняка вышел провести вечер за пределами внушительной громады фешенебельного отеля. Невдалеке расположились несколько других очевидцев, праздно проводивших время на высокой, хорошо освещенной фонарями веранде «Вейвкреста» и делавших вид, что наслаждаются музыкой из роскошного танцевального зала внутри. Эти наблюдатели, в числе которых – сам капитан Орн и ученые, присоединились к группе на пляже прежде, чем ужасное действо вошло в необратимую фазу. Недостатка в свидетелях определенно не было, так почему столь многие из них потом сомневались в том, что видели? Неужели так силен был их страх?

Точных данных о том, когда кошмар начался, нет, хотя многие упоминали практически полную луну «примерно в футе» над стелившейся по горизонту мглой. Этот факт врезался им в память не случайно, а в связи с довольно странным явлением, которое предстало их взору, – с тихой, осторожной и в то же время какой-то зловещей зыбью, накатывавшей с далекого горизонта по мерцающей полосе отраженных лунных лучей, но рассеивающейся, не достигая берега.

Многие не замечали это явление, пока о нем не напомнили более поздние события; но зыбь, по-видимому, была очень заметной и отличалась по частоте и характеру движения от обыкновенных волн близ нее. Кто-то даже сказал, что она походила на музыкальный ритм – в том смысле, что за ней будто стояла работа некоего потаенного разума. И когда последний из амплитудных следов растворился у далекого черного рифа, откуда-то из-под воды вырвался вдруг ужасающий крик, жалобный вопль муки и отчаяния – увы, лишь теперь я понимаю, что это была всего-навсего имитация человеческого голоса.

Первыми на крик среагировали два дежуривших спасателя – двое крепышей в белых купальных костюмах, на груди у которых красовалась надпись, заявляющая об их профессии. Привыкшие к спасательным работам и крикам утопающих, на сей раз они ничего знакомого в том страшном вое не услышали – но, повинуясь чувству долга, быстро совладали с оторопью и поспешили на помощь.

Поспешно схватив надувной круг с закрепленным на нем мотком веревки, один из них быстро побежал вдоль берега к месту скопления толпы. Оттуда, хорошенько раскрутив свой снаряд, он забросил его в море – в том направлении, откуда доносился крик. Круг ударился о волны, и толпа затаила дыхание, вот-вот ожидая увидеть несчастного, чье отчаяние породило столь безутешный крик.

Но вскоре выяснилось, что спасение не было быстрым и легким делом, потому что, как ни тянули веревку двое крепких мужчин, кто-то, схвативший круг с другого конца, не давал сдвинуть ее ни на йоту. Более того, стало понятно, что веревку натягивают с равной – если не с большей – силой в противоположном направлении. Через несколько мгновений неведомая сила, оказавшаяся с другой стороны спасательного каната, сбила спасателей с ног и потащила в воду.

Один из них, придя в себя, тотчас же позвал на помощь толпу на берегу, которой он бросил оставшийся моток веревки, и в ту же минуту к спасателям присоединилось немалое число добровольцев, в числе первых – сам капитан «Альмы Глостерской» Джеймс Орн. Более дюжины рук отчаянно тянули за толстую веревку, но все безрезультатно.

Как бы усердно ни налегали на трос люди на берегу, странная сила с другого конца ни в чем им не уступала – и меж двух противоборствующих сторон натянулась самая настоящая звенящая струна. Как спасатели, так и очевидцы терялись в догадках касательно того, с чем имеют дело. Предположение о тонущем человеке давно отбросили; наперебой высказывались догадки о кашалотах, батискафах и доисторических чудовищах. Там, куда спасателей изначально привело сострадание, теперь властвовало любопытство, и канат тянули с мрачной решимостью раскрыть тайну.

Наконец, когда сошлись на том, что спасательный круг, должно быть, проглотил кит, капитан Орн крикнул стоящим на берегу привести корабль, чтобы приблизиться, загарпунить и выволочь на берег незримого титана. Несколько моряков тут же бросились разыскивать ему подходящее судно, в то время как другие подбежали заменить капитана у веревки, – никто не сомневался, что именно ему предстоит руководить ловчей командой. Собственно, Орн в тот момент наверняка уже не думал, что все дело в простом ките. Ему уже довелось наткнуться у этих берегов на самое настоящее чудовище, будто рожденное древними мифами приморских народов, и он давно уже терзался вопросом, как может выглядеть и вести себя взрослая особь того вида, чей пятнадцатиметровый представитель был всего-навсего детенышем.

И тут с ужасающей внезапностью открылось обстоятельство, превратившее всю сцену из удивительной в ужасную и ошеломившее буквально каждого на пляже: когда капитан Орн повернулся с намерением покинуть свой пост у каната, то обнаружил, что обе его руки будто приросли – необъяснимая сила удерживает их в жестко зафиксированном положении. Через мгновение он понял, что попросту не может отпустить веревку.

О его бедственном положении тут же догадались остальные – и при попытке сделать то же, что и он, столкнулись с идентичной проблемой. Спасательный отряд непреодолимым и загадочным образом стал единым целым с пеньковым тросом, который пусть медленно, но с безжалостной устремленностью стаскивал людей в море.

Нахлынул безмолвный ужас – объятые им зрители уподобились бездвижным статуям, и ныне полная их деморализация сличается по противоречивым свидетельствам и сбивчивым оправданиям своего на первый взгляд бессердечного бездействия. Я был одним из них – и я никого не осуждаю.

Даже полные ужаса и изумления возгласы и вскрики узников веревки стихли в какой-то момент – видимо, перед лицом неведомых сил они покорились судьбе, стоя в бледном свете луны и вслед за раскачкой каната клонясь то в одну, то в другую сторону. Волны незаметно подобрались к их коленям, затем – объяли по пояс. Лик ночного светила наполовину укрылся за вуалью облаков, и в полусумраке вереница тел походила на змею, извивающуюся в тисках незаметно подкравшегося змеелова.

Веревка становилась все крепче и крепче по мере того, как увеличивалась сила тяги в обоих направлениях, и ее волокна набухали от поднимавшейся все выше соленой воды. Тем временем прилив отвоевывал себе все больше суши – и там, где еще недавно резвились дети или прогуливались влюбленные, теперь бушевал пенистый поток. Легион паникующих зевак слепо попятился назад, когда вода ударила по ногам, в то время как зачарованная шеренга у каната, не издавая ни звука, уходила все дальше в волны. Толпа, кое-как сомкнувшая ряды за пределами досягаемости прилива, таращилась на обреченных, не пытаясь оказать какую-либо помощь. В воздухе витал кошмарный страх перед надвигающимся злом, какого мир никогда прежде не знал.

Минуты, казалось, растянулись в часы, а вереница тел все еще виднелась над быстро поднимающимся приливом, замедленно-ритмичными колебаниями задавая ритм композиции кошмара. Над восходящей луной теперь уж плотно сгустились тучи, дорожка света на воде почти исчезла. Время от времени во мраке случался проблеск белизны – то мелькало бледное лицо какого-то из беспомощно оглядывавшихся назад узников троса.

