© Спехова Н. В., текст, 2022

© Перкмини А. А., иллюстрации, 2022

© ООО «Феникс», оформление, 2024

© Shutterstock, ил., 2023

Ребята, а вы верите в дружбу? Верите, что можно мчаться на помощь однокласснику, если с ним что-то случится? Я верю. Но иногда кажется, что мы потеряли понимание, что такое дружба или хотя бы симпатия друг к другу.

Я часто встречаюсь с ребятами. Они рассказывают о своей жизни, о школе, уроках. У них в обиходе много новых слов: кринж, рофл, скилы, чилить.

– А что означает краш? – спрашиваю я.

– Это мой любимка, – раздаётся радостный хор. – Человек, который нравится.

– Вы английский изучаете? Сможете слово перевести?

Ребята смотрят с недоумением.

– Так мы же перевели…

– Нет, – раздаётся обязательно один голос. – Краш переводится как «треснуть, разбить, разрушить».

Я киваю.

– Не может быть, – разносится по залу. – А, точно…

– Если мы называем разрушением симпатию, то что будет происходить?

Ребята глубоко задумываются.

Есть симпатия, есть любовь, есть дружба. Так хочется, чтобы они жили в сердцах молодых людей. Чтобы внутри не путались понятия, становясь обыденными и «прикольными».

Эта книга о том, чем травля и конфликты могут обернуться для одноклассников; о том, как важно учиться понимать друг друга. И, возможно, тогда получится разглядеть настоящую дружбу. Элементы мистики, опасность, тайны прошлого и настоящего, заброшенная школа и самое главное – общение детей со взрослыми и между собой…

Ученики:

• Эдик Агафонов. Высокий блондин с длинной чёлкой. Надменный, мажор. С интеллектом всё нормально, зато с характером – беда.

• Тая Славина. Стройная девушка с длинными кудрявыми льняными волосами. Лёгкая в общении, умеет видеть достоинства там, где другие их найти не могут.

• Матвей Сенин. Похож на поэта. Кличка – Есенин. Размеренный, немного застенчивый, но дружит со всеми. Влюблён в Таю.

• Санёк Баранов. Рыжик. Целыми днями смотрит фильмы на телефоне. Плохое зрение. Любит собак.

• Митька Дутов. Коренастый брюнет. Хорошо учится. Иногда шалит, конечно, но всё в меру.

• София Крашенина. Миловидная блондинка. Любит косметику и больше думает о мальчиках, чем об учёбе.

• Эмилия Знобина. Почти всегда носит конский хвост. Ехидная сплетница и подстрекательница.

• Настя Мышкина. Скромная, милая, закомплексованная. Много знает, но учителя не замечают её.

• Миша Донской. Интеллигентный брюнет, скромный, степенный. Хорошо учится, всем помогает.

• Артёмка Волчек. Озорной двоечник маленького роста, стрижка «лысая голова».

Взрослые:

• Татьяна Илларионовна Губач, в классе её зовут Губа. Классная руководительница. Строгая, справедливая. Ностальгирует по юности.

• Илья Андреевич Ангел. Школьный психолог. Энергичный молодой человек 30 лет, всегда готовый выслушать других. Блондин с короткой стрижкой, немного напоминающей причёску корейских поп-исполнителей.

• Антонина Игоревна Волчек. Мама Артёма и председатель родительского комитета. Флегматичная, немного занудная и закомплексованная, но активная женщина. Вступила в родительский комитет, чтобы сына меньше ругали.

«Кабинет или заброшка?» – размышлял молодой школьный психолог. Ему в голову пришла совершенно безумная идея: отвезти семиклассников на экскурсию в заброшенную школу. Зачем? А на месте поймут. Рисково, конечно, здание совсем старое, но тянуть дальше некуда, ситуация выходит из-под контроля.

«Пробуем!» – решился Илья Андреевич и отправился к классному руководителю 7 «Г».

– Пусти! – Настя дёрнула руку и тихо заплакала. Знобина хмыкнула и, свысока глянув на одноклассницу, отошла от двери.

– Ладно.

Она отвела в сторону подружку Соню и что-то шепнула ей. Обе достали телефоны, покосились в сторону Насти Мышкиной и хихикнули.

– Атас, Губач! – шикнул амбал Агафонов и ломанулся к парте, сваливая всё на своём пути и задевая портфели.

Никто ему и слова не сказал. Попробуй возрази такому шкафу!

– И что классной не сидится? Обязательно нас проверять по утрам? – фыркнула Соня Крашенина и прошла к законному месту.

Губач вошла в класс. Поправила пучок, с которым ходила уже лет тридцать, и замерла. Прямо как картинка в ретрожурнале.

– Здравствуйте, Татьяна Илларионовна, – вразнобой загудели ребята.

– Здравствуйте, дети. – Классная смерила подопечных суровым взглядом и пошла вдоль рядов.

Настя уже юркнула за парту, шмыгнула носом и достала учебники, под них сунула телефон. Тот нервно пиликнул. Как не вовремя! Мельком взглянув на экран, Мышкина прочитала сообщение: «Ждём тебя после уроков за школой. И не вздумай нажаловаться, хуже будет!»

Губач как раз стояла рядом. Прочитала! Сейчас будут разборки…

– Настя, ты сегодня дежурная. После уроков остаёшься в классе, – бросив быстрый взгляд на девочку, сказала Татьяна Илларионовна. – И ещё девять человек: надо книги в библиотеку перенести и решить один важный вопрос.

– Так пусть мальчишки и таскают, – подала голос Крашенина.

Классная будто и не слышала.

– Останутся Мышкина, Знобина, Агафонов, Волчек, Славина, Баранов, Сенин, Крашенина, Дутов и Донской, – огласила Татьяна Илларионовна неожиданный список и вновь взглянула на Настю.

– Почему именно мы? – послышалось несколько возмущённых голосов.

– Надо. Готовьтесь к уроку, – с этими словами Губач развернулась и вышла.

Автобус припарковался прямиком в бурьяне, десять человек из 7 «Г» во главе с классным руководителем, психологом и председателем родительского комитета гуськом высыпали на свежий воздух.

– Мы зачем вообще сюда приехали? – Эмиля скривилась и с опаской шагнула на заросшую травой дорожку. Ещё и в белое оделась! Жалко пачкать… Поправив теннисную юбку и топ, она накинула на плечи летнее пальто: может, хоть не всё измазюкает.

Санёк Баранов не услышал сарказма и деловито пояснил:

– Экскурсия.

– Чё тогда не весь класс? – Знобина передёрнула плечиком. – Отдувайся в этой грязи за всех.

Татьяна Илларионовна только вздохнула:

– Всех нельзя. Для эффективной работы группа должна быть небольшая. Правда, Илья Андреевич? – Правда, – кивнул психолог, тряхнув модной стрижкой в духе кей-поп. Девчонки даже замерли на секунду. – Все подходим ближе. Собираемся вокруг меня.

– Это какой ещё работы? – загудели ребята и нехотя потянулись к заброшенному зданию. Старая школа темнела чёрными окнами. Некоторые были разбиты. На стенах – облупившаяся краска.

– Это же опасно! – Антонина Игоревна Волчек, мама Артёмки, в ужасе попятилась. Она, как председатель родительского комитета, тоже несла ответственность за группу. Волчек предусмотрительно запахнула ветровку, скрыв любимую цветастую блузку. Одна грязь кругом!

– Почему опасно? – удивился Илья Андреевич. – Школу закрыли полностью всего два года назад, здание в порядке, у меня есть ключи. Тут ещё два корпуса: интернат и спортзал. Но это потом.

– Если так… – неуверенно пожала плечами Антонина Игоревна и зачем-то поправила коротко стриженные волосы.

А ребята перешёптывались и толкали друг друга: заходить первым внутрь никому не хотелось – всё такое древнее и ветхое…

– Там же грязно! – Крашенина сморщила нос и прижалась к подруге, одёрнув неуместное коктейльное платье. А шпильки-рюмочки и чистить было бесполезно.

– Дома помоетесь. Итак, у нас экскурсия в школу прошлого. Кто-то знает, как учились наши родители, бабушки и дедушки?

– А зачем нам это? – Эдик Агафонов хмыкнул и смахнул невидимую пыль со свитшота – даже сюда он натянул любимый костюм.

– Чтобы лучше понимать друг друга. Научиться общаться с родителями.

Дети пожали плечами. Ерунда какая-то!

«Да, легко не будет», – подумал Илья, вздохнул и попытался открыть дверь.

– Замок, видимо, заржавел, – пробубнил он и снова дёрнул дверь.

– Давайте через окно, – предложил Митька Дутов, вальяжно прохаживаясь вдоль стены. Он похлопал рукой по многочисленным карманам брюк, выудил из одного отмычку, снова убрал и продолжил: – Окна ж хилые, толкни – откроются.

Психолог покачал головой, но ставни проверил – закрыты крепко. Тут вмешался Артёмка Волчек:

– Да не так! Глядите!

И мальчишка принялся постукивать по створкам, прислушиваясь.

– Опытный? – загоготал Эдик, откидывая длинную светло-русую чёлку. – Часто по домам шаришься?

Маму Артёмки как хлыстом ударили.

– Мальчик, следи за языком! – выпалила она и покраснела.

– Да чё такого, – отмахнулся сын, – я ж в заброшенной деревне летом был, на полевой практике, мы крынки для музея искали.

– Чего искали? – переспросила Знобина.

Тая Славина, на первый взгляд правильная, была при этом девочка не из робкого десятка, скрывающая в прищуре раскосых карих глаз внутреннюю силу. Она единственная, кто разглядывал здание с интересом, услышав вопрос Знобиной, удивилась.

– Крынки. Не знаешь что ли? Это сосуды для молока. Во всех домах раньше были.

Девочка сняла клетчатую рубашку и повязала её на пояс – жарко.

– А зачем из пакета переливать? – не поняла Эмиля. – Оно ж прокиснет.

– Знобина, ты на историю ходила ваще? Какие пакеты? – захохотал Агафонов, прищурив и без того узкие глазки. – Корову в деревне подоили – молоко разлили по крынкам.

Ребята дружно загалдели и принялись сочинять байки про пакеты для молока. Но тут замок поддался, и дверь распахнулась.

– Наконец-то, – Илья Андреевич вытер пот с лица.

– Нет, жалко, что Тёмин навык домушника не пригодился, – пытался острить Агафонов, но его никто не поддержал.

Из глубины здания шёл тяжёлый запах сырости. Темно было настолько, что никто не решался сделать шаг вперёд.

– Там что, водяной завёлся? Болотом пахнет.

– Школа зимой не отапливалась, всё отсырело. Фонарик дайте, – скомандовал Илья Андреевич.

Прицепив налобник, психолог вошёл в «предбанник».

– Три двери: одна слева, две справа, – констатировал он. – Сейчас проверим, куда ведут.

Дети замерли, а Татьяна Илларионовна и Антонина Игоревна недовольно переглянулись: в какую дурацкую авантюру их втянул молодой психолог!

Подумаешь, с родителями у детей контакта нет – да у кого он есть в подростковом возрасте?! Подумаешь, не ладят друг с другом – ещё поладят, какие их годы! Неужели нельзя как-то по-другому решить всё, например, сидя в кабинете на уютном пуфике?

– Фу! – прервал Илья Андреевич внутренние возмущения коллег, отскочив в сторону. – Там туалет, кажется. А здесь?

Молодой человек толкнул дверь слева, ручка оказалась ржавой. Бежевый наряд психолога приобрёл пятнистое разнообразие: на толстовке и вельветовых брюках красовались рыжие мазки.

– Есть! Здесь начинается школа. Заходим аккуратно.

– Вы же сказали, что опасности нет, что заведение всего два года назад закрыли? Что-то не похоже! – вдруг ополчилась мама Артёмки.

– Нет никакой опасности, уверяю. Я был здесь. Правда, один раз. У меня тут отец учился. Приходили вместе года три назад, когда школа ещё работала. Но вы же сами понимаете: осторожность никогда не помешает.

– Неужели нельзя было провести ваш тренинг в классе? – не выдержала родительница.

– Какой ещё тренинг? – Крашенина резко остановилась и схватила подругу за руку. Она всегда липла к Эмиле, когда чувствовала себя неуверенно.

А психолог оглянулся и таинственно прошептал:

– Скоро всё узнаете, идём. Там страшно интересно! – И помолчав, добавил: – А в классе можно провести что угодно. Толку будет мало. Нужно погружение, чтобы получить настоящие эмоции. Смотрите! – Илья Андреевич махнул рукой на огромный стенд.

Стенд закрывал почти всю стену справа. Десятки глаз наблюдали за приезжими с чёрно-белых фотографий.

– Какие светлые лица у детей, – поразилась Антонина Игоревна, подходя к доске почёта.

– В галстуках все, – добавила Губач со вздохом, предаваясь ностальгии.

– Смотрите, это же Дутов! – вдруг завопил Баранов, прижимая очки к переносице и неуклюже поправляя футболку, с которой на ребят посматривал дог. – Митька, это ж ты!

– Где? Где? – загалдели одноклассники и столпились возле стенда.

Со стены и правда улыбался Митька Дутов, только в школьной форме с красным галстуком. Фотография пожелтела разводами, но они не могли спрятать блеск озорных глаз.

– Это как? – спросила Настя Мышкина.

– Мистика, – пробормотала Соня и попятилась к подруге. – И подпись: «Дмитрий Дутов».

Рыжий Баранов смотрел на фото остекленевшими глазами, а Миша вдруг тихо произнёс:

– А вон и Эдька…

– Да ну вас! Никакая не мистика! – Митька стоял, набычившись. – Это мой дедушка, меня в честь него назвали. А там дед Агафонова, он с моим за одной партой сидел.

– Откуда знаешь? – пробормотал ошарашенный Агафонов.

– А что такого? Это тайна?

Эдик почему-то напрягся. Заглядывать в прошлое бывает неприятно. Дети замолчали и стали внимательно рассматривать портреты.

– А ведь я тоже должна была здесь учиться, – сказала Антонина Игоревна. – Моя сестра эту школу заканчивала, но меня в итоге пристроили в новую гимназию.

– А вот я училась именно в этой школе, – произнесла вдруг Татьяна Илларионовна.

– Как? Почему же вы не сказали, когда мы сюда ехали? И когда приехали? – удивилась Антонина Игоревна.

– Я не очень-то хотела сюда идти… Не у всех приятные воспоминания о школе. Школа не парк аттракционов, чтобы всем нравиться.

– Вот это откровение, – хмыкнула Знобина. Классная посмотрела на девочку, и та сразу потупила взгляд.

– Я могу показать школу и рассказать кое-что. Помогу Илье Андреевичу, – добавила Татьяна Илларионовна и, помолчав, спросила: – Эдик, а ты не ожидал увидеть портрет дедушки?

– Нет. – Мальчик, хмурясь, смотрел в сторону. С дедушкой отношения у него не ладились, и классная знала причину…

– Это хорошо, – задумчиво сказала Губач.

Дети ничего не понимали и стояли мрачные. Зачем изучать портреты пятидесятилетней давности? Пусть даже это фотографии знакомых людей. Ну учились тут родные когда-то. И что? Давно пора в музей сдать эти пожелтевшие фотки!

– Мы ещё вернёмся сюда. – Психолог поднял руку. – Слушаем внимательно: мы приехали не просто полазить по заброшке и поглазеть на портреты. Задача каждого из вас: найти как можно больше информации о родственниках. А ещё есть задача со звёздочкой! – Илья сделал многозначительную паузу и продолжил: – Говорят, здесь учился сам Артур Дойль – известный автор детективов. Но ни одного свидетельства нет. Предлагаю провести расследование и найти упоминания о писателе.

– Зачем? – пожала плечами Крашенина и глотнула воды из спортивного шейкера.

– Ты чё? – поразился Митька её равнодушию. – Интересно же!

– Тем более, – Илья внимательно оглядел детей, – Артур обещал написать книгу о тех, кто сможет докопаться до его родословной. Каково?

– Ну такое, – скривилась София и достала бутылку с водой. – Зачем оно мне?

– Тебе, может, и не надо, а нам надо! – возразил Митька.

Ребята одобрительно загалдели. А вдруг и кино про них снимут? Как-никак по всем детективам Дойля сериалы сняли.

– Может, и тебе, Соня, надо? Ты знаешь настоящую фамилию писателя? – Психолог пристально посмотрел на девочку. – Нет? Крашенин.

Соня поперхнулась водой. Вот так новости, у неё что, знаменитый родственник?! Ребята хмыкнули, но ничего не сказали.

– Может, посмотрим классы? – предложила Губач. Она одёрнула пиджак цвета весенней земли, в котором постоянно ходила на работу, и шагнула в сторону класса.

Дверь в кабинет напротив была открыта. Она вообще болталась на одной петле.

– Осторожно, я придержу. Заходите.

Парты в классе были перевёрнуты, уцелевшие стулья свалены в кучу. На тёмно-коричневой доске красовалась сделанная мелом надпись «Аля Маля».

– Что за дичь? – брезгливо обходя завалы, бросила Эмиля и тряхнула хвостом угольных волос.

– Это мы физичку так звали, – хмыкнула Губач. – Аля Маля. Невысокая она была, к тому же в жизни мало повезло… Вот и Маля. А на самом деле – Алевтина Матвеевна. Мировая учительница была.

– Почему была? – спросила Тая, снимая паутинку с льняных кудряшек.

– Пропала она. Последний раз её как раз в школе видели.

– Здесь? – завопили дети.

– Да, – пожала плечами классная. – А чего вы всполошились? Не думаете же вы, что она тут осталась? Просто никто не видел, как ушла, вот и всё. Может, в лесу потерялась. Тем более здание обыскали, причём не один раз. Тут искать-то негде особо: шесть кабинетов, учительская да библиотека.

Но доводы классного руководителя не возымели действия даже на маму Артёма. В глазах экскурсантов в прошлое застыл ужас, Илья Андреевич беспокойно моргал. Лишь Тёмка не растерялся:

– А давайте её поищем?

– С ума сошёл? – Знобина шарахнулась в сторону. – Я пас! Я вообще домой хочу!

– Не надо искать её, это же было давно, может, она нашлась, просто я не в курсе, – торопливо начала оправдываться Губач. – Давайте лучше делом займёмся. Смотрите, вон тетради рассыпаны. Вдруг имена знакомые найдёте. Айда!

– Ага, нашлась, – не сдавалась Знобина, – так мы и поверили.

– Татьяна Илларионовна просто хотела внести мистического флёра, – встрял наконец Илья Андреевич.

– Чего внести?

– Покров таинственности. Не заморачивайтесь. Мистики, чтобы побольше вас заинтриговать. Идём смотреть тетради! – И психолог первым сорвался с места, хотя не особо верил ни в мистику, ни в оправдания Губач.

– Зачем весь этот цирк? – закатил глаза Эдик.

Илья Андреевич в очередной раз принялся терпеливо объяснять:

– Чтобы понять, как росли ваши родители, чтобы найти с ними общий язык.

– Ерунда. Мне это ваще не надо. – Агафонов хитро сощурился и добавил: – Или докажите, что надо.

– Считаешь, я обязан доказывать?

– Тыкаете нас носом, как котят, в это старьё. Думаете, нам интересно?

Агафонов прислонился к стене и выжидал: найдётся психолог, что ответить, или «сольётся»?

– Эдик, – вмешалась Татьяна Илларионовна, – ты когда-нибудь слышал такую фразу: «Если надо объяснять, то не надо объяснять?»

– Чё за бред?!

– Да не поймёшь ты ничего, сколько ни доказывай, – отмахнулась Губач и взяла какую-то тетрадь, всем своим видом показывая, что тема закрыта.

«А вот это обидно. – Мысли Эдика вскипели, последнее высказывание задело его не на шутку. – Я что, тупой? Они думают, я не смогу раскопать ничего про деда? Или про этого, как его там, автора известного, в общем?! Да я докажу им!»

Агафонов насупился и принялся ковыряться в куче бумаг. Правда, что же ему искать, мальчик пока не определился.

– Эдик, – наклонился над ним психолог, – среди старья вот в том шкафчике должны быть ценные книги. Если мы найдём их, будет здорово.

– Думаете, завлекли, да? – Мальчик сердито пнул бумажку. Илья Андреевич только плечами пожал. – Да что тут смотреть?! Доклады по физике старые изучать?

Зелёные обложки хранили незнакомые имена, а внутри – цифры, формулы… Из-за разводов раз глядеть что-либо на некоторых страницах было уже невозможно, да и запах стоял не из приятных: всё подёрнулось плесенью.

– Действительно, – разочарованно протянула классная. – Хотя нет, есть и кое-что забавное. Смотрите, записка! Тут целая переписка.

– Любовная? – с надеждой спросила Настя, пряча подбородок в ворот серой водолазки.

Девочка всё время молчала, боясь привлечь лишнее внимание. Полученная на уроке эсэмэска не давала покоя, но сейчас любопытство перевесило.

Татьяна Илларионовна развернула листок и прочитала записи:

В разгромленный класс упала тишина. Все повернулись к Тае. Девочка помрачнела.

– Мою маму зовут не Лариса, она Алла. – Тая протянула руку к записке. – Можно?

Тая пробежалась по написанному глазами и вернула классной.

– Это Лариса Сенина, она дружила с твоим папой, – сказала Губач.

Санёк Баранов стоял понурый. Не очень-то приятно, когда раскрываются личные секреты твоей семьи. Мало ли, чего там в школе было… Он даже ничего не сказал, все и так всё поняли.

– Может, мы куда-нибудь ещё сходим? В учительскую, например. Мне всегда хотелось посмотреть, что там, – неожиданно предложила Тая. Копаться в любовном прошлом отца ей совсем не нравилось.

– Правильно! – воскликнул психолог. – Идём в учительскую!

Экскурсанты вышли из кабинета и направились в «святая святых» – учительскую. Дверь была плотно прикрыта, как будто комната до сих пор не хотела открывать ученикам тайны учителей. Губач осторожно взялась за ручку и дёрнула, дверь поддалась.

Внутри оказалось светло. Панорамные окна позволяли солнцу пробираться во все пыльные уголки заброшенной комнаты. Большую часть занимал длинный стол, сконструированный из нескольких парт, вдоль которого были расставлены стулья. Наверное, прощальный банкет устраивали. Шкафы заполнены учебниками, классными журналами…

Тая взяла за руку Матвея Сенина и потащила к шкафу. Настя с Мишей Донским присели на край «банкетного» стола. Митька и Тёмка топтались на пороге, всё ещё не понимая, зачем они здесь. София с Эмилей красовались у зеркала, оценки предыдущих учеников их не волновали, учебники тем более. А вот отражения в зеркале были куда привлекательнее: две хорошенькие девочки, блондинка и брюнетка. Санёк, наоборот, жадно рассматривал, что хранилось на полках шкафов. Татьяна Илларионовна и Антонина Игоревна степенно изучали содержимое письменных столов.

– Ключи какие-то. – Антонина Игоревна извлекла из тумбочки связку. – Ни одной ржавой точки. Старые, но чистые. Семь штук.

– Да ими будто недавно пользовались, – удивлённо протянула Губач.

– Проверим, куда подходят? – вошёл в азарт Волчек. – Мам, дай ключи!

– Подожди. Тут ещё что-то интересненькое.

Антонина Игоревна достала фотоальбом. Потрёпанный, но без единой пылинки.

– Странно, – проговорил Илья, – словно недавно смотрели. Что там?

Он открыл альбом. Внутри старые фотографии: ученики, ученики, учителя, какие-то письма.

– Я нашла. Нашла! – завопила вдруг Тая.

– Что ты нашла? – пробурчала Антонина.

Ей, как и Соне с Эмилей, тут было тошно. Подумаешь, училась в этой школе её сестра. Подумаешь, учился какой-то Дойль. Нет, она, конечно, знает его, сериалы смотрит с удовольствием, но ей абсолютно всё равно, откуда этот писатель…

– Про маму с папой нашла, – смутилась Тая. – Оценки в журнале. Тут и Сенин, и…

– И что? Зачем тебе их оценки?

– Антонина Игоревна, мы сюда приехали собирать материал, – перебил даму психолог. – Дети по соб ранной информации будут писать доклад.

Та махнула рукой и отвернулась к окну. Её воспоминания о школе не были радужными. Правильно сказала Губач: «Школа не парк аттракционов, чтоб всем нравиться». Может, всё бы ничего, но химик… Химик не выносил флегматичную Тоню. Он считал, что у детей должен вспыхивать взгляд при виде колбочек, должны руки чесаться на реактивы. А у Тони они чесались от реактивов. Аллергия была жуткая. Как тут любить колбочки?

– Волчек! – крикнул кто-то, и женщина очнулась от воспоминаний.

Звали её сына. Но где он? Где Артём?

Тёмка не отзывался.

– Волчек, куда залез, сорванец? – гремела басом Губач. – А ну вылезай!

Антонина Игоревна уже начала паниковать, но тут из шкафа показалось озорное лицо.

– Ага, испугались! – Глаза Тёмки искрились.

– Ты двойку за поведение хочешь? Ух я тебе! – И Татьяна Илларионовна потрясла кулаком.

Из распахнутого шкафа посыпались какие-то свёртки, грамоты и красный флаг, который, видимо, берегли ещё с прошлого столетия.

Свёртки оказались стенгазетами. Зачем их оставили? Илья хотел убрать на место рулоны, но дети принялись читать забавные стишки и рассматривать карикатуры. Взрослые тем временем взялись изучать грамоты, но подписаны они были исключительно школе: за сбор макулатуры, металлолома, лекарственного сырья… Скука.

– Скука, – сказала вслух, поёжившись, Антонина Игоревна.

– Думаете? – удивилась Губач. – А я вот думаю о том, что неплохо бы сейчас привлечь ребят к таким мероприятиям. Ведь в них совсем нет стремления к бережливости. Бумага? В мусор, новую купим. Железяка? И подавно, незачем она.

– Так-то оно так, но…

– Что «но»? От хорошего отказываться не стоит. А мы отказались. Помню, как я малышкой-четвероклассницей тащила на себе огроменную связку картона – сдавала макулатуру. Мне тогда даже грамоту дали. И книгу подарили. Про разведчиков.

Татьяна Илларионовна задумчиво посмотрела в окно.

– А сейчас разве кто-то сдаёт макулатуру? – удивился Миша, откладывая стенгазету. – У меня тетрадей с прошлого года куча, я бы сдал.

– Конечно! А давайте организуем сбор. Это же намного лучше, чем на помойку выкидывать.

– Неужели раньше прям подарки за такое давали? – продолжал допытываться Донской.

– Ну как подарки? Книги.

– Здорово! Я вот люблю читать научную фантастику, – сказал Миша, покраснел и хлопнул по рюкзаку, где, видимо, лежал увесистый томик.

– А я – фэнтези! А я – детективы! – наперебой закричали дети.

– Ого, не ожидала, – удивилась классная. – Вы меня порадовали. Значит, сделаем сбор с призами-книгами.

– Не знаю, я только фанфики могу читать. – Эмиля, видимо, дождалась, когда её смогут услышать все, и высказалась.

– Про русалочек? – хотел показаться остроумным Эдик.

Он вообще не читал: зачем тратить время и силы, если можно посмотреть кино?!

– Сам ты русалочка, – обиделась девочка. – Я фанфики про певцов читаю.

– Да-а, это серьёзное увлечение, – закивал Агафонов с улыбкой. – Почитай лучше учебники. Вон в шкафах сколько. Смотри, это по физике, а это по истории, прикинь? Неинтересно?

Тут из учебника по физике выпал листок. Он спланировал в кучу грамот. На нём красовался нарисованный ручкой портрет. Девочка из прошлого кого-то напоминала…

– Я сильный! Я смелый! Я никого не боюсь! – орал Артёмка и бегал по коридору, задирая и без того растянутую футболку.

– Волчек! – гаркнула Татьяна Илларионовна и выскочила из учительской. – Ты что творишь? А если рухнет что-то?

– Уже рухнуло! – радостно сообщил мальчишка.

– Что? – народ вылетел в коридор.

Рядом с Артёмкой мрачнела квадратная дыра в полу. Он свесил лысую голову и ухнул в темноту. Появилось ощущение, что король сырости выбрался наружу и оккупировал всю школу: смрад витал отвратительный.

– Что это за дыра? – спросила Настя.

Она подтянула широкие спортивные брюки и тоже заглянула в отверстие.

– Это люк в подвал. Там барахло какое-то, – эхом отозвался Волчек. – Но спуститься не получится – тесно. Как туда вообще сложили вещи? Пробраться сможет разве что первоклашка…

– А что лежит-то? – заинтересовался Агафонов. – Может, клад какой?

– Какой клад! Стулья, трубы… Больше ничего не вижу. А, нет, стойте!

Ребята напряжённо уставились на Тёмкину спину.

– Во чё нашёл! – торжествующе объявил он, выкинул сначала ботинок, а затем выудил гитару. – Каково, а? Крутецки! Сейчас забацаем что-нибудь весёленькое!

Артём встал, отряхнулся и задвинул крышку люка. – Я сам её откупорил, – смущённо пояснил мальчишка. – И не зря.

– А кто играть-то будет? – Агафонов протянул руку к гитаре. – Дай погляжу.

– Я могу, – Волчек пожал плечами и спокойно отдал инструмент. – «Кино», например.

– «Кукушку»? – оживились девчонки.

Артёмка, не привыкший к такому вниманию, сконфуженно кивнул.

– Эй, народ, гитара-то, рассохлась, но внутри что-то написано, – Эдик напряжённо вглядывался в резонаторное отверстие.

– Давай посвечу, – Тёмка включил фонарик на телефоне.

Внутри красовалась формула:

Чайка + Сокол = любовь.

Мальчишки скривились: эти любовные многоугольники уже достали, да ещё и птичьи. Лучше не ворошить – только ссориться.

Артём подхватил гитару и с досады пнул вытащенный ботинок, причём на вид совсем новенький. Откуда он вообще? Неужели кто-то недавно лазил в подполье? И почему не вытащили потеряшку?

Странно. Но отчего-то больше никто не обратил на это внимания…

Народ разочарованно поплёлся обратно в учительскую. И только Эмиля Знобина задержалась, рассматривая пол: грязно. Иначе забралась бы. Может, стоит всё-таки забраться? Отмоется потом… И всё-таки не решилась.

Эмиля вернулась к остальным. Вот спрятаться бы от них! Тогда заметили бы, распереживались. А то будто и не существует никакой Эмилии Знобиной…

Девочка поморщилась и присела на край пыльного стула. А что ещё делать? Все заняты бесполезными поисками. Зачем они? Ещё и психолог этот странный какой-то. Ради чего так расстарался?

– Тут листок с рисунком был. Куда он делся? – Илья Андреевич шарил глазами по полу.

– Да ну этот листок, – фыркнула Знобина и пересела к Матвею Сенину. – Матюш, почитай стихи, а?

– Отстань.

– Матюш, ну ты ведь пишешь.

Матвей покосился на девочку: вот прилипчивая. Сколько можно? Ясно ведь, что ему нравится другая.

– Да ну тебя! – обиделась Эмиля, перехватив его взгляд. – Тоже мне, Сенин-Есенин.

– А я и не Есенин, – отмахнулся Матвей, взбивая белокурый чуб.

– Нашла! – закричала Настя Мышкина. – Вот листок! Но кто его положил сюда? Мы же выходили все.

Настя продолжала обыскивать полку стеллажа. В руках у неё был тот самый портрет, нарисованный ручкой, но она вынула что-то ещё.

– Что ты там делаешь? Где был листок?

– Он лежал на полке, здесь пыль стёрта. И вот ещё что-то нашла, кажется, стихи.

– Прямо любовный детектив какой-то, – захохотал Агафонов. – Ну кому нужны эти ваши листочки? Что вы за ними лазаете? Подумаешь, стихи!

– Хочу напомнить, Эдик, тебе предстоит сделать доклад о своих родителях, которые здесь учились. Или о дедушке. Ты собрал материал? – Илья Андреевич впервые посмотрел на ученика назидательно.

Ему вообще всегда казалось, что дети – это маленькие друзья взрослых. В его кабинете они были такими «душками». Но сейчас психолог видел равнодушные лица, пустые глаза. Не у всех, конечно, Славина и Сенин вон как рьяно копаются в бумагах: джинсы в пыли, а их и не волнует. А Баранов Санька? Его и не видно среди шкафов. Но Эдик его разочаровал. Нельзя разочаровываться в детях, это неправильно, они же ещё только учатся ходить и видеть. Вот только «правильное» никак не умещалось внутри…

– Так что там? Покажи, – попросила Губач.

– Точно стихи. «Чайке» называются. Целая поэма про птицу, – Настя протянула бумажки.

– А на гитаре тоже про чайку написано, – задумчиво протянул Тёмка.

Листки пошли гулять по рукам: кто-то читал, кто-то скользил взглядом. Ладно бы девушке, а то чайке!

– Это не о птице, – вдруг задумчиво произнесла Татьяна Илларионовна. – Кто-то знает, какое имя переводится как «чайка»?

Дети зашумели: никто в такие дебри не забирался. Зачем?

– Ладно, останется вам загадкой. А стихи и портрет мне отдайте, я хозяину передам.

– Так мы сейчас в инете посмотрим, – нашёлся Митька. – Хм, не ловит.

– Здесь нет связи. Мобильный сигнал еле-еле…

– А вы знаете, чьи это бумажки? – спросила Софа.

– Знаю. – Классная нервно постукивала пальцами по столу. – Но вам не скажу.

– Согласен, – подхватил Илья, – чужие тайны не нужно раскрывать.

Дети насупились: то ищите, то не раскрывайте – пойми этих взрослых!

– Тогда я песенку всё-таки забацаю, настроение всем подниму, – оживился Волчек.

– Нет! – Мама схватила его за руку. – Не думаю, что идея хорошая.

– А говорят, музыка полезна для здоровья, – брякнув по расстроенным струнам, заявил Тёмка.

– Угу, – кивнула мама. – Когда ты перестаёшь играть, у меня голова перестаёт болеть.

– Ну ма-а.

Ребята хихикнули и продолжили перебирать учительское имущество. Кто-то пихал в рюкзак документы, а кто-то брезгливо перекладывал скарб с места на место. Но у всех мелькала одна и та же мысль: «Скорее бы выйти отсюда».

Затолкав свидетельства прошлого, кто за пазуху, кто в сумку или рюкзак, экскурсанты высыпали из учительской. Там больше нечего ловить. Загадки с ключами, альбомом, рисунком и стёртой пылью, конечно, остаются. Но разгадать их, сидя в кабинете, невозможно.

– Идём за мной, – махнул рукой Илья и повёл группу в тёмную часть этажа куда-то под лестницу.

Справа мрачнела запертая дверь, впереди – изувеченный пожарный выход, а вот слева – открытый проём. Туда и заглянули.

– Это что?

– Спортзал. Старый спортзал. Потом построили новый – отдельное здание. Но сначала занимались здесь, – ответила на чей-то вопрос Татьяна Илларионовна.

Ребята обошли помещение. Шесть огромных окон в человеческий рост. Зелёные стены. Цвет такой, будто ряску болотную размазали. Дети брезгливо осмотрели кабинет. Он не отличался площадью от первого. И как только в нём умудрялись физкультурой заниматься? Здесь тоже валялись парты и стулья. О спорте напоминал только крюк для каната, вкрученный в потолок.

– Кувыркаться я не умела. Постоянно на бок плюхалась, – вдруг призналась Татьяна Илларионовна. Её глаза помутнели. – Надо мной смеялись. Даже физрук. Он никогда не показывал, как надо. Просто говорил: «Кувыркаемся». И я кувыркалась… На бок.

– Татьяна Илларионовна, – Настя тронула её за рукав, не зная, что сказать такой строгой учительнице, которая вдруг превратилась в «плачущую» тётю.

– Спасибо, Настюш, – впервые ласково обратилась к девочке классная и потрепала по кудрявой головке. – У нас сложные были отношения с физруком, он терпеть не мог девчонок. Ты хоть убейся, хоть разорвись, он не поставит пять. Никому. Только мальчишкам.

– Почему?

– Сложно сказать. Видимо, травма какая-то детская сидела внутри, обидел кто-то его в детстве. Вот и подумайте, ребята, обижаете друг друга, а оно вырастает во взрослый бородатый комплекс.

– У вас был бородатый физрук?

– Бородатый и длинный. Но я ж не о том. Обиды могут остаться навсегда и потом испортить человеку всю жизнь.

Соня Крашенина почему-то покраснела, будто она уже выросла и несёт на себе мешок с оплеухами, а не клатч с косметикой. Или, может, она кого-то обидела?

Оконные рамы заскрипели, ветер попытался ворваться и добавить холодку, только пусть грязные, но всё ещё целые окна не дали ему такой возможности. Собственно, вернуться в прошлое ведь тоже невозможно… Тая приподняла керосинку, которая невесть откуда взялась в не таком уж и старом здании. Повертела в руках и философски изрекла:

– Обиды надо прощать. А то изъест ржавчиной, как эту лампу.

– Во ты философ, – оскалился Агафонов, – тебе не за партой сидеть, а в бочке с Диогеном.

– С кем? – переспросила Соня, отряхивая пыль с платьица.

– Эх, Крашенина, глупости в тебе больше, чем косметики. – Эдик гоготнул над собственной шуткой и продолжил: – Диоген – философ, который жил в бочке. Уж прикольные-то факты надо знать.

– Да мне хоть прикольные, хоть нет, без разницы. Скука, – фыркнула Соня и выскочила из кабинета.

– Зачем ты так? – Илья Андреевич покачал головой. – Зачем девочку обидел?

– А если она тупая как пробка, – мальчишка только плечами пожал.

Равнодушие угадывалось почти на каждом лице. Откуда это? Почему дети не интересуются друг другом? Только прикольными фактами. Да и то не всегда. Губач, словно прочитав мысли психолога, взяла керосинку и заговорила:

– Она когда-то сплотила нас. Эта старая лампа. Сделала больше, чем воспитательные беседы.

Дети обернулись:

– Это как?

– Восьмого мая, накануне Дня Победы, молодая учительница привела нас в спортзал. Здесь стояла кромешная тьма. Лишь приглядевшись, мы заметили на полу маты вдоль стен. Все расселись. Тихо зазвучала мелодия песни «Бьётся в тесной печурке огонь». Вдруг в середине зала зажглась керосинка. Мы вздрогнули. Огонёк заиграл на пунцовых щеках, а музыка продолжала звучать, становясь всё громче и громче. Ком подступал к горлу, многие заплакали. Но не так, как плачете вы от обиды. А от понимания и сопричастности. Мы вдруг увидели эту землянку, ощутили, что каждое плечо могло быть плечом солдата, который, возможно, сидел здесь последний раз. Завтра ему в бой. Завтра ему освобождать Родину. И он не знает, вернётся ли. Но его лицо безмятежно, он знал: так надо. Когда музыка стихла, учительница заговорила. Она читала шёпотом стихи, стихи о Сталинграде. Слёзы жгли лицо. Рыдали даже мальчишки. Этот вечер, посвящённый героям Великой Отечественной войны, я запомнила на всю жизнь. Может, это самое светлое и правильное, что было в стенах школы за время учёбы. Нет, конечно, было много замечательного. Но этот вечер… Мы за руки вышли из зала. В тот момент мы отчётливо понимали: ссоры – это такая глупость. Жизнь – вот, что важно. И кто-то за наши жизни отдал свои…

Татьяна Илларионовна расплакалась. Она сначала говорила без остановки, а теперь не могла остановить слёзы. Ребята, как и взрослые, стояли, словно пригвождённые к месту. Илья Андреевич, психолог, который затеял авантюру, собирал мысли и чувства. Их разбросало. Он не ожидал, что строгая Татьяна Илларионовна сможет сделать то, что не удавалось ему: донести ценность жизни, показать мелочность обид. Да и ей раньше не удавалось, а тут…

Не зря они приехали, не зря.

– Может, нам повторить? – прсипел психолог и откашлялся. Ему тоже было нелегко. – Повторить вечер?

– А можно? – Настя Мышкина смахнула слезу и прижалась к классной.

– Нужно, – еле слышно ответил Илья Андреевич. – Если, конечно, Татьяна Илларионовна не против.

– Не против. – Губач совладала с собой и теперь стояла с печальной и светлой улыбкой. – Кто за?

– Да все. Почему нет, – загалдели ребята.

И это было странно. Никто не отнекивался, не сопротивлялся. Даже Знобина молча кивнула.

– 22 июня, – сдавленно проговорила Губач, – все желающие могут прийти ко мне домой. Повторим.

– А почему 22-го? – спросила Эмиля.

Ребята переглянулись: «трешак»… А что ещё тут скажешь? Эдик, хоть и не был примерным учеником, огрызнулся:

– В «Янке» забей, если в школе ничё не слушаешь. Позорно не знать дату.

Ребята отвернулись – стало стыдно. Тёмка пнул парту, раздался треск.

– Ты опять? – устало пробормотала Антонина Игоревна. – Всё трухлявое, даже стены того и гляди рухнут.

– Антонина Игоревна, не рухнут. Школа…

– Знаю, – перебила женщина психолога, – школа закрыта недавно. Но вы же видите эти руины?

– Руины памяти, – пробормотала Татьяна Илларионовна. – Здесь нечего искать, пойдёмте дальше. Тут напротив – кабинет черчения. Наверху – кабинеты биологии, химии, русского, лингафонный, то есть информатики, и библиотека. Там, кстати, было много пробирок, таблиц, заспиртованных зверюшек и прочей разности.

– Зверюшек? – завопила Эмиля. – Фу, как это мерзко! Зелёных на вас нет.

Все промолчали. И с превеликим удовольствием покинули зал.

Понурые и задумчивые ребята высыпали в коридор. Что-то внутри сорвалось: пропала прежняя уверенность в себе. Такие ли они продвинутые и думающие, как кажется? И такие ли зануды эти взрослые?

А ещё почему-то пропала уверенность, что завтра будет новый день, новые кроссовки, кафешки и прогулки с кем-нибудь. Ведь раньше было неважно, с кем идти: есть компания и ладно. Идёт условный Рома – хорошо. А кто этот Рома? Что у него в голове? Да кто его знает?

Но сейчас всё было иначе. Тая оглядела одноклассников. А с кем она бы пошла, нет, не в разведку, просто погулять? И так, чтоб приятно было. С Настёнкой? Она такая маленькая снаружи, но, оказывается, большая внутри. С Матюшкой Сениным? Он безобидный и добрый. Но сможет ли он защитить?

Размышления прервала Антонина Игоревна:

– Мы идём дальше или домой?

Казалось, её одну до сих пор не зацепило. Или только казалось?

– Так, может, сюда? – Психолог указал пальцем на кабинет черчения. – Уж всё по порядку.

– Держите ключи, – Волчек протянула связку и почему-то отвернулась.

Илья Андреевич поднапрягся, и дверь распахнулась. Он замер.

– Что это? – вырвалось у психолога.

– А что там? – Дети вытянули головы, пытаясь заглянуть внутрь.

Кабинет пестрел красными лентами и сдутыми воздушными шарами, парочка которых ещё выглядела целыми, скалясь нарисованной улыбкой. В углу стоял транспарант с потёкшей надписью. Весь периметр занимал стол, обтянутый синей скатертью и уставленный одноразовой посудой.

– А пожрать есть чё? – пробасил Агафонов, явно пытаясь выглядеть остроумным.

– Если картонки устроят, то да, – протянул ему бумажную тарелку Сенин.

– Не, я на диете, посуда вредит моему пищеварению.

Обстановка, наконец, немного разрядилась, и группа заулыбалась.

– Пищеварение – оно, конечно, хорошо. Но что значит этот праздник? – в задумчивости потёр нос психолог.

– Похоже на выпускной, – предположила Губач. – Почему оставили и не убрали? И тарелки чистые.

Тая с Настей подняли с пола несколько посудин. – Так они разбросаны. Может, это запасные?

– Похоже, – согласилась Губач. – Здесь всегда проводили выпускные. Не знаю почему. Кабинет-то маленький. Почему не в новом спортзале?

Она вздохнула и присела на зелёную трубу, диаметром не меньше пятнадцати сантиметров.

– На этой батарее я сидела в свой выпускной. Все ушли: кто выпить, кто потанцевать, а я сидела и смотрела на стол с мыслью: «Вот вроде жалко школьные дни, но скорее бы домой». Тут ко мне одноклассник подошёл, Венька Дуров, и говорит: «Что, с детством прощаешься?» И мне почему-то стало так обидно. Какое детство? Какое прощание? Что за бред? Просто домой хочу. Я тогда в него яблоком запулила. Вот вам и детство, – рассмеялась Татьяна Илларионовна.

– А вы хорошо тот день помните? – Настя робко глянула на Губач.

– Не очень. Помню свой наряд. Помню батарею. Как фотографировались на улице для альбома, помню. Всё.

– Интересно, почему так? Было скучно?

– Ну, милая моя, тогда выпускные были не как у вас. Никаких ресторанов, аниматоров и звёздных ведущих, никаких теплоходов и фейерверков. Просто стол в кабинете. Поели, попили, потанцевали и домой.

– И всё? А почему бы не заказать какого-нибудь Леонтьева? – Знобина попыталась щегольнуть знаниями эпохи, но промахнулась.

Классная рассмеялась:

– Ты думаешь, мы его слушали? Нет, Эмиля, мы слушали «Бригаду», «Кино», Королёву, Газманова.

– Да ладно? Они так долго живут?

– Эмиля, мы же не динозавры. Дело ведь не в годах, а в том, что в голове и сердце. Моим любимым певцом был Игорь Тальков.

– Такого не знаю, – отмахнулась Знобина.

– А его убили, – понизив голос, заметила Губач.

– В смысле?

– В прямом. – Классная посуровела и не стала ничего пояснять. Она обвела рукой украшенный класс и посетовала: – Н-да, был праздник и нет. Праздник бросать нельзя, надо беречь мгновения радости.

– Как это «нельзя бросать»?

– А вот как здесь: повеселились и ушли – бросили. Или на природу вы поехали: шашлычок съели, упаковки оставили и разъехались.

– И что?

– Это как радость в мусор кинуть. Нет, закопать в мусоре. Не говоря уже о вреде природе.

– Ну вы сказанули. Подумаешь, просто люди жизни радуются. Чё такого?

– А думать надо бы! Или утонешь в этом мусоре. Апокалиптичная картина. Как здесь. Согласитесь, это пугает? – Губач снова обвела рукой класс.

И тут заиграла музыка. А потом заскрипели слова: «Когда уйдём со школьного двора, под звуки нестареющего валь…валь…са-а-у-у-а».

– А-а-а! Что это? – завизжали девчонки и кинулись к выходу.

– Стойте! – крикнул Илья. – Может, у кого-то просто телефон звонит?

Все бросились искать по карманам, потом причитать, что рингтон всё равно не совпадает, что надо бежать! И опять кто-то завизжал.

– Стоп! – крикнул на этот раз Мишка Донской и наступил на игрушку.

Снова раздался музыкальный скрип: «Когда уй-дё-о-о-ом со-о-о…» Мишка поднял её и потряс: меховой зверёк неопределённой породы хрюкнул и замолчал.

– Так это игрушка… – Антонина Игоревна, напуганная до синевы под глазами, опустилась на стул.

– В этом праздничном армагеддоне и не такое может быть, – нервно сглотнул Илья Андреевич.

– А что такое армагеддон? – не унималась Софа.

Ребята хотели её поддеть, но Илья пресёк инициативу и пояснил:

– Хорошо, что интересуешься, Соня, похвально. Армагеддон – это название местности, где предстоит свершиться решающей битве между добром и злом.

– Чё? – поразилась Эмиля. – Сонька, лучше б ты не спрашивала. И так страшно, только битвы нам не хватало.

Илья Андреевич растерянно улыбнулся:

– Это же легенда.

И тут раздался сильный звук. Хлоп! Ребята вздрогнули. Ещё раз: хлоп! Та самая парочка шаров, которая выглядела целыми, выстрелила воздухом. Улыбки сдулись.

– Жуткое место.

– Да, – согласилась Губач. – Может и такое быть: праздник-праздник, а потом хоп – и всё закончилось. Поэтому и говорю, что надо беречь мгновения радости и не разбрасываться ими.

– Может, пойдём уже отсюда? – взвизгнула Эмиля и стукнула кулачками по столу.

От удара почему-то раскрылся единственный в кабинете шкаф, и оттуда выпала папка. Она ударилась об пол и рассыпалась на листочки.

– Чертежи. С уроков остались, – махнул рукой Митька Дутов разочарованно и сунул в поясную сумку найденные мелочи для доклада. Столько намёков на мистику и детектив, а всё оборачивается пшиком!

– Чертежи, – пробубнил под нос Илья, наклоняясь над листами, – но не с уроков. Это план школы.

– Дайте-ка глянуть, – присела рядом Татьяна Илларионовна. – Ага, похоже. Только странно, тут не всё совпадает.

– В смысле? – Тая наклонилась тоже, к ней подошёл Матвей, чуть не сбив косяк головой. Он к концу учебного года умудрился перерасти даже физрука.

– Вот первый этаж, например, – Губач напряжённо вглядывалась в план. – Здесь кабинет физики, черчения, спортзал, учительская. А это что? Этой комнаты я не знаю. Похоже, что-то есть под лестницей, но двери никакой не вижу.

И все кинулись смотреть. Нет двери. А помещение есть. Узенькую и коротенькую комнатушку замуровали между учительской и кабинетом черчения.

– Мистика, – восторженно выдохнул Митька, дождавшийся настоящей загадки. Уж теперь он своего не упустит, он найдёт вход в этот микробункер! – А это ещё не всё, – ошарашила классная. – Там я видела третий этаж.

– Где? – хором воскликнули все.

– Там, – ткнула на план Губач и кинулась наверх. – А ведь в школе, по идее, всего два этажа. Два!

Влетев на второй этаж, Губач замерла. За ней примчались остальные, сгрудились вокруг и молча ждали.

Татьяна Илларионовна осмотрелась, достала план и внимательно стала сверять каждый квадрат: кабинет русского, химии, лингафонный, библиотека, подсобка – всё. Третий этаж? Нет его. Правда, есть лестница на чердак… Туда!

Она рванула в подсобку, все за ней. Ни звука не издал ни один человек, напряжение висело необъяснимое. Казалось бы, ну план, и что? Может, это другое здание? Но все безоговорочно поверили, что классная раскроет главную тайну из всех тайн.

Вбежав в подсобку, Губач медленно подошла к узкой лестнице на чердак. И вдруг застыла, словно забыв, зачем она здесь.

На этой лестнице тридцать лет назад ей признался в любви самый красивый мальчишка класса. В этот день пацаны устроили рогаточный обстрел девчонок. Не из тех рогаток, которыми шугают птиц, а крохотных, пальчиковых. Из белых резинок выдёргивали тянущуюся струну, привязывали к пальцам, и вуаля – рогатка. Оставалось накрутить пулек из клочков бумаги, что и сделали мальчишки. Они гонялись за девчонками, будто шальные: визг, щелчки, топот! Танюшка залетела в подсобку, спасаясь от голубоглазого Шурки, и прыгнула на лестницу. Всё, дальше некуда. Дальше только люк на чердак, а он на замке…

Шурка вбежал и затормозил у самой ступеньки. Он не стрелял, опустил рогатку.

– Танюх, это… – замялся Шурка и прикрыл дверь. – Ты… мне нравишься… Люблю я тебя!

Что он несёт? Таню затрясло. Лучше б из рогатки. Что теперь говорить? Бежать? Но куда?

– Тань, что молчишь? Не бойся только, ладно?

Шурик, глядя на онемевшую от ужаса Таню, попятился.

– Я там тебе конфет оставил.

– Г-где? – еле выдавила Таня.

– В кармане пальто. Найдёшь.

И только он хотел ретироваться, как в подсобку ввалилась гурьба галдящих пацанов:

– Ага, вот она где! Ничего, Шурец, мы сейчас тебе поможем!

И мальчишки вскинули руки с рогатками.

– Отбой! – скомандовал Шурка. – На выход.

Он развернулся и вытолкал упиравшихся и возмущавшихся товарищей. Детская любовь… А после уроков Таня нашла в кармане пальто горсть карамелек: сливовых, любимых…

– Татьяна Илларионовна, – робко коснулся плеча учительницы Илья Андреевич. – С вами всё в порядке?

– А?

Губач заморгала, приходя в себя. Что-то надо было ответить, поэтому она затараторила:

– Да-да, в порядке. Просто вспомнила, как мы с подружками здесь часто сиживали, сплетнями делились, домашку списывали.

Это было правдой, но не той, которая её остановила. Татьяна Илларионовна тоже была школьницей, тоже влюблялась, как и её подопечные. Разве она не видит, как смотрит на Таю Матвей Сенин? Даром, что подростки диковатые, а глаза-то блестят по-настоящему!

– Всё, давайте наверх, – нерешительно предложила она, но сама осталась стоять на месте.

– Я пойду первым, – вызвался Саня.

– Эй, малой, двинь тело, – гаркнул Эдик. – Старших надо пропускать.

– Кто ещё старше? – Саня попытался возразить, но Агафонов так на него глянул, что желание продолжать пропало.

– Губу подбери! Гоу в дырку.

Громила толкнул дверь, она с грохотом свалилась, и Эдик протиснулся в узкий проход.

Гуськом потянулись остальные любопытствующие. Снаружи остались только Антонина Игоревна с Эмилей и Соней. Пачкаться на чердаке желания у них не возникло. Кто ж знал, что там ребят ждёт самое интересное.

– Вау!

Митька Дутов обалдел от увиденного. А Миша Донской скептически оглядел пыльное пространство и спросил:

– Это и есть третий этаж?

– А кто ж его знает? – буркнул психолог и принялся рыскать в наследии прошлого. – Но то, что здесь интересно, – это факт.

– Соглашусь, – кивнул интеллигентный Миша и присел рядом с комодом, уже не заботясь об одежде: на его чёрных шортах и толстовке красовались паутинные узоры. В сумраке он был похож на тень ниндзя: тёмная одежда, тёмные волосы и глаза…

Группа разбрелась по периметру, каждого манило своё: Саньку – какие-то фотки, Эдика – патефон, Матвея – книги. Митьку и Таю интересовало всё. Остальные не определились, они просто ходили и глазели. А поглазеть было на что: тут и старинные короба, и музыкальные инструменты, и груды книг – раздолье для тех, кому предстоит писать доклад.

Татьяна Илларионовна поднялась последней. Тяжело дыша, она остановилась возле входа. Здесь маленькая Таня не была. Да и никто из ребят не был. На люке раньше всегда висел амбарный замок.

Неужели это и есть пресловутый третий этаж? Или она всё-таки ошиблась, и на плане значится другое здание? Тогда почему он лежал у Летинны? Летинной они называли математичку, которая по совместительству вела и черчение. Прозвище возникло от сокращения имени и отчества: Елена Валентиновна – Летинна. Так проще.

«Интересно, а как меня окрестили дети? Понятно же, что есть какая-то подпольная кличка», – мысленно усмехнулась Губач, а вслух спросила:

– Ребят, а как вы меня называете между собой? Ребята стихли, перестали галдеть и шуршать. Кто ж захочет признаваться? Да и почему она вообще об этом спрашивает?

– Да ладно, мы тут уже все свои, – хмыкнула классная. – Я столько рассказала про себя, что имею право на встречную откровенность. Тая, может, ты просветишь?

Тая помедлила, а потом решилась: была не была! – Ничего оригинального, – пробормотала она. – Фамилия без последней буквы.

– Я так и думала. Спасибо за откровенность.

Татьяна Илларионовна улыбнулась и приобняла девочку. Ребята удивлённо глазели на непривычную сцену. Чтоб Губа кого-то обнимала?! Чудеса…

Классная подмигнула подопечным и прошла к чердачному окну. Пусть ребята расслабятся, она не будет мешать.

Эдик где-то откопал винил, наугад вытянул пластинку и завёл патефон. По чердаку раскатилось скрипящее эхо.

– Всё запылилось! – возмутился Агафонов и протёр сначала пластинку, потом иглу.

Звук не стал идеальным, но песня покатилась по наследию прошлого внятными словами: «Валенки, валенки, эх, да не подшиты стареньки…»

Агафонов подбоченился, топнул правой, потом левой ногой. Поднялось серое облако, и он зачихал.

– Пчхи! А как хорошо начиналось, пчхи! – рассмеялся он. – А мне определённо здесь нравится.

Илья Андреевич довольно хмыкнул: лёд тронулся, господа присяжные заседатели.

Ребята продолжили копаться в прошлом, песня скрипела и сопровождала их поиски. Как ни крути, а под музыку веселей.

– Идите скорее сюда! – крикнула Тая. – Тут что-то странное.

Тая выудила из груды бумаг потрёпанную зелёную тетрадь. Из неё выскользнул листок в жёлтых разводах.

– «Капитан Ларский расстегнул кобуру. Ещё мгновение – и он выдернет револьвер», – прочитала Тая.

– Где-то я уже это слышал, – заморгал Митька. – А в тетради что?

– «Ларский сидел в засаде битый час. Батон не показывался», – прочитала Славина.

– Так это ведь Дойль. Точнее его роман! Дай! – Тёмка вырвал тетрадку из рук Таи.

– Фёдор Крашенин, – прочитал Артём. – Не понял…

Илья Андреевич нервно сглотнул: вот это удача!

– Это настоящее имя Артура Дойля. Помните, я вам рассказывал?

– Точно! Получается, мы нашли подтверждение, что он здесь учился? – у Таи затряслись руки от волнения.

– Получается, так.

– А зачем нам всё это? – Агафонов, несмотря на появившийся интерес к винилу, никак не желал признавать значимость находки.

– Память – это наш фундамент, – улыбаясь, проговорила Татьяна Илларионовна. – Берегите прошлое, берегите фундамент, чтобы он не осыпался.

– Фундамент чего? Что осыплется-то? – хохотнул Эдик и завертелся вокруг себя, демонстрируя, что ничего не сыпется.

– Фундамент настоящего, Эдик. Оно и может обвалиться, если не беречь прошлое. Вот смотри, ты увидел дедушку на фото и загрустил, так?

Агафонов остановился и хмуро кивнул.

– А почему? Может, что-то не сберегли? Ты ведь ездил к нему раньше, вы вместе ночью выходили на реку в лодке. Ты ведь любишь рыбалку?

Тот снова кивнул. Никто не знал, что Эдик до дрожи в руках любил удочку; что мог сидеть на рассвете, укутавшись в бушлат, посреди реки и, затаив дыхание, смотреть, как солнечный диск выбегает из устья. Да разве кто-то знает, что солнце именно выбегает, а не ползёт, как улитка? Оно никогда не думает долго и не сомневается.

– Эдик, – окликнула его Татьяна Илларионовна, – дедушка ждёт тебя очень. Я вчера его видела.

Эдик не ответил, но в глазах читалась благодарность. Обида на дедушку? Какая глупость…

Да, лёд тронулся. Не так хотел Илья Андреевич, не хотел он моралей и нотаций. Ну кому они нужны? Кто их любит? Никто. Но как-то потекла первая беседа, вторая, Татьяна Илларионовна ударилась в воспоминания, вопросы всплыли сами собой, споры. И вышло, как вышло. Главное, эффект есть.

– Какая вы, Татьяна Илларионовна, хитрая, – сощурился Митька, – всё капаете и капаете на мозг, он аж закипает.

– Ага, – согласилась Настя и улыбнулась, – закипает, и мысли варятся. Я вообще здесь многое поняла.

– Что ты поняла? – встрепенулся Илья.

– Нам надо чаще разговаривать. Тогда меньше будет ссор и обид.

Ребята взглянули на одноклассницу и задумались. Наверное, так. Ведь что они знают друг о друге? Ничего. Они лайкают фотки, комментят посты, репостят котиков. И? И ничего толком не знают. Телефон правит общением, информацией, эмоциями.

Миша Донской растерянно поднял глаза. Что происходит? Кто это вообще говорит в его голове? У него не было таких мыслей. Мальчик поправил увесистые наушники, болтающиеся на шее, будто вытряхивая голоса.

– Теперь есть, – словно ответил Илья Андреевич на вопрос Миши. – Теперь есть повод поговорить.

– Вот, – Санька, смущённый ситуацией, показал кипу старых фотографий, на которых угадывались псы разных пород. – Нашёл. Это очень дорогие открытки и фотографии. Я теперь антиквар, – Саня закусил губу от волнения и радости.

– Обалдеть, – восхитился Митька и придвинулся ближе. Есть повод пообщаться.

Спустившись с чердака, Губач направилась прямиком к кабинету химии. Дверь в кабинет была заперта. Казалось, что она удерживает какую-то тайну. Антонина Игоревна выудила из кармана те самые ключи без ржавчины и подала Илье.

Замок даже не скрипнул, явно был смазан. Дверь легко открылась. Похоже, здесь водяной не появлялся: запаха сырости не ощущалось. Зато спиртовые пары витали в достатке. На полу валялось несколько разбитых колбочек, видимо, из них спирт и вытек. И вытек совсем недавно…

– Это странно, – пробубнил Миша. – Тут что, кто-то был?

И следом все ребята загалдели:

– Точно кто-то был, причём сегодня.

– А это уже не смешно.

– Нашли чего пугаться. Кто-то из местных облюбовал кабинет, ходят потусить. Здесь не сыро, вот и всё.

– Логично, – пробормотал Мишка. – Только почему ключи лежали в учительской? Правильнее было бы их забрать себе.

Ребята съёжились. И то верно. Эмиля, озираясь, подошла к шкафу с пробирками, их ещё оставалось достаточно. Ничего страшного она не увидела, но заинтересовалась заспиртованным паучком, протянула руку…

– Стой! – заверещала Соня.

Ребята с перепугу шарахнулись к двери и чуть не посшибали друг друга.

– Ты чего орёшь?

– А вдруг он ядовитый?!

– Дурная! С ума чуть не свела! – Эмиля так зыркнула на неё, что холодок по спине пошёл. – Сейчас возьму и заберу домой этого тарантула!

Знобина схватила пробирку и сунула в карман. Скорчив мину и высунув язык, она хотела выскочить из кабинета, но вдруг как завопит:

– А-а-а! Паук! Он ожил! Снимите с меня это пальто.

Она принялась лихорадочно стягивать тренч, топая и вереща. Соня попыталась помочь, но только получила оплеуху.

Ребята в оцепенении стояли рядом, не в силах двинуться с места. Лишь Татьяна Илларионовна вздохнула и встряхнула её за плечи:

– Успокойся! Дай пальто.

Она аккуратно расстелила его на парте, выдернула стебель засохшего фикуса и пошарила им в кармане – никто не выполз. Пошарила тщательнее. Заспиртованный паук выкатился на подол.

– Живой? – пробормотал Миша.

– Нет, конечно. Просто пробирка лопнула, смотрите, карман сырой.

– Сжимать не надо было! – вякнул было Эдик, но тут раздались хлопки. Ещё несколько пробирок лопнуло, спирт заструился на пол, а лягушки и жуки остались на стекле.

– И что это было? – Артём нервно сглотнул. – Что с чем в резонанс вошло? Знобина с пробирками? Да ты опасный человек, Эмка.

– Печеньки есть у кого-нибудь? И молоко, – оскалился Эдик.

Тая шикнула:

– Проголодался?

– А это не мне, я не люблю молоко. Домовой любит.

– Не смешно.

Компания затихла. Что-то в этой школе явно происходило. И это что-то совершенно не укладывалось в привычное представление об окружающем. Если бы сейчас принесли уловитель мысли, то все услышали бы роившиеся в головах фразы:

– Это наказание. За что? Мы же ничего не делали…

– Нас заманили в ловушку…

– Вечно эти взрослые пытаются что-то придумать, чтобы нас воспитать…

– Проклятое место, мы отсюда не выберемся…

– Это знак! Вселенная на что-то намекает!..

Облака мыслей путались, пересекались, пытались слиться воедино и дать ответ. Но ответа не было.

Снова хлопок, потом грохот и скрип двери. Компания шарахнулась к окну, никто не издал ни единого звука. В проёме появился Илья Андреевич.

– Что-то случилось?

Вздох облегчения обрушился на кабинет с таким стоном, что ребята сжались.

– Вы случились, – зло буркнул Митька. – У нас тут мистика. Вы где были-то?

– В коридоре, – пожал тот плечами. – А что за грохот?

Ребята завертели головами. Хлопки уже не пугали, но что упало?

– Это горшок с землёй, – Татьяна Илларионовна устало опустилась на стул. – Что за денёк?

– А почему он упал?

– Вас попугать.

Холодок побежал по кабинету, задевая каждого. Горшок с засохшим фикусом раскололся надвое, вывалив содержимое на пол. Земля впитывала спирт.

– Он никогда не стоял на подоконнике, – заметила Губач, – слишком большой. Всегда на полу в углу. Зачем подняли? Видимо, сухостой сыграл роль паруса, вот и грохнулся.

– Паруса? – не поняли ребята.

– Из окна дует, вон какая дыра в стекле.

В стекло явно кто-то кинул камень. И как умудрились добросить, высоко же.

– Смотрите, что-то блестит, – Сенин склонился над горшком.

Из земли выглядывала золотая серёжка с крупным синтетическим корундом. Камень сверкал на солнце.

– Ой, Матюш, отдай мне, – захлопала в ладоши Знобина. – Хочу такие!

– Эмиль, серьга одна. Ты не видишь? – отрезал Сенин и освободил украшение от корней фикуса. – Давно лежит. Кто её сюда пихнул?

– А я догадываюсь, – вмешалась классная. – Помню, как Чайка на физкультуре обронила серёжку. Всё обыскали – нет. И была соперница…

– Татьяна Илларионовна, хватит говорить загадками, – обозлилась Крашенина. – Кто такая Чайка?

– А никто так и не вспомнил, какое имя переводится как «чайка»?

Дети стушевались и смущённо развели руками.

– Лариса, – вздохнула Антонина Игоревна. – Чайка – это Лариса.

– Моя мама? – Матвей попятился, зацепив проймой безрукавки какой-то гвоздь, и чертыхнулся. – Хватит про неё сплетни разводить. Ведь не хотите вы сказать, что серёжку спрятала мама Таи?

– Нет, не хочу. Соперницей Ларисы была Вера Дубинина, вы её не знаете.

Матвей выдохнул. Слухи вокруг его семьи не приносили никакой радости. Приехали в эту школу на свою голову!

– Вера давно перебралась в другие края. Когда-то она была председателем нашей дружины – звезда, отличница, всю школу держала на поводке.

– Почему на поводке? – не поняла Софа.

– Её боялись. Вера могла и руку поднять, и словом грубым заткнуть.

– А учителя не видели? Почему её сделали звездой?

– Отличница же, – хмыкнул Агафонов.

– Вроде того, – подтвердила Губач. – После её отъезда председателем стала Чайка. Мы за ней под знаменем ходили. Знаете, какое оно тяжёлое? А его вынести ещё надо. Помню как сейчас: знамённая группа выходит на линейку, председатель совета дружины командует: «Под знамя дружины имени героя Советского Союза смирно! Равнение на знамя!»

– Чушь какая-то! Кому это интересно? – фыркнула Знобина.

– Мне. – Митька Дутов шагнул к Эмиле и цыкнул: – Молчи, глупая.

Та надулась и отвернулась.

– Продолжайте, Татьяна Илларионовна. Что там со знаменем?

– Знамя считалось священным, ходить под ним – гордостью. Мы любили Родину.

– А Вера, получается, нет?

– Почему? – Губач ухмыльнулась. – Не могу за неё сказать. Но Ларису она ревновала страшно. Лариса ведь тоже отличница была, только скромная.

Но внимания доставалось больше, вот Дубинина и бесилась. – Татьяна Илларионовна замолчала и вдруг задала неожиданный вопрос: – А у нас есть такое в классе?

– А то ж! – подал голос Агафонов. – Вон Знобина как Тайку ревнует, загрызть готова!

Знобина дёрнулась, но промолчала.

– Загрызть, говоришь? – задумчиво пробормотала классная и вышла из кабинета.

Татьяна Илларионовна завернула сразу к печи, дверца топки которой выходила в коридор. Она подёргала её – не открылось. Кто-то предусмотрительно замазал вход в горнило белой краской. Подлетел Митька и дёрнул маленькую ручку со всей мочи. Краска осыпалась, и горнило открылось. Классная кивнула, мол, спасибо, пошарила внутри рукой, разочарованно захлопнула дверцу и пошла в кабинет с табличкой «Литература».

Группа в недоумении следила за действиями Губач. Татьяна Илларионовна тот же трюк попыталась проделать с дверцей внутри класса, история повторилась. Когда доступ в топку был открыт, она присела рядом и внимательно её осмотрела, пошарила опять рукой и выудила груду пыльных фантиков, сложенных треугольником. Она покопалась в кучке, вытянула парочку обёрток от конфет «Мишка на севере» и расправила их. На оборотной стороне проглядывали следы от синей ручки. Записки!

– Это игра, – наконец-то прояснила хоть что-то классная. – Мы сворачивали фантики и подкидывали их, стуча ладонью о парту. Чей фантик окажется сверху, тот и победил.

Мальчишки присвистнули: забавная игра, можно попробовать. Девчонок интересовали только запис ки.

– А что там? – не вытерпела Софа.

– Это Дубинина писала Чайке. На встречу вызывала.

– Драться?!

– Нет, – усмехнулась классная. – Представляете, она где-то прочитала, что хозяева рабам вдевают в ухо свою серьгу, и решила сделать то же самое с Ларисой. Верка всегда была странной.

– Мистицизм какой-то. А почему вы бросились искать в печке записки, вы знали о них?

– Я их видела, но картинка тогда не складывалась, мы же маленькие были, мыслили другими категориями. Жизнь казалась игрой… А Верка любила «Мишку на севере»…

Пока Татьяна Илларионовна раскручивала историю, девчонки обнаружили вынутый из печной кладки кирпич. Мышкина попыталась дотянуться рукой до выемки – не получилось.

– Настя, не можешь – не суйся, – закатила глаза Эмилия.

Мышкина покраснела. А что тут скажешь?

– Знобина, рот закрой, – вступилась за одноклассницу Тая.

– Ой-ой, какие мы нежные, – фыркнула та и отошла в сторону.

Выемка была почти незаметна, снаружи затянута паутиной, внутри – осколки да мусор. Эма поковыряла ноготком содержимое и ойкнула:

– Иголка!

Софа тут же подлетела к подруге, остальные только у виска покрутили.

– Откуда там иголка? Ты дура? – выразил всеобщее мнение Эдик.

– Сам ты дурак! – взвизгнула Знобина. – Сам проверь!

– Мне надо пачкаться? Мало по грязи ползаем?

– Дай-ка, – отодвинула Эмилию Тая и аккуратно поводила рукой в нише. – Ай, есть что-то. Точно колется. Посветите.

Тая ещё покопалась среди мусора и вытянула пионерский значок.

– Кому это не хотелось быть пионером? – удивилась она.

– Сколько разгадок, – всплеснула руками Губач. – День открытий. Ребят, это значок…

– Чайки? – хором перебили классную дети.

– Нет, – усмехнулась она, – это мой. Только у меня был знак старшего пионера.

– В смысле?! – Митька, любитель загадок, аж икнул.

– Я должна была под знаменем идти, но потеряла значок. А без него нельзя. Значит, его всё-таки спрятали!

– Кто? Неужели опять Дубинина?

– Этого не знаю.

– А старший пионер – это как?

– Переходная ступень между пионером и комсомольцем. Но комсомольцем я так и не стала. Не успела. Грянула перестройка. Всё порушили.

Тая отдала значок классной, хотела что-то спросить, но Эдик перебил, в очередной раз презрительно окидывая взглядом ветхие стены:

– Слушайте, а сколько же лет этой халупе?

Илья Андреевич исподлобья посмотрел на ученика и нехотя ответил:

– Полторы сотни.

– Да ладно? Серьёзно? Я думал, не больше пятидесяти.

– Илья Андреевич, вы не совсем правы. Школа была открыта в декабре 1869 года князем Куракиным. Но не в этом здании. Именно это появилось в 1903 году. Значит, ей 120 лет, что тоже внушительно.

Тая подошла к Татьяне Илларионовне.

– Интересно, а тогда столько же лет учились?

– И зачем тебе эта информация? – цокнула языком Эмиля. – Фейспалм.

– Прикинь, историю люблю, – развела руками Тая.

Эмилия фыркнула, но Тая решила высказаться:

– История – это фундамент, как недавно сказала Татьяна Илларионовна. На вчерашнем дне держится сегодняшний. Как дом. Пример для тупых: ты прёшься в заброшку, не зная, сколько лет она стоит. Она, может, не один век разрушается, только и ждёт тебя, чтоб последний кирпич на голову скинуть.

– Можно подумать, вековые халупы не могут быть крепкими.

– Могут. Вот тут и нужна история: как использовали, что там было, сколько лет без присмотра и т. д. Эта школа без присмотра год. А если бы сорок? Есть разница. Допёрло?

– Тая! – классная вытаращила глаза на любимицу. – Ты как выражаешься?

– А как с ней ещё? Только на знакомом языке.

Татьяна Илларионовна хмыкнула: увы, есть в этом логика, хоть и неправильная.

– А учились здесь недолго, – вернулась Губач к прежнему разговору. – Здесь было двухклассное училище. И предметов было мало: пение, закон божий, арифметика, грамматика. Что-то ещё… А, славянский.

– Какой? Почему не русский? Странно.

– Вот это я понимаю! Пение! – воскликнула Соня. – А у нас физика, химия, английский! С ума спятить…

– Не обольщайся, пели тогда церковные песни.

Соня тут же скривилась и потеряла интерес.

– Понятно, значит, обычная школа появилась уже после революции?

– Да, где-то в 20-х годах. Сначала была начальная, потом средняя.

– А что за портрет над вами висит? Военный писатель?

– Нет, это герой Советского Союза. Лётчик-испытатель, погиб на испытаниях. Он учился здесь. Дружина носила его имя.

– Почему дружина, а не школа? – очнулся Миша.

Но Знобина перебила:

– Слушайте, вам не надоело шастать по кабинетам? Может, мы выполнили миссию и поедем домой уже?

– Не знаю, – развёл руками Илья Андреевич, – я не видел, собирала ли ты материал.

– Надоели вы со своим материалом. Дайте отдохнуть на выходных! Все дети хотят, чтобы взрослые отстали от них и перестали воспитывать.

– Все взрослые согласны. Идите работать, снимайте квартиру – мы даже слова не скажем, – хмыкнула Антонина Игоревна.

– Ну ваще! – фыркнула Знобина.

– У тебя нет работы? – Митька театрально воздел руки к небу. – О боги, придётся слушаться взрослых.

– А что вы сразу так? – Софа надулась за компанию с подружкой. – Бросаетесь в крайности.

Тут выскочил Тёмка и заголосил:

– Виу, виу, виу! Разойдись! Скорая помощь для идиотов спешит!

– Артём, как тебе не стыдно! – Антонина Игоревна снова покраснела. – Что ты меня позоришь?

– Ма, всё о’кей. Я всего лишь повязку на глупый рот наложу и ретируюсь.

Антонина Игоревна молча уставилась на сына: вот нахал, слов нет.

– А мы сейчас ему самому повязку накинем, – подмигнул Илья Андреевич, перехватывая Тёмку. Школьник захохотал, дёрнулся в сторону и врезался в шкаф. Тот грохнул об стену, задев что-то. Бамс! И на пол упал портрет.

– Что там? – спросил Агафонов.

Он поднял картину и зачитал:

– «Друг мне тот, кому всё могу говорить». Виссарион Белинский.

– Всё? – удивилась Софа. – А я никому всё не рассказываю. Ой! – Она покосилась на подругу. – Да ладно, чё, – хмыкнула та. – Я, что ли, тебе всё рассказываю?

– Получается, ни у кого нет друзей? – Крашенина растерялась.

– У меня есть… – сказала Настя Мышкина, покраснела и почему-то посмотрела на Эдика.

– Насть, я тебе чё, нравлюсь? Чё краснеешь-то?

Мышкина побагровела, сжала кулачки и выпалила:

– Просто у тебя друзей нет. Понял? Задуматься надо!

Ребята понурились. А ведь правда, кому они могут доверять тайны и переживания?..

Знобина снова крутилась возле помутневшего зеркала, в котором вдруг мелькнула Настя Мышкина. Эмиля резко обернулась и фыркнула:

– Мышкина, ты чё подглядываешь? И что за тряпки нацепила? Ты в курсе, что такое сейчас не носят? Отдай бабушке.

– А раньше ты этого не видела? – потупилась Настя.

– Думаешь, я буду наблюдать за мышью?

Настя замерла и покраснела. Казалось, её лицо слилось с футболкой в одно целое, ныряя в серый незаметный спортивный костюм.

– Эмилия, ты понимаешь, что это некрасиво? – отчеканила Губач.

– И что?

– Ничего тебя не берёт, да?

– У нас свобода в стране. Я имею право говорить, что хочу, – парировала та.

– О как! Правил для тебя не существует?

– Правил вообще не существует. Это всё ограничивающие рамки. Они мешают развиваться, – выпалила девочка.

По кабинету разнёсся хохот. Даже Агафонов перестал беситься и рассмеялся.

– Цыц! – гаркнула классная. – Вы чего это? Проблема серьёзнее, чем я думала. Одна про рамки заговорила, другие ржут как кони, обесценивают.

– Что делают?

– Обесценивают. Давайте-ка мы классный час устроим, – заявила Губач.

Илья наклонился к Татьяне Илларионовне и что-то шепнул на ухо.

– И поиграем, – добавила она. – Илья Андреевич предложил, как можно разнообразить наш классный час.

– Начинается, – протянула Соня, пытаясь подражать подруге.

– А вот давай, действительно, с тебя и начнём. Ты будешь играть роль Насти. А Эмиля… Кто у нас громче всех смеялся? Волчек? Эмиля будет Артёмом. А её саму сыграет Настя.

– Вы чего? Я не буду, – завопила Крашенина. – Что за комедия?

– А что будешь? Вот что ты хочешь сейчас?

– Домой!

– Поезжай, – Губач сказала это так буднично, что девочка сжалась.

– Я дорогу не знаю, – насупилась она.

– Кто-то хочет заменить Софью? – спросил Илья Андреевич. – Это не принципиально.

– А можно я? – вдруг вызвался Эдик.

Тишина и недоумение опустились на лица одноклассников. На них так и читалось: «Агафонов с дуба рухнул?»

– Хм, а давай! – завёлся психолог. – Реплики берём из жизни. Сможете вспомнить примерно?

Дети кивнули.

– Можно добавлять свои, можно развивать ситуацию в ту сторону, в какую захотите. Но прежние реплики нужно задействовать. Да, а Татьяну Илларионовну сыграет Санёк. Поехали!

И начался спектакль.

– Мышкина, ты чё за тряпки нацепила? – пробормотала Настя, пытаясь подражать Эмиле. – Ты в курсе, что такое сейчас не носят? Отдай бабушке.

– А раньше ты этого не видела? – хохотнул Эдик, кривляясь.

– Я что, буду за мышью наблюдать? – ещё тише пролепетала девочка.

– Эмилия, ты понимаешь, что это некрасиво? – Санёк робко глянул на классную и добавил: – Так нельзя говорить.

– Почему? – Настя, привыкшая к подколам, искренне удивилась.

– Э-э, – растерялся Баранов. – Ну, ничего тебя не берёт, всех ты обижаешь…

Мышкина бегала глазами по лицам ребят и молчала: то ли вспоминала слова, то ли боялась сказать. Но вдруг побагровела и заорала:

– У нас свобода в стране! Я имею право! Могу говорить всё и всем!

– Шальная императрица, – загоготал Агафонов.

Санька Баранов оторопело смотрел на одноклассницу и боялся спугнуть её смелость. Во даёт!

– Ладно, – разморозился он, – видимо, правил для тебя не существует?

– Правил не существует! – сжав кулаки, процедила Настя. Все смотрели на неё с изумлением. – Это всё ограничивающие рамки, – продолжила она. – Они мне мешают, мешают постоянно! Я всех боюсь, – прорвало девочку. – А я не хочу бояться! Вот!

Эмиля попыталась захохотать, но выдавила только: «Кхе». Что-то сейчас произошло. Дети пока не поняли, что именно, но свобода и правда просочились наружу…

Все словно окаменели. Только Настя молча подрагивала. Тая первая почувствовала неладное и вывела подругу на улицу. Настя зарыдала, уткнув шись в сумку. Заикаясь, пыталась выдавить слова:

– Не хочу, не хочу бояться.

– Ты уже не боишься, – Славина обняла Настю.

– Мне сложно, я паникую. В каждом слове ищу подвох. Даже в соцсетях, когда комментируют мои фотографии, кажется, что смеются, издеваются.

– Настён, тебе кажется, – успокаивала подругу Тая. – Как можно издеваться над тобой? Ты же милая, тихая, незаметная.

– Вот именно! – Рёв заполонил пространство. – Незаметная. Я никому не нужна. Никто меня не воспринимает всерьёз!

Тая растерянно моргала, пытаясь сообразить, что же делать. А Настя продолжала:

– А я ведь могу. Я математику знаю лучше всех, с репетитором занимаюсь. Рисую хорошо. Ведь хорошо, а? Хорошо? – Она трясла подругу за локоть.

– Конечно, хорошо, – ответила Тая, – я твой подарок на стену повесила. Правда-правда.

Настя хлюпнула носом, выудила платок и вытерла слёзы. Приятно, что скрывать, но наверняка где-то есть подвох. Она пристально посмотрела на подругу.

– Ты не веришь мне? – спросила Тая, перехватив взгляд Насти.

– И да, и нет. Может, ты, чтоб не обижать, повесила.

– Ну и мнительная ты, Настёнка!

– Но другие же считают меня тупенькой, думают, я на математике списываю, – уже спокойно констатировала факт Мышкина. – Разве нет?

Тая, закусила губу: не хотелось врать.

– Есть такое.

– Олимпиаду по математике я выиграла, контрольную по химии на пять написала, сочинения пишу хорошо…

– Настя, кажется, все уже поняли, что ошибались…

– Думаешь? – Мышкина стёрла рукавом слёзы и приободрилась.

– Кажется, да. Время покажет, – неопределённо ответила Тая, оглядываясь.

И взрослые, и дети как раз вышли следом. Они стояли у входа в школу – ждали и пока не вмешивались. Некоторые от нечего делать обошли здание, а затем потянулись к соседнему, где раньше был интернат.

Здание интерната стояло немного в стороне от школы. За ним темнели картофельные полосы, прикрытые от дороги древними яблонями, а от льняных полей – двухметровым забором. Картофельник принадлежал школе, снабжал столовую и учителей. Столовая же ютилась на первом этаже интерната, там обитала и начальная школа.

– В столовой орудовала дородная повариха Зоя, любимое блюдо которой – гренки с чаем. Была б её воля, гренки дети бы ели на первое, второе и третье. Но трудовичка не давала расслабиться и вынуждала делать картофельное пюре. Надо же было куда-то девать заготовленный на зиму чеснок, который она в необъятных количествах мариновала в трёхлитровых банках с девочками на домоводстве. Так и кормили: пюре с чесноком.

Всё это поведала экскурсантам Татьяна Илларионовна, как только все переместились к интернату и вошли внутрь.

– А зачем чеснок-то? – удивилась Настя, дослушав историю.

– Не знаю, наверное, считала полезным. Или это была её фишка, как вы говорите. У вас ведь есть странные особенности?

Почему-то все повернулись к Саньке Баранову. Тот сконфузился и пробормотал:

– А что такого-то? Подумаешь, собак люблю, это же прекрасно!

– Да ты, Санька, молодец. Собака – друг человека. Только нам клички зачем придумывать? – съязвил Эдик.

Баранов отвернулся. Он действительно дал клички половине школы, опираясь на породы собак: буль, такса, шпиц и другие.

– Да разве это обидно? Если характер и правда схож?

– Саша, это что, правда? – удивилась Губач.

– Ну да. Да я просто так. Ради прикола.

– Ради прикола? Это и есть твоя странность? – накинулась на Саньку Тая.

– В смысле?

– В смысле тупо прикалываться, – Славина отвернулась.

Вдруг раздались звуки, напоминающие мелодию «Собачьего вальса». Все переглянулись и сорвались с места. Расплывающиеся звуки доносились из соседнего кабинета.

– Да-да-да-тан-тан, да-да-да-тан-тан! Да-да-да-тан-тан-тан-тан… – подпевал Волчек.

Ребята гурьбой ввалились в кабинет «началки» и увидели Тёмку, играющего на старом фортепиано с разъезжающимися ножками. Вокруг валялись книги, учебники, плакаты и пластиковые пособия. Антонина Волчек посетовала:

– Безобразие. Опять всё раскидано и брошено.

– И ведь даже не заберёшь – всюду плесень, – поддакнула Губач. – Наверное, тут крыша протекает.

Они попытались покопаться в книгах, но сырость и грибок уже всё оккупировали.

– Пойдёмте отсюда, – позвала Губач группу. – Давайте ещё осмотримся. Но будьте осторожнее в тёмном коридоре. Кстати, тёмным он был всегда. Не помню, то ли лампочка не предусмотрена, то ли её выкручивали постоянно. Но это было нашим излюбленным местом для пряток. Один мальчишка так спрятался, что его никто не мог найти. В итоге про него все забыли, решили, домой сбежал. А он забрался по стояку батареи к потолку и висел так до самого ужина. Пока дверь в столовую не открыли. Вот что темнота загадочная делает!

Ребята расхохотались. Тёмка даже попытался повторить, но стояк оказался скользким.

Все поднялись на второй этаж по старой ворчливой лестнице. Там было всего два помещения: спальные комнаты девочек и мальчиков. Каждая была рассчитана на пятнадцать коек минимум.

– Фу-у-у, – протянула Эмиля. – Жить в таком муравейнике!

– Отдельные апартаменты для социопатов не предусмотрены, – съязвил Митька и скрылся в темноте коридора.

– Сам ты!.. – топнула ногой Знобина.

– Люди все разные. Тут ты права. Я вот неразговорчивая была, – поделилась Татьяна Илларионовна. – Поэтому, когда девчонки после отбоя затевали трескотню, просто молчала. Как-то они решили, что я сплю, и давай меня обсуждать. Шёпотом, конечно, но я-то всё слышала.

– Обалдеть, – выдала Соня.

– Так бывает. Мне потом подружка рассказывала, что у неё похожая история случилась. Девчонки всегда любили посплетничать. Так вот, говорили они о том, что их бесит моя стеснительность и молчаливость. Мол, от таких людей не знаешь, чего ожидать.

Знобина зевнула и подтвердила:

– Так и есть. Настька своей забитостью ужас как бесит, например! У меня постоянно ощущение, что она как в фильме ужасов однажды развернёт свою милую мордаху и оскалится.

Девчонки уставились на одноклассницу: вот это поворот! А Илья Андреевич покачал головой и тихо сказал:

– Эмиля, я тебе назначаю «свидание на пуфике».

– Подумаешь, – обиделась та. – Надо, так приду, прочитаете мне очередную психолекцию…

Губач обречённо вздохнула:

– Мы, Эмиля не специально. Если ты не в курсе, это такой тип личности…

– Но сейчас же вы вон какая боевая!

– Я училась на психолога. И долго боролась со своими комплексами.

Илья Андреевич обернулся в недоумении.

– Да, училась, но не работала. Мне нужно было для себя. Для профессии я географию выбрала. – Классная помолчала и продолжила: – А после таких откровений девчонок оставаться в интернате не хотелось совсем. Тогда я наслушалась много чего интересного… Узнала, что лучшая подруга Галинка ревнует меня к мальчику из параллели. Зачем он мне? У меня Шурик был…

– Какой Шурик?

– Неважно, – отмахнулась Губач и покраснела, быстро вернувшись к предыдущей теме: – А девчонка из старших классов предложила мне устроить тёмную. Я после услышанного заболела. Не специально, так совпало. И в интернат уже не вернулась.

– От этого разве болеют? – Эмиля скривилась. – Это слабость духа.

Тут из-за печки выглянул Агафонов и выдал:

– А что, если нам провести «искусственный» бойкот? Просто чтоб человек понял, каково это, когда против тебя дружат? Проверим дух боевой.

– Эдик, так нельзя, – попыталась возразить классная.

Но Эмиля неожиданно поддержала идею:

– А я согласна! Мне нафиг не нужны ваши разговоры. Начинайте отсчёт.

– И я присоединюсь, – Эдик растёкся в улыбке. – Прикольно будет посмотреть, как вы меня игнорите.

– Ребят, так нельзя, – стали возмущаться взрослые.

Но дети упёрлись.

– Пусть-пусть, им полезно. Всё, мы уходим в игнор. До встречи через час.

Антонина Игоревна обессиленно опустилась на ржавую кровать, которая истошно скрипнула.

– Получается, мы не справляемся с детьми, – резюмировала она.

– Не совсем, – поправил её Илья Андреевич, – мы попустительствуем тому, чего сами хотим. Мы же хотим, чтоб Эмиля прочувствовала всё на себе? Вот, пожалуйста.

– Вот именно, намеренно смолчали. Как вторая моя подружка, когда я за неё заступилась…

– Вы заступились? – удивилась Настя. – Вы же сказали, что скромной были?

– Была. Но это не мешало мне периодически выступать борцом за правду. Подружка как-то Верку Дубинину в дверях не пропустила, так та ей в глаз залепила. А я при всех её обличила. Но подруга смолчала. А через какое-то время вообще переметнулась на сторону Дубининой – прижалась к силе. Вот так…

– Подло, – буркнула Крашенина. – Нельзя так!

– А разве вы Настю не гнобите? – вдруг спросила Тая. – Не вы прислали эсэмэску с приглашением встретиться за школой?

Софа покраснела и потупилась.

– Да больно она нужна нам, – взвизгнула в стороне Эмиля. – Много чести Мышкиной.

Но на неё никто не отреагировал. Совсем. Даже не повернулись. Агафонов зааплодировал и добавил:

– Браво, господа!

Но и на его голос никто не обернулся, что Эдика изрядно удивило. Надо сказать, он не верил, что бойкот реально заработает и одноклассники воспримут идею всерьёз.

За печкой вдруг кто-то заелозил, а потом на середину комнаты выкатился белый комок из мальчишек. Митька с Тёмкой решили устроить борьбу в ограниченном пространстве, но не рассчитали и выпали из зоны.

– Вот это да! – захохотали все.

Татьяна Илларионовна улыбнулась:

– А мы там любили прятаться и секретничать. Если надо, чтоб никто не слышал, забирались за печь.

А печь была огромна. Она занимала добрую часть комнаты, представляя собой внушительный белый куб, основательно выбеленный, с крохотной заслонкой посредине. Мальчишки отряхнули друг друга и убежали в соседнюю комнату.

Тая присела на кровать и спросила:

– Выходит, у вас тут настоящие заговоры были?

– Выходит. Но закон бумеранга никто не отменял.

– И что, кому-то прилетело? – напряглась девочка.

Эмиля, жеманно поправив причёску, закатила глаза.

– Ой, да никому ничего не прилетает, сказки всё это.

Никто не обернулся, а Губач продолжила:

– Дубинина почему-то неожиданно уехала в какую-то деревню. А старшекласснице, что хотела мне тёмную устроить, одноклассники объявили бойкот.

– Совпадение, – снова попыталась привлечь внимание Знобина.

Эдик молчал, он только наблюдал, курсируя из комнаты в комнату, и почему-то хмурился.

Но разговор вдруг прервал Илья Андреевич:

– Идите сюда! Смотрите, что на подоконнике написано.

На доске была выцарапана нелепая фраза: «Твоё ухо теперь на одно ухо глухо!»

– Что за бред? – прыснула Крашенина.

Тут в комнату влетел Митька и выпалил:

– Там ерунда какая-то на окне накорябана.

Эдик цокнул и усмехнулся:

– У них что, бумаги не было – на подоконниках записки писать?

Женская часть группы во главе с психологом перетекла в комнату мальчишек. На центральном подоконнике красовалась похожая нелепость: «Я твой нос, глаза и сердце».

– Странности любви, – бросил Донской.

Мальчишеская ватага облазила уже весь корпус и ничего интересного, кроме надписи, не обнаружила.

– Да нет, это не о любви. Тот же почерк, что и у девочек. Выцарапано ручкой.

– Может, как-то связано с серёжкой?

– Похоже на то, – кивнула Губач. – Не из-за этих ли дел Дубинина уехала? Что она такого натворила? Выясним, – обронила она и направилась к выходу.

За ней потянулись и остальные. Эмиля решила всех обогнать, протиснулась между старыми перилами и одноклассниками и за что-то зацепилась.

– Ай! – взвизгнула она. – Долбаное старьё!

Ребята не обернулись, только Татьяна Илларионовна укоризненно сказала:

– Эмилия.

– Что Эмилия, что Эмилия? Тут гвоздь! Я порвала юбку!

Никто не реагировал.

– Вам совсем на меня плевать! Даже когда мне плохо, вы не обращаете внимания!

– Знобина, у нас так-то бойкот. Забыла? – одёрнул её Эдик, которому тоже уже было не по себе от игнора одноклассников.

– И как тебе? Нравится, да?

Эмилю трясло, такое пренебрежение выходило за рамки. Одноклассники и раньше на самом деле не особо жаловали её, а тут вообще смотрят сквозь, словно и нет никого.

– Нет, мне не нравится, – признался Агафонов, – но мы сами захотели.

– Ладно, хватит, – Тая обернулась. – Хватит издеваться над ребятами. Закончили бойкот.

– Тоже мне, справедливая, – буркнула Знобина. Как бы ни был обиден игнор, это снисхождение от одноклассницы ещё обиднее. Эмиля надулась, а Эдик молча вышел на улицу. Бойкот даже на час – тяжёлая штука.

Ребята высыпали на улицу и разбрелись по заброшенному саду, который прятал корпуса интерната и школы. Ягод ещё не было, но аромат витал блаженный.

Тая задержалась у дверей, изучая памятную табличку. Эмиля осматривала порванную юбку.

– Скучно здесь. – Знобина, убедившись, что дырочка маленькая, прислонилась к стене и пристально посмотрела на Славину. – Я слышала, что тут есть заброшенная больница. Даже две. На одном конце посёлка и на другом.

– Я тоже слышала, – оживилась Тая. – Там интересно, наверное.

– Слушай, Славина, а давай сбежим, посмотрим?

– Ты чё? Нас же ругать будут.

– Какая ты зануда, – скривилась Эмиля.

А Тая задумалась. Когда-то давно мама рассказывала, как маленькой девочкой она с криками носилась по коридорам стационара и сводила с ума врачей. Смешно, наверное, выглядело: четырёхлетняя кроха изображала индейца, а тёти в халатах пытались её поймать. Маме не нравилось в больнице, все дети лежали с родителями, а она одна. Её обижали: отбирали игрушки, рвали книжки, съедали конфеты. А медсестра не верила. И тогда маленькая мама мстила за невнимание: играла в Чингачгука. Главврач не выдержала и выписала кроху.

Нет, не хочется идти туда, где маме было плохо. А вот вторая – это то ли монастырь, то ли земская больница, где потом обосновалась поликлиника. Огромное кирпичное здание, в котором когда-то, наверное, жили монашки. Или монахи? Надо будет спросить у кого-нибудь. Кажется, рядом ещё несколько зданий сохранилось: в одном – почта, в другом – магазин. И церковь огромная рядом…

– Славина! Ты уснула? – Эмиля толкнула одноклассницу.

– А пошли! – отозвалась Тая. – Только не в стационар. Церковь посмотрим, остатки монастыря – это же история!

– Ты серьёзно? Плевать на эту историю, просто по заброшке полазить – вот это клёво, драйв. Ладно, а на колокольню можно забраться?

– А я откуда знаю? – Тая поморщилась: Эмилия на своей волне, ничего не интересует, одни развлечения. Может, кого-то другого позвать? Нет, не стоит ребят подводить. Эмилька-то всё равно пойдёт: с ней или без неё, а сбежит. Она вздохнула и сказала: – Ладно, пошли лучше поликлинику смотреть.

– Давно бы так. Хватит душнилой быть.

Тая с Эмилей глянули, не видит ли их кто, и окольными путями отправились к старой больнице. Здание издалека хорошо просматривалось: стены из красного кирпича покусало время, а крыша приютила махонькие деревца. Тая помрачнела.

– Я на днях киношку видела: там две девчонки столкнули парня с похожей заброшки.

– Зачем? – не поняла Знобина.

– Из-за ревности. Жуткое преступление, жестокое убийство.

«Убийство, – хмыкнула про себя Эмиля, – сравнила. Я-то не убийца, я сталкивать не буду. Просто запру в каком-нибудь кабинете. Есть же здесь кабинеты, как в школе. Пусть она посидит и немножко помучается. А потом её найдут и выпустят».

Несмотря на мысленные оправдания, Знобина приуныла: так всё хорошо начиналось, а тут какие-то намёки на преступление…

– Интересно, а сколько лет этому зданию? – не унималась Тая. – Оно совсем разрушено.

– Не всё ли равно тебе?

– Конечно, нет. Это наша безопасность, как минимум. Сейчас в инете гляну, здесь ловит сеть. Ага, вот, земская больница открыта в 1894 году. Так ей всего-то чуть больше ста лет.

– Всего-то, – ухмыльнулась Знобина. – Ты столько не проживёшь.

– Злая ты, Эмилька.

– Какая есть. Зато без нюней.

Эмиля с Таей подошли к зданию. Двери не было. Эмиля заглянула внутрь и отшатнулась.

– Ты чего? – удивилась Тая.

– Там такая разруха!

– Ну-ка дай глянуть! – Славина заглянула и ойкнула. – И что мы тут смотреть будем? Первый этаж завален, на второй не попасть.

Эмиля отмахнулась:

– Тут две лестницы, смотри, правая вполне норм – можно перешагнуть провалы.

Тая с сомнением взглянула на частично обрушенные каменные ступени. Выдержат ли?

– Всё будет ок. – И Эмиля вошла.

Славина робко двинулась следом: шаг, второй, третий… Аккуратно, проверяя ногой, – не обвалится ли… Четвёртый, пятый, почти поднялись… Хрясь! И под Эмилей лопнула ступень. Она сорвалась вниз, едва успев ухватиться за каменную кромку, а ногами чуть опереться на торчащую арматуру. Тая тут же поймала руку одноклассницы, дёрнула вверх, и Эмиля плюхнулась на уцелевшую ступень.

Всё произошло в считанные секунды. Дрожа и заикаясь, она оперлась на стену и вцепилась в руку Таи. Внизу зияла, как ей казалось, настоящая пропасть. Через дыру был виден подвал со сводчатыми опорами.

Славина приобняла одноклассницу за плечи:

– Может, всё-таки назад?

– К-какое н-назад? Н-нам осталось три ступеньки… – прохрипела, заикаясь, Знобина и на четвереньках поползла вверх. Она не желала отступать.

Тая шагнула следом, не оставлять же упрямицу. Последние ступеньки они преодолели уже спокойно. Ходить по второму этажу было можно – балки крепко держали настил. Первому этажу и лестнице, видимо, помогли разрушиться, до верхнего вандалы не добрались.

Эмиля по очереди заглядывала то в один кабинет, то в другой: где-то не было замков, а где-то и вовсе дверей.

– Чёрт, – буркнула она, – что ж такое!

– Эмка, – окликнула её Тая, – иди сюда, смотри, что я нашла! Карты.

– Какие карты, ты что, в путешествие собралась?

– Это медицинские. Вон, по полу разбросаны.

– И тебе это интересно?

– Конечно, смотри, тут знакомые фамилии: Кошечкин, Синицын, Воронова. У нас такие в школе учатся.

– Подумаешь, – Знобина брезгливо пнула одну из карт.

– Подожди, тут ещё наши. Волчек есть. Интересно, что они тут делают? Ведь карты должны забирать или уничтожать, так нельзя оставлять.

– Тебе не всё равно?

– Нет, – отрезала Тая. – Тем более, я нашла то, что искала – мамину карту.

– А ты не боишься увидеть что-то неприятное? – скривилась Эмиля и заметила, что в кабинете сохранилась не только дверь, но даже замок с ключом выжили. – А чей это кабинет, интересно?

– Главврача, – пробормотала Славина, погружаясь в чтение.

– Угу, ты сиди, я пойду ещё осмотрюсь.

Знобина, стараясь не шуршать, попятилась и вышла из кабинета. Она легонько прикрыла дверь и вставила навесной замок в петлю. Тая даже не заметила скрежета. Какая удача!

– Постой, тут фамилия Знобин. Сергей Знобин – это не твой папа?! – воскликнула вдруг Тая.

Эмиля вздрогнула. Да что ж такое?! Папа тут с какого перепугу? Она нервно сдёрнула замок и вошла в кабинет.

– Где? Дай! – Она выхватила карту и начала листать.

Понять медицинские термины в разводах от дождевых подтёков сложно. Хоть почерк у врачей прошлого и был более разборчивым, но не для детского понимания.

– И что такого? – Она разочарованно вернула карту обратно. – Ничего особенного не вижу. Зачем мне это? Зря только панику поднимаешь.

Тая помолчала и нерешительно пояснила:

– Вообще-то тут написано, что он болеет. Давно, с детства. Это серьёзная болезнь, я читала о ней. А ты знала?

Эмиля смотрела в дальний угол не моргая, глаза невольно наполнились слезами.

– Нет, – пробормотала она.

– Прости.

– Забей. Пошли отсюда! – Эмиля смахнула вредную слезу, запирать одноклассницу расхотелось.

Тая собрала карты со знакомыми фамилиями, сунула в спортивную сумку и вышла из кабинета. Буквально несколько шагов к лестнице, и вдруг половица под Таей хрустнула, подломилась, и Тая полетела вниз.

«Дежавю», – мелькнуло в голове. Чудом она зацепилась за торчащую балку, подтянулась на руках и повисла, из последних сил удерживая равновесие. Тая попыталась нащупать ногой выступ, но кирпичи осы́пались, и нога соскользнула.

– Славина! А-а-а! Ты куда? – завизжала Эмиля. – Держись, не падай, не падай, не падай. А-а-а…

Эмиля вдруг представила, что эта девчонка, которая так бесила её ещё полчаса назад, вдруг разобьётся. Она представила ту самую фигуру, обведённую мелом, как показывают в художественных фильмах: в нелепой позе, в крови и с улыбкой на лице…

– Звони нашим, – прохрипела Тая, болтаясь на обломанной балке. Наконец, она нащупала надёжную выемку в стене и, найдя ногой опору, с облегчением выдохнула. – Одной тебе не справиться, но есть шанс дождаться помощи.

– Щас, щас…

Эмиля дрожащими руками достала телефон и попыталась набрать номер Сони. Абонент недоступен. Психолог – недоступен. Татьяна Илларионовна…

– Нет сети! Я сейчас.

Знобина в несколько прыжков преодолела пролёт, забыв о провалах на лестнице, и выскочила на улицу. Связь, где связь? Наконец послышались гудки и Губач ответила:

– Алло, Эмиля, вы где? Куда вы пропали?! Вы захотели выгов…

– Мы… мы… – перебила учительницу Эмиля. – В больнице, в старой. Тая, Тая провалилась. Она сорвётся, она разобьётся, – рыдая, давила из себя слова Знобина.

– Ждите! – отрезала классная, и звонок прервался.

Эмиля прислонилась к стене и зарыдала в голос.

– Не-е-ет, я же не убийца, нет, не-е-е-ет!

Губач, сунув телефон в карман, произнесла всего три слова:

– За мной. Беда.

Она бегом рванула сквозь заросли к земской больнице. Остальные кинулись следом. Ни звука, ни слова – молча. Все поняли: случилось страшное. Все бежали бледные и напуганные. Счастье, что Губач знает короткую дорогу. Уже на подходе к больнице Татьяна Илларионовна остановила всех взмахом руки и шепнула:

– Всем тихо! Идём аккуратно. – И, повернувшись к психологу, добавила: – Тая провалилась.

Он осмотрелся. У входа сидела Знобина и рыдала. – Я не убийца, я не убийца, – повторяла она. – Я не хотела… Только пошутить… Она сама провалилась…

Илья Андреевич погладил её по голове… Всмотрелся в темноту: над завалами висела Тая, держась за старую балку.

Обвал случился практически над вестибюлем, добраться было несложно. Главное, аккуратно снять девочку с балки и не допустить падения в подвал.

Психолог тихо приказал мальчишкам:

– Снимаем ремни. Быстро.

Он сцепил несколько штук в один, обхватил пояс, аккуратно пробрался максимально близко к Тае, протянул ей другой конец ремня, закинутого на палку.

– Осторожно. Молчи. Ничего не говори. Снимай с палки ремень, постарайся обмотать его вокруг талии и застегнуть.

– Да, – выдавила Тая, но ремень высользнул и звякнул о камни. Все ахнули. Учитель шумно выдохнул и обернулся к мальчикам:

– Тогда держите меня за пояс. Крепко. Постарайтесь не выпустить, я должен поймать Таю. Раз, два, три…

Психолог качнулся вперёд, повиснув над провалом. Высота не больше трёх метров, но что внизу? Там может быть что угодно: арматура, стёкла, камни. Да и высота немаленькая… Он протянул руки к Тае, обхватил её за пояс и попытался оторвать девочку от балки. Не вышло, её руки словно одеревенели.

– Разомкни пальцы. Пожалуйста. Попытайся.

Время растянулось, как старая жвачка, готовая лопнуть в любой момент. Тая с трудом оторвала скрюченные пальцы. Илья, не оборачиваясь, отчеканил:

– А сейчас аккуратно тянем меня за ремень назад.

Но кто-то не выдержал, нервы сдали. Кто-то дёрнул что есть силы… Раз! И они на полу, на краю обрушенного пола. Сели и долго-долго молчали, оцепеневшие и поражённые…

Наконец у девчонок потекли слёзы. Мальчишки, бледные, с искусанными в кровь губами, смотрели на Таю, которая силилась улыбнуться, но получалась лишь виноватая гримаса.

– Простите, – вырвалось у неё.

Кто-то робко кивнул, кто-то отвёл глаза, а Илья Андреевич, бодрясь, подмигнул и скомандовал:

– Все молодцы. Расцепить ремни.

Он подошёл к Эмиле, которая продолжала рыдать, создавая жуткое эхо, и положил ей руку на плечо:

– Уже всё.

Он достал воду из сумки и велел:

– Пей.

Она замотала головой:

– Надо.

– Нет!

– Нужно. Это поможет выровнять дыхание. Пей глотками. Не залпом.

Давясь водой и слезами, она всхлипывала, но постепенно успокаивалась. Тая продолжала виновато моргать. Никто не задал ни одного вопроса. Сейчас не время. Потом. Но Тая не могла молчать. Как стыдно…

– Посмотреть. Хотели посмотреть, – глухо выдавила она и бросила перед собой карты. – Здесь лечилась моя мама и Эмилин папа…

– Простите, – вслед за ней пробормотала и Эмиля, закрыв лицо руками.

По дороге назад все молчали, не зная, о чём теперь говорить. Шутить не хотелось, сторонние темы спрятались, а обсуждать случившееся – жутко.

– Никогда не делайте, как мы, – вдруг отчеканила Тая. – Мы дуры. Мы рисковали и подставили всех. Это тоже преступление…

Знобина поёжилась. В этот раз она, как никто, была согласна. Она посмотрела на взрослых и спросила:

– Вас бы посадили, если бы с нами что-то случилось, да?

Илья Андреевич пожал плечами. Но на самом деле всё ясно: суда было бы не избежать.

Тая сдавленно добавила:

– И родители бы не пережили.

– Простите нас, если сможете. Никогда мы так не будем, – пробормотала Эмиля.

Татьяна Илларионовна зачем-то кашлянула, помолчала и сказала:

– Я верю вам.

– И я, – кивнул Илья Андреевич.

Такой урок не забывается, он это знал.

А ребята кинулись обнимать девчонок. Нервное напряжение вырвалось в смех и слёзы: одни всхлипывали, другие громко гоготали – всем было страшно. И каждый подумал: он не подставит близких и друзей.

В суматоху буднично врезалась Антонина Игоревна:

– До автобуса ещё час. Погуляем?

– Ой, я гитару забыл. – Тёмка расстроенно заморгал.

Все переглянулись, а возбуждённый Эдик огорошил:

– Так пошли за гитарой. Я бы закончил осмотр школы. Мы не везде ведь были?

– Нет, – растерялся Илья Андреевич. – Есть ещё новый спортзал с музеем, библиотека и лингафонный кабинет.

– Чего? Какой агафонный?

Ребята прыснули. Везде амбалу Агафонову мерещится его фамилия.

– Лингафонный. Мы же про него говорили. Это был кабинет иностранного языка, где проводили аудирование.

– Английского что ли?

– Почему? Немецкого.

– Их либе дих? – рассмеялся Эдик. – Шнелле?

– Эдик, а ты понял, что сказал?

– Не-а. А какая разница?

– А вдруг ты матом ругаешься? Была однажды история: известная компания выпустила автомобиль, дала ему имя и отправила на экспорт. А в Испании оказалось, что это имя переводится неприлично. Продажи провалились, пришлось с позором отзывать автомобили.

Эдик ошарашенно заморгал. Так глубоко над словами он не задумывался.

– Да не пугайся, – сказала Губач, улыбаясь. – Ich liebe dich переводится «я тебя люблю». Schnell – «быстро». Всё безобидно. Но я жалею, что у нас немецкого почти не было, и я толком его не выучила.

– А почему не было?

– Учителей не хватало. А кабинет оборудовали отлично, такой не в каждой школе есть. Сейчас в подобных информатикой занимаются. Но нас редко пускали туда, класс-то аж 30 человек.

– Это разве много?

– В других было по 15–20 человек. А то и меньше.

– Капец… Каждый урок спрашивали, наверное, – Агафонов почесал затылок.

– Точно, – усмехнулась Губач. – Зато учились хорошо.

Под байки классной группа подошла к школе. Даже Антонина Игоревна перестала впадать в задумчивость и слушала. Илья Андреевич внимательно наблюдал. Что именно пробудило старшую Волчек, он пока не понял. Его задачу по сплочению детей выполнила Татьяна Илларионовна. Никто не ожидал, но вышло неплохо. Теперь остаётся придумать, как закрепить результат.

– Татьяна Илларионовна, а строгая учительница у вас по немецкому была, как наша англичанка?

– Нет. В четвёртом классе пришла молоденькая и мягкая, она через год уехала. Потом несколько лет не было уроков вообще. А в девятом классе прислали опытную, её хватило на несколько месяцев. Необычная была, без волос. Тогда мы не понимали, что это был признак серьёзной болезни и надо относиться уважительно, быть деликатными. Хихикали. Тогда ведь ради моды не брились.

– Ого! Алопеция? – удивилась Знобина.

– Не знаю, – пожала плечами Губач.

– И вам что, никто выговор не устроил?

– Нет. Учительница не жаловалась, просто уехала.

Ребята поёжились. Всё-таки нельзя обижать особенных… Тем более что зачастую эти особенности никак не влияют на общение с человеком, который может оказаться классным другом.

Понурые, все поднялись на второй этаж. Открыв кабинет, вдохнули затхлость. Но внутри был порядок.

Митька тут же плюхнулся за парту, оглядел её и присвистнул:

– Они что, прикручены?

– Намертво, – подтвердила Губач. – Здесь провода, нельзя двигать.

– Неудобно же!

– Конечно, поэтому нас редко и пускали. Мы грешили «морской качкой».

– Чем?!

– А вот смотри! – Глаза Татьяны Илларионовны бесновато полыхнули, и она затрясла стул под Митькой. – Морская качка, держись крепче!

– А-а! Я же упаду! – заверещал он и расхохотался. – Во вы даёте!

Губач подмигнула:

– Ага. Мы при морской качке друг друга учили писать.

Агафонов недоверчиво покосился на классную:

– Прям так и трясли? И вам ничего не было? Нас бы к директору сразу.

– Ну, как не было, – хмыкнула Губач, – ругали. Помню, мальчишке одному указкой по лбу треснули.

– И?! – Ребята уставились на классную.

– Указка сломалась, – пожала та плечами.

– Это же абьюз! – Софа вытаращила глаза и даже попятилась, как будто ей тоже сейчас кто-то треснет указкой.

– В общем-то да. Но, если честно, мы тогда иначе это воспринимали. Раз виноваты, значит, виноваты.

– Но указкой…

– Конечно, так нельзя. – Губач покопалась в сум ке и вытащила потрёпанную книгу. – Кто смелый, почитайте «Педагогическую поэму» Макаренко о несовершеннолетних правонарушителях. Как раз об этом. Очень интересная вещь на самом деле.

– А-а, стихи, – хмыкнул Агафонов.

– Нет, это проза. Реальная история о ваших ровесниках. Здесь нашла.

– Можно? – Эдик протянул руку. – Я хочу почитать.

Татьяна Илларионовна взглянула на психолога – победа!

Заминку прервал громкий шёпот:

– Первый-первый, я второй.

Все оглянулись. Это Тёмка напялил наушники и схватил микрофон. Он щёлкал кнопками и пытался включить технику.

– Не выйдет, – махнул рукой Дутов, – старьё.

Но тут раздался треск и Тёмкин голос разлетелся эхом:

– Раз-раз.

– Да ладно? Здесь электричество есть? А мы даже не проверили.

Илья Андреевич подлетел к выключателю, щёлкнул, и загорелся свет.

– Опаньки…

Ребята рванули за столы и похватали наушники. Кто-то обнаружил оборванные провода, кто-то увидел выдранные кнопки, но несколько коробок оборудования работало.

– Р-раз, – снова проговорил Артём, – база, приём.

В соседний микрофон гаркнул Митька:

– Говорил мне внутренний голос: не доверяй наружным голосам!

Класс расхохотался. А Тёма вдруг стал серьёзным:

– Мой внутренний голос вздыхает. Ему обидно, что не с кем поговорить, что нет настоящего друга. У нас каждый за себя. Каждый друг другу волк. – И Тёмка завыл, тоскливо так, с надрывом.

Никто не посмел пошутить. Ребята опустили глаза, а взрослые переглянулись. Неудобная тишина. Но тут Эдик схватил микрофон и заорал:

– Алё-алё, разведка на проводе. Провокатор обезврежен и даёт показания. Знобина, скажи что-нибудь. Не хочешь? Ты уже не провокатор? Что молчишь? Эй, ты чего? Эмка, не ной.

Эдик отложил микрофон, стянул наушники и подошёл к Эмиле. Её глаза блестели от слёз, но смотрели в упор.

– Извини, – прошептал Эдик. – Я не хотел. Привычка. Что молчишь? Я больше не буду, никогда. Не веришь?

Он сдавил обрывок провода и дёрнул.

– Может, и верю. Я вот точно не буду никогда желать зла, я не убийца.

– А причём здесь убийца? – не понял Агафонов.

– Неважно. Иногда только подумаешь, а с человеком уже плохое случается. Настя, Тая, – окликнула она, – простите меня. Мир?

– Мир, – обрадовалась Мышкина и протянула руку.

Тут же подлетела Софа и вцепилась в рукопожатие:

– И меня простите. Пожа-а-алуйста, – завыла она.

– Ну вы чё, девчонки? – Артём подлетел сзади и сгрёб их в охапку.

Ребята притихли. Кто-то просто молчал, уйдя в себя, кто-то шептал в микрофон непроговорённое, сокровенное, важное. Каждому хотелось быть услышанным, словно сейчас что-то открылось, словно к старой двери подобрали ключик, отворили, и внутри посветлело.

Тая щёлкнула выключатель и шепнула в микрофон…

– Приём.

Треск, тишина, опять треск, ответ:

– Приём, – послышался голос Матвея, переходящий в шёпот.

Он заговорил, он старался, чтобы его никто не слы шал, кроме Таи. Спасибо цветным проводам, которые всё ещё могли нести голос.

– Почему меня обижают? Унижают, обзывают? – шептала Настя.

– Почему меня никто не понимает? Почему шпыняют, издеваются? – бубнил Санька Баранов.

– Никому не могу доверять, – пробормотал Митька Дутов.

Вдруг у порога что-то хрустнуло, все резко обернулись – никого, только тень и звук удаляющихся шагов.

Илья Андреевич рванул к выходу.

– Стойте!

Шаги замерли.

– Не уходите. Кто вы?

Старческий голос ответил:

– Алевтина Матвеевна. А вы кто? Впрочем, я знаю. Вы приехали на экскурсию, хотите показать детям отживший мир взрослых, хотите их сплотить и подружить.

– Откуда вы знаете? – Психолог не на шутку встревожился.

– Сама такая была, – усмехнулась старушка. – Хотела добро нести, свет. А получила вот – тюрьму под лестницей.

– Алевтина Матвеевна, здравствуйте, – пробормотала Губач, выйдя из кабинета.

Старушка прищурилась:

– Танюша? Ты ли это? Как жестоко время, уже и ты старше меня тогдашней.

Татьяна Илларионовна нервно сглотнула. Перед ней стояла та самая Аля Маля, пропавшая без вести в стенах школы. Туманная история, лишённая смысла, начала приобретать очертания.

– Ты, наверное, хочешь спросить, куда я исчезла тогда? Я просто ушла из этого мира.

– Что?!

Алевтина Матвеевна, увидев выражения на лицах, засмеялась:

– Нет, я не дух, я живая. Просто решила, что среди людей мне делать нечего. Знаете, над взрослыми тоже издеваются, унижают. Иногда даже близкие. Я не стала терпеть – ушла. О людях надо заботиться, но мало кто на это способен.

– А где вы…

– Где была? Ты же видела, Танюш, план школы? Под лестницей есть комната, подсобка. Дверь в неё заколотили ещё лет 30 назад, но она открывается. Вместе с досками. Там я провела несколько дней.

Ребята к тому времени высыпали в коридор, изу млённо наблюдая за происходящим. А Митька не верил собственным ушам: тот самый микро-бункер! Он существует…

– Прям в школе? – не выдержала Софа.

– Да. А что? Техничка продукты приносила. А потом помогла в монастырь переехать.

– Куда? – удивилась Крашенина. – Неужели больше никто не знал?

– Да нет, многие узнали, но не сразу. Я ведь сюда стала приезжать, скучала. Вот и сегодня приехала, а тут вы.

– А зачем вы до сих приезжаете? – не унималась Соня.

Раньше её любопытство было направлено только на сплетни. Сегодня она увидела и услышала столько, что неожиданно появилось желание задавать вопросы, изучать историю и даже написать сочинение.

– Здесь остались мои мечты, – ответила бывшая учительница. – Я их навещаю. Мечты о светлых днях с близкими, дружбе, любви и заботе.

Непосредственная Соня ляпнула напрямую:

– Неужели ничего не сбылось?

– Не совсем, конечно. Но семью я уже не создала. Помните, я про буллинг сказала? Он ведь дома у меня постоянно был. Не смогли мы семью создать дружную. Пришлось уйти. Берегите друг друга, не делайте, как мы, не бегите и не замыкайтесь.

– Легко сказать, – хмыкнула Знобина. – Это ведь не только от нас зависит.

– Но первый шаг всегда за нами. Пытаться стоит.

Ребята скептически пожали плечами: так-то оно так, но…

– Да всё возможно. Почти всегда. Разве вы не получили сегодня достаточно доказательств?

– А откуда вы знаете?

– Высоко сижу, далеко гляжу, – усмехнулась Алевтина Матвеевна. – Я заметила, как вы к больнице рванули, поспешила за вами, думала, вдруг помощь потребуется. Я ведь медик ещё.

Губач удивлённо вскинула брови, но от комментариев воздержалась. Решила прояснить вопрос, который её мучал весь день.

– А почему на плане школы третий этаж?

– Это чердак. Хотели сделать музей. Видели ведь, сколько там вещей? А потом передумали и выделили под музей комнату в спортзале.

Татьяна Илларионовна кивнула и добавила:

– Похоже, Алевтина Матвеевна, вы и сможете дать нам ответы на все вопросы.

– А что, ещё много вопросов?

– Мы тут загадок насобирали. Пока не все ниточки распутали, – сумничал Митька.

Его глаза полыхали. Он то и дело потирал от предвкушения руки: сколько тайн, какие интриги! Он тоже напишет детектив, ещё похлеще Дойля.

Губач улыбнулась и продолжила:

– Вы знаете, что случилось с Дубининой, почему она уехала?

– Вера? Так на учёт поставили в детскую комнату милиции, стыдно, видать, стало.

– А за что поставили?

– Ты не знаешь? Она же кому-то глаз подбила и ухо повредила.

Всё понятно… Татьяна Илларионовна задумчиво покачала головой и отошла. Тем более ребята тут же загалдели и наперебой начали засыпать старушку вопросами:

– Ой, а можете про Дойля рассказать?! – громче всех заорал Митя. – Мы тут его тетрадь нашли, но больше никаких следов.

Алевтина Матвеевна недоумённо глянула на мальчика:

– Какого ещё Дойля? Артура Конан Дойля? Так это в интернете прочитайте.

– Да нет же, про вашего. Который тут учился.

– Про Фёдора Крашенина, – пояснил Илья. – Он знаменитым писателем стал. Вы не слышали? Просто псевдоним взял.

– Вот жук, – усмехнулась Алевтина Матвеевна. – Выбрал же псевдонимчик. И что он пишет? – Детективы, – пожал плечами психолог.

– Даже так? Какое совпадение, – хмыкнула бывшая учительница. – Когда я пришла в школу, Федя выпускником был, поэтому мало что про него помню. Шебутной мальчишка, озорной. Но иногда уходил в себя. Ты хоть несколько раз фамилию прокричи – не услышит, смотрит в одну точку и всё. И постоянно что-то в тетради строчил. Мы думали, он за учителем записывает, а он вон что – детективы сочинял. Теперь понятно.

– А почему о нём упоминаний в школе не осталось?

– Видимо, потом их уничтожил. У нас однажды трубу прорвало, небольшой шкаф с документами залило. Пришлось утилизировать.

– А он так удачно это обыграл, – рассмеялся Илья Андреевич. – Всем рассказывает, что не помнит, откуда родом. И даже предлагает желающим провести расследование. Теперь мы ему расскажем, что кое-что всё-таки сохранилось.

– А можно я это сделаю? – вдруг подала голос Соня.

– Нужно, – поддержал психолог и представил девочку: – Соня Крашенина – родственница Фёдора.

– Вот так открытия, – сказала Алевтина Матвеевна и уставилась на Эдика. – А он ведь с Агафоновым учился вместе.

– С Агафоновым? – оторопел Эдик. – С дедом?

Учительница прищурилась.

– Ты похож на него. Только своенравней. Не ладишь, поди, с дедом-то?

Агафонов нахмурился.

– С чего взяли?

– По лицу видно. Упрямый ты. И дед твой упрямый, а ещё правильный до жути.

– Вот именно! Заколебал со своими нравоучениями! – взорвался наконец Эдик. – Я будто никто, будто у меня не может быть своего мнения. Взрослым бы только учить. Да и в классе есть некоторые, кто считает себя умней других. – Агафонов состроил презрительную мину. А затем побагровел и добавил: – Я так думал. Раньше. А сейчас вроде нет. А вот дед до сих пор считает, что самый умный. Но он добрый…

Эдик отвернулся. Он закусил губу, снова представив речку, выбегающее солнце и деда, наливающего горячий чай в кружки. Где-то на берегу стрекотали кузнечики, в реке плескались мальки, а руки грел металлический термос.

– А я понимаю Эдика, – неожиданно встряла в разговор Антонина Игоревна. – Я вот здесь опять себя почувствовала никчёмной. Во взрослой жизни я серьёзный человек – директор предприятия. А здесь забитый ребёнок. У нас тоже была своя Дубинина, она тоже травила тихонь. И ведь никто не замечал. Или не хотел замечать. Я здесь это так отчётливо вспомнила. И будто прошла весь путь: от комка внутри до полного расслабления. И химика простила, и девочку ту.

Антонина Игоревна улыбнулась и подмигнула сыну. Тот от неожиданности чуть гитару не выронил.

– Да сыграй уже, – усмехнулась она и, не дожидаясь реакции, ушла в заброшенный школьный сад.

Знобина нервно сглотнула. У неё сегодня мир наизнанку вывернулся. Теперь ничего непонятно: кто друг, кто враг? И есть ли эти враги? Вроде все такие классные…

– Армагеддон, – вдруг сказала она.

– Что? – переспросила Алевтина Матвеевна.

– Место битвы добра и зла, – вмешался психолог. – Эта школа, видимо, стала таким местом.

Бывшая учительница оглядела группу и удивлённо сказала:

– Как у вас всё серьёзно.

– Алевтина Матвеевна, – осмелел Митя Дутов, – так значит, смазанные замки, чистые ключи, стёртая пыль и прочее – это ваших рук дело?

– Моих, – рассмеялась она.

– Вот и мы разгадали все загадки. Значит, привидений тут нет.

– Что вы к этим загадкам пристали? Играют тут в сыщиков. Каждый умным себя считает. Учить пытается… – возмутился Агафонов.

– Эд, какая муха тебя укусила? Ты ли это? – Матвей наигранно скрестил руки на груди и с прищуром глянул на одноклассника, который вдруг завёл праведные беседы.

– Муха? Для нас взрослые – это прилипчивые мухи. Так? Ведь так? А на самом деле они пчёлы.

– Чё?

– А я поняла, – сказала Настя и сразу сконфузилась. – Они не прилипают, они заботятся. Как умеют.

Настя вспомнила, как от мамы пряталась в учебниках или телефоне, когда она пыталась завести разговор. Хотелось вставить наушники и включить музыку, лишь бы не слышать вопросы про оценки, про какое-то там будущее и плохие компании. А плохая компания была совсем рядом, и она недавно вызывала её за школу на разборки. Получается, мама была права?..

Мысль оборвалась: подъехал автобус, и водитель громко забибикал. Взрослые засуетились, дети встревожились, в спешке попрощались с Алевтиной Матвеевной, поблагодарили, как могли, и потерянные вошли в салон. Ехали молча, думая каждый о своём, украдкой оглядываясь, пытаясь встретиться с кем-то взглядом – заново подружиться. Периодически копались в сумках, перебирали находки, в глазах бегали идеи: каждому захотелось написать про «взрослых пчёл» и ещё раз покопаться в самих себе.