Повести, рассказы и документальные материалы, посвященные морю и морякам.
В твоих руках — литературно-художественный сборник «Океан». Это книга о героических морских традициях нашей Родины, о замечательных подвигах русских, советских моряков, о боевой и трудовой славе нашего флота.
Писатели, боевые адмиралы, командиры кораблей, капитаны, бывалые люди расскажут тебе о дальних морях и легендарных плаваниях, морских профессиях, о жизни моряков и истории прославленных кораблей и судов.
Это только начало нашего плавания. Впереди — иные походы и встречи, новые дали океана.
И снова тревожные метеосводки
Предчувствуют ветра полет.
Покрытые льдами подводные лодки
Уходят под паковый лед…
На вопрос: «Профессия?» — мы с гордостью отвечаем: «Подводники!»
Очень многое вложено моряками в это слово.
Здесь особое чувство счастья и любви, которое точно не передашь, если не прошел трудными подводными трассами.
Давным-давно между поэтом Николаем Тихоновым и погибшим в годы Великой Отечественной войны легендарным подводником и тоже поэтом Алексеем Лебедевым произошел весьма примечательный разговор.
— Я подводник, — с гордостью сказал Лебедев. — Я штурман подводного плавания. Я плаваю на кораблях, которые должны уметь плавать над водой, идти ко дну, ложиться на грунт, всплывать в любое время дня и ночи, судя по обстоятельствам. Я хочу сказать, что я не могу мрачно воспринимать глубины моря. Если моряк будет бояться моря, то он не годится для подводного плавания. Ведь если человеку страшна высота, он не может уйти в те горы, которые ему так нравятся. Рыбаку, который тянет сеть над большими глубинами, и моряку, который крадется на подводной лодке по дну моря, море представляется самым обыкновенным местом работы. Вспомните, как у Жюля Верна в «Наутилусе»: его герои выходят из своего подводного корабля и идут на прогулку по морскому дну с такой же свободой, с какой гуляют по лесу.
Подводные лодки, которые сейчас являются военно-морским оружием, станут в будущем простыми подводными кораблями, доступными для пассажиров. Ведь могут же самолеты, кроме того, что возить бомбы, возить, например, старушек, которые вдруг захотели повидать своих внучат где-нибудь на Амуре. И летят старушки и везут в подарок маринованные огурцы и земляничное варенье. Это уже вошло в быт. А потом старушки привыкнут и к подводным кораблям, которым не будут страшны никакие бури. И грибы повезут, и варенье… По морскому дну люди будут бродить экскурсиями, и влюбленными парами, и в гордом одиночестве. И курорты и туристические станции будут под водой. Я уж не говорю об ученых, исследователях, о спортсменах подводного мира. Все это будет, как только человек поймет, что он и тут хозяин, как на земле.
Тогда настанут другие времена. Океаны и моря будут исследованы во всей подводной империи Нептуна. Люди обнаружат все богатства морского дна, найдут много неожиданного. Поговорка «Волков бояться — в лес не ходить» пригодится и здесь. Подводных «волков» бояться — в море не лазить. А потом окажется, что акула, как, допустим, медведь в лесу: ее не тронь — она тебя не тронет. Но это деталь.
Я зову вас под воду! Тайны подводного мира будут раскрыты перед вами. Если вы даже любитель заоблачных высот, то и вы соблазнитесь изведать глубину, не страшную, не кошмарную, а такую же естественно зеленую, как зелен лес и зеленый луч, который считают удачей увидеть на закате.
Как много морей у нас, и как мало моря в нашей поэзии, не моря, привлеченного в качестве иллюстрации: «Мою любовь широкую, как море…», и так далее, а настоящего моря, голубого поля труда и сражений!..»
Алексею Лебедеву не удалось написать роман о море. Он погиб смертью храбрых.
Но та любовь, с которой он говорил о профессии подводника, она — как завещание нам, живым.
Один немецкий моряк назвал субмарины «стальными трубами».
Мне не хочется называть лодки «стальными трубами». Тем более атомные лодки.
Они для меня — живые существа.
Где-то я читал, что известная старинная шхуна «Святая Мария Богоматерь» в глазах ее капитана не имела себе подобных.
Он заботился о ней, как о живом существе. Если рыбная ловля была неудачной, капитан ласково похлопывал обшивку шхуны и спрашивал: «Ты что же, «Святая Мария», не хочешь больше ловить рыбу?» И слушал, как она отвечала ему на своем языке: «Я устала, вернемся в порт!»
Мне кажется, что истинный моряк и не может иначе относиться к своему кораблю.
И для меня атомные лодки — как люди. Со своей судьбой и своим характером. Я люблю их. Душа моя безраздельно принадлежит им, «Наутилусам» современности. И совсем не потому, что они несут немыслимо грозное оружие. В них воплощена сегодняшняя мудрость людей. Их гений. Их могущество.
Время у нас тревожное, грозовое время. Когда я вижу рубку атомохода, всплывающего в паковых льдах, когда со скоростью курьерского поезда мы под водой перечеркиваем параллели и меридианы, и айсберги, о которых написаны тысячи страшных строк, остаются где-то далеко над нами, я думаю о мощи нашей державы и о могуществе человека.
…Мы — подводники!
Да, многое стоит за этими словами! Здесь и дерзкие атаки героев Великой Отечественной Щедрина и Колышкина, и слава Гаджиева, и пронесенная каждым мальчишкой с детства мечта пройти путями жюль-верновского «Наутилуса», и волшебство океана, увиденного из темной глубины в скрещении линий перископа, и ощущение почти фантастической мощи, когда подводная лодка принимает сверхдальние ракеты с ядерными боеголовками.
Из поколения в поколение формировались и передавались особые свойства натуры и души людей, стоящих у рулей и приборов советских подводных кораблей.
Что я имею здесь в виду?
Душевную щедрость и мужество. Собранность и способность принимать всегда мгновенные решения. Необыкновенно развитое среди моряков чувство товарищества и дружбы.
И, конечно, глубокую, искреннюю любовь к морю.
«Морская душа — это решительность, находчивость, упрямая отвага и непоколебимая стойкость, — писал Леонид Соболев. — Это веселая удаль, презрение к смерти, давняя матросская ярость, лютая ненависть к врагу. Морская душа — это нелицемерная боевая дружба, готовность поддержать в бою товарища, спасти раненого, грудью защитить командира…»
Сразу это не осознается — по крайней мере многими, но встреча с морем для любого человека — счастье и подарок судьбы. Настроения то спокойного, то необузданного океана как-то незаметно переходят в глубины нашего внутреннего мира, и даже самые невозмутимые и уравновешенные люди завтра уже не могут жить так, как жили вчера. Море заражает беспокойством, тревогой, неуспокоенностью, щемящей тоской по неувиденному, неизведанному, скрытому за чертой горизонта.
Океан подтачивает не только скалы, но и равнодушие, инертность, душевную спячку.
В старинной шведской морской книге говорится:
«Море не может научить плохому. Оно поглотило много надежд, но оно само — надежда. Даже когда океан гневается — он дает людям возможность испытать свое мужество».
Профессия моряка окружена ореолом романтики. Все это так. Но быть подводником сегодня — это прежде всего быть человеком глубочайших, разносторонних знаний. Электроника, сложнейшие системы… Одно управление атомным реактором — сложнейшее искусство, требующее мгновенных решений.
Подавляющее большинство экипажей наших атомоходов — комсомольцы.
Часто ребята спрашивают:
«Как стать подводником?»
Без отличного знания математики, физики, электроники сегодня подводником не станешь. Но у нас легче тем, кто идет на лодки не прямо после десятилетки, а поработав какое-то время на заводе, поработав с механизмами. Такие ребята быстрее переходят с техникой на «ты».
Тяжело приходится, конечно, юношам, воспитанным в «тепличных» условиях. Морская служба есть морская служба. Здесь нужно и сложнейшими электронными приборами управлять, и швабру в руках держать, и управлять атомным реактором, и чистить картошку на камбузе.
Быстрее привыкают к морю ребята физически развитые.
А казалось бы, какое отношение имеет незаправленная койка или непричесанная голова к дисциплине и боевой готовности части? Действительно, на первый взгляд прямой связи не видно. Однако она существует и проявляется непосредственно.
Неаккуратность матроса говорит о том, что у человека отсутствуют внутренняя дисциплина, требовательность к себе, у него нет организованности в работе. Он одинаково небрежно относится к своему внешнему виду и порученному делу.
В настоящее время корабли и части вооружены сложной электронной техникой. Она требует самого бережного и внимательного отношения к себе. Поэтому поддержание строгого воинского порядка становится крайней необходимостью.
И это нужно сразу понять тем, кто решил посвятить свою жизнь флоту. Тем более флоту подводному.
…Однако я хотел бы возразить тем, кто видит романтику только в службе подводников-атомоходов. Служба воина всюду почетна. Все воинские специальности хороши. Главное — в отношении человека к делу, в умении видеть романтику в повседневной, будничной работе. Но это не все и не всегда понимают. Мне прислал письмо один матрос (сейчас он понял свои заблуждения, и я не хочу называть его фамилию), в котором писал:
«Я служу на посыльном катере и никакой не вижу в этом романтики. А я хочу ходить в дальние походы. Посоветуйте, как мне перейти служить на атомную лодку…»
Что я ответил ему? На флоте нет специальности, которая не была бы овеяна романтикой или славой героических подвигов. Хочу особо подчеркнуть: почетно служить на любом корабле. Воина красит не место службы, а его труд.
Вспоминаю тот день, когда я пришел курсантом на подводную лодку. Это было в Севастополе. Нас, новичков, собрал в отсеке командир, поговорил по душам, а в заключение сказал: «Вы, конечно, слышали о доблестных флотоводцах Ушакове и Нахимове. Это были рыцари моря. Такими их сделала любовь к Отечеству, к морю. В морских боях они никогда не знали поражений. В каждом из вас хочу видеть черты флотоводцев».
Эти слова моего первого командира я пронес через все свои годы и сегодня адресую будущим морякам.
Я немало поплавал по морям.
И теперь, когда, как говорится, великое множество миль за кормой, я могу честно сказать: я счастлив.
И, если бы нужно было повторить жизнь, я, не задумываясь, пошел бы той же дорогой.
Мне кажется, что́ еще можно просить у судьбы, если она подарила тебе самое прекрасное — океан, достающий до звезд, и чувство, что ты посвятил себя нужному Родине делу!
Юность бредит морями. И даже на пороге зрелости, определив свое истинное призвание, она хранит верность мальчишеской мечте о дальних плаваниях и незнакомых странах. Я лишний раз почувствовал это, когда во время последней стоянки в Игарке красноярские студенты, работавшие в порту на погрузке леса, пригласили меня в свой клуб. Каких только вопросов они не задавали, серьезные очкастые политехники и бойкие технологи! Целых два часа бросал меня из стороны в сторону шквал безудержной романтики и ненасытной любознательности.
И я припомнил свою молодость, свой путь к морю, который был трудным, гораздо более трудным, чем у нынешних молодых людей. Может быть, мне возразят, что море, штормы и туманы всегда одинаковы. Я не согласен: разные. Море было другое и штормы другие, потому что иными были суда, их оснащение, иными были навигационные средства и карты.
В особой степени относится это к ледовым северным морям, где порой происходили события, по тогдашним временам до некоторой степени таинственные и непостижимые. Взять хотя бы такой случай.
В 1938 году я вел у острова Тыртова ледокольный пароход «Леваневский». В кильватере шли ледорез «Литке» и пароход «Кировоград». Наше судно прошло благополучно, а «Литке» и «Кировоград», уклонившись метров на двадцать в сторону, сели на камни, получили серьезные повреждения.
Можно было бы, по обычаю северных народов, приписать все воле злых духов. Но, как выяснилось впоследствии, мы, сами того не ведая, проходили над опаснейшей подводной каменной грядой. «Леваневскому» повезло — он попал в небольшую седловинку, остальные угодили на самый гребень.
Да, так осваивалась когда-то Арктика. Не имея ни современной навигационной аппаратуры — такой, как локаторы, гирокомпасы, современные эхолоты, — ни надежных гидрографических карт, вооруженные одними магнитными компасами, на которые, как известно, в заполярных широтах полагаться далеко не безопасно, моряки почти вслепую проходили коварнейшие участки Северного морского пути, внося свою лепту в изучение этого нового сложного района мореплавания.
Но не только непосредственный практический опыт мореходов служил будущему. Моряки в буквальном смысле слова продвигали науку вперед, развозя по все более отдаленным островам и мысам ученых — участников многочисленных экспедиций. Помню, как на том же «Леваневском» мы доставляли первую гидрографическую партию на остров Новая Сибирь. Условия высадки были очень тяжелые. Промеров глубин для этого района тогда не существовало, а вокруг острова большие отмели. И, казалось, нет прохода судну. С огромным трудом нам удалось подойти к берегу и благополучно высадить людей, выгрузить оборудование.
Арктика тридцатых — сороковых годов была школой высшей закалки волевых качеств. Несколько ледокольных пароходов да единственный мощный ледокол «Ермак» — вот и вся ударная сила нашего флота того времени. Проходя с запада на восток или с востока на запад, никогда нельзя было предсказать заранее, вернешься ли ты зимовать в родную гавань или застрянешь где-нибудь в дрейфующих льдах. Иной раз и в одну сторону пройти не успевали.
Молодежь только понаслышке знает о знаменитом дрейфе «Георгия Седова». Я во время этого дрейфа работал в ледовом патруле в дельте Лены. И наше разведывательное суденышко — зверобойная шхуна «Ленсовет», — обманув наступающие льды, лишь чудом ускользнула на зимовку в Тикси по последней оставшейся полынье.
И все же, вспоминая те далекие годы, тысячу раз благословляешь трудности и опасности, с которыми приходилось сталкиваться. Если бы смолоду не прошел этой суровой закалки, кто знает, сколько бы дров пришлось наломать в дальнейшем. А острых моментов — их хватало в годы зрелости, хватает и теперь. Ведь они постоянно подкарауливают любого, кто выбрал себе беспокойную морскую профессию. Растеряйся на миг, потеряй контроль над собой, лишись тактического чутья или притупи на секунду четкий механизм судоводительской реакции — и катастрофических последствий не миновать.
Говорят, что злой и беспощадный ураган рано или поздно настигает любого моряка. Мне с этим «несдержанным товарищем» не раз приходилось иметь дело. Только в одном памятном рейсе по пути из Провидения во Владивосток ураган трепал нас трижды, и самым страшным был его первый разбойничий налет у мыса Африка. Судно потеряло управление, перестало слушаться руля. Бешеный ветер и волна лагом понесли нас к берегу. А берег — это скалы и камни, берег — это катастрофа.
Сделать практически в тот момент ничего было нельзя. Мне как капитану оставалось сохранять спокойствие, и не показное, а настоящее, потому что показное было бы расшифровано и неминуемо вызвало бы панику. К счастью, я мог с чистой совестью сохранять неподдельное хладнокровие, так как еще заранее не счел нужным пренебрегать одной старой хитростью бывалых капитанов и в расчете на зловещие капризы Тихого океана добавил при прокладке курса дополнительно полосу миль в десять вдаль от берега. Оставалось надеяться, что эта «прирезка» нас спасет, так как ураганы длятся не вечно. Так оно и вышло. Когда ветер немного стих, пароход снова подчинился рулю и вышел на прежний курс.
Но, пожалуй, как это ни странно, еще больше волнений и хлопот доставил ураган, внезапно обрушившийся осенью 1962 года на берега Шпицбергена, хотя и застал он нас на стоянке. Наше судно находилось в это время на рейде рудника Пирамида. Вечерело. Пора было швартоваться к причалу и начинать погрузку. И вдруг… Ураган был подобен дальнобойному залпу из ветра и снега; многотонной махиной парохода он играл, как скорлупкой. Мы в этот момент как раз направлялись к причалу, намереваясь ошвартоваться правым бортом, но нас неведомой силой потащило на камни.
Выручила мгновенная, выработанная годами капитанская реакция. Только перемена направления и максимальная скорость могли спасти нас от беды. Пришлось скомандовать: «Полный ход!» — и повернуть к причалу левым бортом. Мы вывернулись в трех-четырех метрах от камней, и, когда подавали на берег швартовые концы, люди еще держались на ногах, сгибаясь и задыхаясь под сумасшедшим напором ветра.
Если ты моряк, готовься к любым неожиданностям и умей противостоять им — такова одна из флотских заповедей. Был случай, когда в одном из рейсов от мыса Финистерре в Бискайском заливе до самого Ленинграда нас преследовал густой туман. Идти Английским каналом, где экран локатора неизменно фиксирует не менее полусотни, а то и около сотни судов, и в ясную погоду не просто. А каково же при нулевой видимости? От самого Бискайя до Балтики трое суток я не сходил с мостика, принимая все меры предосторожности. Дошли до Ленинграда без происшествий…
Нет сомнения в том, что мой сегодняшний рассказ рассчитан на молодежь и обращен в первую очередь к ней. И смысл его состоит не в том, чтобы похвастаться: «Мы-то, старики, бывало…» И не в том, чтобы припугнуть молодых трудностями моряцкой профессии. В нашей просторной всесоюзной кают-компании мне хотелось по душам поговорить с теми, кто со временем сменит нас на мостике, о замечательных традициях советского флота, о большой ответственности, которую принимает на себя молодежь, продолжая дело отцов.
В сентябре 1922 года на рассвете я возвращался из штаба на корабль. «Комсомолец» (тогда еще «Океан») готовился к ответственному походу в южную часть Балтики, к Килю и Бельтам. Это был первый поход корабля красного флота к чужим берегам после гражданской войны, и мне, старшему штурману «Комсомольца», пришлось подолгу засиживаться в штабе над маршрутом этого похода, над английскими лоциями и картами.
Утро было свежее и ясное. Недвижно стояла в гавани вода, поблескивая радужными пятнами нефти и отражая стройные контуры безлюдных спящих кораблей. Дневной шум еще не заглушал птиц, и в густой зелени Петровского парка стоял веселый щебет и гомон. На повороте аллеи в рамке свежей листвы показался «Комсомолец», стоявший на той стороне гавани. Я невольно остановился.
Не скрою, что назначение на этот корабль явно невоенного типа, на учебное судно, транспорт с одной жалкой салютной пушчонкой, не совсем отвечало моим молодым мечтам. Я с грустью покинул «Крепкий», маленький миноносец. Его воинственный и задорный характер, его способность залезать в немыслимые дыры трудного Финского залива, его свойство мотаться на любой волне, показывая соседу до самого киля свое красное пузо, и все-таки стремительно вставать, низкий хищный его корпус, неоценимый в условиях ночной атаки, немногочисленность команды, с которой мы дружно сжились, устраивали меня несравненно больше. И первые дни я смотрел на «Комсомолец», как смотрят в вагоне на незнакомого спутника, с которым предстоит провести вместе долгие дни пути. Меня огорчало, что теперь мне год-два не придется выходить в атаку, в дозор, в разведку, что штурманское мое существо теряет военное качество и друзья-штурмана́, пожалуй, станут называть меня «шхипером».
Но в этот утренний час, в безлюдной тишине, когда я с глазу на глаз остался с новым своим кораблем, «Комсомолец» встал передо мной совсем в другом свете. Удивительно изящный его силуэт с тремя наклоненными назад могучими трубами, с высокими мачтами, с безупречной линией надстроек, его корма, подобранная над водой в готовности мягко и властно отбить удар любой догоняющей волны, его стремительный форштевень, наклоненный вперед как бы в нетерпеливом порыве к движению, — все это как-то по-новому поразило мое воображение. Бухты и острова южной части Балтики, английские надписи у маяков на картах, мудрые советы лоции, этого интернационального коллективного опыта мореплавателей, еще вертелись в моем мозгу — и я вдруг увидел «Комсомолец» не здесь, в тесной Кронштадтской гавани, а на зеленом просторе Балтики. Я увидел, как идет в открытом море сильный, красивый корабль, как спокойно и плавно чертят в небе его высокие мачты медлительный овал важной неторопливой качки, как гордо вьется на гафеле наш новый советский военно-морской флаг, еще не виданный у тех берегов…
Так зародилась во мне любовь к новому своему кораблю, к месту моей жизни и работы, к новому дому моряка.
…На той исторической пушке Петровского парка, которая, по утверждению старожилов, стреляла «в разнообразное время дня, указывая полдень», я увидел ныне покойного Василия Ефимовича Калачева, старого боцмана «Океана», ставшего на нем вторым помощником командира. Он сидел на пушке, скрестив свои коротенькие ножки, упершись в колени пальцами, расплющенными пятнадцатилетней работой с тросами, — маленький, плотный, со сбитой на затылок фуражкой. Слушая птиц, он сам, как пухлая круглая птица, сидел на пушке и быстро поводил влево и вправо головой. Но я заметил, что сектор его наблюдений был строго ограничен: от кормы до носа «Комсомольца» и снова от носа до кормы. Иногда он подымал голову, доходя взором до клотика. Я присел рядом. Помолчали.
— Хорош, — сказал он, кивнув на корабль.
— Хорош, — сказал я.
И мы снова замолчали — два моряка, старый и молодой, каждый по-своему любуясь кораблем. Потом Василий Ефимович вынул папиросу и стал говорить.
Он рассказывал о корабле, на котором провел немалое число лет, о его больших походах с учениками Машинной школы, о том, как, добиваясь этой гордой посадки на корму, восемь раз перегружали на нем балласт, «чтоб смотрел петухом»… Он вспоминал годы, когда «Океан», превращенный во время войны в госпитальное судно, уже стал забывать о походах, месяцами торча в портах на швартовых. Он вспоминал и ту холодную осень, когда все ушли с корабля в действующий отряд или на сухопутный фронт, когда на «Океане» осталось несколько человек, как два года жили они при камельках на пустынных стылых палубах, как, наконец, оставшись только вдвоем со старым машинистом Федором Петровым, берегли они механизмы и сторожили по ночам посменно корабль от лихих людей и как три месяца назад хлынула на него молодежь и мертвый корабль стал оживать…
И такая мужественная нежность звучала в быстрой его боцманской скороговорке, сдобренной солеными характеристиками, флотскими прибаутками, крепким безобидным словцом, так любовно смотрели его маленькие веселые глаза на серую стройную громаду «Океана», что я понял, почему сидел он здесь один ранним утром и смотрел на родной свой корабль.
Это была любовь к кораблю, ревнивая, заботливая и верная любовь настоящего моряка, гордящегося своим кораблем и знающего каждый день его жизни.
И когда много лет спустя я говорю в базе Краснознаменного Балтийского флота с командирами, политработниками и краснофлотцами, встречаясь с ними на новых наших могучих кораблях, я вижу в них такую же верную любовь к своему кораблю, которая в то далекое утро подружила старого боцмана и молодого штурмана.
Когда говоришь с подводниками, когда слушаешь, что рассказывают они о своей «щуке» или «малютке», на которой прошлой зимой они показали изумительные примеры выдержки и отваги, чувствуешь ту же мужественную нежность, с какой говорил об «Океане» старый боцман Василий Ефимович. На линкоре и крейсерах, на сторожевиках и миноносцах, в пожилых командирах и во флотской молодежи — везде и во всех чувствуется эта гордость за свой корабль, за его боевой, сплоченный коллектив.
И когда ежегодно приходят на наши корабли молодые советские люди, которым Родина доверила защищать ее морские границы, многому нужно учиться им у моряков Краснознаменного Балтийского флота. Нужно учиться у них мужеству, которым отмечена прошлая боевая зима, мужеству, с которым шли эти люди на подводных лодках сквозь минные заграждения и огонь батарей, шли под льдом без уверенности, что лодка подымет на себе его тяжелый груз и всплывет, но шли, потому что не идти — означало отказаться от победы… Нужно учиться у них выдержке и настойчивости — драгоценным качествам, помогающим успеху, выдержке, с которой они переносили жестокие январские штормы, стоя на мостиках под ледяными брызгами, обмерзая в своих регланах и кожанках так, что потом в базе приходилось легонько постукивать ручником по шапке, чтобы освободить человека от ледяного колпака. Они делали это, сознавая, что не выдержать, ослабеть, повернуть — означало отказаться от победы… Нужно учиться у них боевой дружбе, которая заставляла летчиков садиться в расположение врага, чтобы спасти на своем самолете раненых товарищей, которая заставляла корабли отказаться от отдыха, такого нужного и желанного, чтобы ринуться опять в зимний шторм, в опасность, но помочь другому кораблю, попавшему в трудное положение. Они делали это, моряки-балтийцы, потому что не сделать этого — означало предать в бою друга…
Нужно учиться у моряков Краснознаменного Балтийского флота верности делу коммунизма, беззаветной преданности партии — качеству, присущему балтийским морякам с давних лет, качеству, которое сопутствует им и в Октябрьской революции, и в гражданской войне, и в наши дни — верно и неизменно, всегда.
И еще нужно учиться у них любви к своему кораблю.
Великая моральная сила заключена в ней. Она заставляет каждого балтийца стремиться к наилучшему выполнению своих обязанностей, чтобы не бросить тень на весь коллектив команды, на имя своего корабля. Она заставляет следить за товарищами, помогать отстающим, чтобы они не опозорили корабль. Она воспитывает людей и помогает победе.
И дело каждого из командиров, политработников, каждого из старослужащих краснофлотцев рассказать молодому товарищу о своем корабле так, как рассказал мне когда-то о «Комсомольце» Василий Ефимович, — чтоб дрогнуло сердце, чтоб новый корабль, с которым ты связываешь жизнь, который будет для тебя родным домом, стал бы для тебя близким и дорогим живым существом.
Нас мало, но мы в тельняшках.
Светлые сумерки северного города чуть приглушили яркость дневных красок. Суда на реке словно глубже осели в воду, корпуса их стали длиннее, а дымовые трубы тоньше; замигали разноцветные огоньки створов на той стороне реки; в прозрачной тишине отчетливее стали слышны звуки, доносившиеся на берег с пароходов: глухой шум судовых машин, шипенье пара, звон рынд…
Тимофей Таволжанов неторопливо шел по набережной, совершая свою последнюю прогулку по вечернему городу.
Завтра штурман Таволжанов уезжает на Север, в заполярный порт Мурманск. Тимофей достал из внутреннего кармана пиджака черную книжку. Осторожно развернул.
Диплом. С отличием. Почти пять лет жизни вместились в эти обтянутые черной материей корочки.
«…Окончил полный курс… получил специальность штурмана дальнего плавания». Звучит? Еще как!
Тимофей спрятал диплом в карман и застегнул его булавкой. Так надежнее.
Он свернул налево. Вот она высится среди низких домов — старинная церковь. Тимофей присел на каменную скамейку у входа, глянул снизу вверх. Была церковь когда-то красавицей среди деревянных домишек рыбаков. В тридцатые годы поубавили у церкви высоту, облик ее потерялся, пропали стройность и стрельчатая устремленность здания ввысь, осталось нечто похожее на огромный каменный амбар, который перегородили на два этажа. На первом сделали столовую, на втором — клуб.
Столовая была, как говорится, не красна углами; каменный пол, отполированный за долгие годы ногами прихожан, тускло поблескивал под лучами электрических ламп. Обеденный зал оказался таким обширным, что света от узких, высоких окон явно не хватало, и поэтому и днем и вечером в столовой горел электрический свет.
Зато клубный зал был отделан курсантами на славу. Огромную площадь пола еженедельно мыли и натирали воском до блеска.
Вчера в этом клубе Тимофею, как и другим выпускникам, вручили диплом. И банкет состоялся. Грандиозный банкет!
Тимофей сидел за столом судоводителей. Их было двадцать восемь человек. Тимофей двадцать девятый. Многие ребята пришли со своими подругами. Рядом с Тимофеем сидели Павел Федерякин и Костя Лосев. Это были отличные ребята, пожалуй, самые надежные его товарищи. Напротив Тимофея сидел Алешка Фурсов. Что бы ни случилось на курсе, какое бы происшествие ни возникло, единственный, кто всегда был в стороне, — это Фурсов. Учился он старательно, однако диплома с отличием не получил. Тимофей сторонился Фурсова, считал его неискренним человеком. Сейчас они сидели друг против друга, и, поднимая рюмку, Фурсов улыбался Тимофею, подмигивал ему и что-то говорил своей соседке. Тимофей рассеянно улыбался в ответ, но думал о своем.
За столом было шумно. Шли разговоры о предстоящем разъезде по разным пароходствам. Некоторые уезжали в Ленинград, в Таллин, в Ригу, но большинство оставалось в местном пароходстве. И лишь один Тимофей, хотя диплом с отличием и давал ему право выбора лучшего пароходства, едет в Мурманск.
Тимофей знал, что эти вот ребята, сидящие сейчас с ним за праздничным столом, пойдут на суда штурманами, а ему еще придется несколько месяцев быть матросом — не хватает стажа плавания, — все они идут на суда загранплавания, а ему придется идти в каботаж. Эти ребята будут возвращаться в родной порт, и их будут встречать с оркестром и с цветами, потому что они бывают дома редко; лица их будут отливать бронзой тропического загара, и в разговорах они будут небрежно сыпать экзотическими названиями далеких портов — Сингапур, Гибралтар, Гавана, Калькутта… Они будут дарить девушкам и знакомым диковинные заморские подарки…
— Послушай, Тима! — донесся до него далекий голос Фурсова. — Тима, что ты забыл в этом Мурманске? У тебя же выбор есть. Я на твоем месте аж в самую Одессу укатил бы.
Тимофей очнулся от своих мыслей и с удивлением посмотрел на Фурсова. О чем он?
Фурсов поднял рюмку:
— Я пью за твою Одессу, Тима.
— Какую Одессу?
— Ты еще можешь выбрать, советую.
— Спасибо, но я еду в Мурманск.
— На кой черт он тебе сдался? Там и пароходов-то хороших раз-два — и обчелся, да и рейсы всё каботажные больше.
Тимофей старался понять, куда он клонит, зачем затеял этот разговор. Однако ответил шутливо:
— Любовь к экзотике влечет меня в этот холодный край. Опять же надо кому-то и Север осваивать.
Но Фурсов не принял шутливого тона. Он насмешливо сказал:
— Все в благородство играешь.
Тимофей весь подобрался, сдерживая злость.
— С чего это вдруг тебя стала беспокоить моя судьба?
— Ты так старательно учился… Разве для того, чтобы попасть в каботаж в наши дни, надо дипломы с отличием иметь?
Тимофей услышал, как сидевшая рядом с Фурсовым девушка сердито сказала:
— Как тебе не стыдно, Алеша! Выпускной вечер, а ты… Сейчас же извинись!
Тимофей медленно поднялся:
— Успокойтесь, девушка. Я драться с вашим приятелем не буду. Не здесь и не сейчас, во всяком случае.
— Алексей! — требовательно воскликнула девушка.
Фурсов встал:
— Извини, Тимофей, я не то сказал… Марина вовремя меня одернула. Если можешь — не сердись на меня.
Тимофей поморщился:
— Ладно, Фурсов, забудем.
Фурсов протянул рюмку:
— Давай чокнемся!
Девушка торопливо подняла свою рюмку.
— Я тоже хочу чокнуться с вами, — донесся ее вибрирующий, низкий голос.
Тимофей посмотрел ей в глаза.
— Мне Леша рассказывал о вас много интересного. И мне очень хочется, чтобы вы остались друзьями. Что вам делить?
— Извини, Тима, — вмешался Фурсов. — Позволь познакомить — это Марина, моя невеста.
Марина сдержанно кивнула.
Оркестр заиграл танго. Тимофей взглянул на Марину, увидел ее вопросительный взгляд, вдруг решился и сказал, не отрывая глаз от взгляда Марины:
— Ты не будешь возражать, если я приглашу твою невесту на танго?
— Ради бога! — с наигранной беззаботностью воскликнул Фурсов. — Только, чур, не уводи совсем.
Тимофей осторожно вел Марину среди танцующих пар, искоса поглядывая на одиноко сидевшего за столом Фурсова.
— Тимофей, — услышал он низкий голос Марины, — скажите, за что вы не любите Алексея?
Тимофей взглянул на свою партнершу. Она была чуть ниже его ростом. Густые черные волосы гладко зачесаны назад и жгутом свиты на затылке. Коричневые глаза ее смотрят вопрошающе. Полные губы чуть приоткрыты.
Он смотрел на нее в упор, и она не отводила глаз. Боже мой, подумал тогда Тимофей, она же очень красива!
— Что же вы молчите? — услышал он вновь голос Марины. — Мне это очень важно знать.
— А что я могу вам сказать? — пожал плечами Тимофей. — Вы лучше спросите у него, за что он меня не любит. Вероятно, он вам уже не раз говорил об этом? Так ведь?
Она неохотно кивнула.
— И что же? Вы ждете, что я буду сейчас оправдываться, доказывать, что я хороший?
— Нет, я этого не жду.
— О, вы великодушны! — засмеялся Тимофей.
Она помолчала и опять спросила:
— А почему, в самом деле, вы идете в каботаж?
Он взглянул на нее с удивлением. И эта туда же!
— А вам разве не все равно? Ваш Алексей идет в загранплавание. Будет привозить вам заграничные подарки… — иронически процедил он и добавил: — И не все ли вам равно, где будет плавать Тимофей Таволжанов?
— О, вы рассердились! А помните, древние римляне говорили: Юпитер, ты сердишься…
Тимофей кивнул:
— Значит, я неправ? Что же, пусть будет так. — И он надолго замолчал, упорно отворачиваясь от ее тревожных глаз.
— Думаете, я не сумею понять? — осторожно спросила Марина.
— Вы очень догадливы. Это меня радует.
— Почему?
— Алешке легко будет жить. Он только подумает, а вы уже угадали его желание и выполнили. Будет жить человек, как за каменной стеной.
— А вы злой.
— Не все ли равно, какой я — злой или добрый? Я через день уеду из этого города. Уж потерпите немного.
— Уж потерплю, — в тон ему ответила Марина.
Танец окончился, и Тимофей вежливо проводил Марину к Алексею.
— Попрошу дать мне расписку, сэр, в том, что я вернул вам невесту, — хмуро пошутил Тимофей.
Марина быстро взглянула на него и отвернулась. И еще несколько раз ловил Тимофей в тот вечер быстрые, пытливые взгляды Марины. И сам он подолгу следил за ней. Ему нравилось, как она держит себя, нравился ее низкий, бархатистого тембра голос, притягивающие умные глаза. Но она была невестой Алексея Фурсова… И свадьба назначена. Значит, крепко она любит Алексея. Ну и ладно. «Послезавтра я уеду, и все забудется… Но почему она так странно на меня смотрела? А-а, черт, хватит о девицах думать! Не время».
Тимофей вновь вышел на набережную, закурил папиросу и медленно побрел по скверу в сторону порта. Легкий ветерок с реки вполголоса шептался с ветвями березок и тополей, а Тимофей смотрел на их тонкие стволы и вспоминал, как сажали их здесь, на этом месте, и какие они были тогда чахлые и хилые… А теперь окрепли, вытянулись. Красивым становится сквер на набережной. А лет через пять? Тимофей вздохнул. Кто знает, где он будет через пять лет и что с ним станется…
Тимофей прошел мимо невысокого, в три этажа, здания пароходства, свернул в театральный парк. Он не был большим, этот парк: в самом центре города, около здания театра, который именовался «Большим», много лет назад, еще до революции, посадили несколько десятков тополей и лип, проложили дорожки.
Тимофей нашел свободную скамейку и сел. Откуда-то издалека, с реки, доносилась чуть слышная грустная музыка; редкие прохожие торопливо пробегали по аллее и исчезали…
Тимофей сидел, лениво курил. Вот вдали на аллее показалась девушка. Каблучки отчетливо и ритмично цокали по асфальту. Девушка подходила все ближе и ближе… Тимофей смотрел на ее стройные ноги, любовался легкой походкой… и вдруг — о боже! — надо же такому случиться! Это Марина, это с ней он вчера танцевал на выпускном вечере! Вот она взглянула на него раз, другой и замедлила шаг…
Тимофей встал и неловко поклонился.
— Здравствуйте, Тимофей, — услышал он ее голос и увидел, как она протянула руку.
Он с трудом догадался, что надо пожать эту ее руку и ответить на приветствие. Она смотрела на него, и он опять видел в ее глазах непонятный вопрос. Почему-то тоскливо сжалось сердце и захотелось убежать скорее из этого парка и от этих странных тревожащих глаз.
— Вы кого-нибудь ждете здесь? — спросила она.
— Просто так сижу, — ответил он не своим голосом и только тут заметил, что до сих пор держит ее руку. Тимофей покраснел и спрятал свою руку в карман.
Она чуть заметно улыбнулась.
— Садитесь, пожалуйста! — вдруг услышал Тимофей свой голос.
Марина спокойно села. Тимофей торопливо достал папиросу и закурил. Он глубоко затянулся дымом и закашлялся.
— Эх вы, курильщик! — рассмеялась Марина. — Дайте мне папиросу.
Она отобрала папиросу у Тимофея и спокойно и легко затянулась.
Тимофей не произнес ни слова.
Марина покосилась на него и улыбнулась:
— Вы удивлены, Тимофей? А почему?
— Нет, ничего, — выдавил из себя Тимофей, — просто не привык видеть курящих девушек.
— А у нас в медицинском многие курят. И я немножко тоже покуриваю за компанию. Вам не нравится?
— Не привык я, — опять ответил Тимофей.
Она тут же бросила папиросу на землю.
— Хотите, брошу и больше не притронусь?
Тимофей пожал плечами.
— А все же, хотите? — упрямо повторяла Марина. Она смотрела ему в глаза, и он не мог, не имел сил отвести свои.
— Да, хочу!
Боже мой, как она смотрит! Не надо, не смотри так, ты останешься здесь с Алексеем, а мне ведь уезжать завтра. Не надо, не надо…
Тимофей с трудом заставил себя отвернуться и вновь закурил папиросу.
— Я запомню этот вечер, — сказала Марина и торопливо добавила: — С этого вечера я больше не курю. Если хотите проверить мою силу воли, запомните и вы эту дату. Когда-нибудь мы встретимся и вспомним.
— Я запомню, — хрипло ответил Тимофей, — я обязательно запомню. Память у меня хорошая.
Они помолчали.
— Это будет нашей тайной. Пусть об этом никто не знает, хорошо?
Тимофей кивнул и спросил:
— Вы на каком курсе учитесь?
— Остался последний.
— А потом куда? В Ленинград?
Она открыто взглянула на него и медленно отвела взгляд в сторону.
— Возможно, — неохотно протянула она и добавила: — Впрочем, из нашего института только в две области и направляют да еще в Мурманск иногда…
Сердце Тимофея гулко стукнуло в груди раз, другой, третий… И он торопливо прикурил новую папиросу. Черт, руки дрожат, как с похмелья…
— Я вас не задерживаю? — неуклюже спросил он.
Марина взглянула на часы и поднялась.
— Да, мне уже надо идти. Спасибо вам. — Она протянула Тимофею руку и ушла.
Невеста Алешки Фурсова! Черт, а ты рядом ходил и не видел?
«Здравствуй, Марина. Не удивляйся, что я говорю тебе «ты».
Мне кажется, я так давно и близко тебя знаю, что «вы» застревает у меня в горле и звучит фальшиво. Я пишу тебе письмо, хотя и знаю, что оно никуда не будет отправлено. Но я так мало виделся с тобой и столь многого не смог тебе рассказать…
Мне бы хотелось писать тебе письма каждый день и складывать их одно за другим в папку. Мог бы получиться дневник, и как бы мне хотелось верить, что ты когда-нибудь прочтешь его!
Ты, помнишь, сказала: «Пусть это будет нашей тайной». Так вот, я теперь богаче тебя — у меня целых две тайны: одна наша с тобой, и вторая — эти письма — только моя тайна. Ты о ней не знаешь и никогда не узнаешь…
Вчера я приехал в Мурманск. Что рассказать тебе, милая Марина, об этом заполярном городе? Представь, что ты стоишь лицом к северу. Слева от тебя незамерзающий залив, а поскольку здесь еще морозы, над заливом стоит туман, как говорят — «залив парит». Справа — заснеженные сопки, а по склонам сопок сбегают к заливу сотни и сотни домов.
За восемь лет после войны город отстроился заново. Говорят, немцы бомбили Мурманск день и ночь и сожгли почти весь город. Представляешь, каково тут было? А теперь следов войны и не видно.
Внизу, у залива, дома большие, высокие, каменные, но чем выше в сопки, тем дома мельче, деревянные. А вообще — красиво это скопище домов снизу, от залива: все сопки в огоньках, целое море мерцающих огней. Двести тысяч жителей… Но мне не хватает среди этих двухсот тысяч одной-единственной. Стоило увидеть тебя на выпускном вечере, стоило взглянуть в твои умные и добрые глаза — и я прозрел себе на беду. И потом тот вечеру в парке, ты помнишь? Ты ведь все тогда поняла. Но ты не рассердилась на меня, спасибо тебе за это…
Ну, вот и кончаю я свое коротенькое первое письмо к тебе. Сейчас я прилягу на великолепный, бесконечно длинный дубовый стол, широкий стол, намертво привинченный к полу в буфете управления пароходства. Гостиниц для нас здесь не заказывали, хорошо еще, дежурный по пароходству разрешил устроиться на ночь здесь на столе. Что ж, не привыкать. Главное, тепло и сухо. До завтра, да?
Начальник отдела кадров хмуро проглядел документы Тимофея и отложил в сторону.
— Садитесь.
Тимофей сел.
Начальник отдела кадров закурил, попыхтел дымом.
— Диплом у тебя есть, а стажа нет. Что будем делать? Придется матросом посылать. — Начальник внимательно уставился на Тимофея.
— Я готов и матросом, — безучастно ответил Тимофей.
— Понятно, — сказал начальник. — Деться тебе все равно некуда. Матросом первого класса сможешь?
— Думаю, смогу, — пожал плечами Тимофей.
— А не сможешь, там научат, — отрезал начальник. — Выплаваешь срок положенный — приходи, с дипломом не будем матросом держать, пошлем штурманом.
— Хорошо, — кивнул Тимофей.
— Вот тебе направление на плавобщежитие «Сосновец», поживешь дня три.
— Спасибо.
«Милая Марина! Вот и опять я могу поговорить с тобой, на этот раз вполне спокойно, без помех. У меня своя собственная каюта на плавобщежитии — это старый пароход, списанный из флота и приспособленный под временное жилье, — чистая постель, занавесочки на иллюминаторе, стол и даже кресло. Я через три дня перейду на свой пароход — он сейчас в рейсе — матросом первого класса. Да, милая Марина, всего лишь матросом. Не хватает практического стажа матросской работы. Увы мне! И матросом, и в каботаж! Скажи своему Фурсову, пусть он потешит свое сердце. Только ты не жалей меня, не надо.
Мой пароход называется «Таврида». Это небольшой грузовоз, ходит по регулярной каботажной линии, возит руду четыре раза в месяц. И знай, милая Марина, теперь на «Тавриде» появится один такой матрос, который будет писать тебе письма и рассказывать в них все о своей жизни, и спрашивать твоего совета, и будет вздыхать он, этот матросик, и будет иногда тихо сходить с ума от тоски по тебе, и будет увещевать себя, и ругать, и одергивать… А вчера я, между прочим, «до востребования» получил открытку. От кого, знаешь? Да, ты угадала. Именно он, твой нынешний муж, любезно известил меня о вашей свадьбе и о том, что он получил назначение на теплоход «Россошь» третьим помощником капитана и уходит через неделю в дальний рейс, а именно в Бразилию за грузом кофе. Боже мой, Бразилия, кофе, бананы, танго — слова-то какие! Музыка! Я пожелал ему телеграммой попутного ветра. Он хотел уязвить меня, каботажника. А не знает он того, что мне сейчас совершенно на все наплевать. Ты стала женой Алешки… Что ж, желаю тебе, как говорится, счастья в этом браке. Ой, нет, не буду обманывать себя — не желаю я, не хочу, чтобы ты была счастлива с кем-то другим. Слышишь? Не хочу!.. Как тут не завыть от тоски? Но я упрямый, и потому — до свидания, любимая моя, я продолжу это письмо завтра, ладно? Целую тебя».
Залив парил. Мороз выгонял теплоту из вод Гольфстрима, и залив стыл, укутываясь густыми клубами белесого тумана. Ветра не было, и туман «рос в гору» — все выше и выше поднималась стена его над заливом, заползая на причалы, поглощая в своей расплывчатой серой темноте подъемные краны, палы, склады…
Туман… Извечный злейший враг моряков… Он ослепляет корабль и вселяет в сердца мореплавателей тревогу, неуверенность, сомнение. Он обостряет слух, напрягает до предела нервы вахтенных штурманов и матросов; он заставляет капитанов сутками не спускаться с мостика; он вынуждает снижать ход, то и дело давать тоскливые гудки; он может заставить стать на якорь и стоять сутки, двое суток, до тех пор, пока не улучшится видимость. Радиолокатор вещь отличная. Но, если туман наваливается на пароход, когда тот идет узким, извилистым заливом и до скалистых берегов от изломанного фарватера 150—200 метров, не миновать якорной стоянки. И стоит судно, стоит, трезвонит его рында, а время идет, а план не выполняется… Скидок на туман делать не принято. И придется потом наверстывать потерянные часы и сутки, сокращая стоянки в портах, беря на борт дополнительный груз сверх всякой нормы и форсируя скорость на переходах в море…
Длинь-длинь-длинь, длинь-длинь! — доносился из мрака тонкий голос судовой рынды.
Дон-дон! Дон-дон! — бухал колокол на углу причала.
Туманные голоса залива. Колокола и рынды… Тоскливый плач туманной сирены чуть слышался с противоположного берега…
И ни одного человека не видно вокруг.
Тимофей медленно брел по причалу, пока не наткнулся на маленький деревянный домик с ярко освещенными окнами. Он открыл дверь и вошел внутрь. Длинный коридор. Он толкнул дверь с табличкой «Диспетчер». В маленьком комнатке за барьером сидела девушка в кителе с двумя нашивками на рукавах. Она подняла голову и спокойно посмотрела на Тимофея.
— Здравствуйте, — неловко поклонился он.
— Здравствуйте. Я вас слушаю. Вы с какого парохода?
— С «Тавриды».
Девушка поспешно бросилась к окну.
— Как! Пришла? Я и гудков не слышала…
— Да нет, не пришла. Я жду ее. Только назначение получил вчера.
Девушка засмеялась:
— Ух, гора с плеч! Вы меня перепугали. Это ж надо: на дежурстве прозевать возвращение парохода! Да мне знаете как бы влетело?
— А вы думаете, что в такой туман «Таврида» к причалу подойдет?
Девушка усмехнулась:
— Вот телеграмма с «Тавриды»: «Полагаю прибыть к шестнадцати часам».
Тимофей взглянул на часы:
— Думаете, придет?
Девушка пожала плечами.
— Других сообщений не было, значит, собираются прийти. Как они идут в кромешном тумане, я не знаю, но капитан там слов на ветер не бросает. Все стоят, а он идет. И локатора нет. И приходит Крокодил Семенович, — девушка рассмеялась.
— Как его зовут — Крокодил? — переспросил Тимофей.
— Нет, по-настоящему он Ардальон Семенович Шулепов. А за глаза его Крокодилом Семеновичем зовут. Он знает об этом, между прочим, и сам под хорошее настроение любит себя так называть.
Визгливый гудок донесся с залива. Диспетчер встрепенулась, открыла форточку и прислушалась. Гудок повторился.
— Она! Это ее гудок. Идет ваша «Таврида».
«Ну и гудок! Как у паровоза», — подумал Тимофей. Он неловко поблагодарил девушку и вышел из диспетчерской.
На причале зажглись прожекторы, забегали люди, заурчал мотор подъемного крана.
Визгливый гудок раздавался все ближе, потом из тумана показались огни, потом стала видна темная масса судна, и «Таврида» медленно, словно ощупью, подкралась к причалу и ошвартовалась.
Обледенелая от верхушек мачт до ватерлинии, с кучами руды на палубе, с побитыми и погнутыми релингами и трапами, грязная, с ободранными бортами, «Таврида» не обрадовала Тимофея.
«Видно, доживает последние годы», — подумал он.
На борту «Тавриды» бесшумно суетились люди. Швартовка не заняла у них и пяти минут; тут же был спущен с борта новенький трап, и около него появился вахтенный с повязкой на рукаве. Однако на берег никто не сходил. Тимофей подождал немного и поднялся на борт.
«Дорогая Марина! Сейчас уже глубокая ночь, а утром мне с восьми часов заступать на вахту. Я наконец дождался «Тавриды» и пишу тебе в своей каюте, вернее в своем кубрике. Нас здесь четверо в этом кубрике под полубаком. Все ребята сегодня ушли в город, отдыхают, и я сижу один, и никто не мешает мне побыть с тобой. Пароходик небольшой и старый. Ты, конечно, пришла бы в ужас, увидев его внешний вид. Что ж, я бы не стал тебя упрекать за это. Я и сам поначалу упал духом, увидев его обшарпанные борта и грязь на палубе. А теперь я вроде привык, да и не годится охаивать свое судно.
Поднялся я в первый раз на борт, спрашиваю у вахтенного матроса, как пройти к капитану. А тот документы требует! Чувствуешь, служба как налажена? Ну, предъявил я ему свое направление, вахтенный вызвал боцмана, тот провел меня к старпому.
Вхожу я с боцманом в каюту и вижу — сидит в кресле такой кругленький усатый грузин и что-то быстро пишет.
«Здравствуйте», — сказал я. Тогда он повернулся, взглянул на меня, встал, пожал мне руку и пригласил сесть. Боцман доложил, кто я и зачем пришел. Старпом кивнул и сказал:
«Меня зовут Илья Иванович, фамилия Долидзев. — Он покрутил свой ус, усмехнулся и добавил: — Не Долидзе, а именно Долидзев. Так сказать, и по существу, и по форме обрусевший грузин. Правильно я говорю, боцман?»
«Вполне», — солидно подтвердил боцман.
«Ну-с, будем считать, познакомились. Остальное прояснится в работе. Главным начальником для вас сейчас будет боцман. Вот и действуйте. Будут вопросы — заходите».
Потом боцман привел меня в кубрик и показал койку и рундук.
«Вот это твое место. Остальное — завтра», — сказал боцман и ушел.
До капитана даже и не допустили. Это мне, между прочим, нравится. Значит, есть порядок на судне!
Эх, Марина, ты не можешь себе представить, как это приятно после дней неопределенности и одиночества! Я прямо ожил сегодня — теперь знаю свое место, свою службу, у меня есть свое судно, есть капитан, старпом, есть, наконец, боцман — вон сколько начальников надо мной!
…Если бы знать, что и ты хоть изредка думаешь обо мне, вспоминаешь…»
К капитану судна Тимофея позвали в полдень, сразу после того, как он сменился с вахты у трапа. Каюта капитана находилась в средней надстройке, под штурманской рубкой. Она была небольшая, эта каюта: кабинет и приемная с овальным столом и шестью привинченными к полу креслами, за шторкой — спальня; над письменным столом нависал круглый циферблат гирокомпаса, а еще выше на стене висел старинный большой барометр.
Костлявое, длинное лицо капитана было бесстрастным и неподвижным. Густые черные брови почти срослись на переносице и широкими крутыми дугами расходились к вискам. Тонкий с горбинкой нос разделял глубоко посаженные цепкие глаза.
Он медленно стал ходить по каюте. Четыре шага вперед, четыре шага назад… Руки держит сцепленными за спиной. На правом нагрудном кармане — значок капитана дальнего плавания.
Тимофей поежился: почему он молчит?
— Итак, — неожиданно заговорил глуховатым баском капитан, — вы закончили мореходное училище.
— Так точно, — привстал Тимофей, но капитан попросил его сидеть.
— Мне известно, — продолжал капитан, — что у вас не хватает трех месяцев до практического диплома штурмана. — Капитан присел за стол рядом с Тимофеем. — Не испугались судна?
Тимофей пожал плечами:
— Судно как судно. Вы плаваете, значит, и мне можно.
Капитан вздернул брови.
— Как, как? Значит, и вам можно? — Он засмеялся. — А что, верно, пожалуй. Не возражаете, если я попрошу старпома назначить вас на вахту второго помощника? Вахта трудная, и там нужны опытные люди.
— Я согласен, — коротко ответил Тимофей.
Перед отходом в рейс Тимофея перевели в двухместную каюту на полуюте, где жили матросы первого класса. Соседом оказался напарник по вахте. «Чекмарев», — назвал он себя, знакомясь. Разбитной и находчивый парень, пришедший на пароход после увольнения в запас из военно-морского флота, он сразу перешел с Тимофеем на «ты».
— Ты давно на этом судне работаешь? — спросил Тимофей.
Чекмарев кивнул:
— Понял вопрос. Отвечаю: давно, шестой месяц. С боцманом лажу, со вторым помощником капитана, с которым, кстати, нам с тобой вместе морские вахты стоять, увы, не лажу и отношусь к нему скептически! Мелкий он человек, по-моему. Я и сам люблю выпить, когда есть время, но товарищ второй помощник, кажется, сделал себе из этого занятия культ и ничего другого для него не существует в жизни. А это уж не мужчина, а… — Чекмарев махнул безнадежно рукой. — Впрочем, сам во всем разберешься. Зато батя у нас — мужчина что надо. Строг, это верно, ой как строг! Но иначе нельзя. Флот есть флот, и держится он дисциплиной. Верно я говорю? Ну так вот, у нашего Крокодила не побалуешься. Службу знает и за малейшее нарушение способен содрать с человека кожу живьем. Если же служишь исправно, честно и благородно, — видит и отмечает. А я еще на военно-морском флоте привык к порядку, так что меня это не тяготит. Ну как, исчерпывающий ответ?
— Исчерпывающий. Спасибо. Признаться, мне старик понравился. Еще когда вы швартовались к стенке, я заметил, что порядок есть на судне, рука хозяина чувствуется.
— Это точно, хозяин есть, — охотно подтвердил Чекмарев.
…В полночь Тимофей с Чекмаревым поднялись на мостик заступать на ходовую вахту. Пароход давно уже вышел из залива и теперь удалялся от берегов. Море было спокойным, небольшие волны неслышно катились из океана и плавно покачивали «Тавриду». Легкий ветерок посвистывал в снастях. Ночь была светлая. Горизонт полыхал красным заревом, и навстречу этому зареву неторопливо двигалась «Таврида».
На подветренном крыле мостика виднелась высокая фигура капитана. В фуражке и наглухо застегнутой шинели он стоял в одиночестве на открытом мостике и курил папиросу.
На полубаке пробило четыре склянки. По трапу бегом поднялся на мостик мужчина в шапке и стеганой фуфайке и, вбежав в рулевую рубку, неслышно притворил за собой дверь.
— Уф, кажись, проскочил! Опять Крокодил торчит на мостике. Что ему не спится? Ты, братец, извини меня, что опоздал.
— Ладно, — коротко ответил третий помощник капитана, — меняй матроса на руле.
Второй помощник увидел Тимофея.
— Это что же, опять новенький у меня? Вот Крокодил — все время тасует мою вахту! А потом кричит, службы требует… ты хоть море-то видел когда, матросик? — обратился он к Тимофею.
Тимофей сдержал себя и сказал:
— Попрошу вас, товарищ второй помощник, обращаться ко мне на «вы». Мы не так близко знакомы. Что же касается моря — да, видел, и неоднократно.
Второй помощник махнул рукой.
— А-а, брось трепаться! Становись на руль и слушай мои команды. Что за времена пошли — с каждым надо выяснять отношения!
— Я еще раз прошу вас обращаться ко мне на «вы», — вспылил Тимофей.
— Тю-тю-тю… Их благородие обиделись… Ну ладно, ладно, беру свои слова обратно. Я вижу, вы шуток не понимаете. Прошу вас держать курс поточнее.
— Курс сдал триста сорок, — четко проговорил матрос, уступая место у руля Тимофею.
— Курс принял триста сорок, — четко произнес и Тимофей, беря в руки теплые рукоятки штурвала.
— Ловко ты его поставил на место, — прошептал сзади Чекмарев. — Теперь он у нас будет шелковым. Так и надо, молодец!
Тимофей не ответил. Да и вряд ли он разобрал смысл чекмаревских слов — все его внимание было поглощено компасом. Он должен теперь доказать, что способен держать судно точно по курсу, без рысканий, «как по ниточке».
Вот картушка гирокомпаса чуть колыхнулась и едва заметно поползла влево. Но Тимофей уже уловил ее движение и крутнул штурвал тоже влево. Картушка замерла. Тимофей тут же отвел штурвал в исходное положение и приготовился «одерживать». Главное, «почувствовать» судно, почувствовать руль — и тогда все в порядке, тогда судно будет послушным…
В рулевую рубку вошел капитан, молча прошагал в штурманскую и, пригласив туда вахтенного помощника, закрыл дверь. Сквозь переборку глухо донеслось басовитое гудение голоса капитана, затем послышался тенорок второго помощника.
Чекмарев повернулся от окна к Тимофею и прошептал:
— Воспитывает батя нашего… Ух, и поддает!
Дверь в штурманскую открылась, капитан вышел из рубки и спустился по трапу на палубу.
Спустя некоторое время в рулевой появился второй помощник. Он нервно, частыми затяжками докуривал папиросу и вдруг заорал на Чекмарева:
— Вахтенный! Почему торчите в рубке? Где ваше место? Почему вперед не смотрите? Марш сейчас же на крыло! Пораспускались, черт побери, никакого порядка нет на вахте!
Чекмарев опасливо покосился на штурмана и быстро выскользнул из рубки.
Второй помощник стал у центрального окна рулевой рубки, долго молча всматривался вперед и вдруг опять заорал:
— На руле! Вы что там, спите? Не видите разве, как влево рыскнули? Точнее держать курс!
Тимофей вспыхнул. Но он хорошо усвоил правило: рулевой не имеет права отвлекаться на разговоры или споры, он может лишь четко повторить команду.
— Есть точнее держать курс! — ответил он и надолго замолчал.
Но от обиды на несправедливый окрик штурмана он обозлился, движения его стали резче, судно вдруг стало хуже слушаться руля, и вахтенный помощник все чаще и чаще покрикивал на рулевого, а потом приказал Чекмареву сменить Тимофея на руле. Большей обиды штурман придумать не мог. Он стоял на крыле мостика, смотрел вперед, но ничего не видел. В голове рождались грандиозные планы мести.
…Тимофей вздрогнул, когда вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Он повернулся и задохнулся от возмущения: перед ним, добродушно улыбаясь, стоял второй помощник и протягивал ему пачку папирос.
— Закуривайте. Небось обиделись на меня? Понимаю, понимаю. Да только и на меня сегодня Крокодил налетел ни с того ни с сего, так уж проработал, что ой-ой-ой. Вот и разозлился я на весь белый свет. Сгоряча, может, и нахамил вам. Только не принимайте близко к сердцу это. Бывает. А на руле вы можете стоять классно, отлично. Я ведь заметил — как по струне вели. Кильватерная полоса по линейке за кормой тянулась.
Тимофей растерялся. Он машинально взял папиросу и прикурил от папиросы вахтенного помощника.
— Не сердитесь. Я зла вам не желаю. Чего нам делить? Мне Чекмарев сказал, вы мореходку окончили, следовательно, наш брат, штурман. Раньше бы надо сказать об этом… Я вам все условия создам для практики. Определения, пеленгование, работа с секстаном, с приборами — пожалуйста, все в вашем распоряжении будет. Ну, помирились?
Помощник протянул руку, и Тимофей, кляня себя за безволие, пожал ее.
— Ну, вот и прекрасно! — воскликнул помощник. — Зовут меня Егор Матвеевич Кирпичников. А теперь сходите посмотрите на карту, где мы там топаем, да и точку нанесите обсервованную.
Тимофей сразу забыл все свои обиды. Спасибо, Егор Матвеевич! Это как раз то, что мне нужно! И побежал в штурманскую рубку.
…В порт назначения — Лиекму — «Таврида» прибыла по графику. Пока судно шло заливом, матросы успели поднять стрелы, раскрыть трюмы, и, как только были поданы швартовы, загрохотали лебедки, и из трюмов корабля поплыли на причал первые стропы привезенного груза. Выгружала своя команда. За выгрузку здесь хорошо платили, и каждый не прочь был заработать. Выгружал и Тимофей. Он работал в трюме, накладывал и стропил тяжелые мешки с мукой, таскал на грузовую площадку тяжелые ящики, катал огромные рулоны, кричал снизу истошным голосом «Вира!» или «Майна!» и к концу дня охрип. Непривычно ломило поясницу и очень хотелось спать. А спать не пришлось — судно отошло в обратный рейс.
С мостика пришла команда: «Матроса Таволжанова прислать на руль». И Тимофей, чертыхаясь и радуясь, побежал на мостик. Капитан коротко сказал:
— Примите руль. Держите на желтые створы. И поточнее.
— Есть держать на желтые створы и поточнее! — четко повторил команду Тимофей, принимая руль.
Штурвал в его руках ни минуты не оставался спокойным: чуть влево, чуть вправо, прямо руль, опять влево, больше лево… лево — право, прямо — лево, — руки Тимофея летали по спицам штурвала, а глаза не отрывались от мигающих впереди огоньков на берегу. Судно шло точно по створным знакам. Точность эта доставалась Тимофею нелегко — руки его горели и ныли от непрерывной работы, глаза слезились от напряжения, рубашка взмокла и прилипла к спине… Но какое это имело значение, если капитан после выхода судна в море объявил в присутствии своих помощников о том, что матрос Таволжанов назначается старшим рулевым!
Тимофей покосился на второго штурмана. Тот весело подмигнул, показал большой палец — молодец, мол, и громким шепотом произнес:
— Воспитанники моей вахты никогда еще не подводили командование судна.
Капитан молча отвернулся к окну.
…Когда в четыре часа утра Тимофей сменился с вахты, он едва добрел до своей каюты и рухнул одетым на койку, заснув раньше, чем коснулся щекой подушки. Заснул крепко, глубоко, без сновидений, словно провалился в бездонную ночь. И вдруг почти тут же его начали расталкивать. Он с трудом открыл глаза и, не понимая, смотрел на Чекмарева, который тащил его с койки.
— Вставай, вставай, братишка, времени мало: только успеем пообедать — и на вахту.
— Как — на вахту? — с трудом приходил в себя Тимофей. — Мы же только что сменились…
Чекмарев протяжно засвистел.
— Э-э, вот оно что… Да ты, видать, вчера крепко вымотался, если тебе кажется, что ты только заснул. Семь часов проспал. Это с непривычки, братишка. Айда вставай, пошли обедать. На завтрак я тебя не будил, ладно, знай мою доброту. Но от обеда не советую отказываться.
И опять ходовая вахта на руле; опять перед глазами стрелка компаса и юркая, бегающая туда-сюда картушка, за которой надо поспевать; опять штурвал крутится то влево, то вправо… И так хочется спать… Неужели не будет конца этой вахте? Черт, опять судно рыскнуло, прозевал… Вот так, теперь все в порядке, надо только следить за картушкой, надо прогнать мысли о сне, успею еще, высплюсь… надо дотянуть только до конца вахты, не заснуть за рулем…
— Тимка, что с тобой?
Тимофей вздрогнул и очнулся. Чекмарев отпихнул его в сторону и энергично крутанул штурвал. Тимофей посмотрел вперед и увидел, как нос судна быстро покатился от берега… Заснул! Заснул за рулем! А если капитан засек?.. От этой мысли Тимофей похолодел и окончательно проснулся.
— Моли бога, второй сидит в штурманской и бати поблизости нет. А то бы досталось нам на орехи, братишка… Сон на руле, увы, не поощряется. Давай беги на крыло, ветерком тебя обдует, и возьми пеленги, отнеси второму в штурманскую. Он обрадуется.
И вдруг Чекмарев громко крикнул:
— Курс девяносто восемь принял!
В рулевой показался второй помощник. Он подозрительно посмотрел на Тимофея, потом на Чекмарева и погрозил им кулаком:
— Вы у меня смотрите, орлы… такую петлю нарисовали за кормой… Заснули, что ли?
Тимофей густо покраснел. Заметил все-таки штурман… Ах да, в штурманской есть иллюминатор на корму, оттуда все прекрасно видно.
Выручил Чекмарев:
— Не заснули, а заговорились, товарищ вахтенный. Выводы сделали, впредь не подведем.
— То-то, — кивнул штурман. — Таволжанов, давайте точку на карте.
Тимофей быстро взял пеленги двух маяков, нанес точку на карту. Она оказалась в миле правее курса. Тимофей испугался — неужели он так долго спал за рулем? Уйти на милю от проложенного курса — вот так «старший» рулевой!.. Тимофей взял еще раз пеленги береговых предметов, на этот раз трех, и опять точка оказалась в миле правее курса.
— На курсе? — послышался сзади голос штурмана.
— Не совсем, — угрюмо буркнул в ответ Тимофей.
— Ну, бывает. Течения тут довольно ощутимые в это время года, да и ветром жмет к берегу. Далеко ушли?
— На милю.
— Ничего, сейчас поправим. Возьмем три градуса лево, через час опять на курс выберемся.
Тимофей вздохнул с облегчением. Значит, течения… а он было подумал, что это целиком его вина.
А ну, какие здесь течения? Он достал карту. Скорость течения здесь может доходить до трех миль в час. Если ветер совпадает с течением, то и подальше может отнести судно от курса. Курс проходит в трех милях от берега. При плохой видимости это может стать опасным. Тимофей долго изучал карту. А что, если… Почему «если»? Ведь линия у судна постоянная, значит, можно составить таблицы сноса для этой линии в зависимости от течения, силы ветра, скорости судна, его осадки… Таблицы можно превратить в график поправок к курсу судна, иметь их всегда под рукой, и тогда не надо будет каждый раз рассчитывать угол сноса судна и поправку к курсу. Но только спокойно, торопиться не надо. Надо наблюдать, записывать, сопоставлять, копить факты, а потом уж… а потом уж что получится — посмотрим…
…В Мурманск «Таврида» пришла вечером и сразу же встала под разгрузку. В порту работы вели грузчики, и почти вся команда ушла на берег в увольнение до утра. Тимофею никуда не хотелось идти. Он долго стоял на мостике, наблюдая, как краны сноровисто таскали из трюмов полные ковши руды и аккуратно ссыпали ее в одну большую кучу на причале. Никто не видел его, и никто ему не мешал. Внизу, в трюмах, и на палубе позвякивало железо, взвывали моторы кранов и с глухим шорохом сыпалась из ковшей руда на причал.
Отсюда, сверху, с высоты капитанского мостика, все это, казалось, происходило где-то далеко-далеко, словно в другом мире. Здесь же была тишина. Навигационные приборы на крыльях мостика и машинный телеграф были наглухо закрыты чехлами, главный компас в рубке закрыт колпаком. Приборы никому сейчас не были нужны; они отдыхали, как и команда, перед очередным рейсом…
А назавтра «Таврида» отошла в очередной рейс, чтобы через неделю вернуться обратно. И так четыре раза в месяц. Каждый рейс похож на другой. Таково уж оно, каботажное плавание. Особенно малый каботаж. Особенно на регулярной линии.
Из рейса в рейс, из месяца в месяц монотонно течет жизнь каботажного судна. Все известно до мелочей: где поворот нужно делать, где «трясти» судно начнет и когда, на траверзе какого мыса, с мостика спустится капитан, чтобы появиться опять ровно через девять часов на траверзе маяка Капризного, перед входом в залив и порт назначения…
Никаких случайностей. «Психодром для пенсионеров», — так пренебрежительно отзывался о регулярной линии «Тавриды» ее второй штурман. Рейс за рейсом второй помощник все откровеннее скучал на своих вахтах, переложив штурманские обязанности целиком на плечи Тимофея. А Тимофей был рад этому — каждые полчаса он старался поточнее определить место судна, замерить ветер, атмосферное давление, волнение моря, определить осадку, число оборотов гребного винта судна… И тщательно заносил в тетрадку снос корабля с курса.
Больше, больше фактов, больше наблюдений, точнее, аккуратнее… Там, впереди, что-то потом прояснится, факты сами подскажут выводы, а пока — не надо торопиться, не надо забегать вперед…
Оказывается, и каботажное плавание на постоянной линии может стать интересным! Тимофей теперь с нетерпением ждал выходов в рейс, стоянки в порту казались ему нудными. «Только время зря теряем», — думал он и со злостью слушал сетования Кирпичникова на то, что мало приходится бывать на берегу. Нет, берег Тимофея сейчас не манил, он ему был не нужен.
Через два месяца, когда цифрами и наблюдениями были заполнены две толстые тетради в клеточку, Тимофей решил попытаться сделать первые обобщения. Во время стоянки в Мурманском порту он забрался вечером в штурманскую рубку, разложил перед собой тетради и принялся сортировать факты.
Он сделал десятки подробных выписок на отдельных карточках и теперь старался сгруппировать их. Сюда ветры зюйд-остовых направлений от трех до пяти баллов… Сюда норд-вестовых… Сюда обороты винта… Штурманский стол оказался весь усыпан карточками. Тимофей занял ими диван, кресло, и все равно нерассортированных карточек оставалось еще много. А если попробовать расположить карточки иначе?
Тимофей стоял, оглядывал свою работу и с ужасом убеждался, что «тонет» в этих карточках, что он не в состоянии свести все факты к простым и понятным обобщениям. Мысленно он уже видел график сноса судна. Но вот лежат сейчас кругом десятки наблюдений, а толку что? Среди них почти нет одинаковых исходных данных. Если одинакова сила ветра — различна осадка судна. Или не схожи обороты винта.
А может, все дело в том, что фактов-то как раз и мало? Раз нет повторяющихся наблюдений, значит, не было схожих условий, значит, нечего обобщать?
Погрузившись в размышления, Тимофей не слышал, как в штурманскую рубку вошел капитан и долго стоял у двери, разглядывая разложенные повсюду карточки.
Потом Ардальон Семенович негромко кашлянул и произнес:
— Добрый вечер. Чем вы занимаетесь? Пасьянс раскладываете, что ли?
Тимофей мучительно покраснел. Надо же прийти капитану, и как раз в тот момент, когда Тимофей запутался и ничего объяснить не может!
Капитан осторожно прошел к столу и начал разглядывать карточки.
— Так, — проговорил он после долгого молчания. — Если я правильно понял, вы ведете наблюдения над течением на нашей линии?
Тимофей кивнул.
— А как вы представляете себе конечный результат работы?
— Я еще не совсем четко представляю его, — ответил Тимофей, — но мне подумалось, что если линия постоянная, то, наверное, можно таблицы составить для нее… или график какой… И если попадем в туман и придется идти по счислению, они могли бы пригодиться. А может, и не пригодятся… Но мне все равно интересно…
Капитан слушал внимательно, изредка согласно кивал. Потом он спросил:
— Ну, и что у вас получилось? Сколько у вас наблюдений?
Тимофей объяснил. Капитан молча просмотрел разложенные карточки и сказал:
— У вас еще мало фактов. Думаю, вы затеяли интересное дело. Для серьезных выводов пока мало материала, но мысль у вас верная. Знаете, что мне пришло в голову? Надо эти наблюдения вести круглосуточно, а не на одной только вахте, надо подключить к этой работе всех штурманов судна. Как вы думаете? Не боитесь потерять приоритет?
Тимофей развел руками:
— Какой уж тут приоритет! Мне просто интересно было… Если все штурмана будут вести наблюдения, мы втрое быстрее сможем накопить факты.
— Кстати, сколько вам еще надо плавать матросом до диплома? — вдруг спросил капитан.
— Еще почти месяц, — вздохнул Тимофей.
— А вы не возражали бы остаться у меня на судне, скажем, третьим помощником?
Тимофей быстро взглянул на Шулепова и ответил:
— Нет, не возражал бы. Но будет ли вакансия?
— Это уж моя забота, молодой человек. А начатое дело не бросайте, продолжайте наблюдения. Позже подключим других. Кстати, вы читали книгу «Путешествия вокруг света в 1803—1806 году на кораблях «Надежда» и «Нева»?
— Крузенштерна? Кажется, читал, — неуверенно подтвердил Тимофей, не понимая еще, к чему это клонит капитан.
— А помните, там есть одно очень хорошее место о течениях. Сейчас вам покажу. — Капитан порылся в нижнем ящике штурманского стола и достал книгу. — Вот… сейчас… Ага, вот оно, слушайте: «Познание течения моря столь важно для мореплавания, что мореходец должен поставить себе обязанностью производить над оным наблюдения во всякое время с возможной точностью». А? Каково сказано? Знаете что? Выпишите эти слова на большом листе бумаги, и прикрепим мы цитату из Крузенштерна здесь, над штурманским столом. Пусть она всегда будет перед глазами.
Тимофей с удивлением слушал разговорившегося капитана.
— Спасибо, товарищ капитан. Я все сделаю.
— Меня благодарить не надо. Вы затеяли полезное дело. Я вас полностью поддержу. Но смотрите, коль уж начали — бейтесь до конца.
Капитан, весело поглядывая на Тимофея, продолжал:
— Должен вам сказать, мореплаватели старых времен, не в укор будь нам сказано, очень следили за течениями и много о них писали. Их наблюдения отличались тщательностью и точностью измерений.
— Я читал кое-что об этом, — несмело промолвил Тимофей.
— Что вы читали? — с любопытством взглянул на него капитан.
— Больше всего я читал о плаваниях по Северному Ледовитому океану, о плаваниях Дежнева, Челюскина, Лаптевых, Овцына, Стерлегова, Пахтусова, об экспедициях на «Святой Анне», на «Фраме», «Жаннете»…
— Это интересно! — воскликнул капитан. — А записки Пинегина, очерки Соколова-Микитова? А дневник Альбанова?
Тимофей кивнул:
— Читал.
— Мне очень приятно слышать все это, — тепло проговорил капитан, — я сам увлекался историей плаваний по арктическим морям.
Он помолчал и спросил:
— Скажите, вы выбрали Мурманск отчасти и по этой причине?
— Да, мне очень хочется попасть в Арктику.
— А попали на регулярный каботаж. Как, это вас не разочаровывает?
— Не вечно же я буду по этой линии ходить.
— Верно. Арктика от вас не уйдет. Что ж, желаю вам удачи.
Капитан ушел. А Тимофей бережно собрал разложенные всюду карточки и долго еще сидел в штурманской рубке, обдумывая разговор с капитаном. Силен старик… Крузенштерна помнит… Как это сказано там? «…Мореходец должен поставить себе обязанностью производить над оным наблюдения во всякое время с возможной точностью». Мореходец… Хорошее какое слово, ласковое… Что ж, матрос Таволжанов, теперь держись, сам взялся за гуж…
Через рейс капитан вызвал Тимофея к себе в каюту и в присутствии старпома зачитал приказ о назначении матроса Таволжанова и. о. третьего помощника капитана. Одновременно в приказе указывалось, что третий помощник Кравчук назначается вторым, а Кирпичников списывается с судна в распоряжение отдела кадров пароходства «по личной просьбе».
— Поздравляю вас, Тимофей Андреевич, с назначением на штурманскую должность. Надеюсь, вы оправдаете доверие, — торжественно и официально добавил капитан.
Тимофей вытянулся по стойке «смирно» и машинально ответил:
— Есть оправдать доверие!
Шулепов рассмеялся:
— Вот и хорошо. Идите принимайте дела.
Он вышел от капитана в полной растерянности. Вот оно, пришло время начинать штурманскую службу… А у него и диплом еще не выплаван… Но ведь «и. о.»… Хитер старик! И портнадзор с такой формулировкой согласится. Раз и. о. — значит, под личную ответственность капитана судна.
Вечером зашел к Тимофею в каюту списанный с судна Егор Матвеевич Кирпичников и пригласил на «традиционный», как он выразился, «отвальный приемчик». Кирпичников был необычно боек, суетлив и предупредителен. Он так убедительно просил Тимофея пойти с ним, что отказаться было нельзя.
— Ну, вот и хорошо. Все теперь чин по чину будет. А как же? Уходит с судна один из помощников, должен же он проститься с товарищами? Ведь кто знает, куда теперь меня назначат.
Тимофею стало жалко Кирпичникова. Видно, не совсем «по собственному» уходил он сейчас с судна…
Они собрались за столиком в ресторане «Арктика». Их было четверо — Кирпичников, Тимофей, нынешний второй помощник Сергей Сергеевич Кравчук и боцман Горлов Василий Серафимович. Пожалуй, боцман был самым пожилым человеком в их компании. Старый холостяк, он вел замкнутую жизнь и жил своей работой, своим пароходом. Дело свое знал он отлично, и потому капитан Шулепов очень ценил Горлова. И соответственно ценили его и помощники капитана.
Егор Кирпичников налил по первой рюмке водки, поднял рюмку на уровень глаз и, рассматривая прозрачную влагу, произнес:
— Какая она чистая, водочка! Выпьешь ее, родимую, и вся ржа с души отстает, испаряется, и чувствуешь ты себя после этого легким и счастливым, и все впереди видится тебе в розовом свете, и сам себя ты начинаешь любить, а то и жалеть. Так давайте же выпьем по единой, по первой, помянем бывший мой пароход, мои собачьи вахты. «Служил он недолго, но честно…» — так в песне поется. За то и выпьем.
Он залпом выпил рюмку, тут же налил вторую и осушил ее. Потом долго молча сидел, курил.
Тимофей подвинул Кирпичникову тарелку с салатом:
— Вы закусывайте, Егор Матвеевич, а то можете быстро опьянеть.
Кирпичников встрепенулся:
— Эх, милый Тимофей Андреевич, да разве страшно это — опьянеть? Мне как раз, может, и хочется опьянеть. Нынче я сам себе и царь, и бог, и воинский начальник…
Кирпичников налил еще рюмку, выпил, затянулся папиросой и заговорил опять:
— Вот вы все тут сидите смирно и спокойно, все умные люди, образованные. Ну, так ответьте мне на простой, казалось бы, вопрос: почему пьют люди? А?
Боцман усмехнулся:
— Брось ты умничать, Матвеич, тебе дело говорят — раз пьешь, надо закусывать. А то нахватаются рюмок без закуски — и все, уже под столом ищи…
Кирпичников раздраженно отмахнулся:
— Оставь, боцман! Мы тебя знаем и уважаем. Но не мешай разговору. Ну, камрады, так почему и кто пьет горькую на Руси?
Кравчук оторвался от бифштекса и пробасил:
— Егор Матвеевич, ты не так вопрос поставил. Надо спрашивать не «почему», а «как»? Умеешь закусывать вовремя — никто тебя не спросит «почему».
— Так, один ответ ясен. Ну, а ты что скажешь? — Кирпичников с нетерпением уставился на Тимофея.
— А ничего не скажу. На такой вопрос никто не ответит. А то и так могут сказать: пьют потому, что распустились. Но это же к нам не относится?
— Те-те-те… Ох, какие мы умные стали! — Кирпичников раскраснелся от волнения и перешел на «вы». — А вы, молодой человек, Достоевского читали?
— Читал кое-что, — спокойно подтвердил Тимофей.
— А «Братья Карамазовы» вам приходилось читать?
— Приходилось.
— Так вы плохо читали этот роман, молодой человек. Вот именно там я нашел ответ на свой вопрос, именно там.
Кирпичников вытащил записную книжку, раскрыл и торжественно прочитал:
— «В России пьяные люди у нас самые добрые. Самые добрые люди у нас и самые пьяные». Вот вам и ответ. От доброты душевной пьет русский человек. Доброта губит людей, а не водка. — Он помолчал и вдруг грустно улыбнулся: — А я добрый, поэтому и пью. Впрочем, к черту с философией, давайте выпьем за наш флот и за то, чтобы вам везло в службе получше, чем мне.
Кирпичников выпил, понюхал корочку хлеба и заговорил опять:
— Мне сегодня вредно молчать, если я не выговорюсь, то могу напиться вдрызг…
Он обвел тоскливым взглядом товарищей за столом и вздохнул:
— Помните? «Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать»… Эх, черт, а все-таки обидно. Да, видно, все идет к одному: и люди мельчают, и флот мельчает… не тот уже флот становится. Вот ты, боцман, уже много лет плаваешь. Скажи, как раньше было и как теперь?
— Что — теперь? — не понял боцман.
— Ну, кто раньше плавал? Солидный народ плавал, старики плавали.
— Это верно, пожилой народ все больше был, опытный, надежный, — подтвердил боцман.
— Вот, — торжествующе поднял палец Кирпичников. — А теперь что делается? Много ли пожилых найдешь на флоте? Капитанам и тем по большей части тридцати еще нет. А мне сорок — и я все еще второй помощник. — Кирпичников судорожно глотнул, закрыл на мгновение заслезившиеся глаза. — Вот я и говорю, мельчает флот. А почему? Жить народу стало легче на берегу. Зачем плавать, жить без семьи, мотаться по волнам? Зачем, когда ту же копейку я и на берегу могу иметь? Отслужил восемь часов — и сам себе ты хозяин, никто за тобой не следит, выпил ты рюмку или нет… А дальше — еще хуже для флота будет…
— Ну, это ты брось! — Тимофей досадливо поморщился. — Это ты брось. Что ж, все, думаешь, на флот идут из-за копейки?
— Нет! — радостно воскликнул Кирпичников. — Не все! Дураков еще много. Дурачков романтиков вроде нас с тобой… Ведь хоть и говорю, сам-то я тоже в душе романтик, не могу я без моря, да и делать на берегу ничего не умею… Разве только пить водку… А впрочем, может, ты никакой и не романтик вовсе, может, ты, как и многие другие, поплаваешь немного, а когда жизнь поймешь — и побежишь ты с флота, задрав штаны и прихватив пузатые чемоданы с заграничным барахлом, побежишь на бережок, в теплую хату с ванной и мягкой женой, с абажурчиком и диваном… Молодежь — она ныне такая… ненадежная…
Боцман покачал укоризненно головой:
— Нехорошо говоришь, Егор Матвеевич, очень нехорошо. Что нервничаешь ты — это мы понять можем. Сочувствуем тебе, потому и пришли с тобой сюда. Но зачем же обижать людей?
— Пожалел! — зло вскричал Кирпичников. — Салагу ты жалеешь, а меня, меня кто пожалеет? У него еще молоко на губах не обсохло, а его уже штурманом назначили. А меня поперли… по собственному!.. Ах, да что говорить…
Кирпичников закрыл лицо руками и замолчал.
Тимофей переглянулся с боцманом, достал кошелек, отсчитал свою долю, положил на стол и встал…
У выхода Тимофея догнал Кравчук:
— Он уже поднакачался крепко и не отдает отчета в своих словах. Боцмана я попросил остаться и присмотреть за ним. Ты на пароход?
Тимофей кивнул.
— Я тоже туда, — сказал Кравчук. — Только ты постарайся понять Кирпичникова. Он вообще-то мягкий по характеру человек, но обида гложет сердце, обида. Она и глаза застит, она и злость рождает… Не везет мужику.
— Да ведь он и не старается, чтобы «повезло», — зло сказал Тимофей. — Он вот о романтике толковал, о флоте. А у самого никакого интереса к службе нет. Я с ним вахту стоял, видел. Ему на себя надо обижаться, а не на нас.
Они шли по ночному городу. Было светло и прохладно. Зеленела трава по обочинам шоссе, и редкие чахлые кустики смородины покрылись неяркими мелкими листьями. Изредка проносились легковые автомобили, в порт один за другим катили тяжелые грузовики.
Кравчук оказался разговорчивым парнем. Пока шли до порта, он успел рассказать Тимофею о себе, об учебе в Херсонской мореходке, о своих друзьях. В Мурманском пароходстве Кравчук плавал третий год. Он был очень рад своему выдвижению и не скрывал этого.
— Понимаешь, Тимофей, для меня это особенно важно. Ведь я приехал сюда совершенно, сказать по-честному, неготовым к самостоятельной жизни. В мореходке все было расписано по часам и минутам, вся жизнь курсантская строго регламентирована. Тебе говорят, что делать, когда делать, как делать… И ты делаешь и привыкаешь делать то, что тебе говорят. И точка. И мы делали и выходили в жизнь более или менее подготовленными исполнителями. Нас учили умению исполнять, а надо бы учить и умению самостоятельно соображать и принимать верные решения… Помню, вышел я на свою первую вахту третьего помощника, а у меня, поверишь, колени дрожат. И был на моей вахте матрос Фролов, пожилой такой, волевой дядя. Так я его просто боялся. И все старался угодить ему, исполнить то, что он посоветует. А тот совсем обнаглел — сам определял для себя, что ему делать на вахте, а мне, видишь ли, было неудобно одернуть его, стеснялся обидеть. А тот не стеснялся… Как же я презирал тогда себя, свое малодушие! Знаешь, каких трудов мне стоило себя переломить, каких нервов и переживаний… А ты, видно, парень самостоятельный.
— Не знаю, — задумчиво ответил Тимофей, — иногда мне кажется, что я тряпка, что слишком считаюсь с условностями… Кляну и ругаю себя за то, что смелости не хватает в самые нужные моменты… Действительно, мы иногда придаем слишком большое значение условностям, боимся пойти против течения, боимся выступить против своего товарища, даже когда он неправ, а те, против которых мы постеснялись выступить или высказаться, — они потом смеются над нами.
— Верно! — подхватил Кравчук. — Знаешь, тот матрос в открытую насмехался надо мной, над моим неумением командовать. Он меня даже прозвал «интеллигентом». А я был просто хлюпик…
Они медленно шли по причалу. Едва заметный ветерок с залива холодил разгоряченные лица. В дымчатой мгле темнели заснеженные вершины скал на той стороне залива. Умолкли краны в порту, затихли пароходы на рейде, и лишь изредка доносился из города приглушенный шум идущей в гору машины.
Тимофей обвел взглядом корабли на рейде и у причалов, взглянул на высокое небо, на укрывшийся сумерками город, и вдруг ему захотелось рассказать Кравчуку о Марине.
— У тебя есть девушка? — осторожно начал Тимофей, искоса посмотрев на Кравчука. — Ну, такая, которая для тебя дороже всех?
Кравчук пожал плечами:
— Как сказать… Пожалуй, такой еще не встретил я… Правда, пять лет назад была у меня в Херсоне любовь… — Кравчук вдруг замолчал.
— Ну, и что же? — нетерпеливо спросил Тимофей.
Кравчук безнадежно махнул рукой:
— Была, да сплыла. Я уехал сюда, а она осталась в Херсоне… Теперь замужем, двое детей у нее. Не стала ждать… Так и кончилась моя любовь. Переживал я первое время, сильно переживал. Потом все прошло…
— Знаешь, Сергей, я очень тебя понимаю, — растроганно сказал Тимофей. — У меня примерно такое же положение сейчас. Только хуже, гораздо хуже. Она недавно тоже вышла замуж. За другого. За моего однокурсника. Я познакомился с ней на выпускном вечере. Она уже была невестой другого. Потом я еще один раз видел ее, перед отъездом. Мы очень хорошо с ней поговорили. И она была какая-то странная. Чего-то она не договаривала, какая-то тоска была в ее глазах. И я, дурак, ничего ей не сказал… Может быть, если бы я сказал ей, — может, все по-другому повернулось. А я постеснялся. Думал, товарища обижу… Ты бы посмел сказать ей о том, что… словом, что она тебе нравится, что она тебе не безразлична? Ты бы посмел сказать, зная, что она невеста товарища?
Кравчук задумался.
— Не знаю, Тимофей. Наверное, и у меня не хватило бы духу. — Он помолчал и спросил: — А ты и сейчас не забыл ее?
— А как забыть? — тихо ответил Тимофей.
— Я понимаю, — кивнул Кравчук.
— А что я могу сделать? — вздохнул Тимофей. — Она уже замужем. И живет в другом городе. А я думаю о ней день и ночь. И чем дальше — тем сильнее…
Кравчук тронул Тимофея за плечо:
— Я понимаю. Я тоже прошел через это. Тут нужно время. Потерпи, потом все это заглохнет, забудется и пройдет.
…Когда Тимофей вышел вечером на свою первую штурманскую вахту, на мостике появился и капитан. «Таврида» шла в открытом море. Волны были небольшие, и судно, плавно и ритмично покачиваясь с носа на корму, ходко шло вперед. Далеко на горизонте по левому борту торопливо вспыхивали и угасали огни маяков.
Тимофей дождался, когда впереди и чуть левее по курсу открылся маяк Куш-Наволок, и, взяв пеленги, нанес точное место судна на карту. Снос «Тавриды» с курса он аккуратно отметил в тетради.
Шулепов сидел в штурманской рубке, листал лоции и делал вид, что действия вахтенного помощника его не интересуют. Однако Тимофей понимал, что сидит здесь Шулепов неспроста. «Не доверяет еще мне, вот и сидит тут как сыч, — думал Тимофей. — Что ж, сиди, а я буду делать свое дело». И он делал свое дело с особенным тщанием и рвением.
Когда на мостик поднялся второй помощник капитана Сергей Кравчук, Тимофей с удивлением посмотрел на часы — как быстро прошла вахта! Только что заступил, и вот уже надо сдавать ее, четыре часа пролетели.
Юрий Чекмарев, оставшийся на вахте второго помощника, принял руль и, подмигнув Тимофею, тихо спросил:
— Как, Тима, все о’кэй?
Тимофей кивнул:
— О’кэй.
— Так держать, штурманец! Наша фирма дырявых зонтиков не выпускает.
Капитан проверил записи Тимофея в вахтенном журнале и приказал Кравчуку вести точные наблюдения за разницей в счислимом и обсервованном местах судна.
— Детали вам разъяснит Тимофей Андреевич. Дело важное, и прошу вас отнестись к нему со всей серьезностью.
Шулепов ушел.
Сергей Кравчук недоверчиво полистал тетрадь с записями Тимофея.
— Это что такое? Для чего?
Тимофей объяснил.
Кравчук свистнул.
— К чему все это? Плавание у нас вдоль берегов, кругом маяки, а то и радиомаяки. Локатор вот скоро поставят.
Тимофей сбивчиво принялся доказывать пользу наблюдений над течением. Кравчук поморщился:
— Брось, Тима. Это все теория. Ну кому нужны твои графики на такой короткой регулярной линии?
Тимофей опешил.
— Да мне просто интересно, можно ли такой график сделать.
— Тебе интересно, а нам лишний хомут на шею, лишние хлопоты.
— Так ведь и капитан считает, что надо попробовать, — растерянно оправдывался Тимофей.
— Вот чудак! Я с тобой говорю, а ты за капитана прячешься. Потом, смотри, вот лежат лоции, таблицы приливов, — бери их и, если уже тебе так требуется научно снос рассчитать, рассчитывай. Но кому это нужно? Всегда мы на глазок определяем снос, и получается не хуже.
Глаза Тимофея загорелись.
— Ага! На глазок! А надо по науке. Для чего нас учили?
— Какая наука в каботаже? — искренне изумился Кравчук. — Кому она нужна? И так забот по службе полный рот, а тут еще…
— Ну, знаешь, — начал раздражаться Тимофей, — если ты считаешь, что это нужно лично мне, тогда лучше сразу откажись. Я сам все сделаю. Одалживаться не привык. Обойдусь без тебя.
Кравчук усмехнулся:
— Ладно, ты в бутылку-то не лезь. Больно обидчив. Я тебе свои сомнения высказываю, а ты сразу «обойдусь», «не привык». Цитату из Крузенштерна вон разыскал, вывесил.
— Это не я. Капитан подсказал ее, попросил написать и повесить здесь.
— Ну, значит, в точку попал ты, Тимка. Ох-хо-хо, никуда, видно, не денешься, придется гнуть спину на третьего штурмана. У-у! Эксплуататор! — ткнул он кулаком в спину Тимофея.
Тимофей рассмеялся.
— Дошло наконец! Имей в виду, любая попытка бунтовать будет подавлена силой. А если не будешь выполнять положенную норму наблюдений на вахте, посадим на хлеб и воду. У нас с капитаном на этот счет строго, понял?
— Так точно, вашескородь! — выпучил глаза Кравчук. — Не извольте сумлеваться!
— То-то! — Тимофей шутливо погладил Кравчука по голове. — Ты ведь умненький мальчик, в школе на пятерки, поди, учился?
Когда утром Тимофей вышел на мостик и принял вахту от старпома Ильи Ивановича Долидзева, тот передал ему вахтенный журнал и тетрадь.
— Все записи занесены мной сюда по графам. Правильно?
Он не задавал вопросов «зачем» и «почему», он принял задание капитана как должное и выполнил его как еще одну штурманскую обязанность. Тимофей посмотрел заполненные старпомом таблицы и кивнул:
— Все верно, Илья Иванович, спасибо.
Долидзев пристально посмотрел на Тимофея и, уже уходя с мостика, сказал:
— Штурманское мышление у вас есть, очень приятно отметить, только не зазнавайтесь.
Этот вечно озабоченный хлопотами по судну человек был, в сущности, мало знаком с Тимофеем. И тем не менее счел нужным похвалить. «Какой чуткий и отзывчивый! — растроганно думал о старпоме Тимофей. — Хотя тоже, наверное, думает, что я виноват в том, что капитан заставил всех штурманов принять участие в наблюдениях за течением… Может, ничего из моих хлопот и не получится… Ну, и что же? Меня же от этого не убудет… А Кравчук поругается, поругается, да и перестанет…».
Заботы ходовой штурманской вахты целиком поглотили Тимофея — замеры силы ветра, определение скорости судна, течения, места корабля и прочее, — и он забыл о своих сомнениях.
В течение лета Тимофей редко покидал борт своего парохода. С приходом в Мурманск он заступал каждый раз на береговую суточную вахту. Зато в порту Лиекме он был свободен от всех штурманских обязанностей — там вахту несли другие штурманы, а Тимофей отсыпался и до одурения сидел в штурманской рубке, пытаясь разобраться в наблюдениях над течением и хотя бы приблизительно систематизировать их, найти хоть какую-то закономерность… Но чем больше накапливалось фактов, тем больше впадал в уныние Тимофей — системы не получалось.
Временами хотелось выбросить за борт эту груду карточек с длинными колонками цифр и специфических терминов, выбросить и перестать чувствовать себя рабом этих карточек, рабом, намертво прикованным к ним толстой цепью.
А тут и капитан начал вдруг проявлять повышенный интерес к работе.
— Дело к осени. Пойдут туманы. Таблицы очень пригодятся, — говорил он Тимофею.
Тимофей лишь беспомощно разводил руками и вновь думал, думал, думал…
Кравчук уговаривал:
— Брось ты это дело, Тимка, на кой черт они нам сдались, эти таблицы! Не ломай голову понапрасну.
— Ты бы лучше подумал, может, что и подскажешь мне.
Кравчук посмеивался и отнекивался:
— Я тебе даю наблюдения. Тут я понимаю, что и как делать. А дальше — извини, для меня теория всегда была похожа на темную ночь в Каире — самую темную в мире.
Тимофею помог Илья Иванович Долидзев. Как-то после вахты он остался в штурманской рубке и спросил:
— Выходит что-нибудь?
Тимофей уныло покачал головой:
— Запутался я. Столько цифр и столько разных данных, что никак они не сходятся в таблицы.
Старпом внимательно выслушал жалобы Тимофея и сказал:
— Попробуйте резко сократить цифры.
— Как раз этого-то я и не могу добиться.
— Зачем вам каждый раз писать осадку носом и кормой, например? Сделайте отдельную таблицу для учета соотношения площадей надводного и подводного борта…
— Понял! — вскричал Тимофей. — Вы гений, Илья Иванович! Это же сразу на треть цифры сокращаются. Спасибо, спасибо! — Тимофей тут же схватился за расчеты…
Через две недели он дал капитану «предварительные», как он их называл, расчеты-таблицы сноса корабля.
А в очередном рейсе таблицы были проверены на практике.
Хотя стояла ясная погода, капитан приказал идти строго по счислению, с учетом Тимофеевых таблиц.
— Представим, что мы идем в сплошном тумане и для определения своего места у нас есть только таблицы. — Так сказал капитан, и весь проход морем он простоял на мостике, спускаясь вниз лишь на короткое время.
Перед входом в бухту назначения капитан нанес на карту точное место судна. Оно расходилось с расчетным счислением всего на полмили.
— Что ж, для восемнадцати часов плавания такой результат неплох, — сдержанно похвалил он. — Таблицы будут работать.
Еще три рейса проверялась надежность таблиц. И таблицы «работали», как говорил капитан, «вполне удовлетворительно».
— «Удовлетворительно»! — хмыкнул Кравчук. — Это же отличный результат, а он — «удовлетворительно»!
— Ладно, ладно, — успокаивал его Долидзев. — На море отличных отметок не ставят. Все-таки это стихия, на нее полагаться полностью нельзя. Таблицы, они, конечно, хороши, но без оглядки их использовать тоже не дело. Контроль — великое дело, а на море особенно.
Тимофей в душе ликовал. Таблицы получились! И пусть со знаком «удовлетворительно», но они работали!
А через месяц капитан принес на судно и вручил штурманам морской журнал, где была напечатана его статья. Она называлась «О важности изучения течений на регулярных линиях».
В статье рассказывалось о Тимофеевых таблицах и говорилось о том, что инициатива штурмана Таволжанова очень ценна, а метод наблюдений и разработанные им таблицы заслуживают применения на всех постоянных каботажных линиях. Конечно, статья начиналась с цитаты из Крузенштерна.
— Ну, Тимка, ставь бутылку коньяку. Ты теперь прославился на весь советский торговый флот, — радостно хлопал Кравчук по спине Тимофея. — Вот так и выходят в люди. Черт, завидую я тебе, по-хорошему завидую. Никогда бы я лично не додумался до такого. Ты смотри, как батя поднял тебя. Цени, брат, и не зазнавайся!
Тимофей улыбнулся Сергею, но промолчал. В душе его боролись два чувства: с одной стороны, он был счастлив и горд («Алешку Фурсова кондрашка может хватить от зависти»), с другой — обрушившаяся слава пугала: а вдруг таблицы окажутся непригодными? Вдруг опровергнут, докажут, что все это ни к чему? Вдруг назовут выскочкой, вдруг неправильно поймут его работу? Истолкуют не так… «И зачем капитан все мне одному приписал? Ведь не я один работал. Если бы Долидзев не подсказал, то таблиц, может, и сейчас не было… Как я теперь ему в глаза посмотрю?»
Так терзался сомнениями Тимофей, когда капитан пригласил его к себе в каюту. Там сидел старпом Долидзев.
— Ну, как находите статью? — спросил капитан.
Тимофей пожал плечами:
— В статье все правильно. Только зачем все мне надо было приписывать — вот этого я не понимаю. Мне же помогали, и мы делали все сообща. А теперь выходит, вроде я один… Это неправда. И Илья Иванович мне много подсказывал, и Кравчук помогал, да и вы сами, Ардальон Семенович, тоже крепко помогли. Почему я один остался?
— По-мо-га-ли, — раздельно произнес капитан. — Помогать можно тому, кто везет воз, а воз был придуман вами, и вы его везли целиком сами. А то, что помогали, — в статье об этом так и сказано.
Долидзев мягко вступил в разговор:
— Теперь к вам, Тимофей Андреевич, ринутся корреспонденты разные, из моринспекции уже давно интересовались вашей работой — смотрите не потеряйте голову.
— Что вы, Илья Иванович! — вспыхнул Тимофей. — Разве нужна мне шумиха? Да я ни с какими корреспондентами говорить не буду. Я ведь ни о чем таком и не думал, мне хотелось для нашего судна только.
Вскоре моринспекция пароходства выпустила специальный бюллетень, в котором метод наблюдений и система составления таблиц были названы «методом штурмана Таволжанова».
Тимофей получил бюллетень, равнодушно прочитал его и спрятал в ящик стола.
Он удивился — никакого волнения не вызвал в нем этот бюллетень. Даже свою фамилию он прочитал, словно чужую, незнакомую… Никакого отзвука в душе… Устал, что ли? Измотался? Да нет, вроде он не чувствует себя ни усталым, ни измотанным… «Может, надоело? Может, уже «приелись» эти таблицы? Ничего не хочется, никуда не тянет. Третий месяц сиднем сижу на пароходе, вот уж и осень наступает. Вчера первый снежок шел…
Скоро год, как я расстался с Мариной. Господи, сколько писем написал я ей за это время, вон какая пачка толстенная… И ни ответа, ни привета. Может, она давно и думать обо мне забыла. Что же, зато я все помню… С этими чертовыми таблицами пока возился — всех друзей растерял: Юрка Чекмарев отошел, стал обращаться на «вы»; Сергей Кравчук неплохой парень, но у него свой круг друзей; Долидзев без пяти минут капитан, да и возраст солидный, интересов общих мало. А больше никого и нет. Ни друзей, ни близких знакомых… А капитан Шулепов? Ну, к нему не придешь со своими заботами. Разве его интересует настроение помощника? Да и почему, собственно, он должен интересоваться? Не детский сад, пароход. Ну-ну, не хандри, штурман Таволжанов, что-то ты раскис. А помнишь: «Все мое зависит от меня»! Не ты ли когда-то утверждал, что свято веришь в непогрешимость этой формулы?»
…В это позднее время в кабинете начальника пароходства Николая Ивановича Бурмистрова горел яркий свет, и за большим столом, в стороне от молчавшей батареи телефонов, сидели двое. Сидели они, судя по всему, уже давно, пепельница была забита окурками и огрызками яблок. Опустевший кофейник и чашки были сдвинуты в сторону. Лица собеседников были усталыми и злыми.
— Ну что ты так привязался ко мне? Что ты мне душу на кулак свой мотаешь? — в который раз сердито спрашивал Бурмистров.
— Да ты пойми, Николай, он штурман по призванию. По призванию, а не по диплому.
— Ну и что?
— Опять двадцать пять! Да я тебе шестой час твержу — надо ему дорогу давать. Ну, не можешь в дальнее плавание направить — дай возможность выдвинуть парня. Убери у меня второго — я на его место поставлю Таволжанова, а третьим любого возьму, кого пришлешь.
— Куда я его уберу? Что у меня, сто пароходов, что ли? Сам знаешь, нет у меня вакансий, ну нет и нет!
— А ты поищи.
— Вот черт упрямый! Я же тебе русским языком говорю: не могу.
— Ты не кипи, не кипи. Не самовар ведь, а начальник.
— Да ведь твой Таволжанов только-только начал плавать, диплом получил всего полгода назад. Пусть пооботрется, обвыкнет, навык приобретет. Дай ты ему передохнуть, у него еще все впереди.
— Ретроград же ты стал, Колька… Обюрократился, что ли? Этому я тебя учил? Боишься всего… Чего бояться-то? Парень энергичный, с головой, жадный до штурманского дела — вот и давай ему простор, двигай его смело! Тебе же скоро капитанов много потребуется, пароходы-то новые строятся ведь. Где ты капитанов возьмешь? А тут, понимаешь, свои кадры перспективные. Так нет же, добра не понимает человек.
— Ты меня не подталкивай! Как-нибудь без тебя разберусь, кого в капитаны брать и откуда!
Оба замолчали.
Гулко пробили часы в приемной.
— Ну, чего сидишь? Иди давай, иди. Не тяни из меня жилы. Мне завтра с утра в обком с докладом являться, а туда с ясной головой ходят.
— Не уйду. Подпиши приказ о Таволжанове, забери второго и пришли третьего — и я сам тебя отведу под руки домой, ботинки с тебя сниму, ноги вымою и спать уложу.
— Дай тебе волю, ты и с Христа штаны снимешь, горлопан.
— Надо будет — сниму и с Христа. Ну так как, договорились?
— Господи! — в сердцах воскликнул Бурмистров.
— Я ручаюсь за этого парня головой. Ты что, мне не веришь?
— Да верю я тебе, верю!
— Ну, так какого же черта ты меня здесь шесть часов выдерживаешь?
Бурмистров широко открыл глаза и вдруг расхохотался.
— Вот это номер! Я его, видите ли, шесть часов тут держу. На какой ляд ты мне сдался?
— Стало быть, сдался… А Кравчука пошли на большой пароход вторым — он парень дисциплинированный, службу знает, старательный. На подходе «Валдайлес». Там второй помощник три года не был в отпуске. Вот подмени его Кравчуком. И все будут довольны.
— Ишь ты, все у тебя уже рассчитано! Тогда давай садись на мое место и командуй, раз так у тебя все хорошо получается. А я опять капитаном пойду плавать, только чтобы ты из меня жилы не тянул.
— Зачем на твое место? Я моряк и умру на море.
— А я кто же, по-твоему?
— Не цепляйся к словам. Раз поставили тебя на этот пост — значит, так надо. Вот и трудись.
Помолчали.
— Ну, договорились?
Бурмистров вздохнул:
— Ладно, договорились. Сделаю, как просишь. Ночевать-то на пароход пойдешь? А то давай ко мне, хоть подкормит тебя Анна.
— Ладно, меня и на судне неплохо кормят. Отходим рано утром, лучше к себе пойду.
— Ну, будь.
— Будь. Привет Аннушке.
— Из рейса вернешься — заходи.
— Зайду.
Начальник пароходства выполнил просьбу капитана Шулепова — Сергей Кравчук получил назначение на дизель-электроход «Валдайлес», а Тимофей стал вторым помощником капитана на «Тавриде».
Новая должность означала для Тимофея новые хлопоты и более весомые обязанности.
В суматохе дел все реже стал он писать и свои неотправленные письма Марине. А капитан все жал и жал на Тимофея, не давая ему передохнуть. Он не приказывал, он советовал. Эдак по-хорошему, по-дружески, как равный с равным заводил он беседу о том, что вот, мол, было бы хорошо, если бы Тимофей Андреевич подумал над вопросом максимально полезного использования грузовой площади судна. Это дало бы возможность брать каждый рейс лишние тонны руды, помогло бы перевыполнять планы… И Тимофей слушал, соглашался и… опять оказывался прикованным к книгам и расчетам, опять не оставалось свободного времени. А капитан уже подыскивал ему новое задание, еще важнее первого, еще интереснее и полезнее для судна и, разумеется, для развития штурманского мышления помощника капитана.
К весне «Тавриду» поставили на отстой для чистки котлов к дальнему причалу судоремонтного завода. На борт пришла береговая команда, а экипаж «Тавриды» получил трехдневный отгул. Пароход опустел. На борту оставались лишь капитан да Тимофей. Первый потому, что считал своим долгом, второму просто некуда и не к кому было идти.
Первые сутки Тимофей отсыпался — он спал всю ночь и весь день с перерывами на завтрак и обед. Не хотелось ни о чем думать, не хотелось ничем заниматься. На душе было безрадостно. Тимофей вспоминал предшествующие этой стоянке месяцы — как это здорово, когда ты закручен работой, когда у тебя нет свободного времени, когда ты все время над чем-то бьешься, что-то ищешь, когда ты целеустремлен… А тут всего один день безделья — и как же он беспросветен, какой нудный и тягучий, кажется, конца ему не будет… не о чем думать, нечем занять себя… И не с кем поговорить — на борту безлюдно. Лишь изредка протопает сапогами по коридору вахтенный из береговой бригады, и опять тишина.
Тимофей дремал на диванчике, когда в дверь каюты осторожно постучали. Тимофей открыл глаза, прислушался. Стук повторился.
— Войдите!
Дверь отворилась, и в каюту вошел элегантно одетый моряк. Он снял фуражку, пригладил волосы и молча стоял, не поднимая глаз. Молчал и Тимофей. Да, он сразу, конечно, узнал Алешку Фурсова. Но как он очутился в Мурманске?
— Здравствуй, Тимофей, — донесся глухой голос Фурсова. — Не прогонишь?
— Здравствуй. Рад видеть тебя. Садись.
— Спасибо. Насчет радости, положим, темнить не будем. Стараешься угадать, зачем я здесь?
— Стараюсь. Твой пароход вроде не ожидался в порту.
— Верно, пароход в Ленинграде стоит. А я взял отпуск за свой счет и вот прикатил.
— А-а, в свободное от вахт время аристократы моря путешествуют по своей стране… Люблю изящную жизнь, — съехидничал Тимофей.
Фурсов не улыбнулся. Он устало посмотрел на Тимофея и вздохнул:
— Не надо, Тимка. Ты ведь всегда был благородным рыцарем и лежачих не бил.
— Ну какой же ты лежачий! Вид у тебя отменный, одет роскошно, карманы набиты пиастрами, рупиями и какая там еще есть валюта? А лежу-то я, да еще на таком обшарпанном диванчике.
Фурсов покачал головой:
— Не надо, прошу тебя, поговорить бы хотелось. Пойдем посидим где-нибудь, поужинаем хоть. Я с утра ничего не ел… Пока разыскивал тебя…
— Это становится интересным. — Тимофей поднялся с дивана. — Ты процветаешь, ходишь в загранплавания, видишь разные страны, а моему пароходу и плаваниям завидовать не приходится.
— Не будь злопамятным, не прибедняйся. Я читал в журнале о тебе.
— Ну, и…
— Что «ну, и»? Конечно, завидовал. Но поверь, по-хорошему завидовал и радовался за тебя.
— Ладно, оставим это. Куда пойдем?
— Хорошо бы в ресторан…
— Согласен.
Тимофею очень хотелось задать вопрос о Марине — что с ней, как она, — но он не решался, а Фурсов упорно не упоминал ее имени.
Пока официант накрывал стол, Фурсов неохотно отвечал на вопросы Тимофея. Да, плавал все время за границу. Пароход ходил по линии Ленинград — Лондон — Амстердам — Ленинград, а последние полгода в Швецию регулярные рейсы были. Один рейс — десять дней как заведенные мотались. Нет, в Бразилию не попал, с полпути завернули пароход в Гавр за срочным грузом. Да, в Ленинграде часто бывал, сам видишь — три раза в месяц дома был. Как в каботаже. Да, все еще третьим помощником. В Ленинградском пароходстве быстро не вырастешь, штурманов много, судов меньше. Это тебе не Мурманск. Хорошо хоть, комнату дали небольшую…
— Так зачем же ты приехал сюда? — спросил Тимофей.
Фурсов вздохнул:
— Давай выпьем сначала по рюмочке…
Помолчали. Фурсов усиленно раскуривал свою сигарету, стараясь спрятаться за клубами дыма.
Тимофею вдруг бросился в глаза измученный вид Фурсова и взгляд, испуганный и неуверенный. И эта суетливость… Словно он что-то скрывает, словно что-то давит ему на сердце, а он никак не решится подступиться к главному. Непонятная тревога возникла у Тимофея. Чего он крутит?
— У тебя что, по службе неприятности?
Фурсов вяло махнул рукой:
— Эх, Тимка, святая твоя душа! Если бы служба.
— Давай выкладывай, в чем дело? Зачем приехал и зачем именно я тебе понадобился?
— Сейчас все расскажу. А приехал к тебе потому, что только ты и можешь помочь в этой ситуации.
Фурсов выпил еще рюмку, закусил и, отвернувшись, глухо сказал:
— Беда у меня, Тима. Марина…
— Что… Марина? — Тимофей схватил Фурсова за руку и шепотом спросил: — Что с ней?
— Ушла Марина, бросила меня, сбежала…
Тимофей опустился на стул. Фу, черт, как напугал! Даже коленки дрожат… Он торопливо закурил новую сигарету.
А Фурсов, оказывается, все заметил. Злобный огонек мелькнул в его глазах и тут же погас.
— Вот за этим я и приехал сюда.
— Почему сюда? — старательно сдерживая волнение, равнодушно проговорил Тимофей.
— Потому что она уехала в Мурманск. Ты что, не знал этого? — недоверчиво спросил Фурсов.
— Не знал. Откуда же мне было знать?
— Тима, — жарко задышал Фурсов, пересаживаясь поближе к Тимофею, — Тима, кореш, скажи мне по-честному: ты не писал ей ничего? И она тебе ничего не писала?
— Ни-че-го, — раздельно проговорил Тимофей. Боже мой, Марина в Мурманске, а он, как дурак, ничего не знал!
— Верю. Ты врать не будешь, я знаю, ты самый порядочный был среди нас, я тебе верю. А она… она ушла от меня! — Фурсов горестно сгорбился и надолго замолчал. Потом встрепенулся и заговорил опять: — С самого начала наша семейная жизнь не клеилась. Ведь она так хорошо ко мне относилась раньше. Мы с ней понимали друг друга. А после выпускного вечера — помнишь? — ее словно подменили. Я потому сразу и поторопился с женитьбой: думал, поможет, и Марина опять станет прежней. Увы, не помогло. Не знаю, что произошло с ней. Я ли не заботился о ней? Боже мой, сколько барахла я ей привозил из-за границы… Так на ж тебе, она ничего не хотела носить из привезенного! — Слезы обиды сверкнули в глазах Фурсова, и он повторил: — Она никогда не носила привезенные мной тряпки… костюмы, кофты, платья, плащи, шубу привез ей каракулевую — и не носила! Упрашивать приходилось… Почему, спрашиваю я тебя. А-а, на это никто не ответит. Ты думаешь, это сахар — приходить из рейса и встречать дома равнодушные глаза жены? Мчишься домой с судна, рассказываешь ей о радостном для тебя событии и натыкаешься на холодное, безразличное «да?». И все… И ты понимаешь, что жене твоей, которую ты любишь, абсолютно неинтересны твои радости и твои заботы… Поверишь, я никогда ей не изменял. И вот благодарность. Взяла и ушла… Бросила. Подумать только, бросила!
Фурсов отвернулся, залпом выпил стакан холодного боржома и торопливо закурил. Молчал он долго, часто затягиваясь сигаретным дымом, стараясь совладать с собой.
А Тимофей с трудом сдерживал желание немедленно бежать отсюда на поиски Марины. Адрес он узнает в справочном… «Нет, сейчас поздно, пойду в милицию, обойду все отделения, но адрес добуду… Ну, спасибо тебе, Фурсов, за такую новость я готов простить тебе все. Куплю завтра тебе обратный билет в мягкий вагон, на руках отнесу на вокзал, расцелую на прощанье — езжай домой, живи как можешь, но Марины я тебе теперь уж не отдам. У тебя беда? Да, беда, большая беда. Но я тебе сочувствовать не буду, я радуюсь тому, что Марина ушла от тебя. У нас с ней будет по-иному, все по-иному!»
Фурсов криво усмехнулся и, словно угадав мысли Тимофея, сказал:
— Ты не улыбайся. Рассчитываешь, у тебя по-другому будет? Может, и будет, а может, и повторится история — все они в принципе одинаковые… Я знаю, ее к тебе тянуло. Я заметил на выпускном вечере — она глядела на тебя как шальная.
— Знаешь, — перебил Тимофей, — не трогай этой темы. К добру не приведет. Мою жизнь ты не взвешивай на своих весах. И о Марине, пожалуйста, не говори плохо.
Фурсов замолчал и потом негромко спросил:
— Тима, скажи мне, это правда, что она на тебя рассчитывает?
— Не знаю. Я ее не видел и не переписывался. Но если хочешь знать правду, то знай: да, я ее люблю. Люблю с того выпускного вечера и думаю о ней не переставая. Но пока она была твоей женой, я никогда, никак не давал повода ей узнать об этом.
— А ты думаешь, я не догадывался? Для того и рассказываю, чтоб ты понял мою боль и мне помог, мне! — Фурсов вдруг заторопился, срываясь на крик. — Тима, ты же кореш мой, вместе учились. Тима, отступись от Марины, отступись! Ты же видишь, я не могу без нее, не могу… — Он тяжело, навзрыд заплакал, спрятав лицо в ладони.
Тимофей молча ждал. Нет, он нисколько не жалел Фурсова. Он чист перед своей совестью, он не флиртовал с Мариной, не переписывался с ней, пока она была женой Фурсова. А теперь она больше не жена Алешки, она сама ушла от него, она приехала сюда свободным человеком, и никакие просьбы и мольбы не смогут заставить теперь Тимофея отказаться от своей любви.
Тимофей подозвал официанта, расплатился за ужин и поднялся. Фурсов мгновенно вскочил на ноги и схватил Тимофея. «Вот черт, — подумал Тимофей, — он и сейчас играет. Рыдать-то рыдает, а сам все замечает».
— Тимка, не уходи… ты не должен уходить… дай мне слово…
— Отстань! — бесцеремонно оттолкнул его Тимофей. — Мы с тобой не поймем друг друга.
— Тимка, — угрожающе проговорил Фурсов, — имей в виду, я не дам развода. А ты еще отвечать будешь за развал семьи, за то, что у моряка увел…
— Ладно, отвечу где надо. А угрозы свои оставь при себе.
— Ну, попомни, Тимофей, попомни этот вечер и мои слезы. Я тебе никогда не прощу!
— Запомню. И прощения просить у тебя не буду.
Прямо из ресторана Тимофей поехал в городское отделение милиции. Но было уже поздно, и никто не смог ему сообщить адреса Марины. Когда утром он опять прибежал в милицию, там ему ответили, что Фурсова Марина в прописке не значится. Тогда Тимофей вспомнил, что Марина врач, и взял в городском справочном бюро адреса всех поликлиник и больниц города. «Обойду все, но найду», — думал он, просматривая длинный список адресов.
«Марина Фурсова, врач из Ленинграда, приехала недавно. Не поступала ли к вам на работу?» — с надеждой обращался он в поликлиники и больницы города, пока не надоумил его один кадровик обратиться в горздрав. Но Фурсовой Марины в списках горздрава не значилось тоже.
— За последнее время принята на работу одна Марина из Ленинграда, — сказала ему женщина в горздраве, — ее фамилия Ковалева. Окончила Архангельский мединститут. Работает врачом в поликлинике водников.
— Это она! — убежденно сказал Тимофей и побежал в поликлинику.
Он опоздал. Врач Ковалева уже закончила прием больных и ушла домой.
— Адрес?
— Что?
— Адрес! Где проживает врач Ковалева?
Главврач поликлиники с опаской покосился на этого странного моряка, но адрес все же назвал.
Тимофей выбежал из поликлиники, забыв поблагодарить главврача.
«Улица Холодная, дом двадцать семь, квартира восемнадцать». Холодная… Где эта улица? Гражданка, где улица Холодная? Не знаете? Извините… Гражданин, где улица Холодная?.. Дедушка, где улица Холодная?.. Парень, где тут улица Холодная?..
— Товарищ милиционер, помогите найти улицу Холодную!
— Садись на заднее сиденье, подвезу, как раз туда еду… Ну, вот и Холодная.
— Спасибо! Огромное спасибо!
— Ладно, чего там.
Вот он, дом двадцать семь. Вот подъезд… Первый этаж, второй, третий, четвертый, пятый… квартира восемнадцать. Коричневая дверь… синий почтовый ящик… Звонок… Ковалевой — два звонка… Тимофей перевел дыхание и нажал звонок. Мягко щелкнул замок, и дверь медленно открылась.
Марина стояла, смотрела на Тимофея и молчала. Руки ее медленно поднялись к вороту халатика и застыли.
— Марина, — выдохнул Тимофей и шагнул ей навстречу.
Она судорожно вздохнула, и руки ее несмело обхватили шею Тимофея.
— Маринушка… я только вчера ночью узнал, что ты здесь. Целый день бегал по поликлиникам города, искал тебя. И вот нашел…
Он услышал ее тихий, прерывистый голос:
— Я уже две недели здесь, а ты все не идешь и не идешь. А я все ждала и ждала… — Она подняла голову, улыбнулась сквозь слезы, и Тимофей принялся целовать ее глаза, ее соленые щеки, мягкие, открытые губы…
— Тима, — слабо отбивалась она, — нас же увидят…
— Пусть видят. Пусть знают, что я люблю тебя, Марина, люблю, люблю.
— Сумасшедший, пойдем в комнату.
Мебели в ее комнате было мало — стол, три стула и в углу раскладушка.
— Вот так, Тима, я и живу пока, — смущенно сказала Марина.
Они сидели рядышком на стульях, и Тимофей держал ее руки в своих, бесконечно перебирая гибкие пальцы.
— Марина, Фурсов здесь. Я вчера виделся с ним.
Тимофей почувствовал, как вздрогнула Марина.
— Я с ним разговаривал. Он рассказал мне все.
— Зачем он приехал?
— Уговаривал меня отказаться от тебя, пытался на чувствах играть, на морском товариществе и прочее. Говорил, что любит тебя и что он не позволит мне разрушать семью. Говорил, что и ты любила его.
— Я была глупой. Он был добрый и ласковый со мной, он мне нравился. До того, как увидела тебя на выпускном вечере. Знаешь, когда я тебя увидела, у меня сердце захолонуло. Но ты был такой неприступный, такой гордый. А потом та встреча в сквере у театра. Господи, если бы ты хоть намеком дал мне понять тогда!.. Я помню весь наш разговор, я повторяла его тысячу раз… И курить бросила, ни разу сигарету не брала. Я уже тогда поняла, что не люблю я Алешку. И если бы еще раз я встретилась с тобой, если бы ты… Но ты мне ничего не сказал и никаких надежд не оставил. А тут Фурсов словно понял что-то, заторопил со свадьбой. И ты уехал… Я смалодушничала, не посмела отказать ему и… отказала себе. Вот так вот и случилось страшное — я вышла за него замуж. Ох, если бы можно было вернуться в прошлое!
Марина закрыла лицо руками, тихо и горько заплакала, медленно качаясь из стороны в сторону. Тимофей смотрел на ее вздрагивающие плечи, на ее поникшую фигуру, и слезы ее острой болью отзывались в его душе.
Он молча обнял ее. Она приникла к нему и затихла. В наступившей тишине отчетливо стучал маленький будильник на столе.
— Это я во всем виноват, — произнес наконец Тимофей. — Я должен был догадаться, я должен был пойти наперекор всему. Я никогда не прощу себе этого.
Марина высвободилась из его рук.
— Не смотри на меня, я сейчас такая зареванная… давно собиралась отреветься. — Она улыбнулась и сказала: — Ты не представляешь, как мне легко сейчас. Я расскажу тебе, как я жила в Ленинграде. Работать он мне не разрешил. И всё тряпки привозил. Всю квартиру завалил ими, И ковры. А придет из рейса — вечеринки обязательные. И все заставлял меня наряжаться, таскал по приятелям. Я быстро поняла, что я ему тоже нужна для похвальбы — смотрите, мол, какая она у меня кукла разряженная. Другие завидовали мне. А я не могла больше выносить такой жизни. А чем больше думала я о тебе, тем противнее становился мне Фурсов и вся моя жизнь с ним. И я решилась. Брошу, думаю, все, не нужны мне ни тряпки, ни деньги, ни Ленинград, уеду. Найду тебя или нет — мне было уже все равно. Я сама себе стала противна от такой пустой жизни. И поехала я в Мурманск. Нет, сначала написала в горздравотдел, спросила, дадут ли работу. Ответили сразу — дадим. И я ушла от Фурсова.
— А я вчера всю ночь пытался найти твой адрес. В милиции всех на ноги поднял. Нет, говорят, Фурсовой Марины в прописке не значится. А другой фамилии я не знал. Хорошо, наутро в горздравотделе подсказали, что ты не Фурсова, а Ковалева.
— Я такая сейчас счастливая, просто боюсь поверить! — прошептала Марина. — У меня есть работа, есть крыша над головой, и наконец я нашла тебя.
— Нет, это я тебя нашел. Я тебе весь год писал письма, а ты ни на одно не ответила. А я все писал и писал.
— Но я не получала… — растерянно взглянула на него Марина. — Честное слово, я не получила ни одного письма, Тима!
— Ты и не могла получить, — улыбнулся Тимофей. — Но теперь получишь, я тебе это обещаю. За весь год сразу. Только читай их по порядку… Я уйду в рейс, а ты читай, ладно? До ухода не надо, а с уходом — тогда можешь читать. Завтра я принесу их тебе вечером и оставлю. Они у меня в папке все сложены, я писал и складывал, писал и складывал… И где-то теплилась у меня надежда, что когда-нибудь они дойдут до тебя.
Марина порывисто сжала его лицо ладонями, посмотрела долгим серьезным взглядом в глаза Тимофея, медленным движением прижала его голову к своей груди и низким, чуть дрожащим от волнения голосом произнесла:
— Тима, я тебя очень люблю и буду любить всегда, один ты у меня на всю жизнь.
— Мне нужно идти, — прошептал Тимофей.
И снова молчание, и не хотелось ни о чем думать, и не хотелось двигаться.
— Нужно идти, — опять повторил Тимофей.
— Как странно, — протяжно сказала Марина, — надо опять расставаться… до завтра я тебя не увижу… Опять одной здесь быть… Зачем? Почему?..
Тимофей поднял голову и увидел немигающий затуманенный взгляд Марины. Ее полураскрытые губы тянулись к нему, и он припал к ним и задохнулся от переполнившего чувства…
— Я буду тебя завтра ждать… и послезавтра… и каждый день.
— Разговоры разные могут пойти. Ты не боишься?
Она взглянула ему в глаза и медленно усмехнулась:
— Я целый год боялась. А теперь нет, никого и ничего не боюсь. Кто меня осудит? Я ушла от человека, которого не люблю, уехала из Ленинграда. А приехала куда? На Север, в Заполярье, приехала к любимому. Так кто же меня осудит?
— До завтра…
— До завтра.
…Когда Тимофей подошел к причалу, «Тавриды» там не оказалось. Ее место занял пожарный буксир. Тимофей стоял, непонимающе смотрел на буксир и силился представить себе, куда могли переставить «Тавриду». По графику они должны еще сутки стоять здесь… Он посмотрел налево, направо — нет, «Тавриды» нигде не видно. Что случилось?
Вахтенный на буксире в ответ на вопрос пожал плечами.
Тимофей побежал в диспетчерскую завода. «Увели в порт», — ответили ему. Куда? «Этого мы не знаем. Известно только, что под погрузку». Под какую погрузку? «Мы ничего не можем добавить». К какому причалу повели «Тавриду»? «Не знаем. Звоните в порт».
Тимофей позвонил диспетчеру пароходства. Да, «Тавриде» пришлось срочно закончить чистку котлов, и она сейчас стоит у одиннадцатого причала. Предстоит спецрейс. Куда? Капитану это известно. Надолго рейс? И это узнаете у капитана.
Тимофей побежал в порт. Он знал, что одиннадцатый причал в порту особый. Там берут груз пароходы, уходящие в Арктику. Да, но в Арктику уходят летом. Какая же сейчас может быть Арктика? Поставили под погрузку, а грузового помощника на борту нет… Влетит от капитана. Второй час ночи, и поспать не придется.
…Едва он поднялся на борт «Тавриды», третий помощник Василий Лобов передал, чтобы Тимофей срочно шел к капитану. И вообще отход утром, а полкоманды еще нет, и он, третий помощник, не знает, как собрать матросов, отход надо оформить к десяти утра. И карты на выход надо успеть получить. И Крокодил вдобавок почему-то не в духе нынче.
Капитан встретил Тимофея неласково. Не ответив на приветствие, он недовольным тоном приказал Тимофею срочно подготовить второй и третий трюмы к погрузке генерального груза, главным образом продовольственного. На всю подготовку капитан дал Тимофею два часа.
— Это невозможно! — вскричал Тимофей и, наткнувшись на тяжелый взгляд капитана, осекся.
— Повторяю: через два часа трюмы должны быть готовы и первые стропы груза уложены в трюм.
— На борту нет матросов, — упавшим голосом сказал Тимофей.
— Это забота старпома. А вы — мой грузовой помощник, и подготовка трюмов и прием груза входят в ваши обязанности. А как — ваше дело. Хоть сами идите в трюм.
— Есть! — машинально ответил Тимофей и вышел из каюты капитана.
Жаловаться некому и не на кого. Надо работать.
Он прошел по каютам: они были пусты. Лишь один боцман возился на палубе со швартовыми концами. Он посочувствовал Тимофею, но сказал, что раньше чем через полчаса матросов на судне не будет.
— Послали двух по адресам, — спокойно говорил он Тимофею, — пока доберутся, пока вернутся…
— Что ж делать? Не успеем ведь приготовиться, — растерянно взглянул на боцмана Тимофей.
— А ты не нервничай. Сейчас начнем с тобой третий трюм готовить, вахтенного от трапа прихватим, а потом подойдут люди, подойдут, не нервничай. Управимся.
Даже не переодевшись, Тимофей спустился в трюм. Боцман сбросил ему с палубы лопату и два голика, а сам стал у лебедки.
Генеральный груз требует чистого, хорошо промытого и сухого трюма. Но сейчас о мытье думать не приходилось — за два часа доски не успеют просохнуть. А трюм грязный — на стрингерах и шпангоутах в углах спеклись остатки руды. Куски руды виднелись там и тут. «Черт! Не проследил после выгрузки, и вот теперь расхлебывай, разиня!» — ругал себя Тимофей. Но раздумывать было некогда. Он вооружился голиком и принялся сметать руду с бортов. Сухая пыль, как туманом, окутала трюм, она набивалась в глаза, в ноздри, в рот, седоватой пеленой осела на костюм.
— Андреич! — донесся сверху глуховатый голос боцмана. — Вылазь, подмога пришла.
Когда Тимофей выбрался из трюма, на палубе грохнул хохот. Смеялись боцман, Юрка Чекмарев, смеялись еще два матроса.
Чекмарев подсунул зеркало. Тимофей взглянул. Пыль густым слоем покрыла лицо, волосы, одежду. Он озлился. Он выбросил зеркало за борт, повернулся к матросам и дрожащим от злости голосом сказал:
— Чего ржете? Шляетесь ночами, а я за вас должен трюм чистить?
На палубе перестали смеяться.
Боцман гулко прокашлялся и отвернулся.
Тимофей повысил голос:
— Берите голики и лопаты, и марш в трюм! Чтоб через час все закончить!
Матросы помолчали. Тимофей с недоумением смотрел на них, не понимая, почему они не торопятся выполнять его приказание.
Боцман тронул его за плечо:
— Не надо, Андреич, не кричи. И в трюме голиком нечего делать. Сейчас из брандспойта водой за полчаса трюм приведем в порядок.
— Какой водой? — ошалело взглянул на боцмана Тимофей. — Какой водой? Трюм не успеет высохнуть.
— И не надо. Продукты возьмем во второй номер, он почище и поменьше, а сюда железяки разные можно грузить и что потяжелее.
— Ты знал это и раньше? — срывающимся голосом спросил Тимофей. — Какого же черта ты молчал? Почему сразу мне не сказал? Ты что, посмеяться решил надо мной?
— Ты сам полез в трюм, стало быть, тебе виднее было. А только, я думаю, в этот трюм железо надо грузить.
Тимофей круто повернулся и побежал прочь от боцмана, от матросов, прочь от этих людей, которые смеются над ним, над его беспомощностью…
«Слепой котенок… Салага ты несчастная… так опозориться в глазах всех… и боцман… Хорош гусь. «Тебе виднее было». Какие злые люди! Трудно ему, что ли, было сразу мне сказать?»
Тимофей сидел в своей каюте и тупо курил папиросу за папиросой, когда заглянул третий помощник Лобов и скороговоркой сказал:
— Давай к капитану, быстро!
Он оглядел Тимофея и свистнул:
— Ну и видик у тебя!
— Пошел к черту! — взорвался Тимофей и, оттолкнув Лобова, решительно направился к капитану. «Я ему сейчас все скажу, все выложу, что о нем думаю. До конца. И пусть гонит с судна. Лучше пойду комендантом на плавобщежитие, чем подвергаться таким унижениям».
Капитан сделал вид, что не заметил растерзанного вида Тимофея, и, показав на покрытое белоснежным чехлом кресло у стола, предложил сесть.
Тимофей сел. Пусть так. Не хочешь замечать моей грязи? Так я тоже не замечу белоснежных чехлов, вот так, вот так. Тимофей крутнулся в кресле раз, другой, всей спиной припечатываясь поплотней к креслу. Ну, теперь заметишь?
В каюте от резких движений Тимофея поплыли клубы пыли. Но капитан упорно не замечал настроения Тимофея.
— Вот спецификация грузов, — сказал он негромко, — сто тонн продовольствия и двести тонн разных железок. Среди них есть и крупногабаритные. Давайте прикинем, как мы все это разместим.
Он вопросительно взглянул на Тимофея. Тимофей выдержал взгляд. Капитан задумчиво смотрел на своего помощника, и Тимофей вдруг понял, что тот не видит его, не видит его грязной одежды, не видит его грязных рук, лица, сапог. Его вовсе не волнует воинственный вид помощника. Пожалуй, начни Тимофей сейчас выяснять отношения, капитан искренне удивится и не поймет причины.
— Так что же вы думаете? — услышал он негромкий голос капитана.
— Я ничего не думаю. Я не знаю, куда рейс, не знаю характер груза, не знаю прогноза, ничего не знаю, — обиженно проговорил Тимофей.
— Так вот. Рейс к острову Желания. Переход займет четыре дня, а то и все пять. Прогноз на рейс неважный. Обещают шторм. Груз срочный. Решим так: вы забираете все эти документы, тщательно ознакомитесь с ними, продумаете план погрузки и доложите мне свои соображения. Даю вам на это сорок пять минут.
Капитан встал. Поднялся и Тимофей. Он сгреб со стола все бумаги, неловко свернул их трубочкой и молча вышел из каюты.
Сейчас три часа тридцать минут. Значит, в четыре пятнадцать нужно доложить. А что докладывать? Один документ на пятьдесят тонн муки, ясно. Еще один — на бочки со спиртом, так, тоже ясно… А это что? Колбаса в мешках, сахар, сухофрукты, консервы, папиросы, спички… Бог мой! И все это мелкими партиями, и все несовместимое. Попробуем поместить муку сюда, сахар сюда. Еще что сюда? Ага! Консервы можно грузить рядом с мукой. А куда эти длинномерные тяжелые железяки? Каждая по полторы тонны. А как втащить их? Прикинем так… Не годится… Значит, надо ниже их опускать, на самое дно третьего трюма.
Боцман правильно все прикинул — действительно, продовольствие все войдет во второй трюм, а эти железяки вот в таком вот порядке уложим в третий…
Тимофей весь ушел в расчеты, и сгладилась обида, забылись минуты унижения. Четкими, быстрыми карандашными линиями заштриховал он план второго и третьего трюмов, размещая грузы.
Тимофей положил карандаш и взглянул на часы — ровно четыре. «Так-то вот, уважаемый Крокодил Семенович, план у меня готов. Не увидите вы больше растерянным своего второго помощника и грязным не увидите, хватит, теперь я тоже научусь держать себя в руках. Впрочем, Крокодил ведь все равно не заметил ничего. Стыдно перед ребятами. И перед боцманом особенно… наорал на него… Вел себя как мальчишка. А чем боцман виноват? Ну, бог с ним, с боцманом, разберемся».
В четыре пятнадцать Тимофей положил свой грузовой план на стол капитана. Тот внимательно просмотрел его и удовлетворенно прогудел:
— Правильно все разместили. — И он достал из ящика стола свой план и протянул Тимофею.
На плане капитана груз был размещен таким же порядком.
«Что же ты гонял меня? Зачем вызывал, советовался, зачем время назначал? Ведь у тебя все уже было рассчитано!» — хотелось крикнуть Тимофею, но он не крикнул.
Он молча посмотрел план капитана и так же молча вернул его обратно. Что ж, кажется, проверку выдержал. Что последует дальше?
А капитан откинулся на спинку кресла, снял очки и сказал:
— Мы должны выбросить весь груз максимум за десять — двенадцать часов. Иначе лед отрежет нам обратный путь. Посоветуйтесь с боцманом, как быстрее выгрузиться, он многое сможет вам подсказать.
— Есть посоветоваться с боцманом! — бесстрастно ответил Тимофей.
Капитан ничего больше не сказал и отпустил Тимофея.
Точно в десять «Таврида» отошла от причала. Перед самым отходом Тимофей уговорил лейтенанта-пограничника передать в поликлинику врачу Ковалевой Марине конверт. В конверте были его неотправленные письма.
Ветер от норд-оста начал разыгрываться на четвертые сутки пути. До острова Желания оставалось две вахты хода. Шулепов с потухшей папиросой во рту тревожно всматривался в небо. Затем он зашел в штурманскую рубку, молча промерил циркулем остаток пути по курсу и вздохнул.
— Заметьте силу ветра, — коротко бросил через плечо Тимофею.
Тимофей замерил. Семь баллов.
— Прикиньте угол сноса, — снова потребовал Шулепов.
Тимофей быстро рассчитал и доложил.
— Возьмите право семь градусов. Будем надеяться, что успеем убежать от шторма.
И снова Шулепов вышел на наветренное крыло мостика и застыл там, всматриваясь вперед.
Тимофей тоже вышел из рубки и остановился на подветренном крыле мостика.
Темные серые тучи быстро заволакивали все небо. Начало ощутимо покачивать. Волны только еще набирали силу, они были еще недлинные, но их было много, и они упрямо стучали одна за другой в правую скулу парохода.
Белые гребни возникали там и тут, и вскоре уже все море забелело «барашками» до самого горизонта.
Нос «Тавриды», как поплавок, вскидывался на очередной волне и заметно рыскал влево при каждом ударе. «Ничего, осталось немного, успеем дойти. Не разыграешься по-настоящему, убежим мы от шторма, убежим. — Тимофей покрепче взялся за поручни мостика. — Тряси, тряси нас, мы выдюжим. Нам бы только туда успеть, а обратно ветерок почти попутным будет, мили две в час прибавит нам. И правильно сделает. Мне очень нужно поскорее вернуться в Мурманск, очень. Марина… — Тимофей улыбнулся, представив, как она сейчас сидит и читает его письма. — Я верил, что придет эта минута, верил!»
— Вахтенный! — Окрик капитана прервал лирические размышления Тимофея.
Он бросился в рубку.
— Слушаю, Ардальон Семенович.
— Точку дайте. Возьмите радиопеленги.
Тимофей посмотрел на часы. Черт, замечтался. Он быстро включил радиопеленгатор, надел наушники и сквозь шорохи и треск в эфире стал ловить далекие голоса радиомаяков. «Ту-ту-ту-у-у-у… Ту-ту-у-ту-у» — чуть слышно пропищала морзянка. «Уд» — это с мыса Гусиного… Так… позывной ясен, теперь пеленг… Слышно совсем плохо… еще раз… так… Есть пеленг.
Тимофей быстро поймал пеленги трех радиомаяков и нанес точку на карту. Она почти совпала со счислимой. До острова оставалось около двадцати миль.
Капитан удовлетворенно кивнул.
— Дойдем, — вдруг потеплевшим голосом проговорил он. — Еще как дойдем, а? Как вы думаете, Тимофей Андреевич?
— Думаю, дойдем, — подтвердил Тимофей.
— Вот и хорошо. А обратно-то уж как-нибудь… Вы только с разгрузкой не задерживайте. Ветерок нехороший, лед за собой притащит. — Капитан ткнул карандашом в карту: — По последней сводке лед стоит в тридцати милях севернее острова, так что часов через пятнадцать — двадцать он пожалует и в эти места. А нам он не нужен, не нужен нам лед. Корпус у нас не ледовый…
Тимофей молча слушал капитана, стараясь понять его озабоченность. Не хотелось верить в то, что лед сможет закрыть пароходу обратную дорогу. Преувеличивает батя… Отдельные льдины, конечно, появятся, но ведь их легко обойти. А чтобы все море затянуло льдом — нет, в это трудно поверить.
А капитан задумчиво произнес:
— Лет восемь назад я бывал в этих местах. Тоже чистое море было. А утром проснулся — все затянуло льдом. И ветерок не сильнее был. Очень подвижные они, ледовые поля, очень. Парусят хорошо. С ледоколом едва вырвались на чистую воду, чуть не зазимовали. Так что учтите, Тимофей Андреевич, все от вас зависит, от быстроты разгрузки.
В эту ночь спать Тимофею не пришлось. К вечеру «Таврида» пришла к месту назначения и вошла в маленькую бухту, окруженную отвесными черно-белыми скалами.
— Залив Утешения… Ничего себе утешение… Взглянешь на эти дикие скалы — на душе кошки скребут… Утешишься тут! — проворчал третий помощник.
«Таврида» подошла к небольшому деревянному пирсу. Тут же полетели на берег швартовые концы, и судно было подтянуто к причалу. Можно было начинать выгрузку.
Тимофей вместе с боцманом хлопотал на палубе, готовясь поднять из трюма первый строп груза.
Однако еще до того, как с борта был подан трап на пирс, на палубе уже появились зимовщики. Обрадованные приходом в неурочный час судна, они окружили матросов, обнимали их, угощали дорогими папиросами и задавали бесконечные вопросы: «Как там на материке?.. Какие фильмы привезли?.. Откуда вы, братцы?»
Тщетно Тимофей уговаривал их не мешать — от него отмахивались:
— Что ты, братец! Куда гонишь? Дай поговорить со свежими людьми…
— Да ведь льды…
— А-а, что там льды, мы на них сидим второй год. Ты не бойся, выгрузим все в момент!
Уговоры не действовали. Тогда Тимофей дал команду лебедчикам, и из трюма поплыли первые стропы груза.
Грохот лебедок, плывущий над палубой груз, деловые команды — все это само собой разогнало толпу на палубе. Зимовщики спустились на пирс и быстро растаскивали стропы мешков, ящиков, бочек…
Неистово грохотали лебедки, пущенные на полный ход, и в воздухе проплывали мешки, ящики, бочки, тюки.
Хорошо работают ребятки. Молодцы…
— Эй, грузовой! — послышался крик с пирса.
Тимофей выглянул за борт. Там стояли два зимовщика.
— Что вам?
— Ты бы догадался чайку нам по рюмочке поднести, а то спина стала что-то плохо разгибаться.
На пирсе дружно засмеялись.
— Рановато согнулись ваши спины, еще полный трюм груза, — отшутился Тимофей.
Он поднялся на мостик. В каюте капитана сидели трое бородатых парней с берега. На столе стояла бутылка коньяку и закуска. Однако капитан не пригласил Тимофея к столу.
Тимофей передал просьбу ребят о «рюмке чая» и сказал, что, наверное, надо уважить эту просьбу. Капитан кивнул.
— Только при одном условии: сумеете выгрузить не за десять, а за шесть часов — каждому зимовщику, работающему на разгрузке, выдадим по стакану спирта. — Он повернулся к бородачам и спросил: — Как, поддержите, начальники?
— Поддержим.
— Ну и отлично. Спирт ваш, закуска наша. Старпом уже занялся организацией горячего кофе и бутербродов. Действуйте.
Тимофей спросил:
— А нашим ребятам что сказать?
Капитан покачал головой:
— Нашим будет только кофе и усиленное питание. Мне с ними в море идти сразу же после разгрузки. С пьяными матросами в море делать нечего.
— Ясно. Разрешите идти?
— Идите.
Тимофей побежал на палубу. Там уже хлопотал кок. Кофе поспело, и бутерброды стопками уложены в ведра.
— Кто потащит все это? — недовольно спросил кок.
Тимофей посмотрел на него и отрезал:
— Сами и потащите. Няньку вам надо, что ли? Все на разгрузке заняты.
Кок недовольно заворчал, но приказание выполнил.
Тимофей тоже взял чайник кофе и ведро с бутербродами и понес к своему трюму.
Лебедчики быстро приладили чайник с ведром к грузовому гаку и аккуратно опустили в трюм.
Перерыв длился десять минут, и вновь загрохотали лебедки, вновь поплыли из трюма стропы с грузом.
— Скорее, скорее! — торопил ребят Тимофей.
Но матросы и так работали быстро.
Ровно через шесть часов последний строп груза был на берегу.
«Таврида» сразу же отошла от причала.
Предсказание капитана насчет льдов сбылось. От бухты и дальше, до самого горизонта, там и тут белели ледяные поля и отдельные глыбы торосов.
Но их было еще не так много, и «Таврида» могла свободно идти среди больших разводий. Ветер с ревом бился в вантах, отдельные порывы его были так сильны, что забивало дыхание. Пожалуй, к девяти баллам приближается, подумал Тимофей. Однако волнение моря было не очень сильным — ледяные поля не давали разгуляться волнам. Правда, качало изрядно, но качка сама по себе не страшна пароходу, страшны удары волны, набравшей силу на свободном пространстве моря, волны многоэтажной, несущей в себе тысячетонные массы воды.
…Через сутки «Таврида» вышла из ледяных полей. И чем дальше уходил пароход ото льда, тем круче становились волны. «Таврида» все время стремилась убежать от настигающих ее тяжелых гривастых валов. Но волны бежали быстрее. Водяной холм поднимался над кормовыми релингами парохода; корма, словно в испуге, вдруг начинала припадать к подножию настигающего водяного вала; ветер в эти мгновения стихал, и волна, на секунду задержав бег, вдруг рушила всю массу воды на корму парохода, корма стремительно летела вверх по отлогому склону волны, а нос парохода нырял в провал, зарываясь в пену. Но волна катилась с кормы к носу, и пароход, повинуясь ее ходу, начинал выпрямляться, и вот уже корма рушилась в провал между волнами, а нос парохода вздымался к самому небу, едва не царапая форштевнем низкие, тяжелые тучи. И так раз за разом, волна за волной, с кормы на нос переваливаясь, шел пароход «Таврида» от острова Желания к порту Мурманск.
Ветер не собирался стихать, и волны становились все длиннее, все круче и выше, и удары их по корпусу судна становились все весомее. Вода с палубы не успевала сбегать обратно в море, и, когда пароход возносило на вершину волны, изо всех шпигатов и полупортиков, как из шлангов, били тугие ледяные струи. Судно отфыркивалось и отплевывалось во все стороны, стремясь сбросить с себя совсем не нужные ему десятки тонн воды. Но набегала новая волна, и все повторялось сначала…
К вечеру вторых суток пути, когда Тимофей заступил на свою ходовую вахту, ветер вдруг круто начал заходить к западу и задул с нарастающей силой. Через час сила ветра достигла десяти баллов, и по волнам, бегущим ровными длинными рядами вдогонку судну, пошли поперечные волны, сбивая и разрушая старые.
К монотонной килевой качке добавилась еще бортовая. А «Таврида» шла в балласте, с пустыми трюмами…
Тимофей стоял в штурманской рубке с наушниками на голове, готовясь взять радиопеленги. Стрелка кренометра на переборке болталась, как маятник, достигая отметки двадцать градусов на правый борт и двадцать пять — на левый. Стоять было трудно, даже широко расставив ноги.
Вдруг судно тяжко содрогнулось, взнеслось ввысь, заваливаясь на левый борт. В то же мгновение палуба ушла из-под ног, и Тимофея бросило на бортовую переборку, оказавшуюся внизу, там, где раньше была палуба. Падая, Тимофей успел заметить, как стрелка кренометра прыгнула и отметила пятьдесят градусов… «Конец… опрокидываемся!» — мелькнула в голове мысль.
Он ударился лицом о переборку, и из носа хлынула кровь. Вскочив на ноги, он отбросил в сторону наушники с оборванными проводами и бросился в рулевую. Судно покатилось на другой борт, но Тимофей удержался, обхватив руками тумбу главного компаса. Рулевого у штурвала не было. Тимофей оглянулся — тот лежал в углу рубки под навесными ящиками с фальшфейерами.
В рулевую вбежал капитан. Он встал посередине рубки, дважды прозвенел машинным телеграфом, сбавив ход до малого, и крикнул Тимофею:
— Право на борт!
Тимофей кинулся к штурвалу.
— Одерживай! — не оглядываясь, приказал капитан.
— Есть одерживать! — привычно повторил Тимофей.
— Так держать! — Капитан оглянулся. — Где матрос? — спросил он.
Тимофей ответил:
— Видно, подняться не может.
— Где ваш второй матрос? — раздражаясь, переспросил капитан.
— Шестов на крыле мостика должен быть.
Капитан шагнул к двери, открыл ее, крикнул:
— Вахтенный! Шестов!
Ему никто не ответил. Тимофей смотрел на капитана, отказываясь поверить мелькнувшей страшной мысли о том, что матроса могло смыть волной за борт…
Капитан молча шагнул к телефону:
— Илья Иванович, прикажите боцману вызвать подвахту. Вас прошу с аптечкой срочно на мостик. Вы никуда не посылали Шестова? — вновь обратился к Тимофею капитан.
Тимофей отрицательно покачал головой.
— Никуда. Он стоял на крыле.
— Заметили время поворота?
— Нет, не заметил.
Капитан досадливо поморщился.
— Надо все успевать на вахте. В том числе и кровь с лица стирать.
В рубку шагнул старпом, и следом за ним появился боцман с двумя матросами. Раненого рулевого уложили на диван в штурманской рубке, и старпом принялся накладывать ему шину на сломанную руку.
А капитан приказал Тимофею вместе с боцманом обойти все судно, отыскать пропавшего матроса Шестова.
На новом курсе бортовая качка уменьшилась, зато опять стало валять с носа на корму. Машина работала малым ходом, и судно плавно взбиралось на гребень волны и так же плавно скатывалось вниз, к подножию очередного вала.
В кубриках Шестова не оказалось. Не нашли его и на палубе. И никто на судне не видел Шестова с тех пор, как тот заступил на вахту.
— Неужели снесло? — испуганно произнес Тимофей.
Боцман неопределенно пожал плечами:
— Все может быть, с морем шутки плохие…
Капитан хмуро выслушал доклад Тимофея и, подумав, сказал:
— Играйте тревогу «Человек за бортом». Где место Шестова по тревоге?
— На шлюпке номер два правого борта, — ответил боцман.
— Проверим. Кстати, предупредите еще раз всех людей: шторм будет нарастать, качка может увеличиться. Поэтому каждому надо соблюдать максимум осторожности.
Завыли резкие сигналы ревуна, объявляя тревогу…
Матрос Шестов на своем месте не появился…
Когда Тимофей доложил капитану, что матроса Шестова на судне обнаружить не удалось, капитан скомандовал:
— Лево на борт! Включить прожектор, давать ракеты вверх! Пойдем назад, будем искать человека.
Тимофей поднялся на верх мостика, где одиноко стоял большой прожектор. Прячась за его тумбой от ветра, включил свет и повел по поверхности моря. С крыльев мостика полетели вверх белые ракеты. Одна, другая, третья… Ракеты взлетали вверх и пропадали.
Судно медленно описывало циркуляцию, ложась на обратный курс. В свете прожектора Тимофей видел, как над бортом поднялась черная, в белой пене водяная гора и медленно стала уходить под днище парохода. «Таврида» вздрогнула и правым бортом вдруг рванулась по склону волны вверх, к ее вершине, кренясь все больше и все быстрее на левый борт. Тимофей крепко обнял руками тумбу прожектора, прижимаясь к ней всем телом. Ноги его скользнули по палубе мостика и повисли в воздухе. Тимофей глянул вниз и увидел там, под ногами, море… Оно было гладким и холодным, оно неторопливо колыхалось, словно подзывая и приглашая в свои объятия. А судно кренилось все больше, и вода, казалось, все ближе и ближе подбиралась к мостику. Ужас охватил Тимофея, и он закричал, не в силах совладать со страхом:
— А-а-а!..
Наверное, еще через секунду он разжал бы руки, и все — больше не было бы страха и не было бы Тимофея. Но судно взобралось на гребень волны и стало переваливать через ее вершину, кренясь на другой борт. Ветер, вырвавшись из-за волны, ударил прямо в лицо, ледяными ножами пронзил все тело и загудел, неся с собою тучи брызг. Одежда вмиг стала мокрой. Еще раз судно легло тяжко на правый, а потом на левый борт, и качка стала килевой.
Тимофей понял: поворот закончен, легли на обратный курс, и теперь судно пойдет по волнам. Ноги его прочно стояли на палубе, и он начал вращать прожектор, ведя луч вокруг судна.
По-прежнему взлетали вверх ракеты, но за ревом ветра и грохотом волн выстрелов не было слышно.
Сколько прошло времени, он не знал. Ему казалось, прошла целая вечность, когда на мостик поднялся боцман.
— Шестова нашли! — прокричал он.
— Где? — рванулся к нему Тимофей.
— Под кормовой лебедкой. Волной его туда затащило, и он застрял под барабаном.
— Жив?
— Живой. Старпом сказал, отлежится.
— Ну, слава богу! — Тимофей прерывисто вздохнул и вдруг почувствовал, как дрожат его ноги.
Он выключил прожектор и медленно опустился на мокрые доски настила.
— Вставай, Андреич, капитан велел тебе идти в рубку. Там все собрались.
Тимофей виновато смотрел на боцмана, но подняться не мог.
— Ну-ну, не раскисай, давай помогу. Ну, раз… ну-ну, еще… Вот так, пошли. Это бывает.
В рулевой стоял капитан, все его помощники, старший механик, радист.
Капитан закрыл лобовое стекло рубки. Стало потише.
— Пройдемте в штурманскую, — кратко сказал он.
Тимофей подумал: «Судовой совет собрал батя. Значит, действительно положение наше аховое».
Он равнодушно, словно во сне, слушал слова капитана о полученной радиограмме с предупреждением о нарастании силы ветра в этом районе до ураганного; о том, что старому пароходу, к тому же пустому, как барабан, с ураганом совладать будет трудно; что против волн машина не выгребет, а идти лагом к волне нельзя — судно может опрокинуться. Дважды угол крена доходил до критического, следовательно, остается один выход — идти по волне, то есть прямым курсом на Новую Землю, до которой приблизительно семьсот миль. При ураганном ветре и большой площади парусности да плюс своя скорость до берега донесет суток через трое. Непосредственной опасности пока нет, но если ветер не стихнет, в конце пути может выбросить на скалы.
Потом забубнил стармех. Уголь очень плохой, жаловался он, один шпицбергенский, к тому же в бункера попала вода; уголь отсырел здорово, плохо горит, кочегары не могут держать пар на марке, да и качает здорово; люди выматываются и не могут работать. И еще одна вещь вызывает озабоченность — так выразился стармех — это килевая качка. При килевой качке ходовой винт часто оголяется, выходит из воды, и машина «идет вразнос», могут перегреться подшипники, тогда заклинит вал, и судно потеряет ход.
На жалобы стармеха капитан ответил, что механики на то и поставлены, чтобы не допускать такого положения, а как — это уже дело стармеха решать, но механики пусть не забывают: прошляпят подшипники — судно потеряет ход, станет неуправляемым, ветер развернет его бортом к волне и в два счета опрокинет, так что в этих условиях жизнь судна в руках машинной команды, и надо хорошенько разъяснить это людям.
Радист робко предложил дать в пароходство радиограмму с просьбой о помощи. Капитан отверг это предложение. Моряки просят о помощи лишь в крайних случаях, сказал он. Зачем паниковать? В пароходство дадим объективную информацию о том, где мы, что мы и куда вынуждены идти. С берегом связь держите непрерывно, радисту постоянно быть на рации. Вахты нести как обычно, подвахте быть на мостике всегда готовой к действию. Штурманам с мостика не уходить, механикам находиться в машине. Вопросы есть? Нет? Хорошо. Значит, решение принято, будем выполнять.
Тимофей очнулся. Какое решение? Идти по волнам? И все? А впрочем, все равно…
— Тимофей Андреевич, — вдруг услышал он голос капитана и с трудом открыл глаза. — Вам разрешаю два часа отдохнуть. Идите в каюту и постарайтесь поспать; через два часа быть на мостике.
— Есть отдохнуть, — машинально ответил Тимофей.
Он добрался до каюты, сбросил с себя мокрую одежду прямо на пол и свалился на койку.
Протяжно скрипели переборки, тяжко вибрировал корпус судна, и временами, когда винт выходил из воды, все в каюте начинало подпрыгивать и звенеть. Но Тимофей ничего не слышал — он спал мертвым сном.
По городу прошел слух, что «Таврида» разломилась пополам на волне. С утра в приемную начальника пароходства набилось полно людей. Встревоженные слухом, сюда прибежали жены и дети, отцы и матери, друзья и знакомые тех, кто плавал на «Тавриде». Беда объединила этих людей, многие из которых впервые увидели друг друга.
— Товарищи! — тщетно обращалась к ним пожилая спокойная женщина, секретарь начальника пароходства. — Идите домой, не нервничайте и не верьте слухам.
— Нет, — отвечали ей, — подождем начальника. Там наши мужья, наши дети.
— Начальник в обкоме. Он вернется не скоро.
— Тем более будем ждать. В обком попусту не ходят. Значит, с «Тавридой» плохо, значит, слухи верные.
А начальник пароходства сидел в это время в кабинете у первого секретаря обкома партии Василия Андреевича Кузнецова и докладывал об обстановке на море и о бедственном положении «Тавриды».
— Последняя подробная радиограмма получена пять часов назад. Вот она: «В районе второго трюма трещина в палубе. Имею крен пятнадцать градусов левый борт, волнение моря девять баллов, ветер десять баллов. Иду по ветру малым ходом, сильная килевая качка. Есть опасность разлома судна районе трещины. Спасательные средства разбиты. Команда работает устранению повреждений. Широта… Долгота… Шулепов». Это было в четыре часа утра. Больше связи с кораблем не было.
— Что вы предприняли?
— В район бедствия направлен спасательный буксир «Вихрь», и из Архангельска по нашей просьбе вышел спасатель «Арктика».
— Сколько времени им потребуется на переход к месту бедствия «Тавриды»?
Начальник пароходства посмотрел на Кузнецова и сказал тихо:
— Не меньше полутора суток от Мурманска и сутки от Архангельска.
— Когда вышел буксир?
— В четыре тридцать.
Кузнецов подошел к столу, на котором была расстелена генеральная карта бассейна. Красным кругом был обведен район предполагаемого местонахождения «Тавриды». Места буксиров на девять часов утра были отмечены крестиками.
— Ваши предложения? — коротко спросил Кузнецов.
— Просить командование Северным флотом направить в район бедствия: во-первых, самолеты, если это окажется возможным по погодным условиям; во-вторых, одна из их баз ближе всего к месту аварии «Тавриды», для быстроходного военного буксира всего десять — двенадцать часов ходу.
— Хорошо. Мы договоримся с военными. Прошу постоянно информировать об обстановке. Как связь?
— «Таврида» не отвечает. Радиостанции пароходства приказано работать только на «Тавриду».
…Появление начальника пароходства люди в приемной встретили тревожным молчанием. Все глаза были обращены на Бурмистрова. Он понял сразу, что это за люди и зачем они сюда пришли.
— Товарищи! — сказал он. — Положение «Тавриды» серьезное, но совсем не безнадежное. Мы принимаем меры, чтобы помочь им. К ним идут два спасательных буксира. Кроме того, пятнадцать минут назад в район их местонахождения вылетели три военных самолета и вышел военный корабль. «Таврида» держится на плаву, команда делает все необходимое, чтобы продержаться до подхода спасателей. Прошу вас не мешать нам работать, идите домой. Обещаю, что все изменения в обстановке мы сообщим вам немедленно.
— Связь есть? — спросил чей-то голос.
Бурмистров помолчал и ответил:
— Пока связи нет.
Кто-то всхлипнул. Женщина с ребенком, стоявшая рядом с Бурмистровым, вдруг охнула и стала медленно валиться на пол. Ее подхватили на руки, взяли ребенка.
— Надежда Ивановна, вызовите сюда врача из санчасти, — сказал Бурмистров своему секретарю и прошел в кабинет, плотно притворив за собой дверь.
Что мог он сказать этим людям? Они ждут от него чуда. Если бы он мог совершить это чудо… Если бы он знал, что сейчас происходит там, на «Тавриде», сумеют ли они продержаться. Треснула палуба, а от трещины недалеко и до разлома. И тогда… Бурмистров вздрогнул, холодные мурашки пробежали по спине. Он на мгновение закрыл глаза, и тотчас же в памяти встала картина гибели «Пионера» в 1942 году. Он служил тогда на «Пионере» вторым штурманом. А капитаном был Шулепов. В ноябре они вышли из Мурманска и направились по становищам на побережье Кольского полуострова собирать улов рыбы у поморов. Штормило крепко. Тогда это было к лучшему — в шторм подлодки у берегов не ходят. А «Пионер» не велик был, всего тысяча двести тонн водоизмещения, шел впритык к берегу.
Ночь была темная. На траверзе Святого Носа «Пионер» лег курсом на вход в бухту, и почти тут же прогремел взрыв.
Бурмистрову тогда показалось, что «Пионер» прыгнул в небо, так содрогнулась палуба под ногами. Напоролись, видимо, на бродячую мину. А может, успела подлодка немецкая заминировать.
И до сих пор, стоит только закрыть глаза, Бурмистров отчетливо видит трещину поперек палубы от борта до борта. Она все расширялась и расширялась, и вдруг он понял, что нос судна попросту оторвало! Полубак отплыл от средней надстройки, неуклюже качнулся и прямо на глазах исчез под водой.
А Бурмистров стоял на мостике, онемевший от удивления и испуга, пока чья-то рука не сунула ему спасательный круг и не столкнула в море. Он пришел в себя уже в ледяной воде. Оглянулся и ничего не увидел — не было ни носа, ни кормы парохода, все исчезло. Лишь волны били и били в лицо, накрывая с головой…
Хорошо, из бухты быстро пришел тральщик, выловил их, уцелевших, из воды…
А кто тем придет сейчас на помощь? Кто выловит из воды, когда «Таврида» переломится? «Эх, Ардальон, это я послал тебя в такой рейс. Надо было. Я и сам бы пошел…»
Коротко звякнул внутренний телефон. Бурмистров взял трубку, выслушал.
— Немедленно несите сюда! И не отпускайте их с волны! Сообщите, что на помощь вышли спасатели.
Он выхватил из рук радиста синий бланк радиограммы:
«Широта… Долгота… сильное обледенение, крен 15° левый борт, откачиваем воду трюма, снежные заряды, ветер вест 10—11, море 9, трещина… Шуле…»
— Что трещина?
Радист виновато пожал плечами.
— Не прошло. Разряды сильные в эфире. Только это и удалось разобрать.
«Таврида» боролась с обледенением. Оно теперь стало для судна главной опасностью — каждая лишняя тонна льда, осевшая на надстройках, мачтах и вантах, ухудшала и без того плохую остойчивость судна.
Под тяжестью льда оборвалась антенна, и «Таврида» потеряла связь с землей.
Тимофею удалось поспать два часа. Потом его подняли с постели. И он вместе с матросами ломом скалывал лед с фальшборта, с мачт, со стрел, с вант, с вентиляторных тумб на палубе. Но наросты льда вновь появлялись, и опять люди сбивали их железными ломами. А у второго трюма отгороженные брезентом от волн и ветра механики колдовали над трещиной. Они приволокли огромный дейдвудный ключ, наложили его на трещину, и сейчас там гудел и шипел сварочный аппарат.
Малым ходом, чтобы только судно слушалось руля, «Таврида» шла, обгоняемая тяжелыми волнами, покорно кланяясь каждой из них. Нос вверх — корма вниз, корма взбиралась вверх — нос целился в пучину. А когда вдруг мощный вал подкатывался сзади и вздымал «Тавриду» прямо на свой хребет, так, что нос и корма провисали, тогда становилось особенно жутко — начинали действовать могучие силы, разламывающие судно пополам. А тут еще трещина в палубе…
Тимофей не знал, сколько часов пробыл он на палубе, махая тяжелым ломом. Руки сначала ныли от холода, потом холод перестал ощущаться, а потом Тимофей не чувствовал уже и рук — лом казался пудовой глыбой железа, и не было сил поднять его, не было сил удержать его в руках, хотелось бросить его, лечь прямо на палубу, и пусть окатывает волна — одежда и так давно насквозь промокла и тело уже не чувствует холода. Но бросить лом было нельзя, лечь на палубу было нельзя, и надо было бить и бить по этим проклятым ледовым наростам, надо было двигаться, прятаться от потоков воды, надо было действовать, надо было спасать пароход.
И когда наступило полное изнеможение, когда стало уже безразлично, унесет тебя волна или нет, останешься ты жить или сейчас вот умрешь, Тимофея позвали на мостик к капитану.
Он бросил лом на палубу и пополз по трапу наверх — идти он уже не мог. Наверху, у теплого корпуса трубы, Тимофей долго лежал, с трудом приходя в себя. Сейчас для него не было на всем свете лучшего места, чем этот теплый кожух, который отогревал тело и прибавлял силы.
Потом он поднялся на мостик, и вдруг сквозь визги и стоны ветра ему послышался ровный гул мотора. Тимофей насторожился. Да, да! Это гудят моторы самолета.
— Товарищ капитан, самолеты! — вскричал он, врываясь в рулевую рубку.
Шулепов стоял у открытого смотрового окна с погасшей папиросой во рту. Он недоверчиво посмотрел на Тимофея, и вдруг гул мотора послышался совершенно явственно и в рубке.
— Ракеты! — приказал капитан. — Скорее ракеты, любые!
Тимофей выхватил из гнезда ракетницу, выбежал на крыло мостика и начал садить вверх белые и красные ракеты.
Налетел снежный заряд, жесткие снежинки зашуршали по мостику, и ракеты, едва вылетев из стволов, тут же бесследно исчезали в кромешной снежной тьме…
И еще раз услышали гул самолета, и еще стреляли ракетами.
— Нас ищут, — уверенно сказал Шулепов. — Туда и обратно пролетел самолет, значит, квадрат прочесывает. Да только ничего он не увидит — тучи почти за мачту цепляются.
Шулепов приказал Тимофею:
— Замерьте силу ветра и попробуйте взять радиопеленги. Надо поточнее наше место определить.
Тимофей замерил — все те же 11 баллов; взял радиопеленги — сигналы были едва слышны — и нанес их на карту. Получился длинный вытянутый треугольник далеко от счислимого места. Тимофей взял еще раз радиопеленги, и опять получился треугольник рядом с первым. «Черт, что такое? Не могу уже и радиопеленги точно взять? Или гирокомпас врет?»
Шулепов спросил только:
— Как радиомаяк Святого Носа?
— Плохо слышен.
— Какой угол?
— Далеко за правым траверзом. Радиомаяк Коргуев почти на траверзе.
Шулепов прошел в штурманскую, стер резинкой нарисованные Тимофеем вытянутые треугольники и отчеркнул на курсе перпендикулярную линию к острову Коргуеву. Циркулем измерил расстояние от пеленга до Новой Земли.
— Если нас несет со скоростью восемь — десять узлов, то мы имеем в запасе еще десять — двенадцать часов.
— А если… — хотел спросить Тимофей.
Но Шулепов взглянул на него и отрезал:
— Никаких «если»!
Тимофей взглянул на часы в рубке и удивился — стрелки показывали семнадцать часов. Это что же — целый день прошел?
И тут он вспомнил, что до сих пор еще не завтракал и не обедал… Да, наверное, и другие также ничего не ели сегодня, не до еды было. И, как нарочно, стоило только подумать о еде — проснулся голод, голод зверский, так что ноги задрожали и заныло в желудке.
На мостик поднялись механики и доложили, что трещина заварена намертво и судну больше не грозит опасность переломиться на волне. По крайней мере в этом месте, Дейдвудный ключ вещь надежная, выдержит.
Шулепов повеселел.
— Тимофей Андреевич, возьмите с собой боцмана и матросов и займитесь антенной. Только осторожнее, чтобы с мачты не сорвался никто.
— Есть, — коротко ответил Тимофей.
Если кто и сорвется с мачты, так это будет он, Тимофей. Мысль, раз мелькнув в его голове, снова и снова вернулась, и с мостика Тимофей спустился, твердо решив, что на мачту полезет именно он и никто другой. Лучше падать самому, чем потом отвечать за кого-то другого, смотреть в глаза его родственникам, жене, может быть, детям… Нет, уж лучше сам…
Внизу, на палубе, у подножия грот-мачты, под прикрытием высокого ходового мостика ветер казался не таким сильным. Зато над бортами то и дело вздымались неспокойные холмы волн и каскадами брызг рушились на палубу, шумящими потоками устремляясь к полупортикам и шпигатам. Под ногами вздрагивала и тряслась палуба, то вдруг взмывая кверху так, что сердце уходило в пятки и тело наливалось тяжестью, то вдруг проваливаясь куда-то вниз, отрываясь от ног и заставляя ощущать падение в пустоту.
Но ноги, цепкие матросские ноги, быстро освоились с танцующей палубой и словно прилипли к ее стальным листам.
— Боцман, — командирским тоном сказал Тимофей, — давай тонкий шкерт мне в зубы, и я полезу наверх. Следи за мной и свободно потравливай шкерт, я пропущу его в блочок, спущусь, и мы натянем антенну.
Боцман послушно кивнул и закрепил конец шкерта за верхнюю пуговицу Тимофеевой телогрейки.
— В зубах не надо держать, может вырваться. Доберешься до блока, снимешь петлю с пуговицы, и дело сделано.
Он подал Тимофею цепной пояс, сказал:
— Это для страховки. Застегни вокруг мачты, а то недолго и сорваться.
Тимофей застегнул страховочный пояс и, выждав момент, когда палуба прыгнула к небу, полез по скоб-трапу на мачту.
Сначала лезть было легко: палуба вздымалась вверх и вместе с ней и Тимофей. Скоба, другая, третья… Они обледенели так, что из рук вырываются и ноги все время соскальзывают. Спокойнее. Думай, Тимофей, не спеши, крепче захватывай скобу, обстучи сначала ее, сбей, раздави ледяную корку, а потом уже прочно ставь ногу. Еще…
Рванувшийся из-за волн ветер тугой, плотной массой придавил Тимофея к мачте так, что руки не оторвать от скобы трапа. Тимофей переждал, приноравливаясь к новой обстановке, чуть расслабил мышцы рук. Он не оглядывался по сторонам, не смотрел ни вниз, ни вверх. Он видел перед глазами только обледенелую мачту. «Еще десять скоб — и буду у цели», — подумал он. Вся его жизнь вмещалась сейчас в этот отрезок пути, измеряемого десятью скобами.
Так… поднимаем правую ногу. Ага, вот скоба, нащупана. Скользко… Тянем вверх руку. Вот она, скоба… Тоже обледенелая. Перчатки мешают, срываются. И снять нельзя, пальцы можно отморозить… Так… Теперь вся тяжесть тела на правую ногу, и быстро рывок вверх. Хватай другой скобу… теперь ногой… вот… нащупал. Теперь вжимайся в мачту, крепче, крепче… ногой сдирай лед со скобы… Так… еще раз… теперь плотнее ноги стоят… полезем дальше.
На самом верху, там, где висел блочок для антенны, ветер был полновластным хозяином. Хорошо еще, он дул в спину, прижимал к мачте.
Вот и блок. Сначала надо освободиться от оборванной антенны, вытащить из блока трос. Ну, это несложно — обрыв произошел рядом с блоком. Надо открыть щеку блока. Но замок замерз, не поддается пальцам… Тимофей передохнул, покрепче схватился за скобу левой рукой, поплотнее затянул страховочный пояс и, развернув блок, стукнул его о мачту. Ледяная корка брызнула в лицо… Ну вот, теперь этот тросик долой, а шкерт сюда… Хорошо, лег на место. Теперь щеку замыкаем, конец шкерта берем в зубы — и вниз. Скорее вниз! А-ах! Нога скользнула по обледенелой скобе, и Тимофей сорвался, повиснув на страховочном поясе. Руки судорожно стиснули скобу. Сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди — так застучало оно тяжело и часто. Тимофей крепче сжал зубами шкерт. Чуть было не выпустил его. Все бы тогда надо было делать сначала. Нет, если падать — так хоть шкерт на палубу доставить.
Тимофей перевел дыхание и осторожно, рассчитанными движениями продолжил свой путь по трапу вниз, на палубу. Вот уж и ветер не так рвет, — значит, спустился ниже мостика. Еще скоба, еще… Уф! Палуба!
Матросы приладили к шкерту тросик антенны, быстро натянули ее на место и закрепили. «Таврида» вышла в эфир.
— Докладывает Бурмистров. Связь с «Тавридой» восстановлена. Сообщают, что трещину заварили прочно, непосредственная опасность разлома судна устранена. Идут по волне малым ходом курсом на Новую Землю… Нет, повернуть, видимо, не могут. Воду откачивают, но крен есть. В балласте при таком ветре и волнении очень опасно бортом к волне оказаться. Военный спасатель в четырех часах от них. Успеют вполне… Да, да, вполне. «Таврида» имеет запас хода пять-шесть часов. Ну, это значит, что через пять-шесть часов судно может быть выброшено на скалы. Да, как только подойдет спасатель, будут брать на буксир с кормы… Нет, разворачивать не будем, рисковать не следует. Когда стихнут волна и ветер, тогда и развернем. Связь со спасателем устойчивая все время.
Бурмистров положил трубку телефона и вышел из кабинета. Сидевшие в приемной люди молча смотрели на начальника пароходства.
— Товарищи! Можете расходиться по домам, — сказал он уверенно. — Связь с «Тавридой» восстановлена. Трещину в палубе они заварили. Скоро к ним подойдет спасатель и возьмет на буксир. Так что никакой опасности для судна нет. Не мучайте себя и других. Идите домой, а через двое суток будем вместе встречать «Тавриду» у третьего причала порта.
Облегченно заплакала молодая женщина в углу приемной, мужчины закашляли и заговорили, перебивая друг друга, кто-то закурил…
Бурмистров вернулся в кабинет и устало привалился к столу. Нечего сказать, веселые выдались сутки. Молодец старик, не паниковал, держался достойно. Даже помощи не просил. Гордец. А может, гордость здесь и ни при чем, а просто опыт подсказал ему, что все обойдется, да и знал, что поймем мы здесь его положение, примем Меры.
— Еще радиограмма, — Радист положил перед Бурмистровым синий листок.
«Установили связь спасателем. Идет по пеленгу. Полагаю, успеет. Готовим буксир кормы, широта… долгота… Ветер море по-прежнему тчк. Сильная килевая качка. Шулепов».
«Полагаю, успеет». Бурмистров усмехнулся. Осторожен старик.
Бурмистров прикинул циркулем расстояние от «Тавриды» до спасателя. Так, ясно. Теперь от «Тавриды» — до берега Новой Земли. Да… Спасатель успевает.
Бурмистров откинулся в кресле, закрыл глаза и задремал.
— Николай Иванович, — осторожно толкнул его кто-то в плечо.
Бурмистров открыл глаза. Главный диспетчер пароходства протянул ему бумагу.
— Дислокация наших судов на восемь ноль-ноль.
— Утро уже?
— Так точно.
— Где «Таврида»?
— Неподалеку от западного побережья Новой Земли, между Русской гаванью и Губой Крестовой.
— А точнее?
— А точнее — в пятнадцати милях от берега.
— Спасатели?
— Спасатель подошел. Вот радиограмма о благополучной заводке буксира.
— Что ж, теперь остается ждать. Давайте позиции других судов.
Когда окончился этот бесконечно длинный, мокрый и холодный день и в сумерках растворилась граница между морем и небом, с «Тавриды» заметили возникший далеко на горизонте по правому борту белый столб.
— Спасатель идет. — Шулепов оторвался от бинокля и приказал старпому перебраться с матросами на корму, готовиться принять буксир.
На мостике «Тавриды» включили прожектор и установили луч в небо — чтобы спасатель точнее вышел к цели.
Спасатель шел поперек хода волны, и потому ходовые огни его на мачте кланялись поочередно на каждый борт, описывая быстрые полукружья. Пузатый и широкий буксир зашел «Тавриде» с носа и пошел навстречу по правому борту малым ходом. И когда корабли поравнялись, с буксира выстрелила пушка, и на палубу «Тавриды» лег прочный тоненький тросик. Его быстро обнесли по борту на корму, провели в клюз и намертво соединили с буксирным тросом.
Шулепов застопорил машину. Потом все ощутили, как дрогнула «Таврида», как оглушительно и часто застучали по корме волны и пронзительно завыл ветер.
Спасатель натянул буксир и потащил «Тавриду» за собой кормой вперед, навстречу ветру и волнам.
«Ну, теперь только бы выдержал буксир, только бы не лопнул», — вздохнул на мостике Шулепов. Еще бы пару часов, и «Тавриду» могло выбросить на берег.
— Тимофей Андреевич! — позвал капитан. — Вам придется нести вахту на мостике. Старпом и третий будут на палубе следить за буксиром. Берите радиопеленги и почаще наше место определяйте.
…Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… — мерно шлепали по корме волны, и вдруг: бух-х! — «Таврида», судорожно вздрогнув, опять получала оглушительное «бух-х!», и корма скрывалась под волной. Плотные потоки воды прокатывались к средней надстройке, заполняли всю кормовую палубу вплоть до планшира фальшборта и потом долго выплескивались через полубортики обратно в море.
После каждого такого удара с кормы по телефону докладывал старпом: «Буксир на месте. Все в порядке».
«А как же люди? — думал Тимофей. — Как там они на корме? Ведь укрыться им негде, от волны негде там спрятаться. А вода ледяная… Бр-р! — поежился Тимофей. — Радости мало от такого купания. Зато сюда, на мостик, волны не достают. Только ветер воет, но это не страшно».
Когда через три часа Тимофей нанес точку на карту по радиопеленгам, он не поверил своим глазам — она оказалась совсем рядом с предыдущей. Вот это да! Полторы мили за три часа! И то хорошо, хоть от берега отходим.
И еще прошло три часа, и еще три, и еще четыре. Медленно тащил спасатель «Тавриду» от берегов Новой Земли. Шестнадцать с половиной миль от берега… девятнадцать миль… двадцать три мили… К полудню следующего дня подошел спасатель из Мурманска, подал второй буксир на корму «Тавриды», и гуще засвистел в снастях встречный ветер, чаще зашлепали волны по корпусу.
У острова Харлов под его крутыми, высокими берегами спасатель из Мурманска завел трос на нос «Тавриды». Военный буксир, пожелав гудками доброго пути, отправился в свою базу. Теперь «Таврида» могла работать своей машиной. Шторм стал не страшен. Тем более, что спасатель рядом, пятисотметровым буксиром, в руку толщиной, не торопясь тянет себе и тянет «Тавриду» домой в Мурманск.
В Кильдинской салме стали на якорь и занялись откачкой воды из трюмов. Помпы и донки работали на полную мощь весь рейс, но сейчас, когда перестала бить волна, вода в трюмах быстро пошла на убыль.
«Таврида» вновь обрела свою прежнюю осанку и готова была продолжить путь в порт своим ходом. Убрали буксирный трос, и вот он — Кольский залив.
А значит, и дом рядом!
Вся команда «Тавриды» стояла на палубе, всматриваясь в приближающийся причал.
— Смотри, сколько народу пришло нас встречать! Только оркестра не хватает. А машин сколько! Вот это встреча! — возбужденно шептал на ухо Тимофею третий помощник.
И верно, причал был забит народом. А насчет оркестра ошибся третий помощник, и оркестр тоже был.
Забегали, задвигались по палубе матросы, что-то кричали встречающие, кто-то не выдержал там, на причале, заплакал в голос, и закашлял кое-кто на палубе «Тавриды»…
А потом все перемешалось на палубе — и начальство, и встречающие друзья, и родственники, и матросы, и кочегары…
И когда через мегафон капитан попросил команду построиться на носовой палубе — странный получился строй. С детьми, с женами, со стариками встали перед Шулеповым в одном строю члены его экипажа.
Шулепов взглянул на начальника пароходства. Тот кивнул головой — ничего, мол, сойдет. Бурмистров достал лист бумаги и зачитал приказ по пароходству об объявлении благодарности экипажу «Тавриды» за проявленное мужество и стойкость в борьбе со стихией. И каждый член экипажа был назван. И каждому члену экипажа от имени министра Бурмистров вручил именные часы с надписью «За мужество на море». Все получили трехдневный отпуск. На борт уже пришла подменная команда.
— А через три дня встретимся у меня в кабинете, — закончил свою речь Бурмистров.
…Тимофей снял трубку телефона в проходной порта и набрал номер поликлиники.
— Можно попросить к телефону врача Ковалеву Марину?
— Товарищ, здесь рассыльных нет, — ответил сердитый женский голос.
— Я прошу вас. Это штурман Таволжанов говорит с «Тавриды», мы только что пришли.
— С «Тавриды»? Так надо было сразу и говорить, — потеплел голос в трубке. — Сейчас позову.
Тимофей услышал, как часто застучали каблучки по полу, в трубке зашуршало…
— Маринушка! — тихо произнес он.
В трубке всхлипнуло раз, другой…
— Маринушка! — закричал Тимофей.
— Тима! Родной мой!
— Маринушка, я бегу к тебе!
— Я жду тебя… Я буду дома через пять минут. Я жду.
На пятый этаж Тимофей взлетел одним духом и не успел еще надавить кнопку звонка, как дверь открылась. Марина протянула навстречу Тимофею руки, шагнула к нему…
Тимофей бережно гладил ее волосы и молчал, силясь проглотить застрявший в горле теплый комок.
— Мне сказали, «Таврида» переломилась на волне. Я думала, что сойду с ума… Я на двадцать лет постарела за эти дни, милый ты мой… — всхлипывая, говорила Марина.
— Ничего, все обошлось, — твердил Тимофей, — все обошлось.
— Ты жив! Как я боялась за тебя, если бы ты знал…
Давно наступил вечер, а Тимофей все рассказывал и рассказывал Марине о последнем рейсе. Ей надо было знать все, и она дотошно расспрашивала о мельчайших деталях. Потом она обхватила ладонями его голову, близко заглянула в глаза и спросила:
— Страшно было, Тима?
Тимофей чуть кивнул:
— Страшно, Марина. Особенно плохо было, когда я на верхнем мостике у прожектора стоял. Никогда раньше я не ощущал так своей беспомощности. Знаешь, ну меньше песчинки я себе казался тогда. До того страшно было, что я орал там, как говорится, нечеловеческим голосом.
— Орал?
— Ага, от испуга. И знаешь, поорал, поорал — и вроде бояться стал меньше. Привык, что ли. Или страх с криком вышел.
Марина прижала его голову к своей груди и, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, вдруг неутешно заплакала.
— Не надо, Маринушка, не плачь, — глухо проговорил Тимофей, стараясь высвободиться из ее рук.
Но Марина только сильнее прижимала его к себе.
— Сейчас… это пройдет. Это нервы. Тебе такое пережить пришлось, а меня не было рядом с тобой. А я хочу, чтобы вместе… Когда тебе тяжело — я хочу, чтобы и мне нелегко было, когда тебе плохо — я хочу, чтобы и мне было плохо. Вдвоем ведь легче нам будет перенести все — и горе и радость. Понимаешь?
— Понимаю, — кивнул Тимофей.
— Хочешь, я тебе пластинку заведу? Тебе понравится музыка, не может не понравиться, я знаю. Я привезла ее с собой из Ленинграда. Это моя любимая вещь.
— Заведи, — согласился Тимофей.
Марина включила проигрыватель, поставила пластинку… Тихо-тихо запела грустную песнь скрипка, она вела мелодию глухими накатами звуков, звуков нежных, глубоких, сеющих тревогу и ожидание успокоения. И вдруг ровная, негромкая мелодия взорвалась вскриком отчаяния — пугающим, острым, пронизывающим вскриком… и вновь потекла неторопливая, грустная мелодия… Все глуше, глуше, и потом вдруг капнула прозрачная капелька фортепьяно… Раз… другой… Она перебила скрипку, эта несмелая капелька чистого звука рояля, и замолкла; и опять тихо запела грустная скрипка… и снова закапали прозрачные капельки рояля, все чаще, все чаще, все тоньше… Бу-бу-бу, — приглушенно простонали басы, сразу перенося в мир тревоги, и опять капельки, на этот раз торопливые, стремительные, радостные, бурной волной взлетающие ввысь, стремительно откатывающиеся назад к басам… А где-то далеко за бурными всплесками рояля тихо и нежно все пела и пела скрипка…
— Что это? — глазами спросил Тимофей.
— Моцарт, — чуть слышно ответила Марина. — Это двадцать первый концерт для фортепьяно с оркестром. Вторая часть, анданте.
— Я запомню. Заведи еще раз, пожалуйста.
И еще раз завела эту пластинку Марина, и еще…
— Марина… — восторженно прошептал он.
— Я понимаю тебя, Тима, — прижалась к нему она. — Так хочется добра, счастья… не для себя только, для всех… Какой-то особый мир открывается, где нет ни горя, ни зла, ни обмана, где одна только правда сердца…
И вдруг без всякого перехода сказала:
— Тима, я не хочу больше отпускать тебя от себя. Не ходи никуда, оставайся здесь. Я счастливая сегодня… и я так люблю тебя, Тима…
Тимофей привлек ее к себе, обнял.
— Да разве я уйду от тебя? Только ты… и всегда была только ты, верь мне…
— Я знаю, — прошептала Марина, — я верю, я прочитала твои письма. Я очень тебя люблю, Тима, и всегда любила, с тех пор, как увидела тебя на выпускном…
— И я…
— Да-да, глупый ты мой…
В полдень, как и было назначено, моряки с «Тавриды» собрались в кабинете начальника пароходства. В парадной форме они сидели за длинным столом, уставленным бутербродами и вазами с фруктами. Дымились стаканы с круто заваренным чаем.
Николай Иванович Бурмистров развел руками:
— Товарищи, это не натюрморт, на который можно только смотреть. Прошу вас, берите чай, печенье, фрукты, воду — не стесняйтесь.
Все сразу задвигались, зазвенели ложечки, зазвякали ножи.
— Что чай? Много не выпьешь, — громко сказал Чекмарев и рассмеялся. — Товарищ начальник, я вовсе не в том смысле. Не подумайте, что…
— Не подумаю, Чекмарев, не подумаю. Когда моряк на берегу, ему не грех и чего-нибудь покрепче чая употребить иногда. Но всему свой черед.
— Это верно, согласен, — охотно закивал Чекмарев, довольный тем, что шутку его приняли.
Капитан Шулепов сидел рядом с начальником пароходства и ревниво оглядывал свой экипаж. Все как будто нормально — все аккуратные, подстриженные, при галстуках, хмурых нет… Он смотрел на знакомые лица своей команды и думал о том, что вот и пришло время расставаться, они еще не знают, а Шулепову уже сказали, что «Тавриду» ставят на капитальный ремонт. Это на два-три года. Команду рассортируют по другим судам. Пока временно, как он надеется, потом он попробует опять их собрать в один экипаж.
Шулепов так погрузился в свои мысли, что не расслышал, о чем завязался разговор у Бурмистрова с моряками. А тот вежливо расспрашивал каждого о планах и намерениях. Кто-то просился в отпуск — Бурмистров согласно кивал и делал пометку в списке экипажа, кто-то просился на новые пароходы — и Бурмистров обещал сделать это. Двое попросились перевести работать на берег и получили согласие. А боцман, старый морской волк Горлов Василий Серафимович, неожиданно для всех попросил отставки.
— Я дважды уже тонул, Николай Иванович. Первый раз — когда немцы торпедировали «Стрелу» у Медвежки. Двое нас тогда только и осталось, я да буфетчица Полина. Второй раз…
— Знаю, Василий Серафимович, знаю про второй раз, — тихо перебил боцмана Бурмистров.
— Второй раз, — тем же ровным голосом продолжал боцман, — тонули вместе с вами и с Ардальоном Семеновичем, когда на мину напоролись у Святого Носа. Тоже спаслись немногие, двенадцать из сорока восьми… Стар уж, тяжело такие катавасии, как эта последняя, переносить стал. Сердце сдает, — виновато закончил он.
Бурмистров тронул боцмана за плечо и проговорил:
— Я понимаю тебя, Василий Серафимович. Ты послужил флоту честно, как дай бог каждому из нас служить. Только зачем увольняться из флота? Пойдешь в мореходку учить молодежь? Очень твой опыт пригодится там.
— Ну какой я учитель? — смущенно проговорил боцман.
— Не учителем, а руководителем морской практики курсантов. Зимой будешь учить их матросскому делу, а летом — хочешь в отпуск иди, а хочешь — с курсантами на учебном корабле пару месяцев поплаваешь.
— Подумаю, — серьезно ответил боцман.
— А вы, Тимофей Андреевич? — повернулся к Таволжанову Бурмистров. — Вы бы куда хотели? Отдыхать?
— Нет. Я хочу работать на судне.
— «Таврида» становится на капитальный ремонт, надолго. Что вам, молодому, торчать на ремонте? — грубовато сказал Бурмистров, сосредоточенно разминая папиросу.
Тимофей растерянно посмотрел на него.
— Но ведь можно на какой-нибудь другой пароход направить… — неуверенно начал он.
— Почему на какой-нибудь? — весело сказал Бурмистров. — Нам такие отличные штурманы нужны не на какие-нибудь пароходы, а на самые лучшие, на самые большие.
Тимофей выжидательно смотрел на начальника. Шулепов покосился на Бурмистрова и вдруг озорно подмигнул Тимофею и улыбнулся ободряюще.
— Вот передо мной лежит заготовленный текст приказа о вашем назначении, штурман Таволжанов, — весело продолжал Бурмистров. — Я так и ожидал, что вы попроситесь направить вас на пароход. Так вот, я беру ручку, — он взял ручку, — и подписываю, — он подписал, — приказ о назначении штурмана Таволжанова старшим помощником капитана дизель-электрохода «Россия».
У Тимофея захватило дух. Это же самое новейшее судно, построенное по нашему заказу в Англии! Оно еще и сейчас стоит на заводе.
— Пойдете принимать «Россию» на «Ельце». Он через пару дней отходит. Так что будьте готовы, товарищ старпом. Будем встречать вас в Мурманске после первого рейса «России» из Ливерпуля во Францию и Голландию. Надеюсь, вы будете и впредь нести службу столь же безупречно, как и на «Тавриде».
— Я буду стараться, — проговорил Тимофей и спросил: — А кто капитаном на «России» будет?
Бурмистров достал из папки документы и показал:
— Капитаном вчера утвержден Шулепов Ардальон Семенович.
Тимофей радостно улыбнулся:
— Спасибо, Николай Иванович!
Вместе с Тимофеем получили назначение на «Россию» еще двенадцать моряков из бывшего экипажа «Тавриды». Тимофей растроганно смотрел на них и радовался тому, что на новом дизель-электроходе около него опять будут эти ребята.
…Марина обрадовалась назначению Тимофея. Она поняла сразу, как много значит оно для него: она видела, что сам он ждет такой же радости и от нее, и ответила ему радостью искренней. Но она была женщиной, и, как всякой женщине, ей было горько сознавать, что новое назначение означает и новые долгие разлуки… опять ожидание… опять одиночество… Но нет, нет, гони горькие мысли прочь, радуйся успехам своего мужа, ты же сама хотела делить пополам с ним и радость и горе! Так вот, начинай с радости, черпай ее полными пригоршнями, упивайся ею. Пусть он увидит твою радость, пусть погордится немного, что доставил тебе эту радость. А то, что через день он уйдет в море, и надолго, — что ж, ты знала это, ты должна быть готова к долгим ожиданиям, ты жена моряка. «Нет, нет… я еще не была женой моряка, я сейчас только готовлюсь стать женой моряка и не стану плакать, я научусь глотать свои слезы, научусь терпеливо ждать».
— Марина, ты жди меня.
Она молча кивнула.
— Я буду тебе каждый день радиограммы слать…
Она опять кивнула:
— А я письма твои читать буду. Каждый день по письму, и ждать тебя буду. Очень буду ждать! Нам так мало пришлось побыть вместе. Но я не жалуюсь, я готова ждать, лишь бы ты не забывал меня.
— Уж я-то не забуду тебя. Я все время буду идти к тебе и думать о тебе.
— И я… все время идти к тебе и думать о тебе.
Тимофей стоял на мостике «Ельца» и, пока пароход убирал швартовые и медленно выходил из ковша, все смотрел на причал, где осталась стоять Марина. Она не махала платочком, руки ее крепко сжимали воротник пальто, и так стояла она, одинокая и неподвижная, напряженно следя за неторопливыми маневрами парохода, на котором уходил в рейс ее муж, ее найденная любовь.
…Тимофей сунул руку в карман, и пальцы нащупали конверт. Он достал его, открыл и развернул лист бумаги.
«Тима, родной мой. Знай, где бы ты ни был — я всюду буду с тобой твоей тенью. Я люблю тебя, люблю, люблю… Не знаю, что будет дальше, но я живу надеждой и ожиданием. Куда бы ты ни позвал меня — знай, все брошу и прилечу к тебе. Я ни о чем не жалею и жду тебя. Ты любишь меня. Спасибо тебе, родной мой. Ты оставил мне пачку писем. Я хочу, чтобы и у тебя в рейсе было мое письмо и ты иногда бы читал его и вспоминал меня. Целую тебя крепко и много раз. Твоя Марина».
Тимофей бережно сложил листок и спрятал его во внутренний карман кителя.
«Спасибо тебе, Маринушка, мне теплее будет в этом рейсе, потому что письмо твое — частица тебя и ты будешь со мной всегда».
Он поднял морской бинокль и опять увидел ее там, далеко на причале.
Она стояла все так же неподвижно, совсем одна. Все разошлись, а она все стояла. Тимофей поднял руку и помахал. Но она уже не могла видеть его: даже в бинокль, в сильный морской бинокль, Тимофей различал только фигурку на причале.
«Елец» вышел на фарватер и лег курсом на выходные створы. Прозвенел машинный телеграф, громче заурчала вода по бортам, и пароход начал набирать скорость.
На ровной, словно облитой маслом поверхности залива неподвижно сидели молчаливые чайки. Спасибо вам, белые птицы, за доброе предзнаменование, хорошая погода всегда радует моряка!
Взыграло море в полуночи,
идут смерчи мглами…
Доклад старшего механика был для меня неприятной неожиданностью. Только вчера с вечерней водой мы снялись в Ленинград из маленького шотландского порта Гринджмаута, а сегодня еще до полудня захандрил двигатель… Механик сказал, что может поручиться только за четыре часа хода. Это значит: через четыре часа придется вызывать на помощь буксир.
Я поднялся в штурманскую, взглянул на карту. Ближайший порт — Ньюкасл. Прикинул — как раз на четыре часа ходу. Ньюкасл так Ньюкасл! Выбирать не приходилось. В то время мы плавали по-особому. Война только что кончилась. Балтийское и Северное моря представляли собой минные плантации или, как говорили еще, «суп с клецками». Плавали по фарватерам — узким безопасным дорожкам. Словно гигантские поплавки, торчали из воды буи, указывающие путь. Потерять из виду буй нельзя: нерадивый судоводитель тут же расплачивался за ошибку — пароход подрывался на мине.
В тот день море было спокойное: утреннее солнце сверкало на гладкой его поверхности и слепило глаза. Справа тянулся синим пирогом плоский берег. На юге, далеко за горизонтом, курились едва видные дымки пароходов.
На весь мир славятся своей аккуратностью английские морские лоцманы. Но на этот раз нам пришлось подождать у ворот Ньюкаслского порта. Я долго разглядывал прибрежные холмы, портовые краны и закопченные заводские трубы. Все казалось серым, будто покрытым пылью. Только маяк на конце каменного мола радовал глаз свежими красками.
Наконец лоцманский бот подошел к нашему теплоходу. Во время маневров я понял: лоцман изрядно под хмельком. От него узнал, что сегодня предпасхальный день. О ремонте и думать нечего. В городе закрыты на три дня даже самые захудалые мастерские. Закончив проводку, лоцман сошел на берег, прихватив мой праздничный подарок — две бутылки шотландского виски.
И вот мы стоим на якоре в одном из доков Ньюкаслского порта. Напротив высится большой черный корпус югославского парохода, слева от нас — зелено-белое греческое судно.
В доках пустынно и тихо. Ни людей, ни товаров, ни грузовых машин. Оживленный в обычное время порт замер.
— Что будем делать, Федор Степанович? — спросил я с досадой стармеха, поджидавшего меня у каюты. — Трое суток собаке под хвост… Вот и выполняй с вами план.
План планом, но, если говорить начистоту, всем хотелось поспать домой к Первому мая.
Механик показал мне стальную вещицу, свободно умещавшуюся на его ладони. Она напоминала букву П или воротца. Один из валиков отломился. Плунжер масляного насоса втулки цилиндра. Вроде птичка-невеличка, а без нее далеко не уплывешь.
— А что, если на югославском пароходе есть токарный станок? Тогда все в порядке.
Спустили рабочую шлюпку. Несколько взмахов весел донесли нас к борту югославского парохода.
В просторной кают-компании обедали. Молодой капитан с открытым, симпатичным лицом был вежлив и предупредителен. Объяснились мы, можно сказать, без затруднений. Все бы хорошо, но, к сожалению, токарного станка на пароходе не оказалось.
Вечером почти без всякой надежды я отправился на греческий пароход «Золотой кентавр». На его безлюдной палубе стояла мертвая тишина, пароход казался брошенным. Коридоры освещались керосиновыми фонарями. Вахтенного я не увидел. Найти капитанскую каюту не составляло труда: она почти на всех судах расположена под ходовым мостиком. Каюта оказалась превосходной. Стены из полированного ореха, мягкая мебель, бархатные занавески. Однако и здесь полумрак. Горела свеча в тяжелом морском подсвечнике.
— Чем могу служить, дорогой коллега? — наслаждаясь сигарой, спросил меня капитан.
Он держал сигару «Карона каронос» между раздвинутыми толстыми пальцами. Черные навыкате, глаза внимательно и настороженно смотрели на меня. Слушая, он покачивал головой, словно соглашался с каждым словом.
— На моем судне произошла поломка в машине, господин капитан. Завтра мы должны уйти из Ньюкасла, иначе мне грозят большие неприятности… Груз срочный, — сказал я, решив, что планы Министерства морского флота вряд ли могут взволновать грека. — Нам нужен токарный станок. Мои механики будут работать сами.
— Когда вы хотите работать? — Грек перестал покачивать головой.
— Немедленно.
— Но ведь завтра пасха! — воскликнул капитан, еще больше выкатив глаза. — Великий христианский праздник. Я не могу заставить своих людей работать. Мы не безбожники. В нашей стране законы на этот счет очень строги… — Он помолчал. — Отдать станок в чужие руки? Но что скажет старший механик?!
Капитан осторожно положил сигару на край пепельницы.
— Попытаюсь договориться с вашим старшим механиком, — сказал я, прикидывая, во сколько может обойтись праздничная работа. — Прежде всего необходимо ваше согласие… А вас, капитан, прошу завтра в двенадцать ко мне на обед… Русский обед: борщ, пельмени и водка. Повар отличный.
Грек облизнул толстые губы и вздохнул. Лицо его приняло страдальческое выражение.
— Гм!.. Для станка необходима электроэнергия, дорогой коллега. А динамо-машина сегодня не работает — праздник — печально сказал он. — Как видите, даже мне приходится сидеть со свечой… — Он привстал и, потянувшись через стол, зажег сигару от слегка коптившего пламени свечи.
И все же я решил уговорить капитана. Я приводил довод за доводом. И даже стал горячиться. Толстяк пожимал плечами, удивлялся, восклицал, но в конце концов сказал, что со стармехом спорить не станет. Он, дескать, хозяин машины, пусть делает как хочет. Итак, невмешательство — это все, чего удалось пока достигнуть.
Вряд ли механик согласится, думалось мне, вряд ли захочет брать на себя лишние заботы в такой день… Но, если он и захочет, на «Золотом кентавре» есть другие механики, потом машинисты. Религиозность греков известна, слишком много придется платить.
Не успел я сделать и двух шагов по коридору, как ко мне подошел небольшого роста человек, худощавый, с черной курчавой бородкой. На вид ему было около сорока. Казалось, он поджидал меня.
— Здравствуйте, капитан, — сказал по-французски маленький бородач, протянув сухую, смуглую руку. — Мы узнали, что на вашем пароходе поломка и вы что-то просили у старика. — Он кивнул на дверь капитанской каюты. — Ваш матрос в шлюпке оказался неразговорчивым… или я слишком плохо говорю по-русски.
— Вы говорите по-русски?!
— Очень плохо, к сожалению. Воевали вместе с русскими, партизанили в Греции. Вместе скрывались в горах от фашистов. Мой лучший друг был русский… старший лейтенант Николаев. — Маленький бородач волновался. — Я только радист на этом пароходе, — с сожалением сказал он. — Но это ничего не значит. У русских много друзей. Пожалуйста; прошу вас в каюту.
Я зашел только из вежливости. Радист! Что он может сделать?
Каюта маленькая; кроме койки и стола, едва помещались два стула. На столе свеча в банке из-под консервов. После капитанской полированной каюты жилище радиста выглядело совсем убого. Радист на самом деле говорил по-русски очень неважно, путал русские и французские слова.
— Сделаем, — сказал радист, выслушав меня. — Пусть ваш старший механик придет на «Золотой кентавр» и скажет, что ему нужно. Сделаем!
Это было неожиданно. Я крепко пожал руку маленькому радисту. Возвратясь на свое судно, послал старшего механика на «Золотой кентавр». Авось что и выйдет.
Прошло несколько часов, стармех не возвращался. Я решил снова побывать на греческом пароходе. В порту темно, доки по-прежнему пустынны. С моря навалил густой туман. Причальные фонари казались в тумане взлохмаченными красноватыми клочьями шерсти.
На этот раз «Золотой кентавр» не казался мертвым. На судне раздавались голоса, ярко горели лампы. Когда я открыл дверь в машинное отделение, то не поверил своим глазам. Полное освещение, внизу гудела динамо-машина. Станок работал. В мастерской собралось человек двадцать, среди них и наши машинисты. Греки одеты по-праздничному — в чистых разноцветных рубашках без рукавов. Люди оживленно переговаривались; казалось, они хорошо понимали друг друга.
Наш старший механик в синем полотняном кителе, улыбаясь, слушал радиста, одним глазом поглядывая на стальную стружку, бежавшую из-под резца. Кончик его большого носа был перепачкан. Но выглядел Федор Степанович именинником.
— Еще час, товарищ капитан, — сияя, сказал он, увидев меня. — Молодцы эти греки. Вся машинная команда здесь и даже два матроса. В город никто не пошел. Наших к станку не подпустили…
Он подошел к радисту и от избытка чувств хлопнул его по плечу:
— Молодцы, греки, хорошо!
Радист не утерпел и в ответ тоже хлопнул механика.
— Русский очень хорош… — с выражением сказал он.
Маленький радист рассказал мне, путая опять французские и русские слова, что сегодня только капитан со старшим механиком пошли в церковь.
— А это наша гвардия, силы Сопротивления, — с гордостью показал он на товарищей.
Я вернулся на свое судно с Федором Степановичем и двумя машинистами. Шел третий час ночи. В кармане запасливого старшего механика, бережно укутанные носовым платком, лежали два плунжера.
— Товарищ капитан, — встретил у трапа вахтенный помощник Лукьянов, — в кают-компании дожидаются югославы: машинисты и два механика.
— Это зачем еще? — удивился я. — Еще рано как будто для визитов.
— Помогать ремонтировать двигатель. Мы говорили, что сами управимся, а они — свое. Сидят дожидаются.
За утренним чаем старший механик, уставший, но довольный, гордо доложил:
— Машина готова, капитан… Югославы только что ушли. Всю ночь с нами работали. Упрямые. Деньги им предлагал — обиделись. Выпили по рюмочке, и дело с концом.
По случаю окончания ремонта Федор Степанович был в парадном кителе с надраенными пуговицами и свежим подворотничком.
Ровно в двенадцать приехал на званый обед греческий капитан. Ему очень понравились русские пельмени. А в четыре часа пополудни мы уходили из английского порта. Где-то внизу, под палубой, четко отстукивал дизель. Ярко светило солнце. Море было синее, приветливое. В бинокль далеко-далеко виднелись путевые буи.
Это случилось двадцать восемь лет назад, холодной ноябрьской ночью. Подводная лодка «Л-2», выполняя боевое задание, наскочила на сорванные накануне сильным штормом мины. Раздался мощный взрыв, затем второй, и подводная лодка погрузилась в свинцовые воды Балтики. Только троим матросам, находившимся в это время наверху, удалось спастись. Остальной экипаж погиб.
Так более четверти века назад ушел из жизни замечательный певец моря, флагман флотской поэзии Алексей Лебедев.
Мне не посчастливилось знать его лично. Но стихи его, каждая строчка его зарисовок флотской жизни поразили меня, в то время еще курсанта военно-морского училища, своей образностью, исключительно точным выражением того главного, чем жил флот. Такие стихи мог написать только моряк, искренне любящий свою суровую профессию.
Было такое чувство, будто автор случайно заглянул в сокровенные тайны твоей души, подслушал и ярко передал твои мечты.
Мне повезло. Во-первых, я учился в училище, которое за четыре года до моего поступления в него окончил Алексей Лебедев. Память о нем была свежа у многих работников училища. Во-вторых, руководитель нашего литобъединения, поэт Всеволод Борисович Азаров, хорошо знал Лебедева и с особым теплом говорил о его стихах и жизни. И все-таки мне было известно не так уж много. И я стал собирать его стихи.
В одном из писем он говорит матери:
«…теперь вот, накануне самого серьезного из походов, сделанных мною, я не раскаиваюсь в том, что выбрал себе военно-морскую профессию. Твердо верю, что мы победим…»
Прекрасно сказал об Алексее Лебедеве наш замечательный современник, писатель Николай Тихонов:
«…Он любил море. Он ушел от нас в море, и море не возвратило его. Нам осталась только память о нем, память о талантливом поэте, сказавшем только первое слово, память о верном товарище и прекрасном бойце, преданном сыне Родины.
Он ушел от нас слишком молодым, и от этого наша печаль еще глубже, наша горесть еще сильнее… Он выполнил свой долг поэта, моряка-подводника, патриота. И море было с ним в последний час…»
Гибель поэта была тяжелой утратой для нашей молодой советской поэзии. Десятки поэтов: Азаров, Гитович, Дудин, Кежун и многие другие посвятили свои стихи памяти Алексея Лебедева.
Его именем названы улицы в городах Кронштадте, Иваново и Суздале. Его имя навечно занесено в списки экипажа одной из подводных лодок, оно присвоено литературному объединению при газете «Страж Балтики». Учреждена ежегодная литературная премия имени Алексея Лебедева за лучшие поэтические произведения о флоте. Его имя присваивается пионерским дружинам и отрядам.
Флот свято чтит память своего замечательного сына. В книге «Подводники Балтики атакуют» адмирал Трибуц, командовавший в годы Великой Отечественной войны Краснознаменным Балтийским флотом, пишет об Алексее Лебедеве:
«…Балтийцы гордятся тем, что флот воспитал этого исключительно яркого человека, сочетавшего в гармоничном единстве высокую морскую и поэтическую культуру…»
Таким был наш талантливый флотский поэт, замечательный моряк и верный товарищ — Алексей Лебедев.
7 октября 1916 года в Северной бухте Севастополя взорвался и затонул линейный корабль «Императрица Мария». Причина катастрофы осталась неизвестной.
«Разгадать тайну «Марии» — этому стоит посвятить годы».
Для меня эта история началась в 1947 году, когда журналистская судьба забросила меня в Кенигсберг.
После ожесточенного штурма город был сплошным морем развалин. Вернее, города не было: холмы битого оплавленного кирпича, рыжие прутья арматуры вместо домов и улиц. И над всем этим пеплом и прахом мрачно высились изрешеченные снарядами, в рваных пробоинах и зияющих каменных ранах готовые вот-вот рухнуть башни старинного Королевского замка.
Они видели и великих магистров Тевтонского ордена, и Альбрехта Бранденбургского, и Фридриха Великого, и не менее «великого», по его собственному мнению, гаулейтера Коха. Ставшие символом неукротимой военщины и «прусского духа», лежали они, поверженные в прах советским солдатом.
Горьким дымком и затхлостью тянуло от каменных холмов и остовов, и только кое-где в этой пустыне попадались чудом сохранившиеся части квартир, переходов и некогда пышных залов.
Я не помню точно, что привлекло тогда мое внимание к развалинам около Королевского замка. Вероятнее всего — книги. Да, книги. Засыпанные известью. Промокшие. В скрюченных, искореженных сыростью переплетах. Они образовывали холмик у полуобвалившегося стеллажа, и когда, стряхнув грязь, я раскрыл одну из них, то с удивлением увидел, что это не что иное, как «Очерк русской морской истории» Веселаго, изданный в Санкт-Петербурге в 1875 году.
Не помню точно, что еще там было. Запомнилось только несколько томов «Истории русской армии и флота», вышедших в издательстве «Образование» к юбилею войны 1812 года.
Как раз в одном из таких томиков и лежали эти фотографии. Вначале показалось, что это дубли одного и того же кадра. Но, внимательно присмотревшись, я увидел — они разнятся. На снимках — большой военный корабль, над которым встал огромный султан дыма. Вот размеры этого «султана» и были на разных снимках отличными друг от друга. На одном — корабль еле дымился. На другом — вихрь дыма взлетел почти к самому небу. На третьем, очень смутном, корабль едва проглядывался сквозь черную, окутавшую его пелену.
Не фотографии тогда поразили меня (что на них изображено, я не знал), а книги. Откуда здесь, в Кенигсберге, неплохо подобранная морская библиотечка русских книг? Как они попали сюда? Кто их хозяин?..
Ответы на эти вопросы найти в мертвом, безлюдном городе, где и старожил не узнал бы ни одной из улиц, было явно невозможно. Фотографии я взял на память и вскоре забыл бы о них, если бы не один разговор, происшедший через три месяца совсем в другом городе и имевший для меня совсем неожиданные последствия.
Родители мои жили тогда в Мурманске, в большом доме номер тринадцать по улице Самойлова. Соседом их по лестничной площадке был известный в Заполярье инженер Ареф Сергеевич Романов, инженер, корабел и, сколько я его помню по дням юности, человек, бесконечно влюбленный в «свой Севастополь», ибо, по его словам, «только такие города способны вырастить из мальчишек сто́ящих парней».
Романов строил на Севере мосты, ремонтировал корабли, был, по-моему, счастлив, и каждый отпуск отправлялся в свой Севастополь, откуда однажды и привез похожее на гречанку очаровательное создание — Марию Ивановну, человека столь же доброго, сколь и беспомощного в элементарных житейских вопросах.
Дом их походил подчас на бивуак иностранной армии, оккупировавшей совсем не дружественное государство, но дышалось в нем легко и радостно. Атмосфера эта была не только следствием характера хозяев: постоянными гостями Романова были боцманы, капитаны, полярники, морской люд всех званий и сословий, а знаменитейший водолаз — эпроновец Золотовский надписал тогда на титуле до сих пор популярной и переиздающейся книги «Подводные мастера»: «Дорогому Арефу на память о «Марии», давней мечте и нашей подводной молодости».
Прилетев из Кенигсберга к своим, я часто бывал у Романовых. Не только ради интереснейших людей, приносивших с собой в его квартиру ветры всех широт. Ареф Сергеевич имел небольшую библиотеку, но, во всяком случае, для Дальнего Севера, исключительную: старые «Морские сборники», издания ЭПРОНа, книги о море. Перелистывая как-то их, я и наткнулся на надпись Золотовского.
— Это о какой же «Марии» идет здесь речь? — спросил я Романова.
— О линкоре «Императрица Мария». Не слышал?..
— Очень немногое…
— Это темная история… Если хочешь, я дам тебе кое-что почитать. — Он порылся на книжных полках и протянул мне томик сборника «Эпрон» со статьей академика Крылова. — Просмотри, а потом я тебе кое-что расскажу. Как-никак я поднимал «Марию». Вернее — снова ее топил…
Тогда я впервые узнал об этой действительно таинственной и загадочной истории. Возвращая Романову сборник, вспомнил надпись Золотовского.
— А о какой мечте идет там речь?
— Я мечтал разгадать тайну «Марии» и потратил на это многие годы. Но… пока в этой истории все так же темно, как было и в самом начале…
По какой-то ассоциации я рассказал ему о Калининграде и снимках, найденных у Королевского замка.
— Они с тобой?
— Сейчас принесу.
Взглянув на снимки, Романов вскочил:
— Но это же «Мария»! — И, еще раз просмотрев карточки, тихо добавил: — Это она… Одного только я не могу понять: кто и как умудрился все это снять? Ничего не понимаю… Насколько я знаю, взрыв произошел рано утром. Мгновенно… Значит, тот, кто снимал, знал, когда произойдет взрыв…
Почти двадцать пять лет отделяют этот разговор от времени, когда пишутся эти строки.
В те годы я, наверное, и сам не смог бы толком объяснить, почему среди бесконечных важных и главных занятий, которые выпадают на долю каждого человека, живущего в реальной жизни, где бы я ни был, куда бы ни летел, какие бы книги ни читал, все время думал о тайне «Императрицы Марии».
Масла в огонь подлила появившаяся через год после нашего разговора с Романовым — в 1948 году — повесть Анатолия Рыбакова «Кортик». Образы ее, судьба ее героев — Полевого и Никитского — еще больше разжигали желание «проявить» тайну.
Много раз перечитывались страницы повести, посвященные все более захватывающей меня истории:
«И еще Полевой рассказывал о линкоре «Императрица Мария», на котором он плавал во время мировой войны.
Это был огромный корабль, самый мощный броненосец Черноморского флота. Спущенный на воду в июне пятнадцатого года, он в октябре шестнадцатого взорвался на Севастопольском рейде, в полумиле от берега.
— Темная история, — говорил Полевой. — Не на мине взорвался и не от торпеды, а сам по себе. Первым грохнул пороховой погреб первой башни, а там тысячи три пудов пороха было. Ну, и пошло… Через час корабль уже был под водой. Из всей команды меньше половины спаслось, да и те погоревшие и искалеченные.
— Кто же его взорвал? — спрашивал Миша.
Полевой говорил, пожимая широкими плечами:
— Разбирались в этом деле много, да все без толку, а тут революция… С царских адмиралов спросить нужно».
Коротко повествовалось в книге и о гибели «Марии»:
«— Так вот. Никитский, — рассказывал Полевой, — служил там же, на линкоре, мичманом. Негодяй был, конечно, первой статьи, но это к делу не относится. Перед тем как тому взрыву произойти… минуты так за три, Никитский застрелил одного офицера. Я один это видел. Больше никто. Офицер этот только к нам прибыл, я и фамилии его не знаю… Я как раз находился возле его каюты. Зачем находился, про это долго рассказывать — у меня с Никитским свои счеты были. Стою, значит, возле каюты, слышу — спорят. Никитский того офицера Владимиром называет… Вдруг бац — выстрел!.. Я в каюту. Офицер на полу лежит, а Никитский кортик этот самый из чемодана вытаскивает. Увидел меня — выстрелил… Мимо. Он — за кортик. Сцепились мы. Вдруг — трах! — взрыв, за ним другой, и пошло… Очнулся я на палубе. Кругом — дымище, грохот, все рушится, а в руках держу кортик. Ножны, значит, у Никитского остались. И сам он пропал».
История кортика сама по себе могла увлечь воображение. Но она волновала меня не сама по себе. Что же все-таки произошло на «Марии»? Об этом повесть молчала.
Не хотелось примириться с самой мыслью, что тайна корабля навсегда ушла вместе с ним под воду. Ведь люди раскапывали истории и подревнее.
Многие годы, скажем, бельгийский профессиональный водолаз Роберт Стени собирал данные о кораблекрушениях и выбирал в архивах Европы сведения из самых противоречивых отчетов о Великой Армаде, мечтая найти ее корабли. Ему удалось установить, что в 1588 году трехмачтовая галера «Гирона» из Великой Армады разбилась о скалы и затонула в маленькой бухте возле Гианте Козуэй, называемой и сегодня «Портом испанцев». И через четыре столетия Стени нашел останки галеры: бронзовые пушки, золотые цепи и слитки, украшения, утварь, реалы, эскудо, дукаты, медные пряжки. Даже крест рыцаря Мальтийского ордена, возможно принадлежавший капитану «Гироны» Фабрицио Спиноле, который был членом этого ордена.
Да мало ли и других удивительных находок принесло наше время!
Линкор — не средневековая галера, рассуждал я тогда. И погиб он не четыре столетия назад, а немногим более полувека. Следы катастрофы должны были отыскаться. И я искал их, расспрашивал немногих оставшихся в живых очевидцев, роясь в архивах, изучая противоречивые свидетельства пожелтевших от времени газет.
Но пока лишь прояснялась в подробностях картина самой катастрофы. Причины ее упорно прятались в тени, словно кто-то заинтересованно оберегал их от людского внимания.
Королевский замок, разговор в Заполярье, «Кортик», догадки Крылова…
В жизни удивительно переплетаются встречи, находки, ассоциации и простое человеческое любопытство. Во всяком случае, первый интерес, «хобби», если это слово вообще применимо к изучению судьбы «Императрицы Марии», вдруг неожиданно из увлечения стал серьезным поиском.
Но как искать? Куда направить внимание? Где лежат хотя бы крупицы документальной правды об «Императрице Марии»? Как воссоздать общую картину давно случившегося?..
Одним словом, более двадцати лет шел поиск. Шел в Севастополе и Мурманске, Калининграде и Одессе, Ленинграде и Москве. В десятках государственных и частных архивов. В книгохранилищах, старых и новейших изданиях, в следственных делах и докладных записках. Более двадцати лет прошло, прежде чем туман начал рассеиваться, и хотя на карте случившегося в далеком 1916 году на Севастопольском рейде еще остались «белые пятна», трагедия и ее истоки стали проясняться в документальных и достоверных подробностях.
Картины давно минувшего оживали, наполнялись голосами, красками, движением.
7 октября 1916 года в кабинет директора Главной физической обсерватории и начальника Главного военно-метеорологического управления академика Алексея Николаевича Крылова буквально ворвался запыхавшийся младший адъютант Главного морского штаба и протянул «адмиралу корабельной науки» опечатанный сургучом пакет:
— Ваше превосходительство, срочное!..
По верху конверта — жирно подчеркнутый красным карандашом гриф: «Совершенно секретно».
Расписавшись в получении депеши, Крылов, взяв ножницы, осторожно вскрыл конверт и пробежал глазами бумагу.
Из полученного предписания явствовало, что он, Крылов Алексей Николаевич, включен в состав некоей утвержденной по высочайшему повелению комиссии, председателем которой назначен член Адмиралтейств совета адмирал Н. М. Яковлев.
Крылов хорошо знал Яковлева. Это он был командиром «Петропавловска» в те трагические минуты, когда он пошел ко дну, унося с собой в пучину находящихся на борту броненосца флотоводца и ученого адмирала Макарова и художника Верещагина. «Что ж, — подумал Крылов, — этот человек знает море не понаслышке…»
Он стал читать письмо далее:
«…Вам надлежит в 10 часов утра 8 октября с. г. со скорым поездом отбыть вместе с другими членами Комиссии в г. Севастополь… Для Комиссии выделен специальный салон-вагон… Форма одежды — сюртук при кортике…»
— В чем дело? — удивленно спросил Крылов адъютанта штаба. — Что за Комиссия, создатель?.. И почему я, бросив все дела, должен неведомо для чего мчаться сломя голову в Севастополь?..
— Не могу знать, ваше превосходительство… Все теряются в догадках… Ни адмирал Яковлев, ни начальник штаба, никто ничего не знает… Морской министр сказал, что о причине командировки вы все узнаете по приезде в Севастополь…
— Хорошо, ступай!.. — отпустил он адъютанта. — Черт его знает, что творится! — проворчал Крылов.
На столе его лежали наброски новой книги о непотопляемости боевых кораблей. Рукопись, что называется, «шла», и отрываться от нее не хотелось. А тут эта поездка.
«Ладно, на месте разберемся… — Человек решительный по натуре, Крылов быстро находил себя в предлагаемых судьбой обстоятельствах. — В конце концов, идет война, и не обо всем можно писать в депешах…»
Утром 8 октября ровно к десяти утра он был на вокзале. Здесь он снова попытался разузнать, в чем дело и что произошло в Севастополе. Но никто ничего не знал.
Около десяти часов вечера поезд, в котором следовала на юг образованная «высочайшим указом» комиссия, медленно пыхтя, втянулся под своды Курского вокзала в Москве.
Адмиралы вышли на перрон поразмяться.
— Смотрите, — удивленно воскликнул Крылов, показывая Яковлеву на состав, стоящий напротив. — Севастопольский скорый!
— Давно, братцы, прибыли? — спросил Яковлев стоящего на перроне у севастопольского состава проводника.
— За минуту до вас, ваше превосходительство…
Перрон гудел, как улей. Кто-то кого-то встречал, кто-то ругался…
Кругом толпились встречающие и провожающие. Сновали носильщики, нагруженные тяжелыми чемоданами.
До адмиралов донесся вдруг разговор:
— А ты знаешь, в Севастополе «Мария» взорвалась.
— Как — взорвалась?
— Опрокинулась и затонула.
— Не может быть!
Оглянувшись, Крылов увидел, что беседовали пожилой моряк, капитан 2-го ранга, и господин в котелке. Моряк тронул господина за рукав, кивая в сторону Крылова и Яковлева:
— Да вы посмотрите… Адмиралы едут следствие производить…
Крылов вздрогнул… Новость ошеломила его. Хотелось подойти к моряку, расспросить обо всем подробно. Но как он будет перед этим моряком выглядеть? Ничего себе — едет из Петербурга «высшее начальство» и понятия не имеет, зачем едет. Красивая ситуация!..
Адмирал Яковлев, кажется, думал о том же самом.
Войдя в салон-вагон, он долго молчал, потом взорвался:
— Кажется, наших штабных мастодонтов в Петербурге только могила исправит! От людей, по долгу службы облеченных доверием, скрывают то, что известно всем и каждому и о чем вслух болтают все на вокзалах. Черт знает что такое!..
— «Совершенно секретно», — зло поддержал его Крылов. — «Совершенно секретно»… Как и все в нашей богоспасаемой монархии.
Утром поезд вырвался на Бельбекскую долину. Не успели члены комиссии позавтракать, как железнодорожное полотно начало подниматься на Мекензиевы горы. Свет за окном внезапно сменялся темнотой — состав проходил туннели.
Крылов машинально считал их, пока не показались Инкерманская долина, развалины средневековой крепости Каламиты, Суздальская гора и, наконец, живописный берег Северной бухты.
Выходя из салон-вагона на севастопольском вокзале, Крылов взглянул на часы. Ровно десять.
На перроне комиссию встречал начальник штаба Черноморского флота.
Озабоченно приветствовав прибывших, он сухо сообщил:
— Командующий флотом вице-адмирал Колчак просил передать свои извинения, что не может вас лично встретить… у нас здесь такие дела! — Начальник штаба развел руками. — Впрочем, сами увидите…
— «Мария»? — бросил Крылов.
— Вам уже известно?..
— Только сам факт. Подробности — нет.
— Сейчас все узнаете. Командующий ждет вас на флагманском корабле «Георгий Победоносец»…
Александр Васильевич Колчак, когда члены комиссии переступили комингс роскошной каюты «Победоносца», нервно расхаживал по каюте. Честно говоря, он еще не знал, кого видеть в этих прибывших из столицы господах — друзей, союзников или врагов. Может быть, поэтому рукопожатие вышло довольно официальным, без свойственных принятым в высших сферах флота прославленным теплоте и гостеприимству.
Крылов встречался с Колчаком и ранее, но сейчас исподволь с интересом наблюдал за ним. Вице-адмирал только недавно принял флот и, это было видно, заметно нервничал. Хотя кому приятно расхлебывать такую кашу!
Тонкое, осунувшееся лицо. Холодный и подозрительный взгляд. Что он мечется? Что скрывает? Боится, что комиссия обнаружит на флоте то, что совсем не обязательно знать господам из Главного штаба: в конце концов, в каком хозяйстве, тем более таком, как огромный, раскиданный по всему Черноморью флот, нельзя найти при желании промахов и просчетов. Завистников же у Александра Васильевича Колчака хватало. А тут еще на его голову эта история с «Марией».
Да, это был тот самый честолюбивый Колчак, которому, по словам его приятеля, «страшно не повезло».
Весна 1917 года, свержение царя будут концом его флотской карьеры. Он напишет тогда:
«Я хотел вести свой флот по пути славы и чести, я хотел дать родине вооруженную силу… но обезумевший, дикий (и лишенный подобия), не способный выйти из психологии рабов народ этого не захотел».
6 июля делегатское собрание матросов и солдат Севастопольского гарнизона отстранит его от должности командующего флотом, и он в страхе за свою жизнь вынужден будет бежать из Севастополя в вагоне военно-морского атташе США Гленонна. Потом озлобленный адмирал по приказу английского правительства встанет во главе русской контрреволюции, заслужит вечное проклятие народа, и 7 февраля 1920 года в заснеженном Иркутске рабочая пуля поставит последнюю и заслуженную точку в конце его кровавого пути.
Ничего этого Крылов, конечно, тогда не мог и предположить и с любопытством разглядывал адмирала.
Пригласив прибывших сесть, Колчак, казалось, раздумывал, с чего начать разговор.
— В принципе о нашей трагедии вам известно…
— Извините, Александр Васильевич, не только не известно, но и… Одним словом, мы узнали о случившемся от случайных людей на московском вокзале, — перебил Колчака Яковлев. — Нечего сказать — «совершенно секретно»! Кажется, под таким грифом, Алексей Николаевич, мы получили пакеты с уведомлением о поездке?
— Какое это имеет значение, — буркнул Крылов.
Колчак поморщился:
— Алексей Николаевич прав… Никакого значения, по крайней мере здесь, это действительно не имеет. «Мария» взорвалась на виду у всего Севастополя… Прошу, господа, со всеми просьбами обращаться ко мне в любое время дня и ночи. Мною дано указание, чтобы к вам немедленно направлялись все, кого вы сочтете необходимым вызвать. Думаю, что для успеха дела вам нужно осмотреть и линкор «Екатерина Вторая». Это однотипный с «Марией» корабль… А в подробностях все это выглядело так…
Члены комиссии не выходили из каюты Колчака более трех часов.
Многие адмиралы хорошо знали судьбу корабля. И никто из них не мог предположить, что она окажется такой короткой.
8 июля 1915 года началась одна из самых ответственных и тщательно законспирированных операций Черноморского флота.
У входа в Босфор тайно развернулись на боевых позициях подводные лодки «Нерпа», «Краб», «Морж» и «Тюлень». Мощные эскадры готовились покинуть рейд Севастополя. Германо-турецкий флот, рискни он в эти дни выйти из проливов, был бы надежно блокирован.
Все эти приготовления были связаны с обстоятельством, известным лишь самому узкому, доверенному кругу лиц: 6 июля вступил в строй новейший линейный корабль императорского флота «Императрица Мария»…
Лето 1915 года для командования Черноморским флотом было особенно хлопотным. Ко всем прочим заботам острой и напряженной борьбы на море с немецкими лодками и такими мощными противниками, какими были орудовавшие на Черноморье пираты «Гебен» и «Бреслау», к этим заботам добавилась новая и, как говорилось в секретной директиве из Петербурга, «чрезвычайная»: предстояло обеспечить переход из Николаева в Севастополь новых русских линкоров.
В 1911 году на верфях в Николаеве были заложены линейные корабли «Императрица Мария», «Императрица Екатерина II» и «Император Александр III». Первые два вступили в строй в 1915 году, третий — в 1917-м, под новым названием «Воля». Это были мощные по тем временам гиганты. Так спущенная на воду еще в 1913 году «Мария» имела весьма «солидный», с военной точки зрения, «паспорт»: водоизмещение — 22 600 тонн, скорость — 21 узел. Корабль нес двенадцать 305-миллиметровых орудий главного калибра и двадцать 130-миллиметровок. Боевой комплект для первых составлял 1200 снарядов, для вторых — 4900. На линкоре имелись также противолодочная артиллерия, восемь 75-миллиметровых пушек и торпедные аппараты. Главный пояс брони составлял 280 миллиметров, верхний — 127. Дальность плавания исчислялась в 2184 мили, экипаж — в 1386 человек.
Штаб флота сделал все для того, чтобы операция прошла успешно. Для охранения «Марии» на переходе морем 9 июля из Севастополя в Одессу вышел мощный отряд боевых кораблей: крейсер «Память Меркурия», восемь эскадренных миноносцев, гидроавиатранспорт «Александр I», посыльное судно «Летчик». Шел первый эшелон эскорта.
Во второй вошли главные силы флота, покинувшие Севастополь три дня спустя: пять линкоров, крейсера «Алмаз» и «Кагул» и три эскадренных миноносца. Эти корабли шли южнее своего нового собрата — «Марии», защищая ее на случай прорыва противника из Босфора.
12 июля, как щитом прикрывшись силами эскорта, «Мария» вышла из Одессы, а уже 13 июля ее восторженно встречал Севастополь.
Тяжелые немецкие корабли появились в море только к восемнадцатому числу. В этот день из Босфора пытался выйти крейсер «Бреслау». Мины, поставленные «Крабом», сделали свое дело: «Бреслау» подорвался, принял 642 тонны воды и еле добрался до Стении, где его поставили в док.
Операция под кодовым названием «Мария» успешно завершилась…
Но привести линкор в базу — еще не значит ввести его в строй действующих кораблей. «Мария», впрочем как и все другие новейшие гиганты моря, оказалась созданием довольно беспокойным. Многие подробности стерло время, но по данным историографии можно точно установить, что «каждый выход «Императрицы Марии» из Севастополя для боевой подготовки обеспечивался сильным противолодочным охранением. Так, 26—28 августа во время практических стрельб линейный корабль охраняли 3 крейсера и 8 эскадренных миноносцев. Кроме того, 24—25 августа 12 эскадренных миноносцев осуществляли активный поиск подводных лодок противника у берегов Крыма».
Могучая сама по себе, «Мария» тем не менее нуждалась в надежной защите. Нет, время линейных кораблей еще не клонилось к закату, но еще в «Анти-Дюринге» Энгельс прозорливо предчувствовал этот закат: «…Соперничество между панцирем и пушкой доводит военный корабль до степени совершенства, на которой он сделается
На «Марию» возлагалось командованием слишком много надежд, и, хотя еще не все механизмы корабля были доведены до боевого совершенства и к самостоятельным действиям линкор не совсем был готов, ему не было дано стоять в бездействии у стенки.
Через какие-то месяцы вахтенный журнал «Императрицы Марии» стал сводом боевых реляций с самых напряженных участков битвы на морском театре войны.
Уже 30 сентября 1915 года «Мария» вместе с крейсером «Кагул» и пятью эскадренными миноносцами прикрывает ударный отряд флота — вторую бригаду линейных кораблей «Евстафия», «Иоанна Златоуста» и «Пантелеймона», крейсеров «Алмаз» и «Память Азова», семь эсминцев, нанесших мощный удар противнику в юго-западной части моря. Более 1200 снарядов обрушили тогда корабли на Козлу, Зунгулдак, Килимли и Эрегли.
А потом было все: отражение атак немецких субмарин, тяжелые штормовые походы, ожесточенные бои, ответственнейшие операции.
В октябре на стороне кайзеровской Германии вступает в войну Болгария. Это был первый поход флота к болгарским берегам. 1—2 ноября «Мария» и «Кагул», держа под прицелом своих мощных орудий выходы из Босфора, прикрывают действия русской эскадры в Угольном районе, а 23—25 ноября она снова здесь. Моряки видят, как пылает вражеский порт Зунгулдак и стоящий на его рейде пароход. Эскадра стремительно прошла вдоль берегов Турции, потопив два неприятельских судна.
24—26 ноября — новый поход к берегам Болгарии.
У «Марии» появился уже и мощный собрат — однотипный линкор «Екатерина II», более известный нам под другим, данным ему после Февральской революции именем: «Свободная Россия». Встретившись с «Гебеном», он показал, что время безнаказанных действий для кайзеровского пирата прошло.
А боевой опыт самой «Марии» рос ото дня ко дню. 2—4 февраля она прикрывает эскадру, поддерживающую с моря наступление у Виче. Турки были отброшены тогда к Агине.
Потом — операция по переброске войск для усиления Приморского отряда. На «Марии» тогда держит флаг командующий флотом. Линкор прикрывает постановку мин у Констанцы, несет боевую и патрульную службу в море, а 29 февраля идет на перехват обнаруженного в Синопской бухте «Бреслау». Пирату тогда чудом удалось уйти, но 22 июля орудия «Марии» наконец настигают его. Правда, «Бреслау» отделался легкими повреждениями, но его крейсерская операция была сорвана. Преследуемый «Марией», «Бреслау» укрылся в Босфоре.
Говоря о главных задачах флота в 1914—1915 годах, историки отмечали, что они сводились в основном к нарушению морских сообщений противника. И за это время Черноморский флот «потопил свыше 60 больших и 3100 мелких судов. Эти потери были невосполнимы для Турции».
Появление «Марии» и «Екатерины II» на коммуникациях означало также, что время безнаказанных действий на море «Гебена» и «Бреслау» кончилось: в первой половине 1916 года «Гебен» всего три раза рискнул высунуться из Босфора.
Одним словом, новые русские линкоры, уже успевшие причинить немцам великое множество неприятностей, становились для кайзеровского флота врагами № 1.
Над тем, как их уничтожить, ломали себе головы не только лучшие умы в Главном немецком морском штабе, но и в кабинетах руководителей тайной войны против России.
Но что же произошло на «Марии» и что узнали почтенные члены комиссии в первые же два дня после прибытия в Севастополь?
7 октября 1916 года город и крепость Севастополь были разбужены мощными взрывами, разнесшимися над притихшей гладью Северной бухты.
Люди бежали к гавани, и их глазам открывалась жуткая, сковывающая холодом сердце картина. Над новейшим линейным кораблем Черноморского флота — над «Императрицей Марией» поднимались султаны черного дыма, разрезаемые молниями чередующихся почти в запрограммированной последовательности взрывов.
В те страшные минуты было не до хронометража событий, но позднее по записям в вахтенном журнале стоящего неподалеку от «Марии» линкора «Евстафии» можно было проанализировать последовательность происходящего:
«6 ч. 20 м. — на линкоре «Императрица Мария» большой взрыв под носовой башней.
6 ч. 25 м, — последовал второй взрыв, малый.
6 ч. 27 м. — последовали два малых взрыва.
6 ч. 30 м. — линкор «Императрица Екатерина» на буксире портовых катеров отошел от «Марии».
6 ч. 32 м. — три последовательных взрыва.
6 ч. 34 м. — три последовательных взрыва.
6 ч. 35 м. — последовал один взрыв. Спустили гребные суда и послали к «Марии».
6 ч. 37 м. — два последовательных взрыва.
6 ч. 40 м. — один взрыв.
6 ч. 45 м. — два малых взрыва.
6 ч. 47 м. — три последовательных взрыва.
6 ч. 49 м. — один взрыв.
6 ч. 51 м. — один взрыв.
6 ч. 54 м. — один взрыв.
7 ч. 00 м. — один взрыв. Портовые катеры начали тушить пожар.
7 ч. 01 м. — один взрыв. «Императрица Мария» начала погружаться носом.
7 ч. 08 м. — один взрыв. Форштевень ушел в воду.
7 ч. 12 м. — нос «Марии» сел на дно.
7 ч. 16 м. — «Мария» начала крениться и легла на правый борт».
Записи в вахтенном журнале «Евстафия» почти не разнились с аналогичными пометками в вахтенном журнале линкора «Императрица Екатерина»:
«6 ч. 19 м. — на линкоре «Императрица Мария» пробили пожарную тревогу.
6 ч. 20 м. — на линкоре «Императрица Мария» сильный взрыв в носовой части корабля. Команда начала бросать койки и бросаться в воду»…
Далее последовательность событий в вахтенных журналах «Евстафия» и «Императрица Екатерина» совпадала почти полностью. Разницу в минутах легко объяснить взволнованностью людей, наблюдавших развитие трагедии.
Но это — общая схема событий. Комиссию же интересовали подробности.
Они были ужасными.
Через четверть часа после утренней побудки матросы, находившиеся рядом с первой носовой башней, обратили внимание на странное шипение, доносившееся из-под палубы.
— Что это? — спросил кто-то.
Ответить ему не успели: из люков и вентиляторов башни, из ее амбразур стремительно вырвались багровые языки пламени и черно-сизые всполохи дыма.
Оцепенение людей длилось секунды.
— Пожарная тревога! — закричал фельдфебель, стремительно отдавая команды. — Доложить вахтенному начальнику! Пожарные шланги сюда!
По кораблю пронеслись тревожные сигналы пожарной тревоги. Все пришло в движение. По палубе стремительно раскатывали шланги, и вот уже первые упругие струи воды ударили в подбашенное отделение.
И тут произошло, казалось, непоправимое.
Мощный взрыв в районе носовых крюйт-камер, хранивших двенадцатидюймовые заряды, разметал людей. Упругий столб пламени и дыма взметнулся на высоту до трехсот метров. Как фанеру, вырвало стальную палубу за первой башней. Передняя труба, носовая рубка и мачта словно испарились, снесенные гигантским смерчем. Повсюду слышались крики и стоны искалеченных людей. За бортом «Марии» барахтались в воде выброшенные за борт ударной волной оглушенные и раненные матросы. К «Марии» спешили портовые баркасы.
В грохоте рушащихся надстроек метались офицеры и механики. Полуослепшие от бьющего в глаза огня, полузадохшиеся от едкого порохового дыма, они, пытаясь спасти то, что возможно, отдавали команды:
— Затопить погреба второй, третьей и четвертой башен!
— Принять шланги с баркасов!
Доклады были малоутешительными:
— Освещение потухло! Электропроводка сорвана!..
— Вспомогательные механизмы не действуют! Паровая магистраль перебита!
— Пожарные насосы не действуют!
Горящие с гудящим пламенем длинны еленты артиллерийского пороха бенгальскими огнями рассыпались по палубе, вызывая то здесь, то там новые очаги пожара. Люди стремительно бросались к месту опасности. В дело шло все — одеяла, бушлаты, вода. А тут еще ветер гнал пламя прямо на еще не тронутые взрывом надстройки и башни.
— Завести буксир на портовой пароход! — скомандовал старший помощник. — Повернуть корабль лагами к ветру!
К семи часам утра людям показалось, что опасность миновала: пожар начал стихать. «Мария» накренилась, не имела дифферента на нос. Появилась какая-то надежда спасти корабль.
В семь часов две минуты новый, еще более страшный, чем первый, взрыв потряс «Марию». Линкор круто повалился на правый борт, и нос его стал уходить под воду. Вот уже скрылись носовые пушечные порта. Дрогнула задняя мачта, описывая в небе полукруг, и, перевернувшись вверх килем, «Мария» легла на дно.
Над бухтой пронесся крик ужаса. Корабли и баркасы поднимали из воды тех, кого еще можно было спасти.
К вечеру стали видны ужасающие размеры катастрофы: погиб один из сильнейших кораблей. Инженера-механика, мичмана, двух кондукторов, 225 матросов убитыми потерял русский флот в этот роковой день. 85 тяжело раненных и обожженных моряков надолго, а многие навсегда покинули строй. Остальных членов команды «Императрицы Марии» удалось спасти.
Крылова долго преследовали страшные картины случившегося: «…В палубах, наверное, была масса убитых и обожженных… в полном мраке там царил неописуемый ужас… Вы скажете, что это мои фантазии, — да, но основанные на сотнях (более 400) показаний экипажа «Марии»…»
Перед комиссией один за другим проходили люди. Все, кто хоть в какой-то мере мог прояснить случившееся.
Вопросы, задаваемые свидетелям, часто повторялись. Но лишь потому, что найти вразумительный ответ на них было почти невозможно.
— Кто мог проникнуть в крюйт-камеры, где хранился боезапас?
— На линкоре имелось два комплекта ключей от нее. Один, как положено, хранился, другой был «расходным».
— Что значит «расходным»?
— Он находился у старшего офицера и утром разносился дежурным по погребам.
— Кому еще выдавался на руки этот комплект ключей?
— Старшим башен или дневальным у погребов.
— И какое время он у них находился?
— Весь день до семи часов вечера или до окончания работ.
— Кому сдавались после этого ключи?
— Дежурному по погребам унтер-офицеру. А тот отдавал старшему офицеру.
— Где же в это время находился тот комплект ключей, который хранился «как положено»?
— Под охраной. И считался неприкосновенным.
— Был ли порядок хранения ключей обусловлен приказом по кораблю?
— Нет, такого приказа не было.
— Как — не было?
— Порядок установили в связи со сложившейся традицией…
Когда были опрошены десятки людей, Крылов сказал коллегам:
— А вы знаете, у меня сложилось впечатление, что для того, чтобы пройти в крюйт-камеры, вообще не нужно было иметь никаких ключей. Причем доступ к зарядам был возможен в любое время дня и ночи.
— Каким образом?
— Судите сами. Люки бомбовых погребов снабжены крышками, которые должны быть всегда заперты на замок. На «Марии» же они не только не запирались — их не было совсем.
— Куда же они делись?
— Выясняется одно таинственное обстоятельство: их сняли под предлогом, что для удобства ручной подачи снарядов над люками были поставлены столы с отверстием…
— Час от часу не легче!
— А все это означает, что бомбовые погреба всегда открыто сообщались с крюйт-камерами. А в бомбовые погреба можно было запросто проникнуть, минуя запертый люк, из самой башни. Кроме того, в этой башне существуют лазы, через которые можно пройти к нижнему штыру. Штыр этот окружен кожухом. Помещение штыра отделяется им от крюйт-камеры. В кожухе же есть горловина из крюйт-камеры, закрываемая дверцей.
— Значит…
— Это еще не все… На «Марии» эта дверца не только не имела замка, но была снята совсем во всех башнях. Значит, из помещения штыра любой человек мог преспокойно проникнуть в крюйт-камеру…
— Это только ваши предположения?
— Нет, это объективные данные. Впрочем, мы все это можем проверить у свидетелей.
— Кого вызовем?
— Начнем с Урусова. Как-никак он старший артиллерийский офицер корабля.
Старший лейтенант князь Урусов казался безнадежно равнодушным и к тому, что произошло, и к тому, что его сейчас допрашивают. Видимо, переживания и боль последних дней что-то надломили в его душе. Отвечал он монотонно, словно повторяя уже не раз рассказанное им другим:
— Да, я старший артиллерийский офицер корабля… То, что предполагает господин Крылов, правда. Люк в крюйт-камере из бомбового погреба действительно не запирался. Я не помню, была ли сделана крышка и, следовательно, предполагалось ли запирать ее. Подробности сейчас не вспомнишь, — Урусов удрученно развел руками, — все происшедшее — как дурной сон… Но, вероятно, я просто не приказывал эту крышку сделать или приказал снять ее.
— Для чего?
— Через люк производилась ручная подача зарядов. Для облегчения ее над люками были сделаны деревянные столы с отверстиями для подачи.
— Но ведь все это открывало доступ возможному злоумышленнику в погреба.
Урусов тяжело вздохнул.
— Врать не хочу, но этому обстоятельству я не придавал значения… Вернее, — уточнил он, — не подумал об этом…
Члены комиссии переглянулись. Версия Крылова подтверждалась даже в мелочах.
— Но как такое все же стало возможным? — спросил Крылов вызванного после Урусова старшего офицера, капитана 2-го ранга Городысского.
Тот усмехнулся:
— Устав — это устав, а жизнь — это жизнь. Требования устава подчас расходятся с требованиями, предъявляемыми каждой минутой жизни корабля. Попытки совместить их у нас, на «Марии», почти всегда были болезненными и производили впечатление тормозящего дело педантизма…
— Вот и попробуй разберись во всем этом! — ворчал Крылов, когда Городысский покинул каюту.
Но разобраться «во всем этом» было необходимо, и комиссия продолжала работу.
— Кто, кроме членов команды, бывал на корабле?
— На «Марии» немало незавершенных работ. Поэтому, когда линкор стоял на якоре, на нем работало до ста пятидесяти мастеровых от разных заводов.
— Какие работы были так или иначе связаны с погребами? Особенно с первой башней?
— В бомбовом погребе первой башни работали четверо мастеровых Путиловского завода.
— Чем они занимались?
— Устанавливали лебедки.
— В какие часы?
— Приходили они на «Марию» примерно в семь тридцать. Заканчивали работу в шестнадцать часов. Правда, были в этом смысле и исключения: экстренные и ночные работы.
— Как проверялись люди, допускаемые на корабль?
— Теперь можно сказать — плохо. Поименной проверки на берегу не велось. После прибытия людей на борт уточнялось лишь их число. Поименные же списки представлялись старшим из мастеровых каждой партии.
— Значит, при такой системе один человек или даже группа людей могла не только проникнуть на корабль под видом мастеровых, но и оставаться там столько, сколько им могло понадобиться?
— Выходит, что так…
Все происходящее начинало уже напоминать членам комиссии бег на месте. Дело не только не становилось более ясным, но все более и более запутывалось.
Установить истину было невозможно: многие погибли, другие всё помнили лишь приблизительно. При существовавших на корабле порядках удивляться тут было нечему, и комиссия за неимением более точных данных, посовещавшись, вынуждена была записать в решении:
«…Показания мичмана Мечникова, на вахте которого съехали последние четыре мастеровых Путиловского завода, работавшие в бомбовом погребе 1-й башни, находятся в противоречии с показаниями нескольких нижних чинов, которые утверждают, что в ночь с 6-го на 7 октября после 10 ч. вечера они видели двух мастеровых. Установить в точности справедливость этого показания или опровергнуть его не представляется возможным».
Клубок не распутывался. Нити, за которую можно было «потянуть», не было.
16 октября комиссия закончила свою работу. Председатель и старший член ее адмирал Маньковский поехали отдохнуть в Ялту. Крылов засел за следственное заключение. 19 октября он уже представил его главному морскому прокурору, сенатору генералу Матвеенко, включенному к тому времени в состав комиссии. Матвеенко прочел заключение и целиком его одобрил.
Петербург встретил их ледяным ветром с Невы и мокрым талым снегом.
Настроение у Крылова было под стать этой погоде. Особенно после доклада у министра.
Тот хмуро выслушал членов комиссии. Перелистал папку, на обложке которой каллиграфическим почерком писаря было выведено: «Заключение Следственной комиссии по делу о гибели линейного корабля «Императрица Мария».
— Кто автор? — Министр постучал пальцем по столу.
— Крылов… Но после обсуждения принято комиссией единогласно для дальнейшего направления…
— Что ж, оставьте…
Министр только старался казаться равнодушным. Как только члены комиссии покинули его кабинет, он начал скрупулезно изучать дело.
В докладе подробно описывалось все, что произошло на «Императрице Марии».
Причины? Комиссия останавливалась на трех возникших у нее версиях:
«1. Самовозгорание пороха.
2. Небрежность в обращении с огнем или порохом.
3. Злой умысел».
Рассмотрев подробно первую версию, комиссия пришла к выводу, что «обстоятельств, при которых известно, что может произойти самовозгорание пороха, не обнаружено». А потому «предположение о самовозгорании пороха является маловероятным».
По версии второй комиссия высказывалась менее категорично, отмечая «некоторую допустимость предположения о возможности возникновения пожара от небрежности или грубой неосторожности».
Всем известная научная добросовестность Крылова заставила его сделать здесь следующую оговорку:
«Из всей прислуги, находившейся в первой башне, спасся тяжко обожженным лишь один человек, и, значит, высказанное допущение остается лишь маловероятным предположением, причем нельзя даже утверждать, был ли кто-либо в это время в крюйт-камере или нет».
Соображения по версии третьей были перечитаны министром три раза.
«Комиссия считает необходимым разобрать и третье предположение…
а) крюйт-камеры заперты не были, ибо в них всегда был открыт доступ из самой башни;
б) башня вместе с зарядным отделением служила жилым помещением для ее прислуги в числе около 90 человек, следовательно, вход и выход из башни кого-либо, особенно в форменной одежде, не мог привлечь ничьего внимания;
в) чтобы поджечь заряд так, чтобы он загорелся, например, через час или более после поджога и этого совершенно не было видно, не надо никаких особенных приспособлений — достаточно самого простого обыкновенного фитиля; важно, чтобы злоумышленник не мог проникнуть в крюйт-камеру, после же того, как он в нее проник, приведение умысла в исполнение уже никаких затруднений не представляет;
г) организация проверки мастеровых не обеспечивала невозможность проникновения на корабль постороннего злоумышленника, в особенности через стоявшую у борта баржу; проникнув на корабль, злоумышленник имел легкий доступ в крюйт-камеру для приведения своего замысла в исполнение».
Итак, выводы? К каким выводам они пришли? Последние страницы дела министр отчеркнул красным карандашом:
«…Сравнив относительную вероятность сделанных трех предположений о причинах возникновения пожара, комиссия находит, что возможность злого умысла не исключена, приведение же его в исполнение облегчалось имевшими на корабле место существенными отступлениями от требований по отношению к доступу в крюйт-камеры и несовершенством способа проверки являющихся на корабль рабочих».
«Невесело, — подумал министр. — Что же получается? Выбирай любую версию. По вкусу».
Рассмотрев все три версии, комиссия приходила к выводу, что «прийти к точному и доказательно обоснованному выводу не представляется возможным, приходится лишь оценивать вероятность этих предположений, сопоставляя выяснившиеся при следствии обстоятельства».
Исписана гора бумаги, а единственно верная причина так и не найдена.
Туман… Сплошной туман. Рассеется ли он когда-нибудь?!
За три месяца до гибели «Императрицы Марии» командующий Черноморским флотом адмирал Эбергард получил записку, весьма смахивающую на ультиматум:
«Мы тебя знаем и верим тебе, но если ты хочешь преуспеть, должен подчиниться нашей воле.
Адмирал не привык к ультиматумам: он отослал записку. Адмирал еще не понимал в полной мере, чем рискует и какие последствия сей поступок может иметь.
Как раз в это время Крылову знакомый, близкий к бывшему министру финансов и премьеру Коковцеву, передал рассказ Коковцева:
«Ко мне навязывался Гришка (Распутин. —
— Владимир Николаевич, с вами хотел бы переговорить Григорий Ефимович, назначьте ему время.
Высочайшее повеление! Назначил день и час приема и нарочно пригласил сенатора Мамонтова. Приехал Гришка, поздоровался, сел в кресло, начал бессодержательный разговор… Затем говорит:
— Я хотел с тобою… по душам поговорить, а ты сенатора пригласил, ну, бог с тобой, прощевай.
На следующем докладе спрашивает меня царь:
— Что, у вас Григорий Ефимович был?
— Был.
— Какое произвел на вас впечатление?
— Варнак (каторжник. —
— У вас свои знакомые, и у меня свои. Продолжайте доклад.
Этот доклад был последним…»
Через неделю Коковцев получил отставку.
Эбергард переоценил свои силы.
Распутин, казалось, вначале проглотил обиду. Но вскоре Эбергарду вручили новое послание:
«Посылаем тебе наше благословение — образок. Ты же, в знак подчинения нашей воле, должен жениться на нашей племяннице, ныне проживающей в Севастополе (прилагался адрес —
Эбергард вызвал адъютанта и, вручая ему записку Распутина, срывающимся от ярости голосом приказал:
— Адрес здесь имеется. Чтоб этой «племянницы» через двадцать четыре часа в Севастополе не было. Это — приказ…
Через несколько дней Эбергарду было предложено сдать командование флотом вице-адмиралу Колчаку, охарактеризованного историком достаточно красноречиво: «Ярый монархист, близкий к реакционным кругам Ставки и Морского министерства».
История с «племянницей» явно приобретала иную окраску. Судьба «племянницы» Распутина больше не волновала. Значит, он кому-то расчищал путь. Но кому?
Как выяснилось впоследствии, женщина, на которую указывал в своих записках Распутин, была связана с прогерманскими петербургскими кругами, а значит, и с германской разведкой.
Когда читаешь заключение комиссии, обращает на себя внимание своего рода «локальность» выводов по третьей версии. Каждому, кто сейчас возьмет дело о гибели «Марии» в руки, станет ясно, что элементарная логика требовала расширения заключения и распространения выводов на более широкие и важные явления и события, чем гибель корабля сама по себе.
Почему такого не случилось, хотя все нити вели явно в распутинский кружок? Мог ли Крылов или любой другой член комиссии не знать о том, о чем знал в Петербурге любой самый заурядный чиновник, — о всемерном покровительстве всему прогерманскому при дворе и о роли, которую играл там Распутин? Конечно, нет! Во флотских кругах был широко известен хотя бы разговор Александры Федоровны с командиром царской яхты «Штандарт» Саблиным, в котором императрица прямо сказала, что даже такой человек, как «верховный главнокомандующий» Николай Николаевич был низвергнут по указанию «нашего друга» — Распутина.
Официальные выводы о высоких покровителях германского шпионажа, даже родись они в голове у всех членов комиссии (а не думать об этом они, конечно, не могли), были в 1916 году попросту нереальными.
В книге «Мои воспоминания» Крылов уже ничему не удивляется. Особенно после того, как прочел опубликованные после революции переписку между царицей, бывшей в Царском Селе, и царем в Ставке, и дневник французского посла Палеолога.
«Эти две книги, — гневно пишет Крылов, — надо читать параллельно, с разностью примерно в 4—5 дней между временем письма и дневника. Видно, что письма царицы к царю перлюстрировались и их содержание становилось известным. Например, царица пишет: «Генерал-губернатор такой-то (следует фамилия), по словам нашего друга (Григория Распутина. — А. Е.), не на месте, следует его сменить». У Палеолога дней через пять записано: «По городским слухам, положение губернатора такого-то пошатнулось, и говорят о предстоящей его смене».
Еще через несколько дней: «Слухи оправдались, такой-то сменен, и вместо него назначен X».
Но это еще не столь важно, но вот дальше чего, как говорится, идти было некуда. Царица пишет: «Наш друг (Григорий Распутин) советует послать 9-ю армию на Ригу, не слушай Алексеева (начальник штаба верховного главнокомандующего при Николае II), ведь ты главнокомандующий», и в угоду словам «нашего друга» 9-я армия посылается на Ригу и терпит жестокое поражение».
Позднее об обстановке, в которой работала тогда германская разведка в России, в фундаментальном труде «Пять столетий тайной войны» будет сказано: «Развитию немецкого и отчасти австрийского шпионажа в царской России способствовало несколько благоприятных условий», и в том числе «сильное германофильское течение при дворе. Оно концентрировалось вокруг царицы-немки, которая могла вертеть как хотела жестоким и тупым деспотом, носившим имя Николая II», и «существование большого числа немецких поселенцев, в частности в юго-западном крае». Историки подсчитали, что «в первом десятилетии XX века в царской России действовало более дюжины крупных организаций, созданных немецкой и австрийской разведкой… Русская контрразведка имела данные о большинстве немецких шпионских групп. Но все же факторы, о которых говорилось выше, помогли немецкой агентуре уйти из-под удара».
В этой же фундаментальной работе дан подробный рассказ о том, какой воистину огромный размах приобрели действия немецких и австрийских диверсантов, старавшихся любой ценой вывести из строя наиболее мощные корабли союзных флотов.
«Главой диверсантов, — рассказывается в книге, — был некто Луиджи Фидлер. И он и его люди долго жили в населенных итальянцами областях Австро-Венгрии и в совершенстве говорили по-итальянски. В арсенале военной базы в Поле были изготовлены адские машины, замаскированные под бочонки с нефтью и краской, консервные банки и другие вещи».
Фидлер разработал даже план взрыва итальянских подводных лодок около Таранто. Но диверсанты попались с поличным.
Изучаем другие документы эпохи — картина та же. Скажем, в материалах следствия, проведенного следователем по особо важным делам о «возможности доставления на территорию России подрывных снарядов». В ходе следствия выяснилось, что эти «подрывные снаряды» шли многими путями, и, в частности, через Швецию. «Особенно интенсивно транзит «адских машин» происходил в районе Северного Кваркена и у станции Корпикюля». У обвинявшихся в совершении диверсионных актов было найдено немало таких зарядов, выполненных в виде небольших подрывных патронов, легко переносимых и маскируемых.
Нет, история гибели «Марии» в свет евсех этих и многих других фактов приобрела бы, получи возможность комиссия располагать приведенными здесь нами материалами, совсем иное и весьма определенное толкование.
Серия таинственных взрывов взбудоражила тогда общественное мнение.
В ночь со 2-го на 3 августа 1916 года на внутреннем рейде в Таранто взлетел на воздух новейший линейный корабль итальянского флота «Леонардо да Винчи».
11 августа 1916 года раздался взрыв на бельгийском пароходе «Фрихандель». Сработала «адская машина», подвешенная на медной проволоке под трапом.
В тот же день и почти одновременно с «Фрихандель» взорвалась в 9 часов 30 минут (здесь — в 10) в порту Шескюль на рейде «Маньчжурия»: сработал заряд, спрятанный внутри корпуса у левого борта на дне трюма сзади переборки машинного отделения.
7 октября пришла очередь «Императрицы Марии».
8 ноября 1916 года взрыв разнес транспорт «Барон Дризен» на рейде в Архангельске…
Не слишком ли много «случайных» и «странных» взрывов? И не направляла ли их одна злая воля? Сопоставим авторитетные свидетельства и проанализируем обстоятельства этих, казалось бы, никак не связанных друг с другом катастроф.
В книге Х. Вильсона «Линейные корабли в бою 1914—1918 гг.» завеса над тайной «странных» взрывов уже немного приподнимается: 27 сентября, говорит исследователь, в Бриндизи погиб от пожара и внутреннего взрыва итальянский линейный корабль «Бенедетто Брин», на котором погиб 421 человек, в том числе контр-адмирал Рубин де Червин.
«Впоследствии выяснилось, что причиной взрыва было предательство: подкупленные австрийцами матросы поместили в один из погребов адскую машину».
В ночь на 2 августа 1916 года на линейном корабле «Леонардо да Винчи», стоявшем на якоре в Таранто, начался пожар, и после ряда взрывов он затонул; 203 моряка погибло, 80 — ранено.
«Подробное расследование, — рассказывает Х. Вильсон, — показало, что его гибель была результатом измены».
Но что думают по этому поводу другие специалисты?
В ноябре 1916 года, как пишет К. П. Пузыревский в своем фундаментальном труде «Повреждение кораблей от артиллерии и борьба за живучесть», на причины гибели «Леонардо да Винчи» «был пролит свет. Следственные органы посредством длительного и более обстоятельного расследования напали на след большой шпионской германской организации, во главе которой стоял видный служащий папской канцелярии, ведавший папским гардеробом. Был собран большой обвинительный материал, по которому стало известно, что шпионскими организациями на кораблях производились взрывы при помощи особых приборов с часовыми механизмами с расчетом произвести ряд взрывов в разных частях корабля через очень короткий промежуток времени, с тем чтобы осложнить тушение пожаров».
Не правда ли — полная аналогия тому, что произошло на «Марии»? Но ни Крылов, ни другие члены Следственной комиссии тогда еще не знали этих подробностей.
Между тем картина всех этих диверсий до мельчайших деталей совпадала со всем случившимся на «Марии». Изучим еще один материал:
«8 ноября 1916 года в 13 часов в Бакарице (район Архангельска. —
Замени в этом свидетельстве название корабля «Барон Дризен» на другое — «Императрица Мария», — и все будет точно соответствовать уже известным нам обстоятельствам гибели линкора.
Один из авторитетнейших исследователей аварий и взрывов кораблей в период первой мировой войны К. П. Пузыревский, работу которого А. Н. Крылов назвал «ценным вкладом в кораблестроительную литературу», исследуя причины катастрофы на «Марии», также приходит к выводу, что здесь имел место «злой умысел» (см.
Сам Крылов принадлежал к тем людям, которые не могут успокоиться на версиях, допускающих самые различные толкования. Чем больше размышлял он над катастрофой «Марии», тем сильнее утверждался в предположении, что, вероятнее всего, здесь имел место третий, высказанный как предположение комиссией случай — диверсия.
Ход раздумий «адмирала корабельной науки» прослеживается, уже по изменениям, которые он вносил в текст очерка «Гибель линейного корабля «Императрица Мария». Написанный в 1916 году и по цензурным соображениям не могущий тогда появиться в печати, он впервые увидел свет в малотиражном сборнике «Эпрон» в 1934 году, а затем вошел в первое издание книги «Некоторые случаи аварии и гибели судов» (1939 год). При включении очерка во второе издание (1942 год) к нему были присоединены «Примечания» Крылова, взятые из его же сообщений в заседаниях Следственной комиссии, напечатанных в ее протоколах.
Крылов писал, что за время с начала войны 1914 года «по причинам, оставшимся неизвестными», взорвались в своих гаванях три английских и два итальянских корабля:
«Если бы эти случаи были комиссии известны, относительно возможности «злого умысла» комиссия высказалась бы более решительно».
Архивные документы позволяют восстановить картины этих диверсий даже в мельчайших деталях.
23 мая 1915 года в роскошный кабинет главы австро-венгерской торговой фирмы «Поликан» Теодора Вимпфена в Цюрихе вошел малопримечательный молодой господин. Усевшись в кресла друг против друга, хозяин и гость некоторое время молчали.
— Вы, конечно, знаете, что сегодня утром Италия объявила войну Австро-Венгрии и Германии?
— Конечно.
— Настало время действовать.
— Объект «выключатель»?
— Он самый.
— Будет исполнено…
— Отлично… Это — на предварительные расходы, — Вимпфен протянул гостю пачку кредиток. — Но деньги любят счет, — рассмеялся Теодор. — Напишите расписку.
Пока молодой человек писал расписку, Теодор Вимпфен, он же капитан 1-го ранга Австро-Венгерского флота, он же агент австрийской разведки № 111 по кличке «Майер», еще раз разглядел гостя. «Нет, пожалуй, такой справится… Молод, энергичен, любит деньги…»
— План будет таким, — начал Майер, спрятав расписку в карман. — Вас знают как представителя генуэзской торговой фирмы по ввозу электротоваров… Сейчас начался так называемый «патриотический угар». — Майер улыбнулся. — Им мы и воспользуемся. Завтра же будьте на призывном пункте. Как электрику вам ничего не стоит попасть на флот. А там выходите на главную цель — линкор «Бенедетто Брин»… Как-никак эта посудина имеет тринадцать с половиной тысяч тонн водоизмещения, восемьсот человек команды. Да и вообще — это грозный противник… Повторяю — на мелочи не разбрасываться. Главная цель — «Бенедетто Брин»…
2 августа 1916 года страшный взрыв, поднявший в воздух двенадцатидюймовую орудийную башню, расколол «Бенедетто Брин». Корабельного электрика на борту линкора не оказалось. Накануне он «случайно» попал на гарнизонную гауптвахту. Мощный линкор, 454 человека команды и сам адмирал де Червин перестали существовать.
Усмехнувшись, человек еще раз перечитал полученное утром письмо:
«Дорогой Коля, план удался, тетя на брак согласилась. Конечно, перевозки вещей не избежать; но я достал справки. Все обойдется не дороже 500 руб.; передам подробности лично. Опущу это письмо на вокзале, и во вторник получишь его не позже 5 часов дня. Целую тебя, твой
— Это нашли при обыске? — Начальник одного из отделов русской морской контрразведки встал из-за стола.
— Да. Агент пытался письмо уничтожить. Пришлось применить силу…
— Расшифровать удалось?
— Пока нет. Работаем.
— Послушайте… — Начальник задумался, вспоминая что-то. — Помните дело Вернера?
— Да.
— Помните, тогда для расшифровки они применяли транспарант. Какие-то слова им закрывались, и оставался нужный текст.
— А это идея! Сейчас попробуем, покомбинируем… Через час в кабинете раздался звонок.
— Записка расшифрована.
— Читайте.
— «План достал. Обойдется 500 руб. Передам лично на вокзале во вторник в 5 часов».
— Но ведь сегодня вторник!
— Да. И уже два часа дня.
— Быстро людей на вокзал! И не спугните…
— Слушаюсь…
Вечером на стуле перед следователем сидел благообразный пожилой господин. Вероятно, он решил, что выложить все начистоту — его единственный шанс сохранить жизнь.
— Ваше главное задание?
— Взрыв линейного корабля «Полтава»…
История «Марии» выглядит совсем иным образом, если ее поставить в ряд с другими тревожными фактами активизации деятельности германской морской разведки, о которых мог не знать Крылов, но которые не могли не быть известными во всяком случае Генеральному штабу.
Как мы только что рассказали, русской контрразведкой был взят с поличным — со взрывчаткой — немецкий агент финн Танденфельд. На следствии выяснилось, что его главное задание — взрыв линкора «Полтава». Диверсия была предотвращена лишь благодаря энергичным действиям контрразведчиков.
По другому аналогичному делу проходил человек, имевший задание взорвать миноносец «Новик» — корабль новейшей постройки, обладающий среди судов Балтийского флота наибольшей скоростью. За диверсию была назначена далее сумма вознаграждения — 50 тысяч рублей.
Но не всегда преступную руку удавалось схватить вовремя, и вот уже взрыв разламывает в Белом море пароход «Барон Дризен», немецкие агенты проникают во Владивостоке на суда Добровольческого флота, гибнет «Императрица Мария».
— Мне нужно видеть директора… — Посетитель говорил с сильным иностранным акцентом.
— Он сейчас занят, — ответил научный сотрудник Центрального военно-морского музея в Ленинграде, что расположен в здании бывшей фондовой биржи. — Может быть, я смогу быть вам полезен?.. Директор освободится через полчаса. У него совещание.
— Ничего, — улыбнулся посетитель. — Я подожду… Хотя, как это по-русски — «Ждать и догонять — хуже некуда».
— Почти так, — подтвердил сотрудник и развел руками. — Тогда могу вам только предложить осмотреть наши коллекции.
— Гут! То есть карашо! Я согласен.
Человек в форме иностранного моряка отошел в сторону и с любопытством начал разглядывать старинные бронзовые пушки времен Петра I, огромную модель «Потемкина» и надолго задержался у витрины, где на синем бархате лежали закладные серебряные доски линейных кораблей «Гангут» и «Императрица Мария».
Потом внимание его привлекли находившиеся рядом экспонаты, относившиеся к периоду первой мировой войны: спасательный круг с германского броненосного крейсера «Фридрих-Карл», взорвавшегося на русских минах, спасательный круг с крейсера «Паллада», участвовавшего в захвате германского крейсера «Магдебург», и трофейный компас с «Магдебурга», реликвии с подводного линейного заградителя «Краб», кораблей «Новик» и «Сивуч», спасательный пояс с немецкого миноносца «76».
— Это все, — пояснил сопровождавший иностранного моряка сотрудник, указывая на пояс, — что осталось от семи новейших немецких миноносцев, подорвавшихся на русских минах в одну ночь, которую немцы назвали «Черной ночью немецкого флота»…
— О, я немного знаком с историей того времени, — хмуро ответил гость. — Кстати, герр директор еще не освободился?..
Сотрудник взглянул на часы.
— Видимо, совещание уже закончилось. Пойдемте, я вас провожу.
По длинным переходам, где в застекленных шкафах стояли модели старинных парусных кораблей, они прошли в кабинет директора. Из кабинета выходили люди.
— Мы как раз вовремя, — заметил сотрудник. — Прошу…
— Чем могу служить? — Директор поднялся из-за стола.
— Я хотел бы поговорить… как это… инкогнито…
— Вы хотите сказать — один на один?
— Именно…
— Ну что же, оставьте нас, Сергей Павлович! — Директор улыбнулся сотруднику. — Видимо, у гражданина есть на то какие-то причины…
Далее посетитель повел себя более чем странно.
— С кем имею честь? — спросил его директор, когда сотрудник вышел.
— Это не столь важно… Не имеет значения, — пояснил гость. — Я имею к вам деловой предложений…
— Слушаю вас.
— Я только что рассматривал в витрине закладную доску линкора «Императрица Мария»… Я мог бы обогатить вашу экспозицию… — Он вынул из кармана несколько снимков и разложил их на столе директора.
— Это же «Мария»! — удивленно воскликнул тот.
— Да, — удовлетворенно согласился гость. — Она самая. Вернее — ее гибель. Катастрофа, так сказать, во всех ее фазах. Это уникальные снимки… Никто и никогда вам снова их не предложит.
— Но откуда они у вас?
— Это тоже не имеет значения… Таковы обстоятельства… Я продаю — вы покупаете. Ничего большего я, к сожалению, сообщить вам не имею права…
Музей купил снимки.
Посетитель ушел, так и не назвав ни своей фамилии, ни источника, откуда к нему пришли уникальные фотокадры…
Вот когда карты сошлись. Увиденные мной в Морском музее фотографии были копиями тех, кенигсбергских. Как они попали в Кенигсберг? Ясно — их мог привезти сюда только разведчик. Немец, живший в Кенигсберге, не мог сделать таких снимков ни «на память», ни получить в качестве «сувенира»: между Германией и Россией в то время, когда снимки были сделаны, шла война.
Подтверждения к этим своим раздумьям я нашел и в комментариях к очерку Крылова, опубликованном во втором издании его книги «Некоторые случаи аварии и гибели судов».
«…Линейный корабль «Императрица Мария» стал жертвой диверсионного акта со стороны германских шпионов».
Гибель «Императрицы Марии» от германской диверсии не предположение, а вполне обоснованный факт. Подтверждением этого может служить, в частности, следующий случай. Однажды в Военно-морской музей явился неизвестный иностранный морской офицер и предложил коллекцию фотографий «Императрицы Марии», произведенных в момент гибели корабля.
Заключение экспертизы, последовавшее за изучением снимков, не допускало двух толкований: «Подобную серию снимков могли сделать лишь люди, знавшие день и час замышлявшейся диверсии, иначе говоря — участники диверсионного акта».
«Действительно, — прокомментировал мне снимки и сложившуюся в связи с их находкой ситуацию один из крупнейших фотоэкспертов, — происхождение этих снимков не может вызвать двух толкований. Во-первых, кто бы разрешил фотолюбителю фотографировать в военное время Северную бухту Севастополя, где стояли военные корабли? Никто. Тем более, что все газеты кричали тогда о германском шпионаже. Такой человек немедленно обратил бы на себя внимание и был бы задержан. Во-вторых, для того чтобы сделать такую серию, нужно заранее выбрать и точку съемки, и иметь необходимое количество пленки. В-третьих, трудно представить себе фотолюбителя, ежели бы даже такой нашелся, который бы встал ни свет ни заря к утренней побудке на кораблях, когда произошел взрыв, чтобы сделать снимки, которые можно спокойно сделать днем, при гораздо лучшем освещении».
Нет, фотолюбительство здесь исключалось.
Вот когда стали в один ряд оказавшиеся совершенно идентичными находки у Королевского замка в Кенигсберге и снимки, предложенные Морскому музею таинственным посетителем, пожелавшим остаться неизвестным.
Видимо, для этого у него были достаточно веские причины…
Но что же стало с самой «Императрицей Марией»?
История ее, как мы знаем, должна была иметь продолжение: когда Крылов, расследовавший причины катастрофы, вернулся в Петербург, он был назначен председателем организованной при Морском техническом комитете комиссии для проектирования мер к подъему «Марии».
Нужен был проект максимально экономичный и оперативный: кто мог знать тогда, сколько протянется война, а морское дно для новейшего линкора в такой ситуации — не лучшее местонахождение. «Мария» должна была вернуться в строй.
Крылов мыслил все это себе следующим образом:
«Корабль поднимался вверх килем нагнетанием в него воздуха, в этом положении вводился в сухой док, где предполагалось заделать люки, кожухи дымовых труб, повреждения и всякие отверстия борта и палуб, затем после всех исправлений корабль вверх килем выводился из дока, накачивалась вода в междудонные отсеки, и корабль самым небольшим усилием переворачивался в нормальное положение».
Но даже смелым и талантливым проектам не всегда дано сразу осуществиться. Войны, мятежи и революция сотрясали страну. О «Марии» снова вспомнили не скоро.
Водолазы, осмотревшие «Марию», нашли ее в плачевном состоянии. Некогда прекрасный корабль зарос тиной и ракушечником. От дна до верха палубы по длине 115 футов легла образованная взрывом котловина, края которой касались обоих бортов линкора. Корабль опрокинулся. На дне, как сказочные чудовища, лежали огромные орудийные башни, выпавшие из корпуса.
Изучив проект А. Н. Крылова, инженер Г. Н. Сиденснер, которому поручили руководить работами, взял его за «рабочую основу». При помощи сжатого воздуха, нагнетаемого в корпус, «Марию» подняли и поддерживали на плаву до мая 1919 года.
21 мая 1919 года тысячи севастопольцев, облепивших склоны Северной бухты, видели, как мощные портовые буксиры «Водолей», «Пригодный» и «Елизавета» осторожно повели «Марию» в док.
Инженеры еще раз осмотрели здесь корабль. Неожиданно обнаружилось, что 130-миллиметровые пушки линкора хорошо сохранились.
Разруха, голод, гражданская война — тяжелое было время.
Устанавливали «Марию» в доке, когда в Севастополе была Красная Армия. А скоро «Мария» увидела других гостей: линкор пожаловал осмотреть сам Деникин…
Наступали и откатывались армии, по всей стране полыхала гражданская война, лилась кровь, а «Мария» продолжала стоять в доке. Существовали десятки проектов определения ее судьбы. Но если отбросить самые нелепые и фантастические из них, то, судя по официальной переписке тех лет, в основном предлагалось: 1. Восстановить «Марию» как линейный корабль. 2. Превратить ее в коммерческий пароход. 3. В зерновой или угольный склад. 4. Разобрать судно в доке и использовать его как сырье для заводов.
Но к Крыму подходила Красная Армия, и, перед тем как уйти, врангелевцы затопили док.
Севастополь снова стал советским. Но могла ли молодая республика думать тогда о строительстве линейных кораблей, когда средств не хватало на самое необходимое!
Осенью 1922 года док подняли. «Марию» вывели из него, отбуксировали к тому месту, где когда-то, во времена далекой Крымской войны, чтобы преградить врагу путь, легла на дно гордая парусная эскадра, и снова затопили. В этой грустной акции по долгу службы принял участие и молодой тогда инженер Романов.
Корабли — это не просто куски мертвого железа. Это и память, и история, и человеческие судьбы. Прекрасные, как море, и, как море, бессмертные.
Год 1916-й и год 1970-й…
Кажется, целая вечность разделяет эти рубежи. Но тайны истории имеют свойство не всегда оставаться тайнами. Время часто разматывает клубок казавшихся современникам неясных, туманных обстоятельств, по-новому заставляет взглянуть на уже известные, но в свое время необъяснимые факты и обстоятельства.
Так случилось, к счастью, и с тайной линейного корабля его императорского величества флота «Императрицей Марией».
Тайна «Императрицы Марии» до последних дней считалась неразгаданной. Даже в таком авторитетном издании последнего времени, как исторический очерк «Черноморский флот», изданном Воениздатом в 1967 году, в связи с этим сказано:
«7 октября в Северной бухте Севастополя взорвался и затонул линейный корабль «Императрица Мария». Причина катастрофы осталась неизвестной»
В другом фундаментальном труде, «Флот в первой мировой войне» (Воениздат, М., 1964, т. 1, стр. 511), вероятно, за недостаточностью данных авторы вообще ушли от разговора о причинах гибели линкора. Здесь читателю предложена весьма туманная формулировка:
«Тяжелым событием для флота была катастрофа, повлекшая гибель линейного корабля «Императрица Мария».
Ареф Сергеевич Романов как-то горько пошутил:
— Есть какая-то символика в том, что одна из Романовых, императрица Мария, и линкор имели одинаковые имена. Как будто над обоими ими тяготел рок…
В известном смысле основания для такой иронии, как мы видели, были. В трагедии «Марии», как в фокусе, сходятся нити продажности, коррупции, разложения императорского двора последних Романовых, сделавшие возможной безнаказанную и легкую работу германской разведки в те годы. Над «Марией» действительно висели мрачные тени Марии Федоровны Романовой, Григория Распутина, продажных сановников двора его императорского величества, всей той доживающей последние дни камарильи, которую смела революция.
Сопки над Мурманском курились золотом, но здешняя осень не похожа на подмосковную: чувствуется дыхание спускающихся все ниже и ниже с высоких широт льдов.
Когда машина, миновав музей с мемориальной стеной-памятником «Ермаку» — гигантским якорем, поднятым на каменные глыбы, — взлетела на сопку, внизу широко распахнулся залив с сотнями больших и малых кораблей, траулеров, рефрижераторов, буксиров. Воздух был неподвижен, как застывшее голубоватое стекло.
Прилетев в Мурманск, я поехал с другом навестить Арефа Сергеевича. Вернее — его могилу. Вскоре после войны его не стало. Мария Ивановна, уже поседевшая, сильно сдавшая, уехала на родину — в Севастополь. Какое-то время мои родители с ней переписывались, а потом я узнал и о ее конце. Слишком многое случилось за эти годы, и мой отец, старый коммунист и кораблестроитель, лежал рядом со своими товарищами — Арефом Сергеевичем и Анатолием Бредовым, которому высится памятник в центре города. Бредов застыл, как ушел в бессмертие — с гранатой, поднятой в последнем броске.
Друзья при жизни, они словно договорились встретиться там, за последней своей чертой.
Последняя гавань инженера Романова была видна издалека. Над легкой металлической оградой темнел шпиль с распластавшимся в полете кораблем.
Мы удивились, увидев в ограде женщину, подметавшую листья. Увидев нас, она спросила:
— Вы родственники?
— Нет. Знакомые.
Старушка посмотрела на нас с любопытством.
— Мало у него осталось здесь знакомых. Ох как мало!
— А вы его знали?
— Нет. Вот к мужу на могилу прихожу. Да и за этой приглядываю. Несколько лет назад Мария Ивановна здесь часто бывала. Тут с ней и познакомились. А потом пропала. Люди, сказывают, уехала.
— Она умерла. Три года назад. В Севастополе.
Старушка перекрестилась:
— Царствие ей небесное! Видно, заботливая была. Сильно, сильно, голубка, горевала. Сюда придет — плачет. Целый день сидит. Насилу ее уводила. И так несколько лет. Крепкой привязанности женщина. Сейчас, поди, и нет таких, чтоб так мужа чтили.
— Он был хорошим человеком.
— Известное дело. По плохому так не убиваются.
— Спасибо вам.
— За что? — удивилась она.
— За то, что за могилой присматриваете.
— Стара я стала, сынок. Стара. Все трудней на гору-то подниматься. Вот и я помру — кто навестит, не знаю.
— Не надо таких грустных мыслей…
— Это не грустные мысли. Я старуха, а Мария Ивановна моложе меня была… Все в руках божьих, и неизвестно, где твой предел…
Когда мы возвращались в город, глядя на забитый судами залив, я подумал, как причудливо переплетаются судьбы людей и кораблей и как долго хранит история свои тайны.
Разбирая бумаги отца после его смерти, я нашел среди них тетрадку, исписанную характерным почерком Арефа Сергеевича. Видимо, он рассказывал о своем поиске и своей мечте не одному мне.
Были в той тетрадке и такие строки:
«Тайна «Марии» наверняка окажется связанной с важнейшими процессами, идущими тогда в России. Я не верю, что это случайный взрыв… Разгадать тайну «Марии»… — этому стоит посвятить годы…»
Строки эти — как завещание к тем, к кому попадут его тетради.
Да, поговорить бы сейчас с Арефом Сергеевичем, рассказать о том, что удалось расшифровать, посоветоваться, как продолжать поиск, как построить большую повесть о тайне «Императрицы Марии», над которой я сейчас работаю. Но, к сожалению, находки в жизни часто случаются после смерти тех, кого бы они могли сделать немного счастливее…
Обратно мы ехали молча. Каждый думал о своем. И только на улице Ленина товарищ мой вдруг попросил:
— Покажи мне дом, где жили Романовы и твои…
Рядом с цветочным магазином мы въехали в арку и развернулись на широком дворе, окантованном четырехугольником старых, довоенной постройки зданий.
— Видишь вот этот подъезд?
— Вижу.
— Четвертый этаж. Налево от лестницы.
Я вышел из машины. И сразу тоскливо, одиноко стало на душе. Нелегко возвращаться в страну детства. Тем более, когда гнездо разорено и живут в нем теперь чужие люди. «Подняться? Посмотреть?» Я тут же отогнал эту мысль. Только еще больше расстроишься.
За стеклом окна квартиры, где когда-то, в те давние времена, жил Романов, маленькая девчонка, увидев, что мы смотрим на нее, строила нам рожицы.
Нет, там все иное. И незачем тревожить тени и голоса, которые, быть может, еще сохранил этот дом.
— Пойдем, друг. У нас с тобой еще дальняя дорога. Очень дальняя… И дорога, и поиск…
Родную мою страну обходит с полуночи великое Студеное море.
В море долги и широки пути, и высоко под звездами ходит оно и не может стоять. Упадут на него ветры, как руки на струны, убелится море волнами, что снег.
Гремят голоса, как голоса многих труб, — голоса моря, поющие ужасно и сладко. А пошумев, замкнет свои тысячеголосые уста и глаже стекла изравнится.
Глубина океана — страшна, немерна, а будет столь светла, ажно и рыбы ходящие видно.
Полуночная наша страна широка и дивна. С востока привержена морю Печора, с запада земли Кемь и Лопь, там реки рождают золотой жемчуг.
Ветер стонет, а вам — не печаль.
Вихри ревут, а вам — не забота. И не страх вам туманов белые саваны… Спокойно вам, дети постановных[2] матерых берегов; беспечально вы ходите плотными дорогами.
А в нашей стране — вода начало и вода конец.
Воды рождают, и воды погребают.
Море поит и кормит… А с морем кто свестен?[3] Не по земле ходим, но по глубине морской. И обща судьба всем.
Ро́стят себе отец с матерью сына — при жизни на потеху, при старости на замену, а сверстные принимаем его в совет и дружбу, живем с ним дума в думу.
А придет пора, и он в море путь себе замыслит велик.
…Парус отворят, якорь подымут, сходенки снимут… Только беленький платочек долго машется.
И дни побегут за днями, месяцы за месяцами. Прокатится красное лето, отойдут промысла. У людей суда одно по одному домой воротятся, а о желанном кораблике и слуха нет, и не знаем, где промышляет.
Встанет мрачная осень. Она никогда без бед не приходит. Ударит на море погода, и морская пучина ревет и грозит, зовет и рыдает. Начнет море кораблем, как мячом, играть, а в корабле друг наш, ма́терина жизнь…
О, какая тьма нападет на них, тьма бездонная!
О, коль тяжко и горько, печали и тоски несказанной исполнено человеку водою конец принимать! Тот час многостонен и безутешен, там — увы, увы! — вопиют, и нет помогающего…
Придет зима и уйдет. Разольются вешние воды. А друга нашего все нету да нету. И не знаем, быть ему или не быть.
Мать — та мрет душою и телом, и мы глаз не сводим с морской широты.
А потом придет весть страшна и грозна:
— Одна бортовина с другою не осталась… А сына вашего, а вашего друга вода взяла.
Заплачет тут вся родня.
И бабы выйдут к морю и запоют, к камням припадаючи, к Студеному морю причитаючи:
От Студеного океана на полдень развеличилось Белое море, наш светлый Гандвиг[4]. В Белое море пала архангельская Двина. Широка и державна, тихославная та река плывет с юга на полночь и под архангельской горой встречается с морем. Тут островами обильно: пески лежат и леса стоят. Где берег возвыше, там люди наставились хоромами. А кругом вода. Куда сдумал ехать, везде лодку, а то и кораблик надо.
В летнюю пору, когда солнце светит в полночь и в полдень, жить у моря светло и любо. На островах расцветают прекрасные цветы, веет тонкий и душистый ветерок, и как бы дымок серебристый реет над травами и лугами.
Приедем из города в карбасе. Кругом шиповник цветет, благоухает. Надышаться, наглядеться не можем. У воды на белых песках чайки ребят учат, а взводеньком выполаскивает на песок раковицы-разиньки. Летят от цветка к цветку медуницы мотыльки. Осенью на островах малина и смородина, а где мох, там обилие ягод красных и синих. Морошку, бруснику, голубель, чернику собираем натодельными[5] грабельками: руками долго, — и корзинами носим в карбаса[6]. Ягод столько — не упомнишь земли под собой. От ягод тундры как коврами кумачными покрыты.
Где лес, тут и комара, — в две руки не отмашешься.
Обильно всем наше двинское понизовье. На приглубистых, рыбных местах уточка плавает, гагара ревет, гусей, лебедей — как пены.
Холмогорский скот идет от деревень, мычит — как серебряные трубы трубят. И над водами, и над островами хрустальное небо, беззакатное солнце!
Мимо деревень беспрестанно идут корабли: к морю одни, к городу другие. И к солнцу парусами — как лебедь.
Обильна Двинская страна! Богата рыбой, и зверем, и скотом, и лесом умножена.
В летние месяцы, как время придет на полночь, солнце сядет на море, точно утка, а не закатится, только снимет с себя венец, и небо загорится жемчужными облаками. И вся красота отобразится в водах.
Тогда ветры перестают и вода задумается. Настанет в мора великая тишина. А солнце, смежив на минуту глаза, снова пойдет своим путем, которым ходит беспрестанно, без перемены.
Этого светлого летнего времени любим и хотим, как праздника ждем. С конца апреля и лампы не надо. В солнечные ночи и спим мало. Говорим: «Умрем, так выспимся», «Изо сна не шубу шить».
С августа белые ночи меркнут. Вечерами сидим с огнем.
От месяца сентября возьмутся с моря озябные ветры. Ходит дождь утром и вечером. В эти дни летят над городом, над островами гуси и лебеди, гагары и утки, всякая птица. Летят в полуденные края, где нет зимы, но всегда лето.
Тут охотники не спят и не едят. Отец, бывало, лодку птицы битой домой приплавит. Нищим птицей подавали.
По мелким островам и песчаным кошкам, что подле моря, набегают туманы. Белая мара[7] морская стоит с ночи до полудни. Около тебя только по конец ружья видно; но в городе, за островами, туманов не живет.
Тогда звери находят норы, и рыба идет по тихим губам[8].
Холодные ветры приходят из силы в силу. Не то что в море, а на реке на Двине такой разгуляется взводень, что карбаса с людьми пружит[9] и суда морские у пристаней с якоря рвет.
Помню, на моих было глазах, такая у города погодушка расходилась, ажно пристани деревянные по островам разбросало и лесу от заводов тысячи бревен в море унесло.
Дальше заведется ветер-полуночник, он дождь переменит на снег. Так постоит немного, да пойдет снег велик и будет сеяться день и ночь. Если сразу приморозит, то и реки станут и саням — путь. А упал снег на талую землю, тогда распута протяжная, по рекам тонколедица, между городом и деревнями сообщения нету. Только вести ходят, что там люди на льду обломились, а в другом месте коней обронили. Тоже и по вешнему льду коней роняют.
Так и зима придет. К ноябрю дни станут кратки и мрачны. Кто поздно встает — и дня не видит. В школах только на часок лампы гасят. В училище, бывало, утром бежишь — фонари на улицах горят, и домой в третьем часу дня ползешь — фонари зажигают.
В декабре крепко ударят морозы. Любили мы это время — декабрь, январь — время резвое и гульливое. Воздух — как хрусталь. В полдень займется в синеве небесной пылающая золотом, и розами, и изумрудами заря. И день простоит часа два. Дома, заборы, деревья в прозрачной синеве, как сахарные, — заиндевели, закуржавели. Дух захватывает мороз-то. Дрова колоть ловко. Только тюкнешь топором — береги ноги: чурки, как сахар, летят.
На ночь звезды, что свечи, загорят. Большая Медведица — во все небо.
Слушайте, какое диво расскажу.
В замороз к полночи начнет в синем бархате небесном пояском серебряным продергивать с запада до востока, а с севера заподымется как бы утренняя заря. И вдруг все погаснет. Опять из-за моря протянутся пальцы долги без меры и заходят по небу. Да заря займется ужасная, как бы пожарная. И опять все потухнет, и звезды видать… Сиянье же обновится. Временем встанет как стена, по сторонам столбы, и столбы начнут падать, а стена поклонится. А то будто голубая река протечет, постоит да свернется, как свиток.
Бывало, спишь — услышишь собачий вой, откроешь глаза — по полу, по стенам бегают светлые тени. А за окнами небо и снег переливают несказанными огнями.
Мама или отец будили нас, маленьких, яркие-то сполохи-сияния смотреть. Обидимся, если проспим, а соседские ребята хвалятся, что видели.
У зимы ноги долги, а и зиме приходит извод. В начале февраля еще морозы трещат, звенят. В марте на солнышке пригреет, сосули с крыш. В апреле обвеют двинское понизовье верховые теплые ветры. Загремят ручьи, опадут снега, ополнятся реки водою. Наступят большие воды — разливная весна.
В которые годы вешнее тепло вдруг, тогда Двина и младшие реки кряду оживут и располнятся ото льда. Мимо города идет лед стенами-торосами.
Великое дело у нас ледоход. Иной год после суровой зимы долго ждем не дождемся. Вскроется река, и жизнь закипит. Пароходы придут заграничные и от Вологды. Весело будет… Горожане, чуть свободно, на угор[10], на берег идут. Двина лежит еще скована, но лед посинел, вода проступила всюду… В школе, чуть перемена, сразу летим лед караулить. По дворам лодки заготовляют, конопатят, смолят. И вот топот по всему городу. Народ табунами на берег валит. Значит, река пошла. Гулянья по берегам откроются. На городовых башнях все время выкидывают разноцветные флаги и шары; по ним горожане, как по книге, читают, каким устьем лед в море идет, где затор, где затопило.
Пригород Соломбала на низменных островах стоит, и редкий год их не топит. Улицы ямами выветрит, печи разомкнут в низких домах. В городе как услышат — из пушек палят, так и знают, что Соломбала поплыла. Соломбальцы в ус не дуют, у них гулянье, гостьба откроется, ездят по улицам с гармониями, с песнями, с самоварами. А прежде вечерами — с цветными фонарями и в масках.
Лед идет в море торосами, стенами. Между островов у моря льду горами наворотит, все льдом заложит, не видно деревень; на заводах снимает лес со штабелей. То одно, то другое устье запрет. Двине вздохнуть никак, выходу нет, она острова и топит. На этот случай дома в островных деревнях строили на высоких подклетях, крыльца и окна очень высоки. Около крайних домов бывали «обрубы» — бревенчатые городки: обороняют от больших весенних льдин.
Зимою наткут бабы полотен и белят на стлищах вокруг деревень. Как река шевелится, не спят ту ночь: моты, портна хватают. А проспят — все илом, песком занесет, а то и в море утянет.
Конец апреля льдина уйдет, а вода желтее теста, мутновата, потом и мутница и пенница сойдет, и река спадет, лето пойдет. Выглянет травка из-под отавы. В половине мая листок на березе с двугривенный. После первого грома ребята, бывало, ходят в лес, мастерят рябиновые флейты. По всему городу будет эта музыка. Велико еще весной удовольствие, когда Обводный канал со всеми канавами разольется. По улицам хоть в лодке поезжай. Тут ребята бродятся, один перед другим хвастают: у кого кораблик краше и лучше; пускают кораблики по бегучим каналам.
А летом везде дороги торны. От воды, от реки не отходим. Малыши в песке, в камешках, в раковинках разбираются, на отмелях полощутся, ребята постарше в лодках, карбасах меж кораблями, пристанями, меж островами живут.
Вода в море и в реках не стоит без перемены, но живет в сутках две воды — большая и малая, или «полая» и «кроткая». Эти две воды — дыханье моря. Человек дышит скоро и часто, а море велико: пока раз вздохнет, много часов пройдет. И когда начнет подниматься грудь морская, наполняя реки, мы говорим: «Вода прибывает».
И подымается дно морское до заката солнечного. А наполнив реки, море как бы отдыхает; мы скажем: «Вода задумалась». И, постояв, вода дрогнет и начнет кротеть, пойдет на убыль. Над водами прошумит слышно. Мы говорим: «Море вздохнуло».
Когда полая вода идет на малую, от встречи ходит волна «сувой»[11].
С полдня много дорог пришло в полуночный и светлый Архангельский город. Тем плотным дорогам у нашего города конец приходит, полагается начало морским беспредельным путям.
Город мой, родина моя, ты дверь, ты ворота в недоведомые полярные страны. В Архангельск съезжаются, в Архангельске снаряжаются ученые испытывать и узнавать глубины и дали Северного океана. От архангельских пристаней беспрестанно отплывают корабли во все стороны света. На запад — в Норвегию, Швецию, Данию, Германию, Англию и Америку, на север — к Новой Земле, на Шпицберген, на Землю Иосифа. В наши дни народная власть распахнула ворота и на восток, указала Великий Северный путь. Власть Советов оснастила корабли на столь дальние плавания, о которых раньше только думали да гадали. Власть Советов пытливым оком посмотрела и твердой ногой ступила на такие берега, и земли, и острова, куда прежде чаица не залетывала, палтус-рыба не захаживала.
Люблю про тех сказывать, кто с морем в любви и совете.
С малых лет повадимся по пароходам и отступиться не можем, кого море полюбит.
А не залюбит море, бьет человека да укачивает, тому не с жизнью же расстаться. Не все в одно льяло[12] льются, не все моряки. Людно народу на лесопильных заводах работает, в доках, в мастерских, на судоремонтных заводах, в конторах пароходских. В наши дни Архангельск первый город Северной области. Дел не переделать, работ не переработать. Всем хватит.
Улицы в Архангельском городе широки, долги и прямы. На берегу и у торгового звена много каменного строения, а по улицам и по концам город весь бревенчатый. У нас не любят жить в камне. В сосновом доме воздух легкий и вольный. Строят в два этажа, с вышками, в три, в пять, в семь, в девять окон по фасаду. Дома еще недавно пестро расписывали красками, зеленью, ультрамарином, белилами.
Многие улицы вымощены бревнами, а возле домов обегают по всему городу из конца в конец тесовые широкие мостки для пешей ходьбы. По этим мосточкам век бы бегал. Старым ногам спокойно, молодым — весело и резво. Шаг по асфальту и камню отдается в нашем теле, а ступанье по доскам расходится по дереву, оттого никогда не устают ноги по деревянным нашим мосточкам.
Середи города над водами еще недавно стояли угрюмые башни древних гостиных дворов, немецкого и русского. Сюда встарь выгружали заморские «гости» — купцы — свои товары. Потом здесь была портовая таможня. Отсюда к морю берег густо зарос шиповником; когда он цветет, на набережных пахнет розами. Набережные покрыты кудрявой зеленью. Тут березы шумят, тут цветы и травы сажены узорами.
Город прибавляют ко мхам. Кто в Архангельске вздумает построиться, тому приходится выбирать место на мхах — к тундре. Он лишнюю воду канавами отведет и начнет возить на участок щепу, опилки, кирпич, песок и всякий хлам — подымает низменное то место. Потом набьет свай да и выстроится. Где вчера болото лежало, на радость скакухам-лягухам болотным, нынче тут дом стоит, как город. Но, пока постройкой грунта не огнело[13] да мимо тяжелый воз по бревенчатому настилу идет, дом-то и качнет не раз легонько. Только изъянов не бывает. Бревна на стройку берут толсты, долги, и плотники — первый сорт. Дом построят — как колечко сольют; однако слаба почва только на мхах, а у старого города, к реке, грунт тверд и постановен.
Строительный обычай в Архангельске: при закладке дома сначала утверждали окладное бревно. В этот день пиво варили и пироги пекли, пировали вместе с плотниками. Называется: «окладно».
Когда стены срубят до крыши и положат потолочные балки, матицы, опять плотникам угощенье: «матешно». И третье празднуют — «мурлаты», когда стропила под крышу выгородят. А крышу тесом закроют да сверху князевое бревно утвердят, опять пирогами и домашним пивом плотников чествуют, называется «князево».
А в домах у нас тепло!
Хотя на дворе ветер, или туман, или дождь, или снег, или тлящий мороз, — дома всё красное лето! Всю зиму по комнатам в легкой рубашке и в одних чулках ходили. Полы белы и чисты. Приди хоть в кухню да пол глаженым носовым платком продерни — платка чистого не замараешь.
По горенкам, по сеням, по кладовкам, по лестницам, по крыльцам и полы, и стены, и потолки постоянно моют и шоркают.
У печи составы: основание печное называется «нога»; правое плечо печное — «печной столб»; левое плечо — «кошачий городок»; с лица у печки — «чело», и «устье», и «подпечек», с боков «печурки» выведены теремками. А весь «город» печной называется «тур».
«Архангельский город всему морю ворот». Архангельск стоит на высоком наволоке[14], смотрит лицом на морские острова. Двина под городом широка и глубока — океанские трехтрубные пароходы ходят взад и вперед, поворачиваются и причаливают к пристаням без всякой кручины.
С восточной стороны легли до города великие мхи. Там у города речки Юрос, Уйма, Курья, Кузнечиха.
В подосень, да и во всякое время, у города парусных судов и пароходов не сосчитать. Одни к пристани идут, другие стоят, якоря бросив на фарватере, третьи, отворив паруса, побежали на широкое студеное раздолье. У рынков, у торговых пристаней рядами покачиваются шхуны с рыбой. Безостановочно снуют между городом и деревнями пассажирские пароходики. Степенно, на парусах или на веслах, летят острогрудые двинские карбаса.
Кроме «Расписания» и печатных лоций, у каждого мореходца есть записная книжка, где он делает отметки о времени поворота курса, об опасных мелях, об изменениях фарватера в устьях рек.
Непременно на каждом корабле есть компас — «матка».
Смело глядит в глаза всякой опасности и поморская женщина.
Помор Люлин привел в Архангельск осенью два больших океанских корабля с товаром. Корабли надо было экстренно разгрузить и отвести в другой порт Белого моря до начала зимы. Но Люлина задержали в Архангельске неотложные дела. Сам вести суда он не мог. Из других капитанов никто не брался — время было позднее и все очень заняты разными делами. Тогда Люлин вызывает из деревни телеграммой свою сестру, ведет ее на корабль, знакомит с многочисленной младшей командой и объявляет команде: «Федосья Ивановна, моя сестрица, поведет корабли в море заместо меня. Повинуйтесь ей честно и грозно…» Сказал да и удрал с корабля.
«Всю ночь я не спал, — рассказывает Люлин. — Сижу в «Золотом якоре» да гляжу, как снег в грязь валит. Говорю, что застрял с судами в Архангельске, как мышь в подполье. Тужу, что заботится сестренка: время штормовое. Утром вылез из гостиницы — и крадусь к гавани. Думаю, стоят мои корабли у пристани, как приколочены. И вижу — пусто! Ушли корабли! Увела! Через двои сутки телеграмма: «Поставила суда в Порт-Кереть на зимовку. Ожидаю дальнейших распоряжений. Федосья».
Архангельское мореходство и судостроение похваляет и северная былина:
Вспомнил я былину — и как живой встает перед глазами старый мореходец Пафнутий Анкундинов.
«Всякий спляшет, да не как скоморох». Всякий поморец умел слово сказать, да не так красно, как Пафнутий Осипович.
Весной, бывало, побежим с дедом Пафнутием в море. Во все стороны развеличилось Белое море, пресветлый наш Гандвиг.
Засвистит в парусах уносная поветерь[16], зашумит, рассыпаясь, крутой взводень, придет время наряду и час красоте. Запоет наш штурман былину:
Кончит былину богатырскую — запоет скоморошину. Шутит про себя:
— У меня уж не запирается рот. Сколько сплю, сколько молчу. Смолоду сказками да песнями душу питаю.
Поморы слушают — как мед пьют. Старик иное и зацеремонится:
— Стар стал, наговорился сказок. А смолоду на полатях запою — под окнами хоровод заходит. Артели в море пойдут, мужики из-за меня плахами лупятся. За песни да за басни мне с восемнадцати годов имя было с отчеством. На промысле никакой работы не давали. Кушанье с поварни, дрова с топора — знай пой да говори… Вечером народ соберется, я сказываю. Мужиков людно сидит, торопиться некуда, кабаков нет. Вечера не хватит — ночи прихватим… Дале один по одному засыпать начнут. Я спрашиваю: «Спите, крещеные?» — «Не спим, живем! Дале говори…»
Рассказы свои Пафнутий Осипович начинал прибауткой: «С ворона не спою, а с чижа споется». И закончит: «Некому петь, что не курам, некому говорить, что не нам».
Я охоч был слушать Пафнутия Осиповича и складное, красовитое его слово нескладно потом пересказывал.
Катер был совсем дряхлый. По ночам даже в тихую погоду он кряхтел и стонал, точно жаловался кому-то на свои старые раны. Этих ран у него было много: несколько треснувших ребер-шпангоутов, скрипящих особенно противно; пробоина в моторном отсеке в свое время была залатана наспех и сейчас дает течь; многочисленные вмятины и царапины на бортах, точно морщины на старом теле, никак не удается разгладить. И если бы однажды катер вот тут же, прямо у причала, затонул, это никого не удивило бы.
Всех удивило другое: на катере неожиданно поселился боцман со «Стремительного» — мичман Карцов. Уволившись в запас, он не поехал, как многие другие, куда-нибудь южнее, а остался здесь, в небольшом, затерянном среди сопок заполярном городке, про который даже в песне поется, что тут «двенадцать месяцев зима, остальные — лето».
В маленьких городах о каждом знают все. Поэтому всем, от мала до велика, было известно, что мичман Карцов, несмотря на свои пятьдесят два года, холост и квартиры никогда не имел, поскольку все двадцать девять лет своей службы прожил на кораблях.
С квартирами тут всегда было туго. Жили и по две-три семьи в одной комнате. Лишь в последние годы поставили целую улицу двухэтажных домов, и кое-кто даже получил отдельные квартиры. Например, старшина трюмных корабля Шелехов. Между прочим, он первый и предложил Карцову:
— Ты вот что, Степаныч, перебирайся ко мне. Замерзнешь в этой старой калоше. А у меня две комнаты и всего на пять душ. Так что не стеснишь.
Иван Степанович поблагодарил Шелехова, но от его предложения отказался.
Проснувшись, Карцов первым делом посмотрел на нижнюю койку у левого борта. Она была пуста. Значит, Митька не приходил. На верхней койке спал моторист Сашка Куклев. Он и во сне был румяным, как свежее анисовое яблоко. По-детски припухлые губы полуоткрыты, на них светилась улыбка. Должно быть, снится что-то хорошее. Сашке всегда снятся хорошие сны, и он любит за завтраком рассказывать о них. А вот Ивану Степановичу сны почти никогда не снятся — привык за многие годы службы спать мало, но крепко.
Два маленьких блюдца-иллюминатора едва процеживают в кубрик тусклый полярный рассвет. Угадать, сколько теперь времени, невозможно, однако Карцов мог с точностью до пяти минут сказать, что сейчас половина седьмого. Вот уже почти тридцать лет он просыпается в одно время, независимо от того, когда ложится спать. И, конечно, не приучен нежиться в постели.
Он встал, быстро оделся и по крутому трапу, ведущему прямо из кубрика, поднялся в рубку. Дверь долго не поддавалась — ночью пронесся снежный заряд, и на палубе возле рубки намело большой сугроб.
Карцов достал из ящика лопату и принялся сбрасывать снег за борт. Он уже очистил почти всю палубу, когда наверх в одних трусах и тапочках выскочил Сашка.
— Дядь Вань, почему не разбудили? — с упреком протянул он. — Я бы сам очистил.
— Без сопливых обойдется, — сердито буркнул Карцов.
Он сердился не на то, что Сашка проспал, а на то, что вот так к нему обращается: «дядя Ваня». Конечно, Иван Степанович не требует, чтобы его называли, как раньше: «товарищ мичман». Но хотя бы по имени и отчеству.
Однако долго сердиться он не умел и уже через минуту ласково сказал:
— Иди в кубрик, застудишься.
— Ничего, я закаленный. — Сашка сгреб ладонью снег с рубки, помял его и кинул комок в воду. — Смотрите, не тает. А я вот могу нырнуть. Хотите?
— А ну ныряй в кубрик! — опять сердито сказал Карцов. — И чтоб через полчаса был готов завтрак.
— Ладно. — Сашка нехотя полез в рубку.
Карцов тяжело вздохнул. Никак он не может привыкнуть к этим штатским разговорам. Он не дает ребятам особенно вольничать, но и старается не зажимать, хотя и не по душе ему эти «ладно» вместо привычного «есть»!
На завтрак Сашка приготовил картошку с мясной тушенкой и черный кофе. Карцову поставил банку сгущенного молока — мичман любил кофе с молоком.
— На Митьку рассчитал?
— А как же? Сейчас явится.
И верно, не прошло и пяти минут, как Митька скатился по трапу в кубрик.
— Салют! — бодро сказал он.
— Явление пятое, картина вторая. Те же и Эм Савин, — торжественно объявил Сашка. — Откуда изволили возникнуть?
— Много будешь знать, скоро состаришься. — Митька сел на край рундука поодаль от стола.
— Прошу! — Сашка широким жестом обвел стол и поклонился Митьке. — Вам котлету «де воляй» или судак «орли»?
По части всяких мудреных названий блюд Сашка был большой специалист. К сожалению, этим его кулинарные способности исчерпывались, готовить он не умел. Сашка рос в Москве, в обеспеченной семье, откуда удрал сюда, на Север, чтобы попасть на полюс. До полюса не дошел, завяз здесь и до осени ждал призыва на флот.
— Садись, Дмитрий, ешь. До рейса сорок минут осталось.
— Разве что про запас, — великодушно согласился Митька и подвинулся к столу.
Сначала он ел как бы нехотя, но голод взял свое, и за какие-нибудь пять-шесть минут Митька уплел две тарелки картошки. Аппетит у него был поистине флотский. Впрочем, ничего другого флотского Карцов за рулевым не приметил. Митька был неповоротлив и ленив, дело знал плохо, рулевое устройство держал в беспорядке. То и дело приходилось ему напоминать, чтобы прибрал в рубке, зачехлил компас и прочее.
Вот и сейчас Карцов напомнил:
— Проверь штуртросы.
— Вчера смотрел, все в порядке.
И тут врет. Что с ним делать?
Карцов махнул рукой и полез наверх.
На кораблях шла физзарядка. Кто-то в мегафон покрикивал: «Жив-вей! Ать-два, ать-два!»
Карцов отыскал взглядом свой эсминец и оглядел его стройный корпус — медленно и придирчиво, как это делал многие годы. Но теперь ему казалось, что там все не так, как надо. «У левого трапа борт помыть надо бы с содой. И леера вон обвисли. Заведование Барохвостова».
Беда с этим Барохвостовым. Вчера опять номер отмочил: плохо закрепил штормтрап, и флагманскому минеру пришлось выкупаться. Из-за этого командир всю боцманскую команду оставил на две недели без берега. Погорячился, конечно. Вся-то команда тут ни при чем…
Что-то рыбаки сегодня толкутся в гавани; похоже, не выпускают их. В море штормит, даже сюда заходит довольно крупная волна. «Наверное, и нас не выпустят». Хотя ходу тут всего два часа, но катеришко старенький. И пассажиров-то на каждый рейс в будни набирается всего трое-четверо, но все по делам. А кто и в отпуск. Тоже спешить надо.
На всякий случай Карцов все-таки сходил к дежурному по гавани. Тот сказал, что все выходы отменены, к вечеру шторм еще более разгуляется.
— Отдыхайте, — разрешил дежурный.
Но отдыхать некогда. Отсюда регулярно ходит всего один катер, и передышки у него выпадают редко. А коль не выпускают сегодня, надо этим воспользоваться. Сашка давно предупредил, что в моторе надо притереть клапана. Вот пусть и притирает. Митьке тоже работа найдется. Что касается самого Ивана Степановича, то дел у него всегда оказывалось по горло. Надо будет сходить выписать накладную, потом пойти на склад ГСМ. И на «Стремительный» надо заглянуть, сказать насчет борта…
К подъему флага торопились на корабли офицеры. Все они, за исключением молодых, пришедших осенью из училищ лейтенантов, хорошо знали Карцова и сейчас отдавали ему честь. Карцов тоже смущенно козырял в ответ. Хотя ему и очень льстило такое внимание, но он и тут усматривал непорядок: во-первых, он не при форме, а во-вторых, по званию он младший и должен отдавать честь первый.
— Как поживаете, Иван Степанович?
Это штурман с плавбазы Хворостов, хороший парень, башковитый, только в базе зря сидит, ему надо на боевой корабль идти. Жена у него красивая, вот и, наверное, не хочет надолго оставлять ее одну. База же выходит в море редко и ненадолго.
— Спасибо, живем — хлеб жуем. А что у вас нового?
— Жену вот отвел в родильный дом, а тут на службу надо.
— Ну, теперь она и без вашей помощи справится. Кого ждете-то?
— Сына.
— Первую лучше девочку. Матери помощница по хозяйству, да и следующих нянчить будет.
— Какие уж там следующие! На одного-то едва решилась, — сказал Хворостов и заторопился.
Да, теперь как-то не в моде заводить большую семью. А зря. В большой семье как раз и вырастают лучшие дети. И неизбалованные, и умеющие помогать друг другу.
А Хворостов теперь, наверное, уйдет с базы…
— Иван Степанович, можно вас на минутку?
Это помощник капитана капитан-лейтенант Власов.
— Боцман у меня, Горпищенко, тоже в запас надумал. Кого бы посоветовали вместо него?
— Поставьте Уткина. Хозяйственный мужик. И с матросами ладить умеет.
— Пожалуй, верно. А я вот о нем как-то даже и не подумал. Незаметный он какой-то.
— А работящие — они всегда не очень заметные. Крикуны — те всегда на виду.
— Тоже верно. Спасибо, Иван Степанович.
— Не за что. А с Уткиным не прогадаете.
А вот и командир. Карцов вытянулся:
— Здравия желаю, товарищ капитан третьего ранга!
— Здравствуйте, Иван Степанович. Вижу, давно на ногах. Тоже хлопот хватает?
— Да есть маленько. Посудина небольшая, а догляд за ней нужен. Да и за ребятами.
— Как этот, полярник-то?
— Сашок? Ничего, добрый моряк выйдет. Технику любит. Осенью ему призываться. Вот просил походатайствовать, чтобы на наш корабль взяли.
— Добро. Сегодня же попрошу военкома.
— Спасибо.
— Что-то давненько не заходили к нам.
— Да ведь все некогда.
— Все-таки заходите.
— Загляну как-нибудь.
Разговор, казалось, закончился, но ни командир «Стремительного», ни Карцов прощаться не торопились. Карцову хотелось напомнить насчет того, чтобы помыть борт, но он не знал, хорошо ли это будет, не подведет ли нового боцмана. Да и про Барохвостова сказать бы не мешало. Мол, неправ командир, что всю команду наказал. Но как об этом скажешь? Командир есть командир, его приказания не должны обсуждаться. И хотя капитан третьего ранга вдвое моложе и сам когда-то служил у Карцова матросом, но сейчас он командир корабля.
За двадцать девять лет службы у Карцова были разные командиры. И хорошие, и плохие, и просто средненькие. Их могли любить, уважать или, наоборот, не уважать, но им всегда беспрекословно подчинялись. И это годами воспитанное чувство беспрекословного повиновения командиру осталось в Карцове, видимо, на всю жизнь и сейчас мешало ему высказать то, что надо было бы сказать. «Ладно, пусть ему скажет начальство, которое повыше его», — решил Карцов.
Но командир заговорил сам:
— Слышали, как наши боцмана оскандалились?
— Насчет всех не слышал, а вот про Барохвостова рассказывали.
Капитан третьего ранга смущенно потупился. Потом махнул рукой:
— А чего тут юлить — ошибку я допустил. Сгоряча всю команду без берега оставил. Меня тоже надо понять: «флажок» пожаловался комбригу, а там пошли склонять по всем падежам весь корабль. Как будто и не было у нас отличной стрельбы, приза главкома! Обидно стало. Меня тоже по-человечески понять надо.
— А вас так и поняли, поэтому боцмана и не обижаются. Хотя вы и поступили не по справедливости, извините за прямоту.
— Но не отменять же мне теперь приказ?
— А почему бы и нет?
— Да ведь скажут, что, мол, за командир: сегодня так, завтра наоборот. Авторитет командира должен быть непререкаем, иначе на корабле все пойдет кувырком.
— Простите меня, товарищ капитан третьего ранга, но не знаете вы своих подчиненных.
— То есть?
— А вот так и не знаете, раз не доверяете им. Поверьте, они лучше вас поймут, если вы им вот так прямо и скажете: ошибся, мол, сгоряча рубанул, а теперь должен исправить ошибку. И авторитет ваш от этого только поднимется.
— Вы думаете?
— Уверен.
Командир внимательно посмотрел на Карцова, задумчиво сказал:
— Ну что же, убедили. Спасибо за науку, Иван Степанович. Извините, должен спешить, до подъема флага восемь минут осталось. Заходите, буду очень рад. И вообще жалею, что отпустил вас.
— Я и сам жалею, что ушел. Да ведь когда-то надо же уйти…
Командир крепко пожал руку и заторопился. Карцов долго смотрел ему вслед. «Что горяч — это не беда. Главное — не за себя, за дело переживает. А ошибки у всякого могут случиться. И если человек захочет, то всегда сумеет их исправить. Никакой тут науки нет»…
К вечеру шторм не утих, а, наоборот, усилился. В толчее мелких волн, доходящих до причала, катер бился, как рыбешка в неводе.
Карцов с Митькой повесили еще две автомобильные шины, заменяющие кранцы, и стали заводить дополнительные швартовые. За этим занятием и застал их помощник дежурного по гавани.
Видно, он всю дорогу бежал и поэтому долго не мог отдышаться. Карцов прочитал радиограмму и, сложив ее вчетверо, вернул помощнику дежурного.
— Когда начались схватки?
— А кто его знает? Только сейчас радировали, значит, недавно.
— Сашок! — Карцов нагнулся над люком, ведущим в моторный отсек.
Из люка высунулась перепачканная маслом физиономия.
— Что, дядь Вань?
— Как у тебя там?
— Минут через сорок закончу.
Карцов взглянул на помощника дежурного и виновато развел руками:
— Вишь, мотор еще не в порядке. Как думаешь, сколько это дело может продолжаться?
— Какое?
— Ну, эти схватки.
— А черт их знает! Хотя погоди-ка. Когда у меня Женька родился, я Наталью часов в шесть утра отвел в больницу, а родила она только в двенадцатом часу ночи. Так что время еще есть. Погода вот только…
— Да уж погодка! — вставил Митька. — Куда в такой чертолом пойдешь на этой старой лохани?
— Тут до острова рукой подать. А там, понимаешь, гидролог рожает. Принять некому, вот врача надо доставить, — начал убеждать Митьку помощник дежурного.
— Что ты его уговариваешь! — сказал Карцов. — Надо — значит, надо. Вот только мотор.
— В больнице тоже пока соберутся, да что. К тому времени управитесь. Если «скорая» подойдет, примите врача. А то у меня еще дел — во! — Помощник чиркнул ладонью по шее.
Едва он ушел, как подкатила «скорая». Из нее вышла девушка с чемоданчиком.
— Вы поедете со мной на остров? — спросила она у Карцова.
Значит, новенькая. Здешние никогда не скажут «поедете», а обязательно «пойдете». Да и обличье незнакомое. Худенькая, плащишко тоже жиденький, на косынке две лошадиные головы. Вот тоже мода пошла! «Только из институтам — решил Карцов. Личико миловидное, хоть и без румянца. Понимает ли она что-нибудь в этом деле? Небось тоже в первый раз.
Карцов хотел подать сходню, но Митька опередил его: легко подхватил девушку и поставил на палубу, на тоненькие каблучки. «Как на бал собралась», — неприязненно подумал Карцов.
— Спасибо, — поблагодарила девушка Митьку.
— Придется немного подождать, мотор еще не в порядке, — сказал Карцов. — Дмитрий, проводи доктора в кубрик.
— Прошу сюда!
Сашка управился через полчаса. Вот в отсеке громко чихнуло, потом стрельнуло, и катер задрожал как в лихорадке. Из люка выскочил Сашок:
— Дядь Вань, порядочек! Куда пойдем?
— На остров. Докторшу вот надо туда доставить.
— А где она?
— В кубрике.
— Можно посмотреть?
— Погляди.
Вот тоже, как в зверинце! Ладно, пусть смотрит, мотору все равно надо прогреться.
Сашка влез в рубку, сунул голову в кубрик. Потом обернулся, подмигнул Карцову:
— Митька-то соловьем заливается! Ну, я ему сейчас подсуроплю! — И крикнул в кубрик: — Мить, выдь-ка на минутку! Тут тебя спрашивают.
— Кто?
— Да твоя Матрена. Проводить, говорит, пришла своего ненаглядного в дальний боевой поход.
— Какая еще Матрена?
— Ну та, что пельменями тебя кормит.
Сашка не стал дожидаться и нырнул в моторный отсек. Сбавил обороты и, высунувшись, крикнул:
— Дядь Вань, можно! Слышите? Как часики работает!
— По местам стоять, со швартовых сниматься! — скомандовал Карцов.
Митька нехотя вылез из рубки и пошел на корму.
Едва вышли из гавани, как начало мотать. Карцов проверил, хорошо ли задраены люки, не протекает ли где. Едва он вернулся в рубку, как Митька попросил:
— Иван Степанович, постойте на руле, я за сигаретами спущусь.
Ясно, за какими сигаретами. Черт с ним, пусть развлекает докторшу. Идти не меньше часа, еще укачается.
— Ладно, иди. Да погляди там за докторшей. Если укачается, веди сюда.
Митька шмыгнул в кубрик.
Катер швыряло то туда, то сюда, трудно было удерживать его на курсе. Если бы идти прямо против волны, то еще ничего, а тут надо наискось, волна как даст в левую скулу катера, так и разворачивает его чуть ли не на двадцать градусов. Как бы еще руль не заклинило. То и дело обнажается винт, мотор быстро развивает обороты, аж визжит. Не угляди — тоже разнесет. Но Сашок управляется хорошо.
Карцов уже много раз ловил себя на том, что испытывает к Сашке нечто похожее на нежность. Одно только он не одобрял в парне: его холодное отношение к родителям. Иногда Карцов чуть ли не силой заставлял Сашку написать им хоть пару слов. Правда, и те писали не часто, видно, не могли простить сыну его бегства из дому.
Так в жизни и получается. Казалось, чего не хватало парню? А вот поди ж ты — убежал. «Отцу небось некогда было им заниматься, а матери… Разве они что-нибудь понимают в этом?» Вот он, Карцов, понял бы. И будь Сашок его сыном, никакого конфликта не произошло бы. Тут и понимать-то особенно нечего, все видно как на ладони. А ведь и у него, у Карцова, мог быть такой сын…
Осенью Сашке стукнет восемнадцать. А как раз восемнадцать лет назад Карцов посватал Ксюшку Шилову. По пути в санаторий заехал на три дня в свою деревню да и застрял на весь месяц, так и пропала путевка. Он-то совсем не помнил Ксюшку, до войны она еще сопливой девчонкой была. А как увидел тогда, так и забыл про все на свете.
В то время он был еще молодой и видный парень. Мальчишки так хвостом и тащились за ним, а девчата хоть и прятались за занавесками, но глаз не спускали. И он знал: позови любую, пойдет не задумываясь.
А Ксюшка отказалась. То ли был у нее на примете кто другой, то ли впрямь не соблазнили ее ни флотская форма, ни его тогдашняя стать, ни перспектива сменить деревеньку в Брянских лесах на красавец Севастополь. Только уехал туда Карцов один и вскоре перевелся на Север.
А здесь гнезда так и не свил. Пока вытравил из сердца Ксюшку, годы проскочили. Да и как-то никто больше по душе не пришелся. А просто так, чтобы не остаться бобылем, не захотел жениться. Бухгалтерша из порта, Елена Васильевна, только в прошлом году замуж вышла. Тоже была в возрасте и одинокая. Жила тихо, незаметно. В те редкие вечера, когда Карцов сходил на берег, он иногда заглядывал к ней. Просто так, на огонек. Говорили о том о сем, пили чай. Карцов не отказался бы и от рюмки-другой, но приносить с собой водку считал неприличным. А когда Елена Васильевна предлагала выпить своей настойки, отказывался, хотя знал, что сама она совсем не пьет, а настойку приготовила для него. Знал также, что эту настойку обожал ее муж. Лет десять уже прошло, как он не вернулся с моря на артельном рыбацком баркасе.
Говорят, она сейчас хорошо живет с новым мужем. Да, она любому могла бы составить счастье. Может, зря тогда не сделал ей предложение? Был бы и угол, и жена, и дети.
Жене, гидрологу, которая сейчас рожает, года двадцать два, не больше. И муж у нее тоже молодой, помнится, совсем недавно приходили они сюда регистрироваться — на острове-то никакой власти, кроме начальника метеостанции, нет. Вот и у Хворостова сегодня кто-то родился. День нынче урожайный выдался, сразу двое. А сколько, интересно, по всей стране в один день рождается? Надо будет спросить у Сашки, он все знает…
Наконец показался остров. Недаром его прозвали лысым. На отполированной волнами скале — ни деревца, ни кустика. Только домик метеостанции бородавкой торчит наверху. Издали остров похож на серый берет с шишечкой, такие опять в моду входят.
О том, чтобы подойти к маленькому деревянному причалу, и думать не приходится. Причал — с наветренной стороны, и волны там колошматят по острову, как из пушки, только грохот стоит да каскады брызг выше скалы поднимаются. Придется заходить с подветренной стороны, глубины там небольшие. Может, на острове догадаются и пришлют кого, чтобы принять докторшу?
— Дмитрий! — крикнул он вниз. — Ну-ка, пойди дай семафор, чтобы принимали с южной оконечности.
Из кубрика вылезла и докторша. Видно, ее совсем укачало — бледная как полотно. Надо было давно ее позвать, в кубрике душно, а тут, на ветру, качка легче переносится.
— Как самочувствие? — все-таки спросил Карцов.
— Неважное, — откровенно призналась докторша. — Тошнит.
— Вы голову сюда высуньте, ветерком обдует, оно и полегчает. Только смотрите, чтобы лошадей не унесло.
Девушка сдернула платок, густые каштановые волосы ее рассыпались, ветер подхватил их и начал трепать. Сначала она пыталась придерживать волосы рукой, но никак не могла с ними справиться.
Искоса поглядывая на нее, Карцов видел ее тонкий профиль, эти непокорные волосы, темные, чуть подкрашенные ресницы и думал о том, какие ветры занесли сюда это хрупкое существо. Ей бы где-нибудь на солнышке греться. А тут край суровый, люди крепкого корня нужны.
— Вы сюда по назначению или по доброй воле приехали?
— Сама. На Востоке была, в Средней Азии — тоже, захотелось и тут побывать.
«Ишь ты! — удивился Карцов. — И когда это она успела?»
— Ну и как? — спросил он.
— Здесь интереснее.
— Почему?
— Люди здесь интереснее. Щедрее.
— Это как? — не понял Карцов. — Не скупые, что ли?
— Нет, я не об этом. Душой щедрее. Вот вы идете в такую погоду и не жалуетесь.
— Нам что, наше дело такое. Вы-то идете же.
— Я врач.
— А мы люди.
— Вот это я и имела в виду.
В рубку протиснулся Митька.
— Не отвечают. Должно быть, встречают с той стороны. Что будем делать?
— Попробуем сами. Тут глубина небольшая. Бери-ка отпорный крюк и замеряй. Только смотри, чтобы самого не смыло.
…Он долго шарашился на баке, пока не додумался ухватиться за кнехт.
— Два с половиной… Два сорок… Два…
Карцов перевел ручку машинного телеграфа на «стоп».
— …Метр восемьдесят… Метр семьдесят… — докладывал Митька. — Полтора!
Дальше идти нельзя, грунт тут каменистый. Катер минут десять болтался на волне. Митька залез на рубку и махал флажками. Но с острова никто не отвечал, их ждали с другой стороны.
Докторша туго повязала платок и решительно шагнула из рубки.
— Ну, я пойду.
— Куда?
— Туда. До берега тут метров тридцать. Дойду.
Сразу видно, что она здесь недавно. Эти тридцать метров будут стоить ей жизни. И не только потому, что волна. Главное — вода. Больше трех минут она в этой воде не выдержит.
— Запрещаю! — резко сказал Карцов.
— В данном случае вы подчиняетесь мне! — тоже резко сказала докторша и шагнула к борту.
Карцов схватил ее за рукав:
— Вы это бросьте! Погибнуть хотите?
— Но ведь там двое: мать и ребенок. Они ждут моей помощи. Вы это понимаете?
— Понимаю. Но если вы погибнете, они этой помощи не дождутся.
— Где же выход?
— Обойдем остров, покажем им, чтобы встречали здесь.
— Сколько это займет времени?
— Еще часа полтора.
— Много.
Подскочил Сашка:
— Дядь Вань, я закаленный. Разрешите?
— Ты что, роды принимать умеешь?
— Не, я ее, — он кивнул на докторшу. — Я ее в один миг дотащу!
Это идея. Но у Сашки росту всего сто шестьдесят восемь, воды ему будет по горло. Не дотащит. В Митьке сто восемьдесят три, но он молчит. Даже отвернулся, будто ни о чем и не догадывается.
— Ладно, пойду я, — сказал Карцов. — Смотрите не посадите катер на камни. Как только дойдем до берега, возвращайтесь в базу. Когда утихнет, придете за мной.
— Дядь Вань!
— Приказание поняли? Повторите!
— Есть не посадить катер и возвращаться в базу! — четко, даже как-то обрадованно повторил Митька.
Карцов не стал сразу прыгать в воду, знал, что так может не выдержать сердце. Надо все делать с умом. Он лег на палубу, свесил за борт сначала ноги, потом на животе сполз весь. Его сначала будто ошпарило, а потом схватило холодным железным обручем. Воды было по грудь, но, когда набегала волна, она захлестывала лицо и набивалась в уши. Он попрыгал, чтобы хоть немного разогнать кровь, и крикнул:
— Давайте!
Сашка успел завернуть девушку в прорезиненный плащ, и они с Митькой осторожно подали ее Карцову. Тот принял ее на вытянутые руки и сразу пошел. «Хорошо, что худенькая, — подумал он. — Была бы покрупнее, не унес бы». Ему казалось, что так даже как-то теплее, порожняком он замерз бы совсем.
Он шел хотя и осторожно, но скоро. Знал, что иначе нельзя. Только бы не схватила судорога. Надо иногда чуть приседать, пусть лучше намочит шею, чем закоченеют ноги.
До полпути было сравнительно легко, а потом начали затекать руки. «Вот еще не хватало уронить!» Он заторопился и чуть не упал — под ноги попался небольшой валун.
— Ой! — вскрикнула девушка. Должно быть, зачерпнула ногой воду — ему не было видно.
— Сейчас, уже недалеко, — успокоил он ее, но теперь не торопился. Когда воды стало по пояс, он переложил девушку на плечо.
Он увидел, что от метеостанции к ним кто-то бежит. «Это хорошо, значит, мне можно будет вернуться».
Но когда добрались до берега, сил уже не было, да и тело окончательно отказалось повиноваться. Тут еще свело ногу. Поставив докторшу, он присел и застонал от боли.
— Свело? — понимающе спросила докторша.
— Да.
— Сейчас. — Она открыла чемоданчик, порылась в нем и достала длинную иголку. Кольнула ему в икру, и сразу стало полегче. — Растирайте.
Только теперь Карцов заметил, что она стоит босиком.
— Обуйтесь, а то застудитесь.
— А я туфлю потеряла там, когда крикнула.
— Ах ты, беда какая! Второй хоть наденьте.
— Я и ее скинула. Зачем она, одна-то?
Тут подбежал гидролог — Карцов старался вспомнить его фамилию, но не смог.
— Вот спасибо, а я уже думал, не успеете. Пойдемте быстрее, она очень мучается. — Он заговорил быстро, захлебываясь и суетясь без всякого толку.
— Погоди-ка. — Карцов взял его за рукав. — Видишь, туфли вот утопили. Не босиком же ей идти.
Вахрамеев — только теперь Карцов вспомнил его фамилию — сел, быстро сдернул сапоги и протянул докторше.
— Вот наденьте, а я в носках добегу, тут недалеко.
Сапоги были, наверное, сорок третьего размера, не меньше. Они хлябали на ногах девушки, и она едва передвигалась. А Вахрамеев нетерпеливо прыгал возле нее и все тараторил:
— Первенец у нас, по срокам вроде бы еще неделю ходить должна, да, видно, ошиблись. Доктор, я прошу вас, попробуйте поскорее, она очень мучается. Вдруг не успеем?
— Схватки частые?
— Очень!
— Через сколько минут?
— Минут? — Вахрамеев растерянно уставился на докторшу. — Не замерял. Извините, как-то не догадался.
— Ну, а хотя бы воды накипятить догадались?
Вахрамеев ничего не ответил и побежал вперед.
— До чего же беспомощный народ эти мужчины! — вздохнула докторша.
— Это верно, — согласился Карцов. Коснись такое дело лично его, он тоже не сообразил бы.
Вахрамеев ходил по комнате и то и дело цеплялся то за стол, то за табуретку — и тут же испуганно вздрагивал.
— Да перестань ты мотаться! Сядь! — крикнул на него бородатый метеоролог, растиравший Карцова.
Вахрамеев сел, но тут же вскочил и подбежал к двери. Прислушался. Прислушались и бородатый с Карцовым. Но в соседней комнате было тихо.
Вахрамеев отошел от двери и опять заходил по комнате.
— Ну, пожалуй, хватит, — сказал бородатый. — Совсем упарился.
Все тело Карцова горело. Бородатый намял его крепко, и сейчас не хотелось двигаться. Хорошо было вот так неподвижно лежать и прислушиваться к тому, как по всему телу растекается какое-то неизъяснимое блаженство. Но бородатый сказал:
— Вот белье, одевайтесь.
Белье было байковое, теплое, но тесноватое. Кальсоны еще ничего, а рубаха совсем узкая. Карцов боялся пошевелить плечами — как бы не лопнула.
— А теперь внутрь. — Бородатый отлил из плоской бутылки полстакана. — Как развести?
— Зачем добро портить? — сказал Карцов и выпил неразведенный спирт. — Это не всякий может, но хитрости большой тут нет — все дело в дыхании.
— А я вот никак не могу научиться, — Бородатый налил себе, развел наполовину, выпил, крякнул и обратился к Вахрамееву: — Может, и ты, молодой папуля, приобщишься за компанию?
— А, что ты понимаешь! — отмахнулся Вахрамеев.
В это время дверь в соседнюю комнату тихо отворилась, и вошла докторша. Карцов шмыгнул под одеяло, а Вахрамеев бросился к ней:
— Как там?
— Еще часа через два, не раньше. Посидите с ней.
Вахрамеев скользнул за дверь. Девушка устало опустилась на стул.
— Как вы себя чувствуете? Простите, не успела узнать ваше имя и отчество, — обратилась она к Карцову.
— Иван Степанович.
— Отогрелись, Иван Степанович?
— Не беспокойтесь, все в норме. Растерлись тут и внутрь малость приняли. Теперь хорошо.
— Ну-ка, налейте и мне, — обратилась она к бородатому.
— Козюлин, — приподнялся тот и поклонился. — Тимофей, а по батюшке — Сергеевич.
— Любомирова, — докторша протянула руку, — Таня. — Но тут же спохватилась и добавила: — Татьяна Васильевна.
— Очень приятно. — Козюлин уже разводил спирт. Получился почти полный стакан.
— Что вы! Мне два-три глотка, не больше.
— А вы пейте, — вмешался Карцов. Небось тоже продрогла, пальтишко-то у нее тощенькое.
Она отпила ровно три глотка и долго не могла отдышаться — видать, совсем непривычная. Даже слезы выступили — крупные, как горошины, прямо в стакан и скатились.
Козюлин подвинул ей тарелку с капустой и банку трески в масле. Потом принес сала, копченой колбасы.
— Поешьте. Чем богаты, тем и рады.
Таня принялась есть.
Они о чем-то говорили с Козюлиным, но Карцов не прислушивался к их разговору. Его вдруг охватило беспокойство: как там дошли Митька с Сашкой? Вдруг забарахлит мотор после переборки? Погода плохая, как бы беды не случилось. За Сашку можно быть спокойным, а вот Митька… Струсил ведь, а ему бы докторшу-то сподручней нести. И рост повыше, и кровь еще молодая. Да, с Митькой надо что-то делать. Списать? А куда он после этого денется? Хорошо, если дружки на буксир пристроят. А если нет? Пропадет парень, характер у него еще не устоялся. Нет, видно, придется с ним помучиться. Что ж, не впервой. За двадцать девять лет через руки Карцова много всякого народу прошло. И ничего, ребята все прочно на ноги встали.
— Слышь-ка, Тимофей, у вас связь с базой есть?
— Есть. Радио.
— Не в службу, а в дружбу: узнай, пришел ли катер в базу. По времени пора бы уж.
— Сейчас — Козюлин вышел.
Вернулся он быстро:
— Все в порядке, пришли.
«Митька небось уже к дружкам улизнул, — подумал Карцов. — Надо будет запретить ему ночевать на стороне».
Однако он успокоился и, разморенный теплом, скоро уснул. Спал он крепко и не слышал возникшей вдруг в домике суеты, его не потревожили ни беготня, ни крики рожавшей за стеной женщины.
Разбудил его тоненький пронзительный крик ребенка. Может быть, в это время приоткрыли дверь в соседнюю комнату или крик прорвался сюда сам, но именно он оказался самым громким. Карцов стремительно, как по тревоге, вскочил, а потом уже открыл глаза. Яркий свет заставил его на минуту зажмуриться. И когда он, теперь уже медленно, разжал веки, то увидел, что к двери в соседнюю комнату прильнули Вахрамеев и Козюлин. А из-за двери доносился этот пронзительный, почти на одной ноте крик.
— Вот и новый жилец на земле! — сказал Карцов, но на него так зашикали, что он тут же умолк.
Так молча они простояли минут десять, а может, и больше. Когда плач ребенка затих, Вахрамеев опять забегал по комнате.
— Почему он не плачет? Нет, я должен пойти! Может, что-нибудь случилось?
— Подожди, — удерживал его Козюлин. — Когда понадобишься, позовут.
Вскоре его действительно позвали. Он выскочил оттуда сияющий.
— Сын! Во мужик! — Он показал большой палец.
— Поздравляю! — Козюлин обнял Вахрамеева, хотел поцеловать, но тот подхватил бородатого под мышки, легко поднял, повалил на кровать и начал молотить кулаками.
— Сын, сын! Понимаешь ли ты, рыжебородое чучело, что у меня родился сын!
Но тут выглянула Таня и сказала:
— Нельзя ли потише?
Вахрамеев отпустил бородатого, сел за стол, взял бутылку и шепотом сказал:
— Ну что, братцы?
Когда налили всем, Карцов на правах старшего произнес тост:
— Пусть он будет здоровым и счастливым!
Козюлин налил еще, но Вахрамеев решительно отказался:
— Мне больше нельзя. Я ведь теперь отец. Как-то даже не верится, хотя целых девять месяцев привыкал к этой мысли.
— Да, брат, это ответственность, — сказал Козюлин и тоже отодвинул стакан. Карцову ничего не оставалось делать, как отставить подальше свой.
Вскоре пришла Таня. Спросила Вахрамеева:
— Имя придумали?
— Решили Иваном назвать.
— Хорошее имя, русское, — сказала Таня.
«Тезка, значит», — отметил про себя Карцов.
— А в крестные я предлагаю Ивана Степановича. Если бы не он, не попала бы я к вам.
— Верно, — согласился Вахрамеев. — Не возражаете?
Карцов смущенно сказал:
— Нет, не возражаю, как же тут можно возражать? Спасибо вам большое. Хотя и не знакомы мы были до этого, а буду как родной. У меня ведь никого нет.
— А крестной матерью я предлагаю Татьяну Васильевну, — сказал Козюлин. — Хоть крестить мы его и не станем…
— Вот это совсем хорошо было бы! — обрадовался Вахрамеев. — Мы вас очень просим!
— Что же, я с удовольствием, — согласилась Таня.
Потом они все, кроме матери и ребенка, сидели за столом. Вахрамеев допытывался у Тани, сколько раз полагается Ванюшку кормить, когда его можно будет купать и какую коляску покупать.
— Да где вам тут разъезжать на коляске-то? — смеялся Козюлин.
Ему тоже хотелось поговорить с Таней, но Вахрамеев не давал.
«А все-таки коляску я им куплю, — решил Карцов. — Пусть будет все как полагается. И еще надо купить приданое: пеленки там разные, распашонки. Вот только где это продают? Наверное, в Мурманске есть. И еще надо будет купить Ванюшке машину. Заводную. Хорошо бы и пароход, но те, что продаются в магазине, никуда не годятся. А между прочим, Барохвостов по этому делу спец, для музея макет «Стремительного» сделал как две капли воды похожий. Попрошу, не откажет…»
Участия в разговоре Карцов не принимал. Он сидел молча, оглядывал поочередно всех сидящих за столом и улыбался. Никогда он не чувствовал себя таким счастливым и таким нужным. Ему казалось, что всех этих людей он знает очень-очень давно. «Вот и у меня сколько родни сразу появилось. Таня теперь кумой или сватьей мне приходится? Вот, старый дурень, прожил пятьдесят два года, а этого не знаю. Тоже мне «крестный»! И Таня, конечно, тоже не знает. У нее-то еще будут свои дети, а для меня Ванюшка — единственный…»
В эту ночь ему впервые за многие годы снились хорошие сны. Но утром он все их начисто забыл и очень огорчился: было бы что рассказать Сашке.
«Матерьялисты, конечно, правы — бога нет… но чей же светлый разум создал коня?..» Такие странные мысли никогда не приходили в голову подпоручику Давыдову, когда он находился на берегу и провожал взглядом знатока взвод проскакавших мимо гусар или драгун. Эти мысли появлялись тогда, когда Алексей находился в плавании, когда вокруг была только одна вода. Странно еще и то, что, будучи в море, Алексей не чувствовал его безграничности и дыхания простора, наоборот — ощущал какую-то замкнутость пространства, очерченного тонкой линией горизонта.
Когда он сидел в кавалерийском седле, когда конь то взлетал на пригорок, то уносил всадника по дороге, пронзающей рощу, как палаш, Давыдов явственно чувствовал, как высоко поднято над землей небо и как беспредельна сама земля. И то, что взор ограничен бором, синеющим вдали, и деревней на косогоре возле речки, и все, что он видел окрест, как бы говорило, что там, за бором, за пригорками и холмами, такие же леса и поля, такие же извилистые речки и за ними опять то же самое.
А в море тонкий, словно проволочный, обруч горизонта опоясывает твой взор, куда бы ты ни смотрел…
Возможно, это голос крови старинного рода Давыдовых, уходящего корнями своего генеалогического древа в глубокую старину. Возле каждой веточки этого древа стоял конь. Отец, деды и прадеды были гусарами. Даже мать, невысокая, чуть располневшая, медлительная в движениях, любила изредка проскакать верхом.
Для своих прогулок она выбирала такое время дня, когда в усадьбе было мало народу, все находились в поле, видеть ее в седле могли немногие, и еще тогда, когда отец Алексея был в благодушном настроении.
Одетая в черную амазонку, мать становилась изящнее и тоньше и казалась совсем молоденькой. Позже, когда Алексей подсчитал годы, он понял, что мать тогда была действительно молода; она разрешилась им, когда ей едва исполнилось восемнадцать.
С плеткой, прихваченной тонким ремешком к запястью правой руки, мать выходила во двор; у нее возбужденно и озорно блестели глаза, щеки розовели и даже походка становилась иной — легкой, пружинистой; казалось, вот-вот она подпрыгнет, сорвется с места и убежит в поле, как расшалившаяся девчонка.
Мать опускала глаза, чувствуя на себе взгляд отца Алексея, который в этих случаях всегда выходил на балкон и хмуро смотрел на нее, пошевеливая мохнатыми бровями и усами. Глаза его становились суровыми, но в то же время какая-то неуловимая доброта таилась в их глубине.
Укоризненно глянув в сторону застывших в настороженных позах конюхов Якова и Поликарпа, готовых в любой момент подхватить хозяйку, если она чуть пошатнется, мать отталкивала их сердитым взглядом и легко поднималась на коня.
Отец издавал какой-то неясный отрывистый звук — то ли смешок, то ли сдавленный возглас восхищения. Лицо его становилось еще суровее.
Когда кони трогались, вдогонку им с балкона летел необычно свирепый голос:
— Яшка, Полкан! — И отец грозил кулаком.
Всадники скрывались за воротами.
Алексей не помнит, когда сам впервые сел на коня. Даже в самых далеких картинках детства, а они почему-то вставали в памяти всегда в одном цвете, словно на дагерротипном снимке, он видел себя верхом, но не помнит, какой масти был конь, какого цвета был кафтан на Якове, приставленном к Алексею…
Сколько раз он просился вместе с матерью на верховую прогулку, но она всегда отказывала, несмотря на советы отца.
Однажды к ее возвращению отец пришел в мрачное состояние, наорал на дворовых и кому-то пообещал собственноручно свернуть шею. Вернувшись с прогулки, мать спорхнула с коня и счастливая взбежала на крыльцо. Отец встретил ее недоброй, язвительной улыбкой и сказал:
— Алешку не берешь, чтоб свидетеля не было и совесть не мучила?
Мать остановилась, отпрянула, с ужасом уставилась на отца. Лицо ее побледнело, она вскрикнула:
— Павел, что с тобой? Павел Алексеевич, как вам не стыдно! Боже! — и, закрыв лицо руками, побежала в дом, споткнулась, упала, быстро вскочила, оттолкнула протянутые к ней руки отца и закрылась в своей комнате.
Три дня на усадьбе стояла мертвая тишина. Даже половицы не скрипели под тяжелыми шагами отца. Как тени, бесплотно и беззвучно появлялись и исчезали дворовые.
На четвертый день отец и мать вышли к завтраку. Горничная Нюрка так волновалась и суетилась, что разбила чашку, обрызгав кофеем туфли отца и подол платья матери. Отец только покачал головой, сказав:
— Эх, разлапа ты, разлапа…
После завтрака он сам проводил мать во двор и помог ей сесть в седло. Его обычный крик вдогонку: «Яшка, Полкан!» — был еще свирепее и громче.
Тогда Алексей молча сорвался с места, вскочил на оседланную для кого-то Брунгильду и пулей вылетел со двора. Всадников уже не было видно. Алексей направился в лес, надеясь выйти встретить мать на перекрестке. Целый час он петлял по лесу от одного проселка к другому, выскакивал на поляны и наконец услышал топот. Он затаился в чаще у дороги и увидел мать. Араке шел галопом, вскидывая голову, довольный свободой, опущенными поводьями и своей всадницей. Алексею показалось, что Араке беззвучно хохотал, скаля свои ярко-желтые крупные зубы.
На розовом лице матери застыла улыбка, а глаза смотрели куда-то вперед, и Алексей ощутил, что взор матери сейчас там, за горизонтом, летит впереди нее, как флажок на пике казака, и она видит что-то очень-очень славное, недоступное ему…
Алексей был настолько удивлен блеском материнских глаз, что забыл о том, что намеревался с гиканьем выскочить из чащи перед ней. Он проводил взглядом мать и скакавших следом конюхов, повернул коня в лес и долго носился, не разбирая дороги, через чащу напролом, рискуя оставить свой вихрастый скальп на первом же суку.
…Хорошо думается в спокойную погоду в открытом море, под однообразный скрип уключин, журчание воды у форштевня и легкое поскрипывание такелажа.
А мысли и воспоминания, словно сами по себе, летят из-за горизонта с полей далекой срединной России и, преодолев огромное расстояние, становятся особенно чистыми и ясными. Даже щемящая сердце горечь и та становится прозрачной, но не менее горькой…
Однажды под ритмичный стук конских копыт и свист ветра в ушах Алексей увидел такой же, как у матери, блеск в глазах Полиньки Кургановой. Дальняя родственница соседского помещика, она изредка наезжала к нему погостить летом на месяц-два. Алексей встретился с ней через несколько лет после первой мальчишеской влюбленности, когда поехал к соседу с письмом от отца.
Алексей был на летней вакации у себя в Давыдовке. Отец не очень ладил со своим соседом, и было удивительно, что он послал к нему сына с письмом. Алексей не предполагал встретиться с Полинькой, но поехал с радостью, так как это было актом примирения с отцом.
Когда Алексей заявил, что хочет поступить в университет, отец, бывалый вояка, участник крупных сражений 1812 года, пришел в неистовство. Он грозил всеми небесными и земными карами вплоть до отцовского проклятия и лишения наследственных прав. Мать не вмешивалась и упорно молчала, Алексей тогда даже обиделся на нее: ведь она в разговоре наедине соглашалась с его выбором. Потом Алексей понял ее тактику.
Она совершала обходный маневр, выжидала, когда неистовая и неорганизованная атака отца захлебнется, и ударила с фланга.
— Воюют не числом, а умением, Павел. Для умения нужны знания, а лучшие знания дает университет.
Отец был не из тех, кто сдается. Перестроить свои ряды он, конечно, не успел, но оборонялся отчаянно, подавляя противника непрерывными контратаками.
Мать тотчас переходила к обороне и отвечала на контратаки короткими меткими вылазками, успевая вставить в серию отцовских залпов одно-два слова: «А топография?.. А артиллерия?.. А тактика?.. А машины?.. А телеграф?.. Разве все это не нужно в современной войне?..»
Выждав, когда контратаки стали редкими, мать методично перешла в наступление. Усы отца вздрагивали, топорщились, а брови изумленно подпрыгивали.
Только сейчас Павел Алексеевич узнал, что его жена внимательно читала все книги по военному делу, которые он выписывал из Петербурга и из-за границы.
Контратаки совершенно прекратились, отец сердито бурчал в усы, фыркал, качал головою и пожимал плечами. Но когда, видимо желая окончательно сломить противника, мать произнесла на память фразу из последней книги английского адмирала, отец снова бросился в контратаку:
— Откуда вы, Елена Сергеевна, изволили это узнать, когда сию книжку я еще не разрезал?
Мать смиренно склонила голову.
— Я ее разрезала, в чем и прошу прощения у владельца.
— Но она же на английском!
— В нашей библиотеке много словарей.
Отец развел руками и, подняв кверху голову, воскликнул:
— Чудны дела твои, господи! — Дальше выскочило откровенное гусарское ругательство, и это окончательно подорвало боевой дух отца.
Мать вспыхнула, вскочила и сжала у подбородка кулачки:
— Павел Алексеевич, как можно при ребенке!
Отец схватился за голову и заорал:
— Прости, Элен, о господи! О, черт вас всех подери!
И выбежал из комнаты, так ударив плечом в дверь, что ее створки с треском разлетелись и грохнулась на пол фарфоровая ваза, стоявшая на подставке в углу.
Мать тоже ушла.
Алексей слонялся по комнатам и случайно, заметив приоткрытую дверь, заглянул в библиотеку.
Мать кривым турецким кинжалом торопливо разрезала страницы книги английского адмирала, часто прикладывая к губам порезанный палец.
Двое суток в усадьбе снова стояла душная, гнетущая тишина. Потом отец приступил к длительной осаде сына по всем правилам стратегии и тактики. Он говорил спокойно, обдуманно и часто косился на мать, сидящую у окна. Она читала крохотную французскую книжку и в разговор как будто не вникала.
Алексей ни стратегии, ни тактики не знал и чтением книг по военному делу особенно не увлекался. Ему нравились точные науки. И поэтому вместо обороны и гибкого маневрирования он сам полез на рожон. Отец словно этого и ждал.
— Так ты мне перечить? У меня голова седая, а у тебя молоко на губах не обсохло — и туда же! — И пошел, и пошел…
Мать, уронив на колени книжку, сокрушенно смотрела на сына: по своей неосторожности он развалил почти все, что было сделано ею. Она вскочила, обняла отца и перешла на его сторону.
— Алексей, разве можно возражать, когда сам еще ничего в жизни не узнал?
— Вот-вот, Элен, смотри, любуйся, это твое воспитание. Какова пошла молодежь, ничего не признает!
— Ты прав, Павел, очень глупо отрицать то, чего сам не знаешь.
Она гладила отца по руке, плечу, а тот рычал:
— Книжек разных начитался, знакомства всякие заводит…
— Полинька Курганова очень милая девушка, — вставила мать, не переставая гладить руку отца.
Он оторопело посмотрел на нее, и голос его пророкотал, как удаляющаяся летняя гроза:
— Так я же не о ней говорю…
— Все верно, ты прав, ты прав, а Алексей пусть уйдет и подумает.
За три дня до отъезда Алексея в Москву отец сказал:
— Выбор твой не одобряю, но жить тебе и решать тебе. Все возлагаю на твою совесть и честь.
Алексей поступил в университет. Первые годы учения его богатый отец присылал сыну денег в обрез. Алексей порой подумывал, не взяться ли репетировать балбесов гимназистов, сынков московских богатеев, как это делали бедные студенты.
Последние годы учения отец, словно возвращая недоданное, стал щедро снабжать сына деньгами, и Алексей довольно быстро прославился на всю Москву кутежами. Порой он задумывался, почему это отец вдруг раскошелился. То ли он понял и полюбил упорство сына, отстаивающего свое, то ли изменил свое мнение.
Когда Алексей приезжал на каникулы, отец встречал его довольно холодно, но не враждебно. Почти все время каникул ежедневно после ужина они ожесточенно спорили. Мать занималась вышиванием, краем уха слушала разговор, и только изредка на губах ее появлялась довольная улыбка.
— Ну отлично, отлично, — говорил отец, размахивая трубкой с длинным чубуком, — отлично, что от Москвы к Петербургу построили железную дорогу. Теперь тянут ее на юг. Но это же нитка, хоть и чугунная! А кругом Россия! Города, села, деревни, леса, реки, буераки. На полсвета и дальше — до британских владений на американском материке. Аляска! Кто, кроме коня, осилит этот простор? А чтоб к каждому городу чугунку провести, никакого чугуна не хватит.
Алексей уже кое-что понимал в тактике и стратегии и научился правильно держаться в споре.
— Во-первых, папа, позволь возразить, железные дороги должны связывать только крупные экономические и промышленные районы. Они явятся как бы стволом дерева, а ветвями будут шоссе и проселки. Во-вторых, есть водные и морские пути. А в-третьих, если паровоз может ходить по рельсам, то когда-нибудь научатся делать такие, которые смогут катиться по шоссейным дорогам. Подобные экипажи уже пытались строить в Англии и Франции. Да зачем за границей, я видел книгу, она вышла у нас лет десять назад, господина Гурьева «Об учреждении торцовых дорог и сухопутных пароходов в России»…
Мать вдруг вскочила, отбросив пяльцы, стремительно выбежала из комнаты и вскоре вернулась с журналом в руках.
— Милые мои спорщики, — сказала она, торопливо перелистывая страницы, — позвольте прочесть вам одно стихотворение Федора Глинки.
Отец недовольно засопел и отвернулся. Мать стала читать:
Мать протянула к отцу с сыном руку, и голос ее торжественно зазвенел:
Алексей зааплодировал, а отец отмахнулся:
— Фантазерство одно…
— А вот и нет, — запальчиво возразила мать. — Почему фантазерство? На воздушных шарах летают? Летают. И давно. Помнишь, Павел, еще в двадцать восьмом году у нас в Москве русская женщина госпожа Ильинская поднималась на шаре, наполненном, как писала газетка, простым дымом от аржаной соломы… На целую версту поднималась! А ежели к этому шару приделать машину с каким-нибудь… — мать закружила в воздухе рукой, и страницы журнала затрепыхались, словно крылья пойманной за лапы птицы, — колесом или чем-нибудь вроде мельницы. И лети куда хочешь. Не надобно никаких дорог. Будет так?
— Будет, мама! — воскликнул Алексей.
Отец вздохнул и угрюмо заметил:
— Может, и будет лет этак через двести. До чего ж тогда докатимся? — И повернулся к Алексею: — А ты пришли мне из Москвы с первой же оказией эту книжку и, если найдешь другие, тоже присылай.
— Ладно, папа, — ответил Алексей и после некоторого молчания, когда мать снова уселась в кресло и взяла в руки пяльцы, сказал: — Чугуна, папа, в России хватит на всех и на торговлю с заграницей останется, если по-другому строить хозяйство и промышленность и вообще всю государственность…
— Это что? — вдруг взъярился отец и, словно клинком, ткнул трубкой в пространство: — Как там, в Европе, с революциями?
— Не знаю как, папа, — спокойно ответил Алексей, — но так, как это делается у нас сейчас, дело далеко пойти не может.
И тут стремительно вмешалась мать:
— Господа, вам мало дня? Ведь уже за полночь. Павел, Алеше надо отдыхать, он еще наспорится вдоволь в университете.
Отец покряхтел, неприветливо взглянул на сына, встал, усмехнулся и с порога сказал:
— Как это там у господина Пушкина сказано?.. Да, вспомнил: «И заведет крещеный мир на каждой станции трактир». — И с хохотом удалился в свою спальню.
Летом, приезжая в Давыдовку, Алексей замечал всё новые и новые книги в библиотеке отца, не только те, которые Алексей посылал из Москвы, но и другие, которые отец выписывал сам из Петербурга и из-за границы. Споры с отцом становились все спокойнее.
И вот однажды он послал Алексея к соседу с письмом. И Алексей, добросовестно исполнив поручение, неожиданно встретился с Полиной. Встретил и ахнул: до чего же она хороша! Голос у нее стал с какими-то волнующими, ласковыми переливами. Они вспомнили свои детские шалости и игры, встречи, клятвы, все это было забавным, и об этом было так приятно говорить… Если бы только не торчал возле Полины высокий круглолицый корнет, тоже приехавший погостить. Он раздражал Алексея, все время вертелся подле них и непрерывно вмешивался в разговоры. Его звали Юрием, а фамилию Алексей тотчас постарался забыть. Корнет разбудил дремавшую в Алексее ревность. Вначале Алексей презрительно разговаривал с ним и насторожил Полину. Тогда, взяв себя в руки, он стал с Юрием изысканно учтивым и чутким. Он очень вежливо возражал порой, но чаще соглашался со всем, что говорил корнет, только чуть-чуть его подправлял. Куда было этому одуревшему от муштры корнету до эрудиции и остроумия студента Московского университета! Юрий не понимал, насколько он глуп и пошл в своих рассуждениях и шутках, но тоже, обуреваемый ревностью, уверенный в своей неотразимости, он часто пускался в длинные рассуждения и даже порой закрывал глаза, как весенний глухарь. И его, как глухаря, Алексей подстреливал меткой репликой, глухарь падал в снег и снова как ни в чем не бывало воскресал и закидывал в самозабвении голову кверху.
Даже тетка Полины Евдокия Акимовна Штерн, сопровождавшая племянницу, уж на что была тупая женщина и то смеялась над Юрием от души, а тот считал, что смеются над его остротами, а не над ним. Только один раз Алексей не удержался от резкого выпада, но повод был уж очень соблазнительный. В ожидании Полины Алексей сидел в библиотеке и внимательно просматривал новый журнал, поглаживая другой рукой рыжего сеттера Филиппа. Тот, жмурясь от удовольствия, нюхал переворачиваемые Алексеем страницы журнала. В это время вошли Полина и Юрий. Увидев забавную сцену, Юрий расхохотался, крикнув:
— Учись, Филька, учись, инженером будешь!
— А недоучишься — в офицеры пойдешь, — невольно вырвалось у Алексея.
Но тут Полина быстро заговорила о чем-то постороннем, и ссора миновала.
Наконец Алексею удалось встретиться с Полиной наедине. Кони бежали бок о бок и часто мотали головами — то ли ссорились, то ли баловались. Темп скачки нарастал, и уже невозможно стало разговаривать. Взоры были устремлены вперед, тело напряжено, и только короткие беглые взгляды друг на друга радовали душу.
Глаза у Полины светились все ярче и ярче, и вдруг Алексей увидел в них блеск глаз матери, подсмотренный им в детстве, когда она лихо мчалась верхом по дороге…
Спустя много лет Алексей поймет, что когда человек любит, он в объекте своей любви видит то, что хочет видеть, а не то, что есть на самом деле. У Полины блестели глаза от быстрой езды, не было в ней той одухотворенности, которую подметил однажды Алексей в глазах матери.
…Были поцелуи, осторожные прикосновения, волнующие душу… Были сбивчивые объяснения, полные намеков и недоговоренных фраз. И однажды Полина вздохнула:
— О, если бы вы, Алексей, стали гусаром!
— Почему именно гусаром, а не драгуном или уланом? — изумился он.
— Не знаю. Но мне так этого хочется!.. Прощайте! — И она повернула коня домой.
Даже отец обратил внимание на взвинченное состояние Алексея. Мать, конечно, сразу догадалась и все объяснила мужу. Потом за завтраком, обедом или ужином отец мешал разговоры о политике с разными забавными любовными историями, слышанными им от знакомых и друзей. О некоторых он рассказывал так живо и ярко, что мать болезненно морщилась и глаза ее наливались грустью. Она догадывалась, что отец предавался собственным воспоминаниям.
Москву, когда к осени Алексей вернулся в университет, как и все города России, уже охватывало предвоенное возбуждение. Слухи о войне с Францией и Англией, а возможно, с Австрией и Пруссией, ползли отовсюду. Голоса газет становились тревожнее и тревожнее. Турция отказалась обеспечивать права христиан, проживающих на территории ее владений. В ответ на это в июне 1853 года русская армия заняла Молдавию и Валахию. Турция начала военные действия на Кавказе и Дунае.
Осенью она объявила России войну. В ноябре черноморская эскадра адмирала Нахимова наголову разгромила главные силы турецкого флота в беспримерном сражении у Синопа. Тогда еще никто не знал, что этот бой войдет в историю не только как образец флотоводческого искусства и мужества, но и как последнее в истории большое сражение парусных флотов.
Были в России люди, стоявшие на различных ступеньках ее сложной иерархической пирамиды, которые понимали невыгодность военного, экономического и политического положения государства, но молодежь верила в быструю победу, и на выпускном университетском вечере с удовольствием повторяли эпиграмму, успевшую облететь всю страну:
В этот вечер мозг работал как-то особенно бодро, в памяти вставали прежние споры с отцом, Полина не выходила из головы… Алексей вдруг вскочил на стул, широко помахал рукой, заставляя притихнуть разгулявшуюся компанию, потом объявил, что немедленно поступает волонтером в гусары и через два дня приглашает всех на прощальный ужин. Это заявление было встречено восторженным ревом и звоном посуды.
Алексей намеревался неожиданно явиться в Давыдовку в гусарской форме, но отец как-то узнал о его решении раньше. Он приехал в Москву рано утром в день назначенного ужина.
Долго тискал сына в объятиях, а потом перевернул и перекроил всю программу ужина. Пригласил на него своих московских друзей, нашел отличных поваров. За ужином вперемежку с юными темнели суровые лица бывалых вояк и кутил.
Потом отец сбросил сюртук, засучил рукава белой рубашки и вызвался сам готовить жженку, а на всех, невзирая на чины и возраст, кто пытался лезть к нему с советом, сердито рявкал.
Потухли свечи, распространяя запах обгорелых фитилей, и бледное синеватое пламя стало единственным источником света. Вздрагивающие тени на стенах приняли причудливые очертания и поднялись до потолка. Все молча смотрели на пламя, смотрели, как роняют горящие капли куски сахара, лежащие на лезвиях клинков; капли гасли в чаше с легким коротким шипением, словно кто-то непрерывно предупреждал: «Тс-с… Тс-с, тс-с!»
Неяркое пламя жженки отражалось у каждого в глазах по-своему, и каждый сидящий за столом в этот момент думал о своем…
Утром отец растолкал Алексея, заставил наспех выпить крепкого чаю и сам повез сына в полк.
В декабре Англия и Франция ввели свои флоты в Черное море, а в марте объявили России войну. К ним присоединилась Сардиния.
Гусарский полк, стоявший в старинном русском губернском городе, устраивал прощальный бал.
В городском саду до рассвета играл духовой оркестр, музыканты часто сбивались с такта, но играли непрерывно и от души. Парк, как и весь город, был расположен на холме и заканчивался высоким обрывом над излучиной широкой тихой реки. За ней простирались всхолмленные дали. На горизонте раскинулось село. Его церковь с высокой звонницей и пятью луковками куполов на тонких основаниях четко вырисовывались на предутреннем небе, образуя вместе с силуэтами деревьев радующий душу узор.
Город был разделен надвое оврагом, настолько глубоким, что столетние деревья, росшие на дне, едва достигали половины его глубины. Через овраг проходил каменный виадук. Он поражал приезжего своей громадностью. Римский виадук в центре России — такое вряд ли еще где увидишь!
Недалеко от оврага в бело-малиновом каменном особняке с пузатыми, как самовары, колоннами, в котором, как гласило предание, останавливалась Марина Мнишек, коптя, догорали свечи.
Подперев руками голову, в одной рубахе сидел за столом Алексей, смотрел на занимающуюся за распахнутым окном зарю и думал о том, как много в жизни неожиданных поворотов. В кармане хрустело недавно полученное от Полины письмо, полное лукавых намеков. Сегодня утром Алексей ей ответил, снова негодуя на свой развалистый, неустойчивый почерк. В окно доносились пьяные песни, выкрики и женский смех.
А там, на юге России, на берегах Дуная, уже лилась кровь и армада вражеских кораблей готовилась к высадке десанта в Крыму…
Утром Давыдова неожиданно вызвал к себе полковой командир.
С мокрыми, только что причесанными волосами, со стекающими за шею каплями холодной колодезной воды, Алексей вошел в кабинет, мельком заметил, что у полкового командира еще кто-то сидит…
Полковник улыбнулся:
— Познакомьтесь, подпоручик.
С дивана поднялся одетый в поблекшую гусарскую форму отец.
Встреча была настолько неожиданной, что Алексей растерялся и не знал, что делать. Отец быстро сказал:
— Потом, Алеша, потом успеем поговорить. Прежде дело надо решать.
Полковник нахмурился, посмотрел на лежащую перед ним бумагу с витиеватым штампом военного министерства и спросил:
— Алексей Павлович, оказывается, вы знакомы с генералом Майевским?
Давыдов озадаченно поднял брови, подумал и ответил:
— Я раза два был на лекциях профессора Михайловской академии Николая Владимировича Майевского и раза два говорил с ним о его теоретической работе по устойчивости полета вращающихся продолговатых снарядов… Но вряд ли профессор мог меня запомнить.
— Значит, запомнил. Он рекомендует перевести вас хотя бы на время войны в распоряжение морского ведомства старшим артиллерийским офицером. Отпускать мне тебя не хочется, но не уважить просьбу военного министра я тоже не смею. Решай сам, гусар.
— Афанасий Никитич, дайте, ради бога, подумать.
— Полк уходит через четыре часа. Отпускать тебя с марша совсем не резонно.
Алексей щелкнул каблуками и твердо сказал:
— Сейчас война. Решайте сами и… — Он посмотрел на отца.
Тот сидел в раздумье, потом усмехнулся, иронически покосился на сына, что-то вспомнив, хотел съязвить, потом снова нахмурился и вымолвил со вздохом:
— У союзников пароходов много, даже железные есть. Ружья с коническими пулями, пушек полно. Палашом тут много не сделаешь. Тут умом воевать надо, умом. А на Петербург они свой флот двинут непременно.
…И вот ритмично скрипят уключины, потрескивает такелаж, весла гонят воду, она за каждой лопастью закручивается глубокими воронками. Лопасти выходят из воды, сверкнув на солнце, поворачиваются плашмя, улетают вперед, поворачиваются вертикально, разом окунаются в воду. Крутятся воронки. Журчит вода, проволочный обруч горизонта неподвижен, словно сколько ни плыви, а с места не сдвинешься.
На кормовом дощатом помосте рядами стоят круто просмоленные бочонки. Они тщательно и туго остроплены, стропы у днищ соединены с просмоленными тросами. Тросы свернуты в бухты и другими концами прихвачены к чугунным отливкам мертвых якорей.
Четверо матросов стоят возле бочонков и не спускают с них глаз, готовые в любую секунду подхватить их, не дать опрокинуться, упасть.
Это мины.
Ранним летом 1854 года гельсингфорский отряд Шхерной гребной флотилии контр-адмирала Епанчина 2-го выходил на первую в истории постановку минных заграждений.
Всю дорогу из Москвы в Петербург Алексей видел из окна вагона пьяных рекрутов в истасканной крестьянской одежде, в набухших от грязи лаптях. Возле рекрутов теснились, кричали бабы, видно, матери, жены… Урядники размахивали руками и пытались перекричать эту орущую и рыдающую толпу.
Петербург встретил Алексея пасмурной ветреной погодой. Сырой воздух спирал дыхание. Давыдов задержался в столице на одни сутки, навещая знакомых отца. Его поразило не столько разнообразие встреч и знакомств, сколько беспечное отношение к начинавшейся войне. Только бывший однополчанин отца князь Кекуатов, повадками и манерами очень похожий на Павла Алексеевича, дал ему брошюрку, вышедшую в Берлине под названием «Почему мы должны соблюдать нейтралитет». Давыдов прочитал абзац, отчеркнутый крепким, как стамеска, ногтем Кекуатова:
«…Экспедиция в Балтийское море предпринимается с чисто истребительной целью и, что ни говорили бы о ней, направлена единственно против процветающего русского флота. Русский флот давным-давно у Джона Буля бельмо на глазу. Англия почитает необходимым для себя помериться силами с противником, который вполне достоин ее…»
Потом Алексей жадно просматривал последние петербургские и иностранные газеты, которых у Кекуатова было предостаточно.
Во многих газетах прославлялся решительный и энергичный английский адмирал Нэпир, которого некоторые газеты фамильярно называли «Карлушей», а в одной газете было прямо сказано, что Нэпир отправляется завтракать в Кронштадт, а обедать — в Петербург…
Кекуатов бесцеремонно отнял газеты от Алексея, заявив, что все это дребедень, рассчитанная на обывателей и сплетниц всех стран, возрастов и сословий, и протянул другую газету:
— Вот здесь читай. Вот эту статейку. Это, батенька мой, уже не болтовня.
В статье сообщалось, что в Балтийское море будут направлены две английские дивизии в составе 44 кораблей, из которых 33 паровых, при 2200 орудиях и 22 000 матросов. К англичанам присоединится французская эскадра из 23 вымпелов при 1250 орудиях и 10 000 матросов. Таким образом, весь союзный флот, нацеленный на Финский залив, состоял из 67 боевых кораблей при 3450 орудиях с общим числом команд 32 000 человек. Этому флоту, кроме того, придавались обслуживающие вспомогательные корабли и транспорты, парусные и паровые. А император Наполеон III выделил в распоряжение союзного флота пехотную дивизию в 12 000—14 000 штыков.
— Видал миндал? — спросил князь, когда Алексей медленно опустил на стол газету. — Пишут: расцветающий русский флот, а курочка-то еще в гнезде. Сейчас спохватились, носятся с глазами навыкате. Оставайся еще на сутки у меня, познакомлю с офицерами из канцелярии морского министерства, порасскажут, какие дела там творятся. Тебе-то надо знать…
— Мне в Кронштадт надо, к месту службы, — коротко ответил Алексей.
Одурев от впечатлений, Давыдов решил пройтись по городу.
Дул западный ветер, он ерошил на Неве короткие, злые, лохматые волны. Кренясь и оставляя за собой пену, шли вверх по реке грузовые барки.
Их грязные залатанные паруса были так сильно надуты, что казалось, вот-вот лопнут с грохотом пушечного залпа.
Проведя около часу на набережной, вдыхая щекочущий ноздри ветер, Давыдов направился на Большую Конюшенную, в гостиницу Демута, и в одном из переулков увидел странную картину.
Толпа человек в двенадцать окружала высокую крепкую женщину, видимо прачку. На ней была белая от многих стирок холщовая рубаха. В широком вырезе ворота виднелись ключицы и крепкая шея. Лицо ее было матово-бледным, с глубоко запавшими глазами, голова повязана линялым платком. Женщина держала корзину с бельем. Она смотрела перед собой, и глаза ее светились одновременно и гордостью и тревогой.
Возле этой толпы, придерживая одной рукой шашку и приложив вторую к уху, стоял городовой с побагровевшей от натуги шеей.
Подойдя вплотную, Алексей услышал дыхание людей и слабый, запинающийся детский голосок. Давыдов приподнялся на носках и заглянул через головы.
Возле женщины стояла маленькая девочка в холщовом залатанном платьице и в больших стоптанных ботинках. В руке она держала газету. Лист трепыхался на ветру, и его придерживал парень в кожаном фартуке.
Девочка читала по складам, сбивалась и, встретив незнакомое слово, поднимала на мать глаза. Та торопливо бросала:
— Не знаю, доченька, читай дальше.
Девочка читала сообщение с Дунайского театра военных действий.
Заметив офицера, городовой отпрянул назад, вытянулся во фрунт и со свистом вдохнул воздух, намереваясь рявкнуть: «Разойдись!»
Торопливым жестом Давыдов остановил полицейского, городовой снова нагнулся и приложил ладонь к уху.
Глаза женщины заблестели ярче, она вытерла их концом платка и пробормотала:
— Сама научилась… у постояльца-студента. Пятеро детишек-то у меня.
На женщину цыкнули и зашептали девочке:
— Читай, читай, голубушка.
Осторожно позвякивая шпорами, Алексей обошел толпу. На углу обернулся. Прачка стояла в той же позе, а ее окружала толпа слушателей.
Ночь Алексей спал плохо. Он думал о многом виденном и слышанном, думал о судьбах своих товарищей по университету и по полку, о том, что прочитал сегодня у Кекуатова… Но все время перед глазами появлялась рослая крепкая прачка в застиранной рубахе и маленькая девочка с большой газетой в руке. На душе становилось пронзительно тоскливо.
Кронштадт встретил Давыдова суетой и грохотом. На стапелях визжали пилы и стучали топоры. Ветер разносил черные клочья пахнувшего смолою дыма, он смешивался с запахом моря и казался удивительно приятным. Громыхали телеги, груженные лесом, бухтами тросов. Дюжие матросы в брезентовых робах, сгибаясь под тяжестью, катили просмоленные бочки, несли на плечах бревна и какие-то непонятные Давыдову корабельные снасти.
Под дружные крики: «Раз, два — взяли!» — толпа матросов протащила чугунную пушку.
Выйдя на заваленную ящиками и бочками стенку гавани, Алексей оторопел: на воде покачивались, словно сошедшие со старинных гравюр, три галеры. На их палубах сновали матросы, и ветер доносил их голоса.
— Что это? — вырвалось у Давыдова. — Галеры времен Петра Великого?
Услышав это, стоявший невдалеке мичман быстро обернулся, окинул взглядом Давыдова, подошел и, отдав честь, сказал раздраженно:
— Уж коли гусары в Кронштадте появились, так чего же удивляться галерам? Знатная будет морская война.
— Благодарю за любезность, господин мичман, но я назначен в Шхерную гребную флотилию, — сухо ответил Давыдов.
Мичман еще раз осмотрел Давыдова с ног до головы серыми с желтинкой глазами, его худое остроносое лицо было неподвижным, потом он рассмеялся, не изменив тоскливого выражения глаз:
— Дожили! Вам бы, господин подпоручик, на пароход, там хоть лошадиные силы есть, а на Шхерной флотилии один мужицкий пар, ну, а седло можно к бушприту принайтовить.
Давыдов вскипел и шагнул к мичману вплотную. Тот спокойно и горестно посмотрел ему в глаза и снова усмехнулся. Сдержав гнев, Алексей ответил:
— Пушки стреляют одним и тем же порохом в поле и на море. Я определен старшим артиллерийским офицером.
Мичман отвернулся и махнул рукой.
— Простите великодушно, я сразу все понял, но, ей-богу, тут, — он ткнул себя большим пальцем в грудь, — настолько перебурлило… А впрочем, вскоре сами все поймете. Да, забыл представиться: мичман Папа-Федоров Василий Васильевич.
Алексей назвал себя, офицеры пожали друг другу руки, после этого мичман показал на галеры:
— Со времен Петра вряд ли они, скорее с царствования Анны Иоанновны или Екатерины Великой.
— И мне на них придется служить?
— Наверное, нет. На этих «коровах», как их прозвали матросы, будут обучать гребцов, а может, и пустят в дело, если нужда припрет. — Мичман вскинул голову и показал рукой: — Вон что нам надо!
Из-за мола, оставляя за собой полоску дыма, нацелив вперед длинный бушприт и чуть наклонив назад мачты, легко рассекал воду своим изящным черным корпусом корабль; под кормовым свесом шапкой клокотала пена. Корабль плавно развернулся, и Алексей прочитал на корме название: «Полкан».
— Винтовой фрегат, — с гордостью пояснил мичман и тут же огорченно вздохнул: — Построен и второй — «Кастор». Тоскует на стапеле большой винтовой корабль «Орел», готовый к спуску… но «Кастор» к этой навигации не успеет. А для «Орла» машина заказана в Англии, она конфискована Джоном Булем. Завидная доля у нашей России — начинать первой, а заканчивать последней с протянутой для подачки дланью. Еще сорок лет назад ходил по линии Петербург — Кронштадт пароход «Елизавета» с кирпичной дымовой трубой. Спустя двадцать лет мы удивили Европу пароходом «Геркулес» с безбалансирнои паровой машиной в двести сорок лошадиных сил. А еще спустя двадцать лет, то есть ныне, когда паровой флот союзников встал на пороге Финского залива, мы вытащили эти «коровы», да и суда вашей Шхерной флотилии ничуть не резвее «коров». Еще десять лет назад у нас были мины профессора Якоби, а сейчас мы покупаем мины втридорога у купца Нобеля. Своих не догадались заготовить.
Вызвавшись проводить Алексея до штаба, Папа-Федоров по дороге сообщил, что английская эскадра адмирала Нэпира стоит у острова Нарген близ Ревеля в ожидании французской эскадры. Наше командование считает, что неприятель главные удары нацелит на Гельсингфорс, Свеаборг и Кронштадт.
Далее мичман сказал, что Шхерная гребная флотилия под командованием контр-адмирала Епанчина 2-го уже покинула Кронштадт и готова к действиям в Финских шхерах. Сейчас в Кронштадте идет спешная достройка еще нескольких судов, на которых, видимо, придется служить Давыдову.
Командование всем флотом, расположенным в. Кронштадте, высочайшим приказом возложено на восьмидесятилетнего адмирала Рикорда, начальником штаба к нему назначен контр-адмирал Истомин Константин Иванович; его брат, тоже контр-адмирал, Владимир Иванович, служит на Черном море в Севастополе. Старший брат Андрей погиб в 1842 году при крушении у шведского берега корабля «Ингерманланд». В семье Истоминых еще два брата, и тоже моряки. Константин Иванович лейтенантом отличился в Наваринском бою и полюбился командиру корабля Михаилу Петровичу Лазареву, с которым прослужил семнадцать лет.
Старик Рикорд, растроганный до слез монаршим доверием, проявляет недюжинную энергию, с утра до ночи мечется по кораблям. Но настоящая забота лежит на плечах Истомина.
Состав Балтийского флота большой и насчитывает 217 вымпелов, при 3374 орудиях, но колесных пароходо-фрегатов только 9, есть еще 12 малых вспомогательных пароходов, но они без орудий.
Офицеры шли по прямым, продуваемым ветром от берега до берега улицам Кронштадта, непрерывно козыряя снующим нижним чинам. Папа-Федоров, словно желая загладить нелюбезное начало знакомства, был откровенен. Он рассказал, как перед самой войной император Николай I послал флигель-адъютанта обследовать Балтийский флот и тот вернулся с унылым докладом. Во время учебной стрельбы на линейном корабле «Полтава» разнесло орудие; были убиты девять, ранено пятеро матросов. У другого орудия отлетела дульная часть. Пришлось стрелять уменьшенными зарядами.
На большой верфи в Петербурге спешно начали строить 64 канонерских гребных лодки по чертежам контр-адмирала Шанца; 10 лодок построил купец Громов. Каждая лодка вооружена двумя 24-фунтовыми пушками или единорогами. Одно орудие на корме, другое на носу. На гребле эти лодки очень тяжелы, и даже при легком ветре маневрировать ими невозможно.
Недавно Николай I провел смотр флоту, опиравшемуся на Кронштадт. Больше всего интересовался флагманским кораблем «Император Петр I». Спустившись в лазарет, Николай I приказал разложить весь хирургический инструмент и стоял над ним в раздумье так долго, что свита встревожилась. После смотра императрица прислала флоту от своего имени корпию, которую тотчас распредилили по кораблям.
— Извольте заметить, господин подпоручик, — остановившись, сказал мичман, — что в это же самое время перед отплытием английской эскадры со Спитхэдского рейда адмирал Нэпир поднял на своем флагмане «Веллингтон» сигнал: «Всем кораблям, отправляющимся в Балтийское море, взять с собой двойное количество хлороформа против обыкновенного». Не очень веселое напутствие.
В штабе Давыдову сказали, что ему надлежит немедленно с первой же оказией следовать в Свеаборг в распоряжение контр-адмирала Епанчина 2-го.
Оказия подвернулась только на вторые сутки.
Крохотное посыльное судно отчаянно шлепало по воде плицами гребных колес. Дул ровный и плотный западный ветер, он раскачал увесистую зыбь.
Раньше из книг и рассказов Давыдов знал, что в море существует бортовая и килевая качка, но этот пароходик имел еще и «горизонтальную» качку. Когда волна набегала на его левую скулу, в машине раздавался скрип, и нос парохода катился вправо, затем, когда пароход сходил с волны, его стремительно разворачивало влево. Это происходило потому, что в воду зарывалось или обнажалось то одно колесо, то другое. И так всю дорогу, пока не открылись песчаные острова в шхерах близ Котки.
На следующий день пароход шел шхерами, и его не качало. Стояла прозрачная солнечная погода. Вода была ярко-голубой, как небо. Гранитные острова, то похожие на исполинских спящих носорогов и черепах, то на милые сердцу речные островки срединной России, беззвучно проплывали мимо. Курчавые сосенки и березки росли прямо из камня.
Острова уплывали за корму, а навстречу надвигались другие, и каждый островок был не похож на предыдущий. От этой безмятежной картины, от безлюдья на островах на душе у Алексея стало как-то особенно отрадно, и мысль о войне казалась нелепой и ненужной.
В Свеаборге Алексей представился начальнику штаба флотилии контр-адмиралу Глазенапу. Это был довольно молодой щеголеватый брюнет, его баритон приятно переливался, и Давыдов невольно подумал, что этот адмирал из придворных. Так и оказалось: он был причислен к свите его величества.
Начальник флотилии контр-адмирал Епанчин 2-й был высокий тощий старик, на его загорелом черепе, как на шхерном островке, курчавились редкие кустики седых волос. Все лицо адмирала состояло из вертикальных морщин и складок. Лицо с длинным увесистым, как перезрелая груша, носом было строгим и надменным. Говорил он коротко, отрывисто, грубо, короче говоря — изысканностью речи не отличался. Он сказал, что подпоручику Давыдову надлежит следовать на остров Сандгам и заняться его укреплением, а также обучением артиллерийскому делу финских ополченцев.
В крепости Свеаборг стояли шум, гам, грохот и треск. Спешно ремонтировали крепостные стены, разбивали деревянные постройки, могущие стать очагами пожаров. Пока на складе Алексей принимал орудия, боеприпасы, шанцевый инструмент, он успел ознакомиться с положением в крепости.
Этой весной великий князь Константин Николаевич получил письмо. Его автор, отставной капитан, писал, что если неприятель пожелает занять Гельсингфорс и Свеаборг, то может совершить это в двадцать четыре часа, так как большой остров Сандгам, прикрывающий восточную сторону Свеаборгского рейда, не вооружен. Неприятель может легко его занять и, действуя оттуда, переходить с одного острова на другой, тогда проливы будут в его руках; дальнейшее завершит вошедший с моря через проливы флот.
Великий князь тотчас доложил об этом государю, тот вызвал флигель-адъютантов Аркаса и Гершентцвейга и повелел им немедленно подробно осмотреть Свеаборг. Флигель-адъютанты тотчас помчались в Гельсингфорс. Прибыв туда, они долго не могли найти командующего войсками в Финляндии генерала Рокасовского и наконец обнаружили его в загородном парке на веселом пикнике. На руках у флигель-адъютантов были предписания с царской подписью, и пикник пришлось прервать.
В этот же день генерал Рокасовский вместе с вице-адмиралом Лермонтовым, командиром Свеаборгского 4 порта, осмотрели крепость. Картина была удручающей.
Вновь сооружаемые батареи были так неправильно установлены, что в голову невольно приходила мысль о том, что все ли в порядке с рассудком начальников. Там, где по элементарной логике должны были стоять пушки, их не было. Главные части Густавсвердских укреплений были до того ненадежны, что из них боялись вести даже учебную стрельбу. Крепость была не достроена и без всякого ухода простояла более сорока лет.
Энергичный Аркас захотел посмотреть, как стреляют артиллеристы. Этому воспротивился комендант крепости генерал Сорокин, заявив, что при первом же выстреле стены обрушатся.
— Тем лучше! — воскликнул флигель-адъютант. — Пусть теперь, нежели когда они нужны будут против неприятеля.
Только после ссылок на высочайшее повеление комендант разрешил стрельбу. Генерал Сорокин ошибся. После первого выстрела стены устояли, но после седьмого залпа обрушились на значительном протяжении.
Аркас приказал доставить со 120-пушечного корабля «Россия» все запасные паруса и использовать их в качестве фигового листка, прикрыв ими развалины крепости. А на работу по ремонту стен было отряжено более тысячи рабочих, солдат и матросов.
Материалов под рукой не было. Скудного леса хватило только на фашины. Песок пришлось возить баркасами и подводами издалека. Стали сооружать верки и батареи из дерева. Бревна возили из Гельсингфорса, делая из них обвязку, а пространства между стенами засыпали не песком, а битым камнем, сознавая при этом, что от удара не только бомбы, но и сплошного ядра этот щебень превратится в разящие все вокруг осколки. Но другого выхода не было.
Ежедневно с рассветом, ежась от сырости, Давыдов выскакивал из палатки; рискуя сломать ноги на камнях, спускался к воде. Мыло не давало пены, и скоро лицо и руки Алексея стали пепельно-бурыми от ветра, солнца и гранитной пыли.
Угрюмые, медлительные финские добровольцы и русские ополченцы с крестами и якорями на фуражках до позднего вечера таскали на себе, перекатывали на бревнах огромные камни, сооружали укрепления по методу, известному с времен египетских фараонов. Долбили в камнях ряд дыр, забивали туда сухие деревянные клинья и поливали их водой. Дерево разбухало и раздирало гранит. Он лопался со звуком ружейного выстрела. Некоторые камни обкладывали валежником и поджигали; когда камень раскалялся, на него выливали бочку воды, и гранит трескался.
Почти ежедневно Давыдов спорил с командиром свеаборгской инженерной команды полковником Пасынкиным. Тот требовал устанавливать батареи строго по утвержденной диспозиции. Тогда получалось, что одно орудие должно стоять в яме, а другое — на валуне. Давыдов решил ставить батареи, учитывая условия местности, нарушая уставные интервалы между орудиями. Пасынкин яро противился. Но в это время стало известно, что французская эскадра соединилась с английской и союзный флот изготовился к действиям. Полковник стал сговорчивее.
По вечерам измотанные за день ополченцы сидели на валунах перед кострами, и кисти их натертых до крови рук безжизненно свисали. Русские и финны не знали языка друг друга, но о чем-то медленно переговаривались, мрачно глядя в костер, попыхивая трубками и самокрутками. Да много ли надо знать слов, чтоб поговорить о земле, семье, работе и войне?
Финны с каждым днем становились все мрачнее и мрачнее и работали с каким-то упрямым остервенением.
Давыдов, как и многие русские, достаточно наслышался о медлительности финнов и сам подмечал ее и в работах, и особенно когда приступил к обучению стрельбе из орудий, но потом, проверяя по часам действия орудийных расчетов, понял, что эта медлительность кажущаяся. Вроде как действия были и неторопливыми, но настолько рассчитанными, что темп стрельбы в конечном итоге получался высоким.
Озлобленность финнов была вызвана действиями союзников.
Ожидая окончательного объявления войны, английский флот провел весь март в датских водах. В конце марта, еще не получив известий об объявлении войны, адмирал Нэпир направил несколько крейсеров в Балтийское море и Финский залив, приказав захватывать русские купеческие корабли.
Командиры кораблей, верноподданные владычицы морей, за это дело взялись очень ретиво. Но поскольку русский торговый флот к этому времени уже почти отказался от морских перевозок, то корсары с британским флагом на гафелях стали захватывать финские шхуны с салакой, корюшкой и лесом.
Англичане учиняли захваченным финским шкиперам допросы, пытаясь разведать удобные фарватеры на подходах к Свеаборгу и Аландским островам.
Почти все шкиперы давали англичанам неверные показания, уверяя, что проливы, на которые они метили, очень узки, засорены мелями и рифами. Англичанам за всю войну удалось найти только одного-двух изменников.
Затем англичане устроили на острове Готланд складочную базу угля, и адмирал Нэпир с главными силами стал на якорь в Ботническом заливе у Эльфснабена, в четырех милях от Стокгольма. А для корсарских действий в Финский залив уже был направлен отряд крейсеров под командованием контр-адмирала Плумриджа.
Команды английских кораблей были недовольны своим положением. Они мучились от холода и сырости, с озлоблением смотрели на серые волны Балтики, на бледное небо, не меркнущее даже по ночам, на низкие лесистые берега, где, казалось, за каждым деревом таилась опасность.
Иностранные газеты, прежде восхвалявшие подвиги адмирала Нэпира, теперь стали говорить о его нерешительности.
Пока английская эскадра стояла у Наргена в ожидании французов, крейсера рыскали по Финскому заливу в надежде встретить русские корабли и потрошили финские торговые шхуны.
Впоследствии сэр Чарльз Нэпир, отстраненный в конце 1854 года от командования союзным флотом, заявил в парламенте, что с ним в поход на кораблях отправили всех мошенников, всех кабацких героев Лондона, что еще никогда не бывало на флоте столь отвратительных личностей. На многих судах матросы едва были способны крепить паруса и боялись лазить по реям.
Так это было на самом деле или нет, но на корсарские набеги у англичан мужества и умения хватало.
Серьезность войны на Балтике была настолько очевидна, что король Дании накануне объявления войны России отказался принять адмирала Нэпира под предлогом болезни.
Война была объявлена 15 марта. Французская эскадра под командованием вице-адмирала Парсеваль-Дешена подошла только в мае.
В первых числах июня вся союзная эскадра сосредоточилась в Барезунде и от него двумя колоннами направилась к острову Сескар. 14 июня вражеские корабли появились на горизонте Кронштадта.
Английское правительство торжественно объявило, что торговля и выгоды частных лиц будут, насколько возможно, пощажены войной; что английский король и его августейший французский брат приняли все меры, что ядра и бомбы будут направлены только против главных виновников всех бед — русских.
В газетах Великобритании было опубликовано, что в течение четырех месяцев со дня объявления войны все торговые суда могут свободно возвращаться домой…
На самом же деле даже рыбацкие лодки не были пощажены корсарами.
Финская газета «Абоские известия» подсчитала, что в первые месяцы войны Финляндия потеряла более 37 судов.
Следует заметить, что корсарскими действиями преимущественно занимались английские моряки; французы в отношении мирных жителей вели себя сдержанней.
Английские фрегаты и корветы высаживали небольшие десанты на острова, где жители пасли скот и заготовляли впрок сено. Матросы гонялись за козами, овцами и коровами, упражнялись в стрельбе и штыковых приемах на крестьянах.
Английская и французская пресса уверяла весь мир, что война продлится от силы два-три месяца, что Севастополь быстро падет, а все приморские города на Балтике будут стерты с лица земли. На самом же деле английские десантники высаживались на незащищенных финских берегах близ хуторов и деревень и стреляли по разбегавшимся в панике жителям.
Вот поэтому на батареях Сандгама финские ополченцы становились все мрачнее и озлобленнее и все тщательнее учились наводить орудия.
Многие историки союзного флота в Финском заливе все неудачи объясняли нерешительностью адмирала Нэпира. С этим согласиться трудно. Английский флотоводец прекрасно понимал обстановку на Балтике.
На Черном море Севастополь, отрезанный от России бездорожьем и страдавший от бездарности царских чиновников, фактически вступил в единоборство с двумя великими державами, имевшими большой военный и транспортный флот, свободно курсирующий между метрополиями и Крымом. По разбитым крымским дорогам тащились деревенские подводы с боеприпасами для Севастополя, везя по одному-два ядра на телеге. А в Балаклаве разгружались военные транспорты союзников водоизмещением в тысячу тонн.
На Балтийском море дело обстояло иначе. Петербург был связан с глубинами страны железной дорогой, он стоял у начала разветвленных внутренних водных путей. Путь с моря к нему преграждал Кронштадт, напротив него, на южном побережье, врос в берег форт Красная Горка, между ним и Кронштадтом на двух островах высились каменные форты «Александр» и «Павел».
Все водное пространство к северу от Кронштадта изобиловало мелями и камнями; еще прозорливый и неутомимый Петр I приказал насыпать здесь подводные каменные ряжи, сделав таким образом этот район и по сей день опасным для плавания даже легких спортивных судов.
По всему побережью Финского залива русские могли широко маневрировать сухопутными силами. И если отдельные кратковременные десанты союзников проходили безнаказанно, то любому было понятно, что если начать крупный затяжной бой, то русские успеют подбросить казаков, конную артиллерию и пехоту.
В июне 1854 года в лондонской «Таймс» была помещена статья.
«Предположим, — писал корреспондент, — что мы нападем на Гельсингфорс и уничтожим стоящий там русский флот. Известие об этом получат в Петербурге через несколько часов. Тогда выйдет кронштадтский флот из 20 линейных кораблей, несколько 50-пушечных фрегатов и других судов меньшего размера… Несмотря на наше искусство и храбрость, мы можем потерять несколько лучших кораблей. По-видимому, сэр Чарльз Нэпир вполне понимает все это, иначе уже предложил бы что-нибудь… Нам скажут: для чего не разрушили форта Ганге? Но что выиграем мы от этого? Если мы убьем у русских тысячу человек, они тотчас же могут их заменить другими».
Этот вывод корреспондента, видимо, считали убедительным, коли министерская газета «Глоб» почти дословно перепечатала статью, добавив от себя, что адмирал Нэпир человек сильный, но не сумасшедший.
Впоследствии выяснилось, что союзники считали наше побережье гораздо сильнее укрепленным, чем это было на самом деле. Однако принципиального значения для всего хода событий это не имело.
Но в Англии помнили заявления адмирала Нэпира, сделанные им перед войной: он обещал истребить все русские приморские пункты, включая и Кронштадт. Общественное мнение Англии и Франции, взвинченное перед войной, было трудно успокоить.
В это же лето морские силы союзников численностью в 10 кораблей вошли в Белое море. 22 июля отряд комендора Оммана приблизился к острову Мудьюг для промера фарватеров, ведущих к Архангельску, выслав вперед шесть вооруженных шлюпок. По фрегату и шлюпкам открыли огонь две полевые батареи, и с выскочивших навстречу шлюпок затрещали ружейные залпы. Англичане бесславно отошли.
Затем союзники решили взять Соловецкий монастырь. Монахи, подоткнув рясы, ответили на бортовые залпы кораблей из своих двух небольших орудий и подбили один пароход англичан.
Потом союзники высадили на побережье Онежского залива десант, который вступил в бой с крестьянами деревни Пушлаты. Потеряв пятерых убитых и таща на себе раненых, десантники вернулись на корабли. На этом операции союзников на Белом море и закончились.
Затяжка военных действий и огромные потери в Крыму заставляли англичан отважиться на решительные действия, чтоб поддержать пошатнувшийся престиж Великобритании.
Вскоре английская и французская пресса стала засыпать союзников остротами и эпиграммами. Журнал «Пунш» советовал своим землякам заняться хоть ловлей салаки, дабы не пропали огромные запасы соли, сделанные флотом перед войной.
Осенью английский флот вернулся в Англию. Адмирал Нэпир был заменен Дондасом. Только на следующий год английский флот снова появился на Балтике и соединился с французским.
Эскадра в шесть крупных боевых кораблей при 218 орудиях направилась к берегам Камчатки и в августе вошла в Авачинскую бухту, открыв огонь по гавани Петропавловска-на-Камчатке.
Этот самый дальний русский порт обороняли 44-пушечный фрегат «Аврора» и 10-пушечный транспорт «Двина». Их поставили за косой Кошка левыми бортами к выходу из бухты, а орудия правых бортов были сняты и установлены на береговых батареях. Всего на кораблях и батареях Петропавловска-на-Камчатке было 67 небольших пушек, а в обороне города участвовало 1016 человек, включая команды кораблей и добровольцев-камчадалов.
Несколько раз эскадра обстреливала порт и город; наконец после сильного артиллерийского огня англичанам удалось высадить десант в 300 человек. Отряды матросов и добровольцев-камчадалов, подпустив десант, внезапной штыковой атакой опрокинули его в море.
Спустя четыре дня город был вновь атакован; высадили десант в 850 человек. И опять матросы и камчадалы столкнули врага в море, захватив в качестве трофея знамя английской морской пехоты.
Сэр Никольсон направил в английский парламент рапорт, в котором заверял, что далекий Петропавловск-на-Камчатке эскадрой не взят потому, что он по своим укреплениям является вторым Севастополем.
В июне союзный флот двинулся на Петербург, попутно высаживая мелкие группы на побережье. Матросы возвращались к своим шлюпкам, таща на плечах бараньи и свиные туши.
…Подгоняемый западным ветром, союзный флот шел на Кронштадт, и по мере приближения его к цели настроение на кораблях портилось. Берега залива медленно и неумолимо сжимались, словно собирались раздавить шедшие вглубь корабли. Тусклая вода, странное свечение неба по ночам и молчание; только свист ветра в рангоуте и озлобленные, отрывистые, как пистолетные выстрелы, удары волн в борта да тоскливо-тревожные крики чаек.
На ходовом мостике головного корабля «Мерлин» стояли одетые в просмоленные плащи вахтенные сигнальщики. Матросы на палубе прятались от ветра за надстройками, часто курили, переругивались, проклиная это море, это небо, эту жизнь…
И вдруг палуба больно ударила в ноги, корабль подскочил. Тяжелая бочка с салом, стоявшая на носу возле обреза с водой, где курили матросы, подлетела кверху и запрыгала, как резиновый мяч. Вода в обрезе взметнулась фонтаном. Команда в растерянности забегала по палубе. В это время второй удар потряс корпус корабля; он накренился, затрещал, с грохотом рухнули мачты. Матросы хватали спасательные пояса и бросались за борт в холодную воду.
С трудом прекратив панику и видя, что корабль пока не тонет, командир «Мерлина» послал осмотреть корпус.
В это время шедший сзади фрегат «Файрфляй» тоже подпрыгнул, но тоже остался на плаву. Поспешившие на помощь пароходы «Вельчур» и «Бульдог» тоже подорвались на минах. Эскадра остановилась.
Осмотр показал, что «Мерлин» только чудом держится на воде. Шпангоуты и бимсы его набора поломаны, все грузы внутри перемешались, и помпы едва успевали откачивать из трюмов воду. На других пострадавших кораблях положение было не лучше. Оставалось только одно — как можно скорее отбуксировать эти суда в Англию для капитального ремонта.
Так впервые английские моряки познакомились с русскими «адскими машинами» — минами.
Вскоре одной из канонерок удалось различить в воде мину и с огромными предосторожностями поднять ее на борт. Потом ее доставили на флагманский корабль адмиралу Сеймуру. Тот подошел к матросу, державшему на руках цинковый бочонок высотою в полметра и диаметром сантиметров сорок, увидел какую-то торчавшую деталь и дотронулся до нее концом своей трости…
Раздался взрыв. Адмирал отделался ожогами лица и потерей глаза, окружавшие поплатились серьезнее.
Это была мина профессора Якоби с трубкой профессора Власова, содержавшая небольшой заряд черного пороха. При ударе о борт корабля стеклянная трубка лопалась, заключенная в ней кислота выливалась на бертолетову соль, та от реакции воспламенялась и зажигала пороховой заряд.
Союзный флот остановился перед Кронштадтом в недосягаемости огня его батарей.
Навстречу вышел пароход «Владимир», снял поставленные английскими канонерками буйки, обменялся с эскадрой несколькими выстрелами и вернулся на свое место.
По дороге из Петербурга на Ораниенбаум тянулись экипажи, двигались пешеходы. Любопытные петербуржцы не могли усидеть дома и спешили посмотреть на самый сильный в мире Британский флот.
В одном из своих писем Федор Иванович Тютчев писал:
«Великолепная картина. Чтоб создать ее, неприятелю пришлось прийти издалека с большими издержками. Враждебности в нашей толпе не наблюдалось; напротив, благодушная насмешка играла здесь и там на лицах. Особенно много смеялись, вспоминая известие, будто Петербург в ужасе, будто все население бежало и на защиту столицы приведены 40 000 башкир… Это весь Запад пришел на Россию, чтоб убить ее и заградить ей будущее. Чувствовалось, что присутствуешь при одном наиболее торжественном событии всемирной истории».
Уж на что не отличался воинственностью Иван Сергеевич Тургенев, но тогда, приехав из Парижа в Петербург, он снял себе дачу между Ораниенбаумом и Петергофом. К нему приезжали завтракать Алексей Константинович Толстой, Николай Алексеевич Некрасов и другие гости. После завтрака они ехали на Красную Горку, чтоб полюбоваться панорамой стоящего перед Кронштадтом флота союзников.
Погода в течение лета была чудесной.
С палуб неприятельских кораблей было видно, как русские баркасы и пароходы устанавливали дополнительные заграждения и новые минные поля.
Адмирал Дондас отправил в Лондон депешу:
«Союзный флот при настоящем своем составе не может предпринять ничего решительного. Борьба с могучими укреплениями Кронштадта подвергла бы только бесполезному риску судьбу кораблей».
Газета «Дейли ньюс» писала:
«Великолепнейший флот, какой когда-либо появлялся в море, не только не подвинул вперед войны, но возвратился, не одержав ни одной победы».
Французский адмирал Пено писал в то время:
«Мы стоим против неприятеля, умеющего усиливать средства и наносить нам вред».
Среди молодых офицеров все чаще раздавались призывы к активным действиям. Но правительство приняло постановление, подписанное генерал-адмиралом великим князем Константином, генерал-адъютантом Литке, вице-адмиралом Балком и вице-адмиралом Замыцким, в котором, в частности, говорилось:
«Так как, вероятно, главная цель неприятеля есть нанесение нашему флоту поражения, то нам паче всего должно пещись о том, чтобы не допустить его исполнить это намерение. Если он должен будет оставить наши воды, не успев в главном предмете экспедиции, то эта неудача для него будет чувствительнее потерянного сражения».
Русский воздухоплаватель Мацнев предложил наносить удары по вражеским кораблям с воздуха, используя для этого свободные, а не привязные аэростаты. Рассуждения аэронавта были довольно резонными. Финский залив в этом месте узок. В нем господствуют постоянные ветры западной четверти. Нетрудно рассчитать и выпускать с одного берега залива аэростаты, чтоб они приземлялись на другом берегу. И когда аэростат поплывет над кораблями неприятеля, можно бросать с аэростата бомбы и зажигательные снаряды. Противник же, кроме ружейного огня, не сможет ничем бороться с аэростатами, так как корабельные орудия не приспособлены для стрельбы вверх.
Это предложение было поддержано рядом энтузиастов-воздухоплавателей и военных лиц, однако Николай I, узнав об этом намерении, назвал его нерыцарским способом ведения войны и запретил его осуществление.
Как курьезный пример «рыцарского великодушия» Николая I следует упомянуть то, о чем писал полковник Мошин в 1901 году в своей книге «Оборона финского побережия». Оказывается, адмиралу Нэпиру из Кронштадта на русском катере ежедневно доставляли свежую пищу и зелень, чтобы он не испортил желудок солониной и не заболел цингой.
Пока главные силы союзников топтались перед Кронштадтом, остальные соединения союзного флота пытались уничтожать приморские финские города.
Двухтрубный фрегат и парусное судно с гребным баркасом впереди направились к городку Экенесу. Этот маленький зеленый городок охраняла рота финских ополченцев, две роты гренадер и дивизион полевой артиллерии.
Засевшие за камнями солдаты подпустили врага поближе и открыли ружейный огонь. Баркас успел уйти обратно только на двух веслах. Затем град пуль захлестал по кораблям, сбивая с палуб и вант матросов. Корабли, отстреливаясь из пушек, ушли и переночевали в море.
На следующее утро корабли, ведя отчаянный орудийный огонь по полевым батареям, направились к городу. Пароход, неудачно сманеврировав, сел на мель; второй корабль, чтоб помочь ему, захватил стоявший на рейде с грузом соли финский парусник и, ведя его под бортом, прикрывался, пока полевые батареи не перестали стрелять. На этом штурм Экенесу кончился. Англичане, как писали газеты, захватили трофей — корабельное орудие. На самом деле это был маленький фальконет, установленный на носу финского «купца» для сигналов и салютов, который мог унести один человек.
Несколько раз флот пытался разрушить форт на Гангуте. Эти попытки обошлись союзникам повреждением трех кораблей и огромным расходом боеприпасов.
Три фрегата подошли к городку Брагестаду, который не имел никакой обороны. Высадившись на набережной, английский офицер спросил жителей, есть ли в городе войска. Ему ответили, что нет ни одного солдата. Тогда офицер заявил:
— Жаль. Будем жечь.
В пламени погибла частная верфь, 13 купеческих судов, множество бочек с дегтем, солью и рыбой, при этом сгорел шведский парусник, один русский и множество материалов, закупленных ранее английскими купцами.
Впоследствии Фридрих Энгельс писал об этом:
«Осадная эскадра занялась жалкими атаками на русские и лопарские деревни и разрушением жалкого имущества нищих рыбаков. Это позорное поведение английские корреспонденты оправдывают естественным раздражением эскадры, чувствующей, что она не может сделать ничего серьезного. Хорошая защита!»
После поджога Брагестада англичане направили свои корабли к Улеаборгу. Они несколько раз пытались прорваться к городу, но, не зная фарватера, натыкались на мели и рифы. И только сумев использовать лоцмана Михельсона, выгнанного со службы за пьянство, четыре корабля приблизились к городу, имея на борту более 1000 штыков пехоты.
Депутация города встретила англичан на пристани и заявила, что войск в городе нет.
На руках у адмирала Плумриджа было письменное указание о том, что флот должен… «истреблять только крепости, военные снаряды, корабельные припасы и собственность императора России». Ничего подобного в Улеаборге не было. Англичане разграбили купеческие амбары, и только начавшийся ливень помог жителям справиться с пожарами. Возмущенные вероломством англичан, жители стали готовиться к бою, но англичане уже покинули берег.
Известный финский деятель и публицист (впоследствии сенатор) Снельман направил в Лондон протест по поводу действий англичан, и вскоре в печати появились сведения, какими подвигами отличалась эскадра адмирала Плумриджа. Палата общин сделала запрос первому лорду адмиралтейства Джему Грегэму, на что он ответил, что, возможно, некоторые сожженные товары принадлежали англичанам.
Поджоги и разбой были учинены еще в некоторых прибрежных финских городах, совершенно не защищенных войсками. И как бы печать ни расхваливала подвиги союзников на Балтийском море, становилось ясным, что флот не решается на серьезные действия против главных русских баз флота и прикрывает свою нерешительность грабежом и разбоем в купеческих городках Финляндии.
Все это подтачивало авторитет Великобритании, настораживало Швецию и озлобляло финское население.
Вести из Крыма тоже радости не приносили. На выжженной добела солнцем каменистой севастопольской земле шли изнурительные затяжные бои. Все заявления о том, что этот город не укреплен с суши, обернулись против союзников.
Город, сухопутные подходы к которому прикрывали два крохотных укрепления, возведенные по собственной инициативе и на личные средства купца Малахова и инвалида-поручика Ильина, их защитники превратили в крепость, отражающую натиск армий трех держав.
Все эти обстоятельства давали основания полагать, что рано или поздно англо-французский флот на Балтике должен решиться на более серьезные действия.
После того как батареи на острове Сандгам были установлены и прислуга была обучена стрельбе, подпоручика Давыдова вновь вызвал к себе контр-адмирал Епанчин.
В это время в Свеаборг прибыл штабс-капитан Сергеев с письмом от генерал-лейтенанта Рокасовского вице-адмиралу Лермонтову, в котором командующий сухопутными войсками просил спешно подготовить в Свеаборге склады для мин и помещения для гальванических и пиротехнических мастерских (в те годы береговая оборона находилась в ведении не морского, а сухопутного командования, и в организации ее много было противоречий и упущений).
Возвратившись от Лермонтова, Епанчин пригласил Давыдова и заявил ему:
— Вот что, подпоручик, ты университет имеешь. Мины — это дело мудреное, я так и не мог понять, почему они взрываются, а гальванизм — это вообще какая-то чертовщина… Ступай на помощь штабс-капитану Сергееву.
Сергеев распаковывал свой чемодан, отыскивая что-то на его дне. Поздоровавшись, он извинился за то, что встретил его не одетым по форме, и снова стал копаться в чемодане, рассказывая о том, как трудно оборонять побережье Финского залива с его громадной протяженностью и плохой связью. К тому же электромагнитный телеграф так и не успели провести, пользуются семафорным, а его станции с моря хорошо видны. Это же будка и мачта с сигнальными досками и шарами. Сергеев вытащил шкатулку и вдруг громко расхохотался. Давыдов удивленно посмотрел на шкатулку. Перехватив его взгляд, Сергеев сказал:
— Я не по этому поводу. В шкатулке табак. Еду сюда от Рокасовского берегом верхом с двумя казаками. Вижу — станция сигнального телеграфа. На крыше, на помосте, сигнальщик дежурит, а у дверей будки большой барабан лежит. Спрашиваю, для чего барабан. Сигнальщик отвечает, мол, так и так, ваше высокоблагородие, сие для самообороны телеграфного поста. Мы с напарником уже одну атаку отбили. Смотрим — корабль подошел и две шлюпки, битком набитые солдатами, прямо к нам. Мы схватили ружья — и в ближайший овраг. Напарник изо всех сил бьет на барабане сбор и тревогу, а я во все горло разные команды подаю: «Третья рота, оврагом в обход бегом марш! Пятая рота, приготовиться к штыковой атаке! Седьмая рота, на берег. Захватить шлюпки неприятеля!» Англичане не дошли до поста шагов двести, остановились, дали залп по деревьям — и обратно в шлюпки. Мы залпом из двух ружей по ним. А я ору: «Не стрелять. Дать подойти!» А у тех весла от натуги трещат и гнутся, словно лучины…
Вдоволь посмеявшись над изобретательным телеграфистом, штабс-капитан покурил и стал вводить Алексея в курс дела. Познакомил с устройством новой мины профессора Якоби. Это дубовый бочонок в форме усеченного конуса, внутри его помещается цинковый или медный котел с порохом. Пространство между деревянным и медным корпусом заполнялось смесью смолы и сала, чтоб вода не могла проникнуть внутрь. Запальное устройство состоит из двух плоских, как блюдца, медных тарелочек, опрокинутых одна на другую с воздушным зазором между ними. На дне нижней тарелочки свободно лежит медный шарик. К обеим тарелочкам припаяны провода от запала и гальванической батареи. Мина устанавливалась на мертвом якоре под водой.
Когда корабль ударялся о нее своим корпусом, мина накренялась. Шарик на нижней тарелочке скатывался к ее краю и касался верхней тарелочки. Замыкалась электрическая цепь, и мина взрывалась.
Сергеев рассказал Давыдову о том, что на юге минированием устьев Днепра, Днестра, Дуная и Буга руководит 24-летний поручик Михаил Боресков. Его работу поддерживают генералы Тотлебен и Шильдер. Боресков создал несколько типов плавучих, якорных и донных мин. При этом он ухитрялся изготовить запалы из подручных и самых неожиданных материалов, поскольку всегда, как дело доходит до снабжения, нужного материала как раз и не оказывается.
Боресков уже взорвал плавучей миной двухмачтовое судно. В Галаце он с помощью солдат гальванической роты изготовил 20 мин и перекрыл ими судоходный Сулинский рукав в устье Дуная. Эти мины были стационарными и взрывались от включения тока с береговой минной станции. Поэтому при движении своих судов по рукаву эти мины опасности не представляют.
Сейчас Боресков для своих новых мин изобрел гальванические запалы, проще и дешевле которых невозможно придумать. Голь на выдумки хитра.
Приходили солдаты, посыльные, Сергеев отдавал им распоряжения, что-то объяснял по чертежам. Давыдов пытался вникнуть в разговор, но он шел о практических делах: как изготовить ту или иную деталь, куда поставить бутылки с кислотой, где выкопать пороховой погреб, и так далее. Короче говоря, этот спокойный штабс-капитан держал в своих руках все минно-гальваническое хозяйство Свеаборгской крепости. В перерыве между деловыми разговорами и распоряжениями Сергеев рассказал Давыдову еще о других типах мин Якоби, Борескова, Нобеля. Сообщил о том, что намедни получил известие о том, что на Буге при подходе к Николаеву Боресков заложил мину невиданной силы, с зарядом пороха в 52 пуда.
Затем разговор пошел о балтийских делах, и по всему было ясно, что адмирал Нэпир, хочет он того или нет, но вынужден перейти к активным действиям. Весь свой флот и многочисленный десант он легко может собрать в кулак и ударить в одном месте, а нам нужно в ожидании этого удара готовить к обороне чуть не все побережье, по крайней мере наиболее важные его пункты. Поэтому после долгих споров и раздумий командование решило: установить минные заграждения на морских фарватерах Ревеля, Гельсингфорса, Свеаборга и Кронштадта.
— У меня нет людей, — признался Сергеев, — хотя начальство предлагает тысячу человек. А что они умеют? Заряжать ружье и держать лопату. А мне нужны медники, гальваники, аптекари, ну, по крайней мере, хоть грамотные люди. А их нет. Даже офицеров, кроме штабс-капитана Зацепина, который сбился с ног, добывая в Петербурге и Гельсингфорсе необходимые материалы, у меня нет. Офицеры есть, но они могут командовать, а надо толково и терпеливо объяснить неграмотному солдату, что такое химическая реакция и основные законы гальванизма, да так, чтоб он после этого мог кое-что самостоятельно делать. Поэтому я очень рад, Алексей Павлович, что вас прислали сюда. Но скажу откровенно: дело наше опасное, начальство на него смотрит недоверчиво и корысти и карьеры от него не предвидится.
— Я в вашем распоряжении не только по приказу, но и душой, — твердо ответил Алексей и, увидев, что Сергеев смотрит через плечо, обернулся.
На пороге стоял рассыльный штаба. Он доложил, что контр-адмирал Епанчин срочно вызывает к себе подпоручика Давыдова.
Из Гельсингфорса вышел отряд в пять пароходов: «Граф Вронченко», «Ястреб», «Адмирал», «Рюрик» и «Летучий». Пароходы вели на буксирах гребные канонерские лодки Шхерной флотилии. Отряд направлялся в Або для усиления его обороны. Отрядом командовал капитан-лейтенант Владимир Романов. Перед выходом он собрал командиров кораблей и предупредил, что если столкнутся с численно превосходящим противником, то гребным канонеркам идти на абордаж, а пароходам — на таран. В случае если корабль сцепится с кораблем противника, то самим без промедления взрываться вместе с неприятелем.
На этом инструктаж командиров кораблей закончился, они спустились к шлюпкам и отправились на свои корабли.
На одной из канонерок шел старшим артиллерийским офицером подпоручик Давыдов.
Он смотрел на синеющее вечернее небо, на гладкие пологие волны, — казалось, упади на них, и не утонешь, настолько упруга и шелковиста их поверхность, — и думал о войне на море.
Земля, какой бы она ни была — замерзшей, покрытой грязью или травой, каменистая, песчаная или болотистая, — все равно земля. Она примет упавшего без сознания раненого, прикроет его от вражеских взоров и пуль, продержит его на своей груди, пока он не придет в сознание или не найдут его санитары…
Море безжалостно. Упади, потеряв память на секунду, оно ворвется в легкие, задушит, как палач, скрутит судорогами руки и ноги, даже не даст простонать — поглотит в своей пучине. Море стремится просочиться в крохотные щели в бортах, оно врывается водопадом через пробоину. Дорого моряки платят морю за то, что оно носит их на своей поверхности.
Поэтому так дружны моряки, поэтому в бою держатся вместе до последнего дыхания. На корабле судьба у всех одна; она не считается с табелем о рангах. Море поглощает матросов из крепостных крестьян и адмиралов из знатного рода.
В полевом бою кто-то может отсидеться в яме или за камнем, укрываться за стволами деревьев, держаться не впереди, а сзади. Трус даже может убежать с поля боя незамеченным…
В море с корабля никуда не убежишь, и во время боя сидеть в трюме ничуть не безопаснее, чем находиться на верхней палубе; на корабле негде и не к чему прятаться. На корабле в бою, смелый ты или трус, остается одно: сражаться вместе с товарищами, сделать все так, чтоб враг потонул скорее, чем твой корабль, иначе — гибель. Вот поэтому, послужив на кораблях, моряки особенно дружны и превыше всего ценят товарищество. Вот поэтому в бою они дерутся как черти, зная, что, если они успеют победить, уцелеют товарищи, если они опоздали, погибнут все — и товарищи и он сам. На корабле, как нигде, человек чувствует, что судьба всего экипажа зависит от одного человека, а судьба каждого человека зависит от действий всего экипажа.
Отряд подходил к Поркалаудду. Оттуда по телеграфу сообщили, что в море на горизонте — отряд неприятельских крейсеров.
Романов приказал потушить все огни, а кочегарам перестать шуровать в топках, чтоб уменьшить искры и дым. Отряд в кильватер шел по шхерному лабиринту, лишенному опознавательных и навигационных знаков. Все держалось только на интуиции командиров и рулевых.
Вот вышли из шхер. С моря накатывалась пологая гладкая зыбь. Канониры и гребцы дремали, прижимаясь друг к другу и ежась от ночной сырости. А ночь была предательски светлой.
Давыдов смотрел, как плавно вздымается и опускается нос канонерки с установленным на нем орудием. Заинтересовавшись, Алексей присел у единорога, следя, куда смотрит ствол. Ствол смотрел то в небо, то в ближайшую к носу волну. Вот и попробуй метко стрелять, когда орудийный ствол не стоит на месте, а все время ходит вверх-вниз, вправо-влево. Неужели ничего нельзя придумать? Канонир не может на глазок определить момент выстрела, когда орудие какое-то неуловимое мгновение смотрит на цель.
Вытащив записную книжку и карандаш, Алексей стал чертить схему прибора. Сначала изобразил маятник, вернее отвес, а от него — систему рычагов к прицелу. Схема обрастала всё новыми и новыми деталями и наконец получилась громоздкой и ненадежной. От первого же выстрела все эти рычаги и коромысла разлетятся и поломаются, а отвес от качки и сотрясений орудия превратится в сбесившийся маятник. Он будет врать больше, чем стрельба на глазок.
Когда Алексей с раздражением засунул книжку в карман, отряд огибал Поркалаудд и лег курсом на Гангут. На горизонте четко рисовались силуэты неприятельских кораблей. В минуты опасности зрение становится острее, и вражеские корабли казались ближе, чем они были на самом деле. И невольно в голову приходила мысль: чего они медлят? Что они задумали?
А на самом деле гардемарины английских кораблей, уверенные в своей силе и не допуская мысли, что русские решатся на такое сумасбродство — пройти у них под носом, то ли дремали, то ли «травили»: вели бесконечные разговоры, в которых невозможно отличить правду от вымысла. Они так и не заметили, как, прикрытые тенью берегов, вблизи их прошли пять русских пароходов с канонерскими лодками на буксире.
Генерал Моллер, комендант крепости Гангут, отбивший уже несколько атак кораблей союзников, спокойно следил за маячившими на горизонте кораблями. До утра, пожалуй, можно спать спокойно. Утром, вероятно, англичане снова подойдут к форту и опять начнется огненная потеха. Генерал не поверил, когда сигнальщики доложили, что со стороны шхер к форту приближается без шума большой отряд пароходов. Этого комендант никак не ожидал ни от англичан, ни от французов.
Раздался сигнал тревоги. Уже привыкшие ко всему комендоры бросились к орудиям, и через несколько минут дружный залп встретил внезапного противника.
Капитан-лейтенант Романов стоял на мостике и думал, что предпринять. Стрельба форта уже привлекла внимание неприятельских кораблей. Их командиры сейчас в недоумении: кто это решился атаковать форт? Это неплохо — выигрывается время. Если сейчас дать сигнал генералу Моллеру, что идут свои, неприятель догадается, в чем дело, и пойдет наперехват. Можно еще больше запутать союзников, открыв огонь в сторону форта, но тогда форт усилит огонь и будут напрасные жертвы. Романов решил, не отвечая, идти к форту, подняв на гафелях флаги и жертвенно принимая огонь своих же батарей.
После третьего залпа форт замолчал. Сигнальщики разглядели силуэты своих кораблей, а наиболее зоркие в свете белой ночи различили андреевские флаги. Вскоре с форта донеслось «ура», и ему ответили с палуб кораблей.
В десятом часу утра следующего дня отряд без всяких потерь и происшествий прибыл в Або, пополнив незначительные силы его защитников, находившихся в тягостном ожидании нападения огромного флота союзников.
Снова открытое море, тихая погода и легкая зыбь. Три гребные канонерские лодки вышли в дозор. В городе кто-то распространял слухи, что союзники захватили на острове Большой Аланд русскую крепость Бомарзунд.
С головной лодки, на которой находился Давыдов, обнаружили в море одинокую шлюпку. С нее подавали какие-то сигналы, размахивали не то флагом, не то тряпкой. Вскоре канонерка подошла к шлюпке. На дне ее вповалку лежали обросшие, изможденные люди, обмотанные окровавленными лохмотьями. Шлюпку двигал парус, сшитый из матросских рубах и солдатских шинелей. На руле и на веслах сидели измученные усталостью и голодом русские солдаты и финские ополченцы. Это были защитники Бомарзунда.
Оказав первую помощь, напоив и накормив пострадавших, отряд канонерок повернул к Або. Теперь следовало ожидать неприятеля и здесь.
Финский ополченец с забинтованной головой медленно жевал краюху хлеба, глотал с трудом, так что вздрагивал острый заросший кадык, равнодушно смотрел на Давыдова белесыми глазами и редко кивал в такт словам соседа. Тот тоже жевал, подставив ладонь к подбородку, чтоб не потерялись крошки, и рассказывал не спеша, спокойным голосом. Лицо его, заросшее рыжей щетиной, было темным и, казалось, ничего не выражало. Звали солдата Иваном Ерыгиным. Он был родом из Рязанской губернии и служил канониром на Бомарзунде.
Еще в январе 1809 года генерал от инфантерии Барклай де Толли, занимавший тогда должность командующего войсками и начальника края, донес военному министру графу Аракчееву, что будет весьма полезно разместить на Аландских островах гарнизонный полк для надзора за почтовой конторой и другими гражданскими учреждениями, но прежде всего — для обороны островов… «особенно ежели будет построена на Большом Аланде малая крепостца».
Местом для главной крепости Барклай де Толли выбрал Бомарзунд, наиболее удобный для стоянки флота. В 1812 году последовал приказ Александра I взамен временных укреплений возвести постоянные. Был сооружен деревянный редут с батареями, который простоял до 1847 года; со временем дерево сгнило, и стены стали обваливаться.
Только в январе 1854 года Николай I распорядился усилить аландские укрепления.
По плану крепость должна была состоять из главного форта и трех башен «C», «I» и «L». Предполагалось соединить башни с главным фортом крытыми ходами сообщений, возведя вспомогательные укрепления. Осуществить это не успели, и укрепление к началу войны не представляло единого сооружения.
Для вооружения главного форта было привезено 139 орудий, но забыли доставить для них лафеты. Поэтому на позиции было установлено только 66 пушек; стволы остальных лежали во дворе крепости, как дрова. Сам форт не был достроен и стоял, топорщась мокнущими под дождем лесами. В трех готовых башнях находилось 46 орудий. Таким образом, весь Бомарзунд располагал 112 пушками.
Гарнизон крепости насчитывал более полутора тысяч человек и состоял наполовину из военно-рабочих, солдат арестантских рот, ссыльных и штрафников. Гарнизоном командовал полковник Бодиско.
Для штурма Бомарзунда Наполеон III направил из Булонского лагеря пехотную дивизию в 12 000 штыков, а всего в штурме острова участвовало 32 000 человек при десятикратном перевесе в артиллерии. Флот располагал более мощными орудиями, чем крепость, к тому же на бортах нескольких кораблей были доставлены тяжелые осадные пушки и мортиры.
Неприятельские корабли несколько раз проводили разведку фарватеров и подходов к крепости, вступая с фортами в редкую артиллерийскую перестрелку. Затем на остров был высажен 12-тысячный десант. Отряды финских стрелков, матросов и солдат ничего не могли сделать с этим полчищем, поддерживаемым густым огнем корабельной артиллерии.
Видя, что форт и башни разрозненны, союзники первый удар сосредоточили на башне «C». Ее защищали 140 солдат, 3 офицера. На башне стояло 10 орудий.
В течение ночи башня «C» огнем своих пушек мешала противнику копать траншеи и устанавливать батареи. Огонь защитников был настолько меток, что к вечеру следующего дня башня уничтожила почти все неприятельские осадные сооружения. Тогда союзники подбросили дополнительные силы, и за ночь им с огромными потерями удалось установить несколько батарей. С утра их огонь обрушился на башню.
Строители башен не предусмотрели вентиляцию казематов, и артиллеристы, чтоб не угореть от порохового дыма, часто были вынуждены прекращать огонь и выскакивать во двор башни, ожидая, пока не рассеется дым. А неприятель все усиливал и усиливал огонь. Орудия защитников башни выходили из строя одно за другим. Пороховые погреба в башнях тоже не были выстроены, и боезапас хранился открыто.
Начальник башни штабс-капитан Теше, видя, что своды казематов вот-вот обрушатся, приказал заклепать оставшиеся орудия и с тридцатью уцелевшими солдатами стал готовить башню к взрыву. В это время по башне начали стрелять еще две батареи. Затем вражеские десантники ворвались внутрь через проломы в стенах и уничтожили последних защитников в рукопашной схватке.
Увидев, что башня «C» захвачена врагом, свой же форт открыл по ней огонь, и вскоре удачным попаданием в пороховой склад башня была взорвана, похоронив под обломками победителей.
Взбешенные отчаянным сопротивлением защитников башни «C», союзники с удвоенной энергией бросились на башню «I». Она отбивалась всеми своими восемнадцатью орудиями. Десять часов подряд бросали в нее ядра и бомбы несколько сухопутных батарей и корабельные орудия. К концу дня верхние этажи башни обрушились, и она отбивалась единственным уцелевшим орудием. Оно стреляло до тех пор, пока не рухнула каменная стена и не завалила последних защитников.
Очередь дошла до форта. Со всех сторон не спеша и без всякого риска стягивались вокруг него вражеские батареи и десантники. 68 орудий форта вступили в единоборство с 800 корабельными пушками, среди которых были орудия калибром в 10 дюймов. Фрегат «Леопард» швырял в крепость 100-фунтовые бомбы.
Фрегат «Пенелопа», попав под огонь форта, шарахнулся в сторону и выскочил на камни у острова Прест-Э. Он был в недосягаемости огня форта, но русские комендоры, рискуя взрывом орудий, увеличили заряды, а под передние колеса подложили плахи, чтоб придать стволам больший угол возвышения. Ядра начали пробивать борта фрегата. Команда его, спасаясь от гибели, стала выбрасывать за борт свои пушки. На помощь «Пенелопе» подошли несколько кораблей, вся эскадра приблизилась к форту и открыла по нему ураганный огонь.
Так в огне и грохоте прошел еще один день.
В течение ночи французы подтащили к крепости тяжелые мортирные батареи и с утра с новой силой начали обстрел, который не прекращался и ночью. Бомбы мортир пробивали легкие крыши недостроенных казематов и блиндажей. Защитники крепости не успевали тушить пожары. Недавняя, неокрепшая кирпичная кладка стен и амбразур стала разваливаться. От стрельбы усиленными зарядами ломались орудийные лафеты.
Четыре дня без сна и отдыха дрался гарнизон форта против 12-тысячного десанта и эскадры кораблей. Враг засыпал форт снарядами, но на штурм идти не решался. Полковник Бодиско решил вступить в переговоры. В одной из амбразур выставили белый флаг. Солдаты крепости, не желая сдаваться, вырвали флаг у офицера и изорвали его в клочья. Потом флаг появился снова, но его охраняли несколько десятков верных коменданту людей. Кто-то сообщил начальству, что у солдат появилась мысль взорвать форт, и пришлось выставить усиленную охрану у пороховых погребов. Возле них закипали отчаянные схватки, солдаты пытались проникнуть к погребам и взорвать укрепление.
Когда крепость спустила флаг, его схватили солдаты и, запершись в каземате, сожгли.
Русские солдаты и финские стрелки закапывали в землю, прятали в камнях свои ружья или бросали в колодцы; кто не успел сделать этого, разбивали свои ружья об обломки крепостных стен.
Тогда несколько канониров во главе с Иваном Ерыгиным собрали группу смельчаков из солдат и финских ополченцев. Внезапной атакой они вырвались из крепости и ушли в глубь острова, надеясь ночью прорваться к берегу, захватить шлюпки или рыбачьи лодки и на них покинуть обреченный остров. Так и поступили. Часть солдат с западного берега острова на рыбацких лодках ушла в Швецию, а группа Ивана Ерыгина, отбив во внезапной атаке вражескую шлюпку, под огнем корабельных орудий сумела уйти в море, держа курс на Финляндию.
Давыдов смотрел, как раненый финский стрелок медленно жевал черствый солдатский хлеб и с трудом проглатывал. Его натруженные большие руки были в ссадинах, мозолях и шрамах. Видно, всю свою жизнь нелегко добывал он себе хлеб. Наверно, война для него, как и для многих солдат, была вроде стихийного бедствия — наводнения, пожара, землетрясения, — и они воспринимали ее безропотно, как наказание, ниспосланное свыше.
Стрелок о чем-то думал, и морщины на его грязном лице медленно шевелились, он кивал головой в подтверждение слов рассказчика, но вряд ли вникал в смысл его слов и вообще, наверно, не слушал, о чем говорил Иван Ерыгин.
Ерыгин дожевал свою краюху, собрал крошки с колен в ладонь и отправил в рот, потом попросил ковш воды, выпил залпом, утерся рукавом и, глядя на пустынный горизонт, продолжил свой рассказ.
После падения главного форта на крохотном островке осталась башня «L». Ею командовал поручик Шателен; в башне было 20 орудий и около сотни солдат. Поручик в камнях на острове велел разместить секреты из солдат и финских стрелков. Искусно замаскировавшись и укрывшись, эти солдаты два раза отбили попытки высадить десант, несмотря на ураганный артиллерийский огонь с кораблей.
Дальнобойная артиллерия английских кораблей вела огонь по башне с большой дистанции. Союзники были поражены тем, что защитники башни не думали о сдаче.
Три корабля — «Леопард», «Гекла» и «Косит», — прикрываясь островком, принялись методично разрушать стены башни тяжелыми орудиями. На башне были искусные комендоры; они ухитрились из пушек, не приспособленных для стрельбы по закрытой цели, вести меткий огонь, и через несколько часов корабли противника ушли из-за острова, таща на буксире фрегат «Леопард», получивший одиннадцать пробоин, из которых больше половины было подводных. Вся команда фрегата работала у помп, еле успевая откачивать воду.
Тогда вокруг острова выстроилась почти вся эскадра, и под прикрытием ее огня, когда каждый квадратный фут земли обстреливался ядрами, на остров хлынул многотысячный десант. Против таких превосходящих сил горсточка защитников башни с двумя десятками слабых орудий устоять не могла.
О том, что на Бомарзунд готовится нападение, Давыдов слышал ранее. Офицеры недоумевали. Во-первых, зачем этот форт России? А если все-таки он зачем-то нужен, то почему его не укрепляют? Создавалось впечатление, что правительство на него давно махнуло рукой и забыло. Бессмысленно было его удерживать, он сразу же оказался отрезанным от страны и своим существованием никому на Балтийском море угрожать не мог.
Союзники объявили взятие Бомарзунда как великую победу, прикрывая торжественной шумихой свои неудачи под Севастополем. В Лондон и Париж с триумфом были доставлены трофеи: поломанные ружья, медные пушки и ядра, а также куски гранита и колокола. Церковь форта была союзниками взорвана.
После войны, в 1857 году, эти трофеи в лондонском Тауэре осматривали писатели Герцен и Милюков.
«Позвольте! — воскликнул тогда Герцен. — Какие же это русские колокола, когда узор и надписи на них шведские?»
Шумиха вокруг падения Бомарзунда вскоре сменилась недоумением и озадаченностью. Крепость взята, а что изменилось? Какой урон нанесен русским? Флот русский цел, основные базы его не тронуты. Русские потеряли убитыми, ранеными и пленными около полутора тысяч человек; окрестности Бомарзунда покрылись холмами могил солдат союзников, и, кроме того, разразившаяся холера уносила по полсотни жизней в день. Встал вопрос, что делать со взятой крепостью.
Базировать на ней свой флот? Наступит зима, море замерзнет, и с материка по льду придут казаки. Они обложат крепость и скованный льдом флот, как медведя в берлоге. Перерубят шашками экипажи и рангоут кораблей. Если крепость с трудом одолели при десятикратном перевесе сил, то теперь ее, разрушенную, будет взять проще. Русские могли по льду подвести любое число солдат и пушек. Но оставлять без боя взятую такой ценой крепость было неудобно… Тогда союзники решили подарить ее шведам.
Шведское правительство, пристально следившее за ходом войны, подумало-подумало… и, поблагодарив союзников в самых изысканных выражениях, отказалось от подарка.
В августе 1854 года над руинами Бомарзунда снова был поднят русский флаг.
А на юге, захлебываясь в крови и пороховом угаре, один на один с союзным флотом и армиями дрался Севастополь, опрокидывая все стратегические понятия о войнах, крепостях, штурмах и пределе человеческой выносливости.
В Лондоне и Париже все чаще стали говорить о том, чтобы отстранить сэра Чарльза Нэпира от командования союзными силами на Балтике. Адмиралу ничего не оставалось, как направить свой флот к Або.
Среди жителей города ходили различные слухи, но особенной паники не наблюдалось. Все, кто хоть чуточку разбирался в военном деле, понимали, что незачем союзникам высаживаться в Финляндии и переживать там суровую зиму под непрерывными ударами русских войск. К тому же русские могли легко создать зимой в этом районе численный перевес сил. И десант, отрезанный льдом от баз, будет обречен на полное истребление.
Разведка донесла Нэпиру, что в Або стоит 6 русских пароходов и 18 канонерских гребных лодок с восемьюдесятью матросами на каждой. Сам город был расположен в глубине шхер, прикрыт с моря двумя большими островами Рунсала и Хирвисала и группой мелких островов, на которых спешно устанавливались батареи.
Среди множества слухов, бродивших по городу, жителей взволновал своей непонятностью один факт. Русский офицер скупил в магазинах все маленькие дамские зеркальца в оправах. Зачем? Какую ценность представляли эти дешевые безделушки? Уж не собирается ли этот чудак бежать на тихоокеанские острова и там на зеркальца выменивать у туземцев золото?
А на канонерских лодках комендоры были заняты странной работой. Они прикрепляли зеркальца на металлических вилках к орудийным лафетам, а подпоручик Давыдов долго и терпеливо объяснял солдатам, для чего это надо.
Наводчик — первый номер расчета — наводит орудие на цель по стволу, потом отскакивает в сторону, и второй номер расчета прикладывает к затравочному отверстию горящий запальник, порох воспламеняется, раздается короткое нарастающее шипение, и орудие стреляет. Но лодку качает, и за время, пока наводчик отскочит, пока горит порох в затравке, орудие изменяет свое положение, и ядро летит мимо цели.
Чтобы как-то устранить это, Давыдов решил прикрепить на лафетах под углом в 45° к оси ствола зеркала. Второй номер с горящим запальником наготове, стоя сбоку орудия, смотрит, когда в зеркале появится отражение вражеского корабля, и тогда прикладывает запальник к затравочному отверстию. Стремясь сократить время на поджигание пороха в затравке, Давыдов, к новому недоумению обывателей, стал покупать старинные пистолеты и ружья. Он снимал с них замки и устанавливал на орудиях. Теперь вторые номера не пользовались запальником, а дергали спусковые шнуры.
Прикинув и подумав, Давыдов объяснил комендорам, что лучше производить выстрел, когда ствол орудия при качке идет снизу вверх: тогда при задержке выстрела ядра будут лететь выше борта вражеского корабля, но могут при этом поражать его многочисленный рангоут — мачты, реи, паруса, ванты и прочий деревянно-канатный такелаж.
Алексей понимал, что все это полумеры, его бесила собственная беспомощность, но ничего лучшего он придумать не мог.
Командир отряда канонерских лодок капитан 1-го ранга Акулов все это считал ненужной затеей, плодом болезненной фантазии переучившегося подпоручика, который и моря как следует не видел да и пороху по-настоящему не нюхал. Он сказал Давыдову, что если эти финтифлюшки плохо повлияют на стрельбу, то подпоручик будет немедленно отстранен от должности и отдан под суд. На что Давыдов с усмешкой ответил:
— А если орудия будут стрелять точнее, командира отряда наградят.
Вскоре в Або пришли две торговые шхуны, их шкипера и лоцман Петерсен предупредили коменданта Або генерала Рамзая о приближении союзной эскадры.
Два русских парохода и десять канонерских лодок вышли к бонам, перекрывающим фарватер, и вытянулись в одну линию носами в сторону неприятеля.
К Або двигалось пять больших военных кораблей.
На мачтах пароходов и канонерок медленно поднялись военные флаги и замерли у топов стеньг, означая, что корабли принимают бой.
Боже, как долго тянется на море время! Сначала за горизонтом появился дым, потом через час стали показываться мачты, наконец стали видны и корпуса кораблей. А люди у орудий стоят, смотрят и ждут. Корабли увеличиваются в размерах, и вот, дойдя до острова Виткари, на расстоянии более 2000 сажен от бонов они медленно разворачиваются, и теперь видно, как за кормой у каждого вскипают буруны от работающих винтов.
Алексей представил, как стальные шатуны паровых машин ритмично ходят вверх-вниз, вращая толстый коленчатый вал; он соединен муфтой с гребным валом, проходящим через дейтвудную мортиру в ахтерштевне корабля, облицованную торцами бокаута (придумала же природа дерево: оно медленно изнашивается от трения по металлу, а вода служит отличной смазкой). На конце вала насажен гребной винт, он вращается, гонит от себя воду и толкает корабль вперед.
Винт вращается, вращается…
На бортах кораблей вспухли белые клубы дыма, по гладкой воде пробежала рябь, грохот залпа прокатился, ломаясь между островами, и замер вдали. В небе появилось нарастающее разноголосое шипение.
Канонир Иван Ерыгин, тот, которого подобрали в шлюпке, ныне определенный на гребную флотилию, мрачно сострил:
— Кума летит.
Звонко дрогнула вода. Перед носами лодок взметнулись и опали белые столбы. Потом судорожные удары донеслись с глубины. Это взорвались на дне упавшие бомбы.
Еще необстрелянные бородатые ополченцы в папахах нервно глотали слюну, и некоторые украдкой крестились.
Ерыгин проворчал:
— Снова здорово! Ближе не подойдут. Боятся. Будут палить сдалека. Ядер много, пороху тоже, а храбрость надо занимать.
— Уж лучше по нас, чем по городу, — произнес кто-то из гребцов.
На острове Рунсала взметнулось пламя, ударила трехорудийная батарея единорогов, снятых со старых, пришедших в негодность канонерок. Ядра батарей легли с большим недолетом, и батарея огонь прекратила.
Снова борта кораблей окутались дымом, и по шхерам запрыгал грохот. Бомбы упали в воду ближе к канонеркам. Они же, имея слабые орудия, молчали.
Ерыгин пояснил:
— На земле хуже. Кума упадет, крутится, шипит да как ахнет. Хорошо, есть ямка. Лежача она не бьет, а на ровном месте от нее разве крестным знамением защитишься. А здесь бульк — и на дно…
— А как в лодку угодит? — обреченно спросил один из ополченцев.
— Чему быть, того не миновать. Зато бог сразу грехи отпустит.
Снова залп, нарастающее шипение, и головы медленно вдавливаются в плечи. Слышны вздохи и бормотания.
Взлетают и опадают столбы воды. Белеет всплывшая вверх брюхом оглушенная рыба. Бомбардировка длится час, второй. Людей охватывает нервная дрожь. Гребцы начинают ворчать, переругиваться. Корабли стало плохо видно за пеленой порохового дыма. А бомбы все падают и падают возле канонерок, обдавая людей брызгами воды. Вот одна упала возле самого борта и взорвалась под килем. Лодку подбросило…
Ерыгин повернулся и крикнул командиру лодки:
— Ваше высокородие, а что, если выскочить поближе да хоть чуток поговорить по душам? Мочи нет, как коровы на бойне!
Командир канонерки ничего не ответил. Ерыгин непонятно пожал плечами. Гребцы мрачно молчали. Немного позже командир канонерки стал запрашивать у капитана 1-го ранга Акулова разрешение на вылазку. Тот долго размышлял и наконец поднял на рее флаг: добро.
На лодках началась суета, доносились команды, загремели разбираемые весла.
— Весла на воду!
— Навались. И — раз! И — два!
Три лодки вышли из-за бонов и направились к головному кораблю неприятеля. Он тотчас перешел на беглый огонь. Теперь ядра с ревом проносились над головами.
Наконец, когда дистанция до кораблей стала достаточной, канонерки дали нестройный залп, второй, третий. Давыдов увидел, как на флагмане обрушилась брам-рея и по палубе заметались люди. С моря шла зыбь, но ядра канонерок, как показалось Алексею, ложились точнее, чем на прежних стрельбах.
Стоявший рядом с флагманом корабль спешно поднял якорь и, распушив форштевнем белые усы пены, пошел навстречу канонеркам. Вскоре с его носовых орудий брызнула картечь, с канонерки, идущей слева, донеслись крики раненых.
Лодки развернулись и пошли обратно, отстреливаясь кормовыми пушками. В ответ грянул залп со стоявших за бонами канонерок, и вражеский корабль стал разворачиваться. В это время по нему открыли огонь обе батареи острова Рунсала.
Когда лодка Давыдова проходила мимо флагманской канонерки, Давыдов посмотрел на Акулова, тот хмуро покосился на него, приложил к глазу подзорную трубу, опустил, подумал и зычно крикнул:
— Молодцы, ополченцы! По чарке каждому!
В ответ нестройно прозвучало «ура».
После трехчасовой пальбы по русским гребным канонерским лодкам эскадра союзников ушла в море, ведя один корабль на буксире. Во время вылазки на канонерках было четверо убитых и восемь раненых. Больше никаких потерь защитники Або не понесли.
Вскоре последовало высочайшее благоволение, и грудь капитана 1-го ранга Акулова украсилась еще одним орденом, а всем нижним чинам было даровано по рублю.
Лето клонилось к концу, а союзники ничего существенного, кроме штурма Бомарзунда и атаки на Або, больше не предпринимали.
Главные русские базы на Финском заливе стояли спокойно, и гарнизоны их занимались в основном оборонительными работами.
В английском адмиралтействе шли бесконечные разговоры о Свеаборге.
Одни называли его северным Гибралтаром и предлагали присоединить к британской короне. Другие доказывали его неприступность. Третьи настаивали подвергнуть его жесточайшей бомбардировке, с тем чтобы за зиму русские не сумели восстановить разрушений.
Шли прения и дебаты. Затем лорды адмиралтейства предписали адмиралу Нэпиру созвать военный совет, но французские силы уже покинули Балтийское море, и Нэпиру ничего не оставалось, как последовать за ними.
Из Кронштадта вышла эскадра пароходо-фрегатов: «Камчатка», «Храбрый», «Богатырь», «Грозящий», «Рюрик», «Смелый» и винтовой фрегат «Полкан». Они шли открытым морем, надеясь встретить оставшиеся для корсарских набегов вражеские крейсера. Эскадра благополучно пришла в Свеаборг, там к ней присоединились пароходо-фрегаты «Отважный», «Олаф» и «Гремящий». Обследовав весь Финский залив и русскую часть Балтийского моря, эскадра вернулась обратно, доложив, что воды свободны от неприятеля. На этом военная кампания в навигацию 1854 года закончилась.
Англия встретила свою эскадру раздражением и насмешками, все газеты острили кто во что горазд: «Гора родила мышь», «Вместо кита Нэпир поймал салаку», «Пришел, увидел и не победил». Одна газета, видимо под влиянием английских коммерсантов, чьи товары и капиталы пострадали в Финляндии, противопоставила действия Нэпира и деятельность Веллингтона: последний поражал вооруженного неприятеля и щадил частную собственность, а Нэпир щадил вооруженного неприятеля и поражал частную собственность. «Таймс» писала, что «английские пушки не говорили в Балтийском море. Они, правда, шептали под Бомарзундом, но вся Европа ждала того, чтоб голоса их раздались перед Кронштадтом и Свеаборгом… Трудно было нанести военной чести Англии на море более тяжкий удар, чем тот, который нанесли ей события в Балтийском море».
Возмущалась и французская печать: «Шум на Западе, конечно, не соответствовал успеху на Аланде. Награды были несоразмерно велики».
Адмирал Чарльз Нэпир был отстранен от командования флотом и отдан под суд. Ему на суде с большими усилиями удалось оправдаться, но авторитет его был потерян. Вместо него командовать эскадрами были назначены адмиралы Дондас и Пено.
Между островами по гладкому льду ветер струями гонял снег, словно не зная, куда его деть, и наконец наметал причудливые сугробы на прибрежных камнях, облепил борта кораблей, уныло вздымающих в небо куцые мачты со снятыми стеньгами.
Острова голы, безжизненны, под ударами ветра гнутся стволы берез и осин, и только сосны еще борются с ветром, отмахиваясь своими лохматыми лапами.
Сторожевых постов на островах нет. Они сняты. Никто до весны не сможет войти в Финский залив, а по воздуху люди еще летают плохо.
На отлогом берегу высятся над сугробами носы вытащенных на зиму гребных лодок.
Задолго до рассвета в казармах Свеаборга зажигаются фонари. Разносятся в морозном воздухе хриплые голоса унтер-офицеров, выгоняющих матросов и солдат на фортификационные работы, на расчистку от снега крепостных амбразур, палуб кораблей и улиц поселка.
Унтерские крики не смолкают до темноты и на учебном плацу, где солдаты упражняются в строевом шаге, штыковом бою, и в крепостных казематах у орудий.
По всему побережью до Петербурга мерзнут на своих постах 22 офицера и 460 нижних чинов, обслуживающих станции сигнального телеграфа. Со скрипом колышутся на ветру, брызжа ледяной крошкой, поднимаются и опускаются на телеграфных мачтах сигнальные доски и шары, передаются депеши, распоряжения.
Лошади с заиндевевшими мордами волокут на санях деревянные столбы и катушки с медной проволокой. Солдаты и рабочие долбят ломами промерзшую землю, устанавливают столбы, подвешивают к ним проволоку. Это тянут линию электромагнитного телеграфа, за устройство которого взялись только в ноябре 1854 года.
Морозы сменяются оттепелями, оттепели — снегопадами. Тысячи людей не успевают расчищать дорогу. А по дорогам движутся обозы, стоит крик, ругань и часто слышно:
— Куда, братцы?
— Осадные пушки в Ригу из Свеаборга везем.
— А вы откуда с такими же пушками?
— Из Риги в Свеаборг.
В бесчисленных канцеляриях морского и военного ведомств скрипят перья, шелестят бумаги, издаются циркуляры, приказы, распоряжения, инструкции…
Поздно вечером гаснут в казармах огни. Измотавшиеся за день солдаты и матросы валятся на соломенные тюфяки, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, забываются глухим сном. Гаснут огни поселка, и на все вокруг опускается ледяная тоска.
До утра не могут заснуть только маркитанты. В задубевшие от мороза двери их изб то и дело ломятся пьяные денщики, требуя для господ офицеров новые штофы водки.
В офицерских избах стоит густой, как осенний туман, табачный дым. Горят свечи. На бревенчатых стенах колышутся лохматые тени. Где идет карточная игра без азарта, от скуки, озлобленно и равнодушно. Где тренькают на гитаре и клянутся друг другу в вечной любви или, развалясь на топчанах, ведут пьяные разговоры без начала и конца.
И так до утра над казематами, казармами и поселком колобродит злая тоска. Это не только от стужи, ветра и одиночества, хотя это тоже причина. Это от другого… Как бы ни резались в карты, что бы ни пели и ни пили, разговор все время возвращается к Севастополю.
В одной рубахе, накинув на плечи полушубок, за столом напротив Давыдова сидит ротмистр Воронин. Усы его растрепались и походят на старые кисточки для бритья, нечесаные волосы стоят дыбом, голова так отяжелела, что лицо, подпертое кулаком, все перекосилось, словно не имеет костей. Ротмистр смотрит на Давыдова с мутной пьяной ненавистью и, наверно, уже плохо различает своего собутыльника. Здесь же за столом мичман Папа-Федоров, с которым весной Давыдов случайно познакомился в Кронштадте. Летом его назначили на 120-пушечный парусный корабль «Россия», стоявший в Свеаборге.
У Давыдова сегодня тоже тошно на душе. Отец хоть и крепкий, но все-таки старик, он простудился при форсировании Дуная, месяц болел, вернулся домой, кашляет, хиреет, доктора подозревают чахотку.
Письма матери полны тревоги, но что-то она в них недоговаривает. Почти в каждом своем письме Алексей спрашивал, не наезжала ли к соседу в гости Полина — она обещалась бывать там и навещать Давыдовку. Мать писала обо всем, но о Полине ни слова…
Воронин положил руку на стол и показал трясущимся пальцем на письмо:
— Спрячь письмо, Лекс. Все время грустить — и водки не хватит, сам раньше окочуришься. Так я говорю, Папа-Федоров? Вы, моряки, в этом деле разбираетесь.
— Мы в любом деле разбираемся.
— А чего ж в Черное море союзный флот пустили? Турок под Синопом расколошматили? Да! Значит, молодец для овец, а на молодца и сам овца…
— Семен, не надо, — простонал Давыдов.
Папа-Федоров усмехнулся, поднял стакан, посмотрел сквозь него на свечу, опрокинул в рот и, морщась, стал драть зубами вяленую рыбу, выплевывая на пол чешую. Потом вынул из кармана белоснежный батистовый платок, обдав собутыльников неожиданным, забытым запахом дорогих тонких духов, утер губы и ответил вопросом:
— А почему вы к Севастополю чугунку не проложили? На кобылках много не навозишь.
— Дорогу, говоришь, чугунную? Да она уже давно золотая, эта дорога! Каждый помещик ее поближе к своему имению тянет, и купчишки не отстают. Несколько верст рельсов положат, смотришь — а у чиновника новый особняк, как чирей вскочил, и даже не чесалось ни в одном месте.
— То-то и оно-то, господин ротмистр, — ответил мичман, следя, как Давыдов разливает остатки водки по стаканам; задумался и, усмехнувшись, сказал: — Незадолго до войны генерал-адмирал великий князь Константин не одну пару туфель сбил о порог кабинета его императорского величества, деньги на строительство флота просил. Долго упрямился государь и наконец смилостивился, отпустил. — Мичман вытянул вперед сложенные в пригоршню ладони, посмотрел на них и отмахнулся: — Не-ет, в пригоршне их было, конечно, не унести, но, в общем, в фуражку бы уместились. Думал-думал генерал-адмирал, как разумнее сии деньги употребить, со штабными советовался, и порешили отнести их на издание журнала «Морской сборник», ибо ни на что другое их не хватило.
— Отличный журнал… — заметил Давыдов.
В голове у него гудело, словно работала какая-то тяжелая машина… Но вот в памяти появилась Полина. В последнем письме она просила присылать ей письма покороче и интереснее, а то их трудно читать самой, да и в обществе их не понимают. Что же ей писал Давыдов? Никак не вспомнить… да и спорщики за столом мешают сосредоточиться.
— А вот когда жареный петух клюнул, — продолжал Папа-Федоров, — то сейчас на петербургской и финских верфях сорок паровых винтовых канонерок заложили. И деньги нашлись, и машины, и мастеровые… А до этого — на-кася, выкуси. А везде балы, приемы, английские парки, дворцы и мужичье беспортошное. Тьфу! Казнокрад на казнокраде в департаментах…
Давыдов морщился, закрывал глаза. В голове ритмично гудело, и он никак не мог вспомнить, что он писал Полине и почему ей неинтересно читать… Но снова прямо в ухо гудит ротмистр Воронин:
— Дурацкая война! И все из-за склоки греческих попов с латинскими в Иерусалиме? Как бы не так. А толку-то? Ну, взяли Бомарзунд, подержали и сами же оставили. Англия на месте, Франция на месте, Россия тоже, а несколько тысяч наших и ихних мужиков как корова языком слизнула, а заодно двести тысяч бомб и полсотни тысяч пудов пороху. А дальше? Ну возьмут Севастополь, а в Крыму им все равно не удержаться. И они и мы это понимаем… Да что мы, господа, всухую сидим? — И Воронин заорал так, что замигала на столе свеча: — Остап, каналья, спишь? Ко мне!
За дверью в прихожей загремело что-то железное, наверно ведро. На пороге появился заспанный денщик и осовело уставился на пламя свечи. Он, видно, тоже наприкладывался, пока бегал к маркитанту.
— Я плачу́, — заявил Папа-Федоров. — Мой черед.
Взяв деньги, денщик ушел. Вместе с клубами морозного пара в комнату ворвался свежий воздух, и все трое несколько раз жадно вздохнули. Воронин покосился на запертую дверь, на замерзшее окно и произнес мрачно и глухо:
— Может, зря тогда как бараны стояли, подставив лбы? — Он многозначительно кивнул на окно.
— Где — там?
— На Сенатской.
— Я тогда пешком под стол ходил, — ответил Давыдов.
— А я еще на коленях кормилицы лежал, — сказал мичман.
— Ну, а я уже до стола дотягивался, — заметил Воронин. — И что? Все равно за все отвечаем мы. Они лбы напрасно подставляли, а теперь чужие ядра в наши головы летят. Кто бы что ни делал — отвечаем мы. Мы, а не бог и не… а впрочем… — Воронин махнул рукой и стал набивать трубку.
Все трое помолчали, и Папа-Федоров вздохнул:
— Не знаю. Ничего не знаю. Но только вы правильно изволили заметить, господин ротмистр, насчет чирьев, что без почесу вскакивают. Да не на чиновников одних такая напасть. Вся