Все быстрее и быстрее собиралась гроза, и вот первые молнии расцветили небосвод. За первыми негромкими раскатами грома последовали куда более уверенные, мощные; и вскоре на пляж Мартина один за другим стали обрушиваться звуковые удары оглушительной, с ума сводящей силы. И вот налетел сильнейший раскат, чье эхо, казалось, сотрясло воды и сушу разом, – следом же хлынул ливень, чья ожесточенность победила ослепший мир. Словно сами небеса разверзлись, чтобы излиться мстительным потоком.

Зрители, действовавшие инстинктивно, несмотря на отсутствие сознательной и связной мысли, теперь отступили по ступеням утеса на веранду отеля. Слухи дошли до гостей внутри, так что беженцы окунулись в атмосферу ужаса, почти равного их собственному. Думаю, что уже тогда в народ пошли наидичайшие слухи, хотя наверняка утверждать не могу.

Иные из постояльцев отеля в страхе сбежали назад в свои номера. Другие же остались наблюдать мучительную экзекуцию зачарованной шеренги, то уходящей под волны целиком, с головой, то вновь выныривающей на неспокойную поверхность в прерывистых вспышках молний. Я помню эти головы, помню выпученные остекленевшие глаза, в которых плескался ужас и морок нашей темной вселенной. Все печали, грехи, страдания, бесплодные надежды и несбыточные чаяния, тревоги, ярость и боль всех эпох нашли в них отражение – то были очи, горящие душераздирающей мукой вечно пылающего ада.

И пока я всматривался вдаль, заметил среди волн еще один глаз – один-единственный, огромный, тоже ярко горящий, но горящий чувством и намерением столь чуждыми, что мозг мой списал все на галлюцинацию, наваждение. Зажатая в неведомых тисках, хорда узников удалялась в глубины; что кричали и о чем молили в последние минуты те люди, знают лишь демоны черных вод и ночных ветров.

Разъяренное небо разродилось новым невиданной силы звуком – на его фоне прежний раскат казался слабым, незначительным. В ослепительном блеске небесного электричества я в последний раз увидел шеренгу отчетливо – и уловил отзвук ее отдаленной агонии, единой на всех прикованных. И вдруг – любой прибрежный житель укажет на то, что морская погода на подобное горазда, но мне данное обстоятельство все равно показалось фантастическим, – буря кончилась, словно ее отрезало. С необъяснимой внезапностью прекратился дождь, и вот уже луна вновь бросала свой бледный свет на странно притихшее море.

Вереница узников троса исчезла под водой, а сама вода стала спокойна и пустынна, и только слабеющая рябь расходилась от далекого небольшого водоворота в том месте, откуда впервые донесся странный отчаянный крик. Я смотрел на эту предательскую полосу лунного блеска – чувства мои были обострены до предела, а разум находился в смятении, – и почти слышал, как темные бездны моря, неподвластные и недоступные человеку, насмехаются надо мной.

Около двух часов ночи я понял, что он приближается. Великая черная тишина глубин ночи сказала мне об этом, и сверчок, стрекочущий с непотребной настойчивостью, утвердил мои опасения. Я не вполне верил в это раньше, ведь пророчества мстительных сумасбродов редко принимаются всерьез. Кроме того, меня нельзя было по справедливости винить за то, что случилось с ним в четыре часа утра в то ужасное утро, память о котором никогда не покинет меня. И когда, наконец, он умер и был похоронен на древнем кладбище прямо через дорогу от моих восточных окон, я был уверен, что проклятие не причинит мне вреда. Разве я не видел, как лопатами была разровнена глинистая почва на его могиле? Разве могут чьи-то крошащиеся кости принести мне гибель в точно означенный день и предреченный час? Так я думал до этой самой ужасной ночи, когда раздрай поселился в моей душе, былая уверенность улетучилась, а зловещий рок сгустился надо мной.

Я рано лег спать, тщетно надеясь урвать несколько часов сна, несмотря на пророчество, которое преследовало меня. Теперь, когда близился предзнаменованный час, становилось все тяжелее отделаться от смутных страхов, нашедших прибежище в моих мыслях. Пусть холод простыней успокаивал мое разгоряченное тело, я не мог найти ничего, что могло успокоить мой еще более разгоряченный ум. Так я и лежал, ворочаясь и беспокойно бодрствуя, пробуя сначала одно положение, затем другое в отчаянной попытке прогнать сном одну чертовски настойчивую мысль – о том, что должно произойти в четыре часа утра.

Было ли это ужасное волнение вызвано моим окружением – той угрюмой местностью, в которой я пребывал столькие годы? Почему, с горечью спрашивал я себя, я обстоятельствам позволил поместить себя именно в этот дом, именно в эту комнату с окнами на пустынную дорогу и кладбище, именно в эту ночь – из всех ночей? Пред моим мысленным взором встала каждая деталь этого скромного некрополя – его белая ограда, призрачные гранитные склепы и парящие ауры тех, кем питались черви. Наконец сила представления заставила меня зреть в глубины более отдаленные, более запретные, и я увидел под покровом могильных трав тех, от кого эти ауры исходили, – безмолвные и безмятежные силуэты мертвых. Кого-то, может статься, уложили в землю еще живым – поэтому так чудовищно изогнуто тело; а по чьим-то останкам уже ничего не различить – то побелевшие скелеты да сирые горсти праха. Праху я, признаться, завидовал сильнее всего.

Новый ужас настиг меня, когда воображение нарисовало его могилу. Туда глядеть я не осмеливался даже в мыслях – я бы закричал, если бы притягивавшую мой внутренний взор злую силу не остановил внезапный порыв ветра, возникший из ниоткуда среди спокойствия ночи. Ставень ближайшего ко мне окна отворился, задребезжал, ударившись о стену, и моему настоящему бодрствующему взгляду открылось настоящее древнее кладбище, раскинувшееся под ранней утренней луной.

Тот порыв ветра я принял за благо, но ныне знаю, что ухватился за оборвавшуюся вмиг соломинку. Не успел я окинуть взглядом залитый бледным светом ландшафт, как там, среди белеющих по ту сторону дороги могильных плит, возникло новое знамение – на сей раз очень явное, нисколько не фантомное. Над его могилой клубилась нечто вроде облака сгустившейся серой мглы; мгновение – и оно поплыло к дороге, становясь все более осязаемым и жутким.

Это вполне мог быть трупный газ, убеждал я себя, или обычный туман, но двигалось то явление преднамеренно, а не по воле ветра, и я, полуживой от давящего страха, не особо-то и удивился, когда на моих глазах клубящаяся эманация преобразилась. Намек был предельно прост и ясен – и потому столь ужасен: с каждым мгновением загустевая и уплотняясь, туман утрачивал полупрозрачность, формируя нечто вроде круга, прорезанного посередине, и когда волнение мглы улеглось, я понял, что вижу парящий над обочиной дороги циферблат часов – огромный, пронизанный и подсвеченный светом луны.

С этого момента отвратительные преображения следовали одно за другим. По нижней правой четверти призрачного циферблата проползло черное паукообразное нечто с троицей выступающих придатков, хищно вытянутых в мою сторону. Не сразу я сообразил, что тварь, наверняка налитая изнутри ядом, формой своей пытается изобразить римскую цифру IV – на часах появилась единственно существенная отметина, время свершения надо мной возмездия. Внезапно, выпроставшись вперед с чуть вогнутой плоскости циферблата, черное нечто неким совершенно необъяснимым образом начало приближаться ко мне, раскрываясь в процессе бутоном из отвратительных нитевидных присосок, чье мельтешение – неспешное поначалу, но быстро набравшее головокружительную скорость, – чуть не свело меня с ума. Вскоре нити ожившей тьмы, заструившись в открытое окно, затрепетали прямо надо мной, и венцом тому ужасу послужило болезненное обострение моего слуха – я начал улавливать все те неясные и загадочные звуки, что прорезали напряженную тишину ночи. Тысячекратно усиленные, они в один голос напоминали мне о неотвратном четвертом часе. Напрасно я надеялся, натянув на голову одеяло, приглушить их, тщетно пытался скрыть их в собственных криках. Бессильный и недвижимый, я мучился от каждого шороха – даже укрывшись с головой, я не смог найти спасения от пронзительного стрекота мерзких насекомых снаружи. Их однообразные литании грозили свести с ума, высверливая в куполе болезненной тишины отверстия, сквозь которые ужас этой ночи находил дорогу ко мне.

В конце концов я отбросил никчемный покров с измученной головы – единственно для того, чтобы застать прибавление сатанинских фантомов. По выбеленным стенам спальни тут и там сновали черные жуки – бесконечно малые и омерзительно огромные; не было им числа. В незначительных деталях каждый из них обладал гротескной индивидуальностью, в общих же чертах – все они соответствовали одному и тому же кошмарному образцу, несмотря на их чрезвычайно разнящиеся размеры. Я снова попытался отгородиться от ненормальности ночи, но, как и прежде, тщетно. Ползучие твари на стене увеличивались и уменьшались в размерах, приближаясь и удаляясь, наползая друг на друга, насмехаясь и грозя, и на черных панцирях у каждой из них, отчетливо оттиснутая, белела проклятая римская цифра «четыре» – как будто мне не хватило предыдущего намека!

Оставив попытки силой мысли сокрушить этот кружащийся кошмар, уличить его в том, что он невозможен, – и тем самым развеять, я снова бросил взгляд в открытое окно – и увидел покинувшее свою могилу чудовище; если раньше оно было ужасно, то теперь стало поистине неописуемо. Слагавшая его белесая мгла сменилась адским алеющим заревом, протянутые ко мне черные нити превратились в настоящие языки огня. А он – его дух, призрак, не знаю, как еще назвать, – все смотрел и смотрел на меня из темноты с сардоническим торжеством, и его глаза горели ужасно близко ко мне, и вместе с тем – где-то далеко-далеко. Огонь, облизывая стены, поглощал демонических насекомых, выплясывавших там четырехтактную сарабанду, но, даже сгорая, даже рассыпаясь искрами, эти наваждения слагали раз за разом вертикальную черту перед развилкой-«викторией» – напоминая, какой час утра решит мою судьбу.

И этот час совсем близок. Все звуки и видения закружились хаотической раскаленной каруселью. Моя спальня словно тонет в вулкане… откуда-то издалека доносится безумный свист… сначала слабый, он нарастает, достигает рвущего барабанные перепонки пика, после чего – затухает вновь, оставляя в моей бедной голове отзвук – как от пронесшегося мимо на безумной скорости тяжелого состава… я уже не знаю, чего бояться, я смирился – огненный зверь плывет ко мне из смога, два разведенных в стороны раскаленных перста с железными когтями метят мне в горло, третий попирает грудь. В оплывающем от жара воздухе, среди клубов дыма мне отчетливо видно его лицо – черты еще узнаваемы, хотя в нем теперь больше от адской горгульи, чем от человека; огненная геенна изуродовала его, но не сделала слабее. И теперь я знаю, что судьба моя взаправду предрешена – грозя мне, сумасброд не бросал на ветер слов, и моя непричастность к его участи не обережет меня от злой воли, так жаждущей беспричинной мести. Он полон решимости возместить мне долю того, что сам выстрадал – в тот призрачный утренний час; он твердо намерен переправить меня посредством пламени из этого мира в другой, известный лишь безумцам и одержимым демонами.

В самом сердце пожара, поглощающего мою спальню, за шипением от прикосновения огненных когтей проклятого к моей плоти, различаю я слабый жужжащий звук, издаваемый часами на каминной полке, – звук, говорящий мне, что вот-вот пробьет час, чье имя закипает в хриплой глотке потусторонней твари; проклятая пора в аду – четвертый час утра.

Сырым, мрачным апрельским вечером, в пору после окончания Великой войны, Марсия осталась наедине со странными мыслями и неслыханными желаниями, коим было тесно даже в ее просторной гостиной двадцатого века – оттого и воспаряли они в туманные выси и мчали на восток, к далеким оливковым рощам Аркадии, знакомым Марсии лишь по снам. Рассеянно войдя в комнату, она погасила яркие люстры – и теперь полулежала на мягком диване близ одинокой тусклой лампы, что отбрасывала на стол для чтения зеленый свет, успокаивающий и восхитительный, совсем как лунное сияние, просачивающееся сквозь заросли, окружающие античные алтари. В своем простом открытом платье черного цвета Марсия казалась истинной дочерью современной эпохи, но сегодня ей особо остро чувствовалась глубина той пропасти, что пролегла меж ее душой и всем этим прозаическим окружением.

Был ли тому виной странный дом, где Марсия жила, – холодная обитель, где отношения всегда были натянутыми, где все жильцы вели себя друг с другом как посторонние? Или дело в некоем более масштабном и менее поддающемся объяснению рассогласовании времени и пространства, в угоду которому она родилась слишком поздно, слишком рано или слишком далеко от тех краев, где ее душа чувствовала бы себя вольготнее, чем в дисгармоничной и не ведающей красот современности?

Чтобы развеять настроение, с каждой минутой все сильнее овладевавшее ею, она взяла со стола свою тетрадь и стала подыскивать целебные стихи. Поэзия лечила ее беспокойный ум лучше всякого иного средства, хотя и в ней встречалось порой много такого, что умаляло желаемый эффект. Над ландшафтами даже самых возвышенных стихов висел холодный смог стерильного уродства и сдержанности – так пыль на оконном стекле застилает великолепный закат, разгорающийся снаружи.

Неспешно листая страницы тетради, будто в поисках неуловимого сокровища, Марсия вдруг увидела нечто такое, что развеяло ее томление. Если бы некий сторонний наблюдатель прочел сейчас ее мысли – сказал бы, что она открыла для себя некий образ или грезу, гораздо более близкую к недостижимому абсолюту, чем все образы и грезы, бывшие в ее жизни доселе. Ей попался белый стих – жалкий компромисс поэта, перемахнувшего через прозу, но не дотянувшегося до божественной мелодии рифм; но звучал в том стихе непринужденный и живой голос поэта, застывшего в восхищении перед красотой во всем ее блеске. И пусть выверенной рифмы, превращавшей кружево слов в музыку, в нем не было, уловила в том стихе Марсия трепет волшебных крыл и дикую, спонтанную гармонию – ту гармонию, что отсутствовала в связанных условностями строках, успевших набить оскомину. По мере того как она углублялась в тот стих, окружающее постепенно исчезало, и вскоре вокруг нее осталась лишь дымка грезы и усыпанные звездами сферы за гранью времен, куда только боги и мечтатели дерзают наведываться.

Из тумана грезы Марсия взывала к пульсации звезд, приветствуя наступление новой счастливой эпохи и возвращение древнего бога Пана. Прикрыв глаза, она повторяла строфы, сокровенная мелодия коих представлялась ей россыпью кристаллов на дне ручья в утренний час – до поры скрытых, но готовых лучезарно засиять при рождении дня:

– Это просто луна над Японией… белокрылая мошка-луна… это просто луна в гуще тропиков… экзотический белый цветок… и свирель разыграется в сумерках, в свете бледных цветочных небес… пронесут ее реки небесные…

И вдруг из мглы выступил юноша невиданной красоты. В руке он нес кадуцей[16], голову его украшал крылатый шлем, а на ногах его красовались золоченые сандалии. Он трижды взмахнул жезлом, полученным когда-то у Аполлона в обмен на лиру о девяти струнах, вознес на чело спящей девушки венок из лавра и роз – и, поклонившись ей, молвил слово:

– О Нимфа, красой превосходящая златовласых сестриц Кианеи[17] и небесных насельниц Атлантиды, возлюбленная Афродиты и благословенная Палладой, – ты сумела открыть тайну богов, заключенную в красоте и песне!

O прорицательница, что краше Кумской сивиллы[18] в ту пору, когда ее только вкусил Аполлон, – истинна твоя жажда новой эпохи, ибо даже сейчас на Менале[19] Пан вздыхает и потягивается во сне, желая пробудиться и узреть всюду кругом себя маленьких фавнов в венках из роз и античных сатиров. В своем стремлении ты угадала то, о чем не помнит ни один смертный, за исключением немногих, отвергнутых миром, – что боги никогда не были мертвы, а только спали сном и видели божественные сны среди лотосов в саду Гесперид, что лежит по ту сторону закатного золота. Близится время их пробуждения, когда холод и серость исчезнут, и Зевс вновь воссядет на Олимпе! Море у берегов Кипра уже трепещет пеной пен – в последний раз в поднебесном мире такое случалось лишь в седой древности; и ночами пастухи на горе Геликон внемлют причудливому ропоту и полузабытой песне. Леса и поляны в сумерках полнятся белыми призрачными фигурами, и по воле юного месяца со дна вековечного океана восстают потаенные чудеса. Боги терпеливы, сон их долог, но ни людям, ни титанам не дозволено слать им вечный вызов. Корчатся титаны в безднах Тартара, под весом огненной Этны стонут порождения Урана и Геи. Уж близок новый день, когда человеку придется ответить за то, что отринул он богов на многие века; но во сне своем боги стали добрее, и не грозят людям те узилища, куда заключают отвергнутых. Вместо этого гнев их поразит тьму, заблуждение и уродство, исказившие ум человека, и после смертные вновь заживут в радости и красоте под управленьем бородатого Сатурна[20], прославляя его, как в прежние времена. Этой ночью ты познаешь милость богов и увидишь на Парнасе те сны, которые боги веками слали на землю, напоминая – нет, не мертвы мы еще! Ибо поэты – суть сны божьи, и в каждую эпоху кто-нибудь из них, сам того не сознавая, передает в творениях своих благую весть из лотосовых садов по ту сторону заката.

И Гермес, молвив свое слово, ринулся в небесную высь, бережно неся на руках спящую девушку. Овеваемые легкими ветрами, дующими с пика Эола, они летели над благоуханными теплыми морями, пока не достигли Зевса, восседавшего на двухвершинном Парнасе. Златой его трон по правую руку окружали Аполлон и музы, а по левую – увитый плющом Дионис и разгоряченные усладами вакханки. Такого великолепия Марсия никогда прежде не видела, ни наяву, ни во сне, но его безумный блеск не причинил ей вреда, как не причинило и сияние величественного Олимпа, – ибо в этом малом дворе отец богов умерил свою славу ради взора смертной. Пред увитым лаврами входом в Корикийскую пещеру[21] восседали в один ряд шесть благородных фигур с внешностью смертных, но с лицами богов. Сновидица узнала их по тем изображениям, что уже видела раньше, – и поняла: то были божественный Меонид[22], славный Данте Стигийский, поправший смерть Шекспир и познавший хаос бытия Мильтон, великий Гете и любимец муз Китс. Они и были те глашатаи, коих боги отправляли на землю передать смертным, что Пан не умер, а только спит, – ведь именно поэзией боги взывают к людям.

И вот Громовержец изрек:

– Дочь моя – ибо ты воистину принадлежишь к моему несчетному потомству, – узри же на почетных тронах из слоновой кости величественных посланцев, которых ниспослали боги, дабы в словах и писаниях людей сохранился след высшей красоты. Многие иные песнопевцы справедливо увенчаны лаврами в людской обители, но этих увенчал сам Аполлон, и посему я усадил их подле себя – как смертных, говорящих на языке богов. Мы долго грезили в лотосах и говорили лишь во сне, но близится время, когда голоса наши не умолкнут более, – это время пробужденья и перемен. И снова Фаэтон скачет низко, опаляя поля и осушая ручьи. В Галлии одинокие нимфы, растрепав свои волосы, плачут у иссякших фонтанов, и сосны склонились над реками, чьи воды красны как кровь. Apec и его подданные ушли, объятые божественным безумием, – и возвратились; пресытились неестественным восторгом Деймос и Фобос. Теллус стонет от горя, и лица людей похожи на лица эриний[23], как в ту пору, когда Астрея[24] бежала в обитель небесную, и сами боги погрязли в долгих распрях, не тронувших лишь этот горный пик. Среди сумятицы той, готовый возвестить о своем пришествии, но прячущий прибытие свое, поныне пребывает наш последний рожденный посланник, в чьих снах есть все образы, которые снились другим посланникам до него. Именно его мы избрали, чтобы слить воедино, в одно славное целое, всю красоту, какую мир знал прежде, и написать слова, в коих найдет отраженье вся мудрость минувшего. Он – тот, кто возвещает о нашем приходе и воспевает грядущие дни, когда фавны и дриады вернутся в облюбованные рощи. Направлен наш выбор был теми, кто сидит ныне среди нас на роскошных тронах у Корикийской пещеры; в песнях их да услышь грядущее с приходом вестника богов величие. Внимай их голосам, когда один за другим они поют тебе здесь. Каждую ноту ты снова услышишь в грядущей поэзии; поэзии, которая принесет мир и радость твоей душе, хотя искать ее тебе придется в мрачные годы. Внимай чутко, ибо каждый аккорд, сокрывшись, снова явится тебе после того, как вернешься ты на землю, – как воды Алфея, уйдя под землю в Элладе, потом соединились с хрустальными ручьями Аретузы на далекой Сицилии[25].

И поднялся Меонид, древнейший из бардов, взял лиру свою – и пропел гимн Афродите. Марсия не знала ни слова по-гречески, но это послание не напрасно дошло до ее углей, ибо в таинственном ритме звучало то, что обращалось ко всем смертным и богам и не нуждалось в толкователе. И так же легко и с восторгом она воспринимала небесную музыку стихов Данте и Гете на незнакомых языках. Но вот слуха ее коснулись понятные слова – звучал Эйвонский Лебедь[26], некогда – бог среди людей, и все еще – бог среди богов:

Еще более знакомыми оказались исполненные бессмертной гармонии строки Мильтона, ныне уже не слепого:

Последним прозвучал юный голос Китса, самого близкого из всех посланцев к веселому роду фавнов:

Когда певец умолк, из далекого Египта, где по ночам Аврора оплакивает на берегу Нила своего убитого сына Мемнона, донесся шум ветра. Розовоперстая богиня подлетела к трону Громовержца и, преклонив колени у подножия, воззвала:

– Владыка, пришел час отворять Восточные Врата.

И Феб, передав лиру Каллиопе, своей невесте среди муз, приготовился отправиться в украшенный драгоценными камнями и колоннами дворец Солнца, где его ждали взнузданные кони, запряженные в золотую колесницу дня грядущего. Тогда Зевс сошел со своего резного трона и, возложив руку на голову Марсии, молвил:

– Дочь моя, близится рассвет, и вернешься ты домой до пробужденья смертных. О том, что жизнь подчас сера, не горюй, ибо тень ложных верований скоро исчезнет, и боги снова будут ходить среди людей. Непрестанно ищи нашего глашатая, ибо в нем ты найдешь покой и утешение. По его слову твои стопы будут направлены к счастью, и в его мечтах о красоте твой дух обретет все, чего жаждет.

И юный Гермес нежно подхватил девушку и понес к угасающим в свете зари звездам – обратно к западной стороне, поверх невидимых морей.

Прошел не один год с той поры, как Марсия увидела во сне собрание богов на Парнасе.

Сегодня она сидит в той же просторной гостиной, но не одна. Исчез прежний дух томленья, ибо рядом с ней – тот, чье имя сияет славой, молодой поэт, у чьих ног возлежит весь мир. Он читает для нее свою новую рукопись – этих слов еще никто не слышал, но когда дойдут они до слуха всех людей, пробудятся мечты и надежды, оставленные многие века назад, когда в Аркадии Пан погрузился в дрему и великие боги уснули среди лотосов в садах Гесперид, за краем земли. Марсия внемлет поэту, и под нежный ритм и таинственную мелодию стихов ее душа впервые обретает покой. В них узнаются ей отголоски дивных нот фракийца Орфея, что приводили в движение скалы и леса на склонах Эвроса. Когда же певец умолкает и пылко испрашивает ее мнения, что еще может Марсия ему ответить, кроме как: «Се стих, угодный богам»?

И говоря так, она вновь вспоминает видение Парнаса – и далекий звук могучего голоса, изрекшего: «По его слову твои стопы будут направлены к счастью, и в его мечтах о красоте твой дух обретет все, чего жаждет».

Об удовольствиях и страданиях, получаемых от потребления опиума, написано много книг. Восторги и ужасы Де Квинси и искусственный рай Бодлера сохранены и переданы с тщанием, сделавшим их бессмертными; мир прекрасно осведомлен о прелестях и пугающих тайнах тех темных царств, в которые уносится одухотворенный мечтатель. Но сколько бы о том ни говорилось, никто пока не осмелился раскрыть природу тех фантастических видений, что раскрывает дурман для ума; никто даже намекать не пытается на витиеватое направление неведомых дорог, по которым неодолимо влечет опиоманов.

Например, Де Квинси переносился в Азию, в эту страну призрачных теней, древностью своей превосходящую многие расы и времена, где «непомерный исторический возраст народа и имени подавляет в человеке всякое ощущение молодости»; но дальше он не осмеливался идти. Те же, кто переступал роковой предел, редко возвращались – и, даже возвращаясь, либо молчали, либо впадали в безумие.

Я принимал опиум всего однажды – во время чумы, когда врачи лекарствами старались заглушить агонию, излечить которую были неспособны. Мне досталась чрезмерная доза – доктор едва держался на ногах от напряжения и усталости, – и я погрузился в бредовый вояж. В конце концов я вернулся, и даже сохранил жизнь, но мои ночи с тех пор полнятся странной памятью, и я запретил врачам когда-либо снова давать мне опиум.

Боль и биение в голове были совершенно невыносимы, когда мне вводили наркотик. О будущем я не думал – побег от мук с помощью лекарств, сна или смерти занимал все мысли. Горячечное состояние не позволяет точно установить момент перехода – но, сдается мне, он имел место сразу после того, как внутренний тремор перестал распространять по телу боль. Я совершенно точно не воспринимал мир нормально в тот момент – повторюсь, передозировка имела место. Чувство падения, чудным образом не связанное с притяжением и направлением, ошеломило меня; одновременно с тем я улавливал незримое присутствие множества других существ в неисчислимом изобилии, существ бесконечно разнообразной природы, более или менее притом родственных со мной. Иногда мне казалось, что я не столько падаю, сколько Вселенная или Время проносятся мимо меня. Вдруг боль прекратилась. Я стал ассоциировать жуткую внутреннюю дрожь с чем-то извне – и падение тоже оборвалось, уступив ощущению тревожного, непродолжительного покоя. Когда я внимательно прислушался, мне показалось, что дрожь мою рождает огромное непостижимое море, чьи зловещие колоссальные буруны сокрушают некий пустынный берег после шторма титанической силы. И вот я открыл глаза.

На мгновение мне показалось, что все вокруг меня перепуталось, словно проецируемое изображение, напрочь утратившее фокус, но постепенно я осознал, что пребываю в гордом одиночестве в странной и прекрасной комнате со множеством окон. Я не имел ни малейшего представления о том, что это за комната, так как мои мысли были еще далеки от ясности, но я заметил разноцветные ковры и драпировки, искусные резные столы, стулья, пуфы и диваны. Ажурные вазы и орнаменты давали представление о чем-то экзотическом, пусть и не вполне чужеродном. Убранство это недолго владело моим вниманием – медленно и неотвратимо в мой разум вдруг вполз, вздымаясь над всеми прочими впечатлениями, головокружительный страх неизвестности. Страх тем больший, что природы его я счесть не мог – все мои чувства поглотило ощущение надвигающейся опасности. Не смерти, нет, – но какой-то безымянной и неслыханной твари, невыразимо жуткой и отвратительной.

Теперь стало ясно, что источником моего страха выступало таинственное биение, чье непрекращающееся эхо грохотало в моем изнуренном мозгу. Похоже, оно шло извне и из-под пола той комнаты, где я находился. Глухие удары причудливо переплетались с ужасающими образами, рожденными моими чувствами – какое-то жуткое существо притаилось за обитыми шелком стенами, и за окружавшими меня стрельчатыми окнами то и дело мелькала его тень, постоянно ускользая от прямого взгляда. Заметив на окнах ставни, я сомкнул их все, стараясь не смотреть наружу. С помощью кремня и огнива, найденных на одном из столиков, я разжег легион свечей в затейливых канделябрах на стенах. Искусственный свет и закрытые окна до некоторой степени успокоили мои нервы: единственное, от чего не удалось отгородиться, – то монотонное биение, разносившееся по комнате. Но теперь, чувствуя себя увереннее, я нашел этот звук столь же завораживающим, сколь пугающим он представлялся мне ранее. Мне даже захотелось узнать, что вообще способно издавать его. Раздвинув бархатные шторы в проеме, что был ближе всего к источнику звука, я выглянул в короткий, богато убранный гобеленами коридор, оканчивавшийся резной дверью и большим эркерным окном. Все мое существо тут же неудержимо повлекло к тому окну, в то время как смутное опасение с соразмерной силой удерживало меня на месте. Когда я приблизился-таки к нему, то увидел вдали беснующуюся водную воронку. Встав у самого подоконника и оглядевшись по сторонам, я позволил дикой картине внешнего мира обрушиться на меня с полной сокрушительной силой.

Моим глазам предстало зрелище, недоступное до сих пор ни одному из смертных; лишь горячечная фантазия или преисподняя опиума могла породить его. Строение, куда я попал, возвышалось на крохотном участке суши – вернее, на том, что от суши осталось. Три сотни футов отвесной стены отделяли меня от кипящего безумия вод. По обе стороны от здания, в котором я находился, зияли свежевымытые пропасти красноватой глины, тогда как передо мной тяжелые волны продолжали набегать и с жуткой методичностью пожирать уцелевший клочок земли. В миле или больше от стен поднимались и опадали грозные валы по меньшей мере в пятьдесят футов высотой, а вдали, у горизонта, грозно зависли тучи фантастических очертаний. Темно-багровые, почти черные, волны цеплялись за податливые красные берега, подобно алчным неуклюжим пальцам. Я не мог отделаться от ощущения, что некая злобная морская воля объявила войну на уничтожение всей сущей тверди – подстрекаемая, возможно, разгневанными небесами.

Оправившись наконец от оцепенения, в которое ввергло меня это противоестественное зрелище, я обнаружил, что опасения мои были не напрасны. Пока я смотрел, берег заметно уменьшился, и оставалось совсем немного времени до того, как подмытое жестокими валами здание неминуемо рухнет в морскую бездну. Поэтому, поспешив к противоположной стороне здания, я нашел дверь – и тотчас же вышел, заперев ее на оставленный в замочной скважине ключ причудливой формы.

Теперь я мог получше рассмотреть окрестности – и сразу же заметил, что враждебные друг другу вода и суша будто разделены надвое. По разные стороны узкого мыса, на котором я стоял, казалось, раскинулись разные миры. Слева от меня море вздымало большие зеленые волны, накатывавшиеся на берег в лучах слепящего солнца. В самом том солнце и даже в его положении на небе было что-то такое, что заставило меня содрогнуться; но что это было – не мог я сказать тогда и не могу сказать сейчас. Справа от меня тоже было море, но – голубое, умиротворенное, лишь слегка волнистое, хотя небо над ним было темным, а размытый берег казался скорее белым, чем красноватым.

Теперь я обратил свое внимание на землю – и нашел повод для нового удивления, ибо растительность показалась мне абсолютно незнакомой; ничего подобного я не видел в жизни, и даже в книгах подобные обличья флоры мне не попадались. По-видимому, находился я не то в тропическом, не то в субтропическом климате – косвенно верность догадки подтверждал царящий кругом зной. Порой мне казалось, что я могу провести странные аналогии с видами растений на моей родине – хорошо известные, они вполне могли принять все эти необычные формы при радикальной перемене климата. Но вот гигантские, всюду проросшие пальмы мне явно были чужды. Дом, только что покинутый мной, был очень мал – не больше коттеджа, – но стены его были выточены из мрамора, а архитектура представляла сверхъестественный гибрид западных и восточных элементов стиля: к примеру, крытая алой черепицей крыша, хоть и зиждилась на классических коринфских колоннах, формой своей напоминала пагоды Китая. От двери протянулась дорожка кипенно-белого песка, около четырех футов шириной; по обеим сторонам ее покачивались величественные пальмы и незнакомые цветущие кусты и травы. Все мое существо охватило желание броситься бежать вдоль этой путеводной тропы, словно неведомый злобный дух бушующих вод преследовал меня, и я не стал противиться.

Сперва тропа забирала немного вверх по склону, потом я добрался до пологого гребня. С него узрел я, как на ладони, весь мыс с коттеджем, необозримый простор черной воды за ним, зеленое море с одной стороны от него, голубое море с другой – и довлеющий над всем этим безымянный, не поименованный никем рок. Никогда в реальном мире не видел я ничего подобного – и все же как отделаться от ощущения, что где-то в точности такое место есть?

Бросив последний взгляд, я твердо зашагал по острову, раскинувшемуся передо мной. Тропинка бежала вдоль светлого берега, впереди и справа виднелась великолепная долина, вся заросшая экзотическими травами выше моего роста. У самого горизонта одиноко маячила колоссальная пальма, подзывая к себе. Непостижимость всего увиденного вкупе с чувством облегчения оттого, что мне удалось бежать с мыса, где пребывал я во власти прямой угрозы, на время ослабили тревогу, но стоило мне остановиться, устало опустившись на дорожку и бездумно утопив руки в теплом бело-золотистом песке, как вновь меня обуял страх. Что-то неизъяснимо скверное, гораздо более жуткое, чем дьявольская пульсация прибоя, затаилось в высокой шуршащей траве, и я вскочил, выкрикивая громко и бессвязно:

– Кто здесь? Тигр? Покажись!

В памяти как раз всплыл древний классический рассказ о тигре[30], который я читал когда-то в детстве. Редьярд Киплинг звали его автора; я с невероятным трудом вспомнил его имя, но мне не помнился почему-то нелепым тот факт, что я счел его древним писателем. Желая немедленно разыскать эту книгу и уточнить даты, я уже почти было повернул назад к дому-коттеджу, но благоразумие вкупе с притягивающим видом далекой пальмы остановило меня.

Не знаю, было ли в моих силах противиться чарующему зову того далекого дерева. Как будто от того, достигну ли я его, зависела моя жизнь – так я чувствовал себя. Сойдя с тропы, я взялся карабкаться на четвереньках по склону долины, не убоявшись тварей, которые могли прятаться в траве. Я решил бороться за жизнь и разум как можно дольше против всех угроз моря и суши, хотя временами рокочущий пульс моря становился непереносимым, сливаясь с коварными шорохами из травяных зарослей, и я не раз замирал, в страхе схватившись руками за голову. Казалось, минули эпохи, прежде чем я дополз до пальмы и лег под ее спасительной тенью.

Новые события, последовавшие затем, наполнили душу противоречивыми чувствами ужаса и восторга. Всякий раз, вспоминая их, я испытываю великий трепет, и даже не берусь истолковывать. Едва я улегся под раскидистыми листьями, как передо мной возникло дитя невиданной красоты. Наделенное чертами ангела и фавна одновременно, странное существо, казалось, излучало сияние в густой пальмовой тени. Оно улыбнулось и протянуло ручку, но, прежде чем я встал и заговорил, воздух наполнила изумительная мелодия, выводимая хором незримых певчих. Высокие и низкие ноты сливались в эфирной гармонии; солнце опустилось за горизонт, и в сумерках я увидел лучистый нимб вокруг головы ребенка.

Хрустальным голоском он обратился ко мне:

– Здесь твой путь окончен. Мы прибыли от сияющих звезд, чтобы спасти тебя и забрать в счастливый город Телоэ, что находится за потоками Аринурии.

Пока дитя говорило, я различил мягкое сияние между листьями пальмы – и поднялся с земли, чтобы приветствовать певцов, чьи голоса только что услышал. Это были боги – он и она; такой красотой не обладают простые смертные. Они взяли меня за руки, говоря:

– Идем с нами, дитя, – ты услышал наши голоса, и теперь ты спасен. В Телоэ, в стороне от Млечного Пути, за теченьями Аринурии, есть города из янтаря и халцедона. На их куполах о множестве граней сверкают изображения странных и прекрасных звезд; там резные мосты пролегают над реками жидкого золота, по которым увеселительные баржи направляются в цветущий Китарион Семь Солнц. И в Телоэ, и в Китарионе живут лишь молодость, благодать и упоение, и не слышно там иных звуков, кроме смеха, песен и музыки лютни. Только богам дозволено жить в Телоэ, городе золотых рек, но и ты заживешь там.

Зачарованно прислушиваясь, я вдруг ощутил перемену в окружении. Пальма, недавно заслонявшая мое уставшее тело, теперь была на некотором расстоянии слева и значительно ниже меня. Я парил в воздухе, сопровождаемый не только странным ребенком и сияющей парой, но и постоянно увеличивающейся толпой светящихся, увитых виноградными лозами юношей и девушек с развевающимися на ветру волосами и радостными лицами. Мы плавно воспаряли в воздух – все вместе, словно влекомые благоухающим ветерком, который дул не с земли, а из золотистых туманностей свыше, и дитя шепнуло мне на ухо, что я должен всегда смотреть вверх, в звездный путь, и никогда – назад, на планету, только что мною покинутую.

Юноши и девушки завели сладкозвучные песнопения под аккомпанемент лютни, и я почувствовал, как меня окутывает умиротворение и счастье, более глубокое, чем я мог себе представить в жизни. Но один-единственный звук изменил мою судьбу – и лишил меня души.

Сквозь восхитительный хор певцов и лютнистов, словно вступая с ним в насмешливую демоническую гармонию, пробился из нижних бездн непотребный рокочущий пульс жуткого океана. И пока черные буруны ввинчивали мне в уши свое суровое откровение, я забыл слова маленького проводника – и оглянулся назад, на обреченный мир, из которого, как показалось мне, благополучно спасся.

Сквозь эфир я видел, как проклятая Земля вращается, вечно вращается, как гневные и бурные моря грызут дикие пустынные берега и плюются пеной в шаткие башни покинутых городов. Под призрачной Луной проплывали виды, которые я не смогу описать, и картины, которые никогда не забуду: пустыни мертвой глины и джунгли разрухи и упадка в местах, где некогда простирались густонаселенные долы и деревни моей родины, черные водовороты там, где когда-то возвышались могучие храмы моих предков. У Северного полюса клокотали болота ядовитых папоротников и миазмы испарений, шипящие под натиском бесконечно вздымающихся волн, что ярились и рвались из содрогающихся глубин. Оглушительный гром расколол ночь, и поперек пустыни пустынь пролегла дымящаяся трещина. Черный океан все еще пенился и клокотал, пожирая пустыню по обе стороны, а расселина в центре ширилась и ширилась.

Теперь не осталось никакой земли, кроме пустыни, но бушующая вода не собиралась жалеть даже то немногое, что еще можно было поглотить. Внезапно мне показалось, что даже океан чего-то боится, боится темных богов в недрах Земли, которые сильнее злого бога вод, но даже если бы это было так – пути назад уже не было; пустыня слишком сильно пострадала от этих кошмарных волн, чтобы помочь им сейчас. Так океан пожрал остатки суши и влился в дымящуюся брешь, тем самым отказавшись от всего когда-либо им завоеванного. Покидая занятую твердь, вода обнажала смерть и разложение; стекая со своего незапамятно древнего ложа, она раскрывала темные тайны тех лет, когда само Время было молодо, а боги даже не родились. Над поверхностью воды медленно вырастали облепленные водорослями знакомые высотные сооружения. Бледные лилии лунного света расцвели на руинах Лондона, и Париж восстал из водной могилы – в последний раз подивиться на звезды. Затем показались могучие башни и громадные здания, тоже облепленные водорослями, но совершенно чуждые – одним своим видом вселяющие ужас сооружения, в бесконечно далеком прошлом возведенные там, где на памяти человечества никогда не было суши.

Болезненное биение стихло, остались лишь неземной рев и шипение вод, опадающих в расщелину. Пар, исходящий из недр, уплотнился и вуалью укрыл весь мир. Он был горячим – я чувствовал, как пылают мои лицо и руки; в страхе оглянувшись посмотреть, как действует он на спутников моих, я обнаружил, что все они исчезли. Потом все неожиданно кончилось, и я не помню ничего вплоть до того момента, как очнулся выздоравливающим на больничной койке… кроме, возможно, облака пара, извергшегося из пасти Плутона и сокрывшего твердь от моего взгляда. Безумные раскаты сотрясли дрожащий эфир, и небосвод отозвался криком нестерпимой боли; все кончилось в одной ослепительной вспышке, с одним оглушительным взрывом, с одним чудовищным выбросом всепожирающего огня; и дым от той катастрофы затмил бледную луну, осиротевшую в космической пустоте.

И когда дым рассеялся, я снова взглянул на Землю, но на фоне холодных, насмешливых звезд различил лишь гаснущее Солнце и мертвенные лики скорбных планет, оплакивающих свою сестру.

В долине Низ тихо светит лукавая убывающая луна, тонкими рогами прокладывая себе путь сквозь смертоносную листву огромного анчара. В глубине долины, куда не проникает вовсе свет, снуют формы жизни, коим взгляд со стороны непотребен. Всякий переменчивый склон здесь зарос травой, а развалины павших дворцов – раскрошенные колонны и странные монолиты, меж коих бежит проложенная в незапамятные века мостовая, – туго оплетены что ползучими лозами, что вьюнками-побегами. И на деревьях, небывало вымахавших посреди упадочных дворов, резвятся маленькие обезьянки. Здесь им не страшны ни ядовитые змеи, ни легионы вовсе безымянных гадин, облюбовавшие подвалы опустевших жилищ.

Громадны камни, спящие под покровами сырого мха, и могучи были стены, сложенные из тех камней. Их строители чаяли, что простоят они долгие века; что ж, в какой-то мере они и поныне служат благой цели, ибо под сенью разбросанных тех глыб смиренные серые жабы обустроили свой смиренный серый быт.

На самом дне долины протекает река Век, чьи воды вязки и полны тины. Из скрытых источников поднимается она – и уходит в подземные гроты, так что Демон Долины не знает, почему ее воды так красны и куда лежит их путь.

И вот Джинн, охотник за лунным светом, обратился к Демону Долины, молвив:

– Я стар и многое позабыл. Поведай мне о деяниях и именах тех, кто строил здесь из камня, и просвети, что за облик имели они.

И Демон ответил:

– Я – Память, я полон премудростей прошлого, но так же стар. Те зодчие были подобны водам реки Век, а уж их-то невозможно постичь. Их поступки я не помню, ибо цена им была – один короткий миг. Их облик я помню смутно, но вроде бы походили они на тех маленьких обезьян, что скачут по деревьям. Я хорошо запомнил лишь имя, ведь оно созвучно названию этой странной реки. Человек – так звался тот давным-давно канувший зодчий.

Получив ответ, Джинн полетел назад к тонкой рогатой Луне, а Демон остался глядеть пристально на маленьких обезьянок, живущих на растущем в разрушенном дворе дереве.

Имеется в виду стихотворение английского поэта-романтика Сэмюэла Кольриджа «Кельн» (1828), конкретно – следующие строки: «And rags, and nags, and hideous wenches; // I counted two and seventy stenches…» (с англ. – «Для ведьм и блудниц там отрада, – // семьдесят два оттенка смрада».

На самом деле, «сухой закон» в Америке отменили в 1933-м, но Лавкрафт, написавший рассказ в 1919-м, не мог этого предугадать.

Анакреон – древнегреческий поэт-лирик, которому часто приписывают образ «певца разгульной жизни». На самом деле, эта традиция ошибочна; такую репутацию поэту создали множество подражаний позднейших эпох, в частности ряд эпиграмм (в которых, напр., ему приписывается «тройное поклонение» музе, вину и любви) и сборник под названием «Anacreontea». Подражание Анакреону породило так называемую анакреонтическую поэзию поздней Античности, эпох Возрождения и Просвещения.

Джон Мильтон, «Потерянный рай», книга I, перевод Александра Андреева.

«Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!» (лат.).

Санта-Крус (исп. Isla Santa Cruz) – остров в Тихом океане у юго-западного побережья США, находится в группе островов Ченнел и входит в округ Санта-Барбара американского штата Калифорния. Площадь острова составляет около 250 км².

Рассказ был написан Лавкрафтом в соавторстве с Генри С. Уайтхедом (1882–1932) – священником, психологом, автором мистических рассказов. Джеральд Каневин, главный герой «Западни», присутствует также в цикле сольных рассказов Уайтхеда, выступая в роли «сквозного» главного героя в пятнадцати разных историях.

Бог хитрости и обмана в скандинавско-германской мифологии.

Палладианское окно (также – итальянское окно) – трехчастное окно с повышенной средней частью, иногда разделенное декоративными колонками. Заимствовано из построек итальянского архитектора XVI века Андреа Палладио.

Волосы Вероники (иначе – Береники; лат. Coma Berenices) – созвездие северного полушария неба. Насчитывает шестьдесят четыре звезды, наблюдаемые невооруженным глазом.

Таннита – богиня-девственница, особенно почитавшаяся в Карфагене, потворствовавшая силам Луны. Исида – одна из наиболее значимых богинь Древнего Египта, сестра и супруга Осириса, матерь Ра-Горахти и «духовная родоначальница» первых египетских фараонов.

Гийом де Шампо – средневековый французский философ-мистик, представитель крайнего реализма, богослов, епископ Шалонский с 1113 года, друг Бернара Клервоского.

Обри Винсент Бердсли (1872–1898) – английский художник-график, автор скандальных по меркам своего времени иллюстраций к поэме Оскара Уайльда «Саломея». Прожил очень короткую жизнь, перед смертью просил душеприказчиков уничтожить все его «неприличные» рисунки. Эта воля не была исполнена.

Бизеллиум – особая скамья для почетных гостей в Древнем Риме. Этот предмет мебели представлял собой двухместную скамью без спинки. Уважение к почетному гостю оказывалось уже тем, что на двухместную скамью усаживали одного человека.

Стрижка усов и бороды, получившая название в честь фламандского портретиста Антониса ван Дейка. Отличительной чертой являются бритые щеки, отсутствие бакенбард и загнутые книзу усы, обособленные от остроконечной бороды.

Кадуцей – крылатый посох, обвитый двумя змеями; традиционный атрибут вестника богов Гермеса.

Кианея – персонаж древнегреческой мифологии, возлюбленная речного бога Анапоca.

Кумcкая сивиилла – жрица, председательствующая в храме Аполлона в Кумах. Имя пришло через латынь от древнегреческого слова «сибилла», то есть пророчица.

Менал – цепь гор в Аркадии, между Мегалополем и Тегеей, любимое место пребывания Пана.

Древние римляне связывали владычество Сатурна с золотым веком, а самого бога представляли могучим мудрым старцем, научившим людей возделывать землю и давшим им справедливые законы. Мрачный эпизод с пожиранием Сатурном собственных детей отсутствует в ранней римской мифологии, будучи заимствован у греков позднее, когда Сатурна стали отождествлять с греческим Кроносом.

Корикийская пещера – место собраний богов и муз на горе Парнас, названное в честь Корикии, возлюбленной нимфы Аполлона.

Меонидом называли автора «Илиады» Гомера, которого считали уроженцем Меонии (Лидии).

Эринии – богини мести, которые преследуют преступника, насылая на него безумие. В Греции классического периода с ними отождествлялась прежде всего кара за родовые преступления, однако ранее у Гомера слово «эринии» может употребляться в значении «проклятия». Эринии присутствуют в классической клятвенной формуле – как те, что должны покарать в случае клятвопреступления.

Астрея – богиня справедливости, однажды спустившаяся с небес на землю, чтобы научить людей порядку и законности, однако, застав упадок нравов, вернувшаяся на небо в тоске и превратившаяся в созвездие Девы.

По преданию, Алфей, бог одноименной реки в Аркадии, однажды влюбился в нимфу Аретузу. Та, не пожелав отвечать ему взаимностью, попросила Артемиду перенести ее подальше от Эллады. Артемида так и сделала, превратив Аретузу в источник на островке Ортигия у побережья Сицилии. Но и тогда настойчивый Алфей нашел путь под землей и соединил свои воды с водами возлюбленной.

Так иногда называли Уильяма Шекспира – уроженца города Стратфорд-на-Эйвоне.

Шекспир, «Все хорошо, что хорошо кончается», акт III, сцена IV.

Джон Мильтон, «Меланхолия».

Дж. Китc, «Ода греческой вазе».

Имеется в виду «Тигр! Тигр!» (англ. «Tiger! Tiger!») – рассказ Редьярда Киплинга 1894 года, третий рассказ о Маугли в «Книге джунглей».

«Я, старик, славлю луну» (лат.) – цитата несуществующего автора, имя которого можно примерно перевести как «Мэвий Бавийский» – производное от имен римских поэтов Бавия и Мэвия, упоминавшихся Вергилием и Горацием и ставших нарицательными именами заносчивой бездарности. Неизвестно, существовали ли они на самом деле.

Стрефон и Хлоя – распространенные имена влюбчивого пастуха и обольстительной нимфы в античной поэзии. Поименованные таким образом персонажи встречаются и в пасторальной поэзии, и в оперных либретто.

Пелид (греч. «происходящий от Пелея») – в греческой мифологии – имя Ахиллеса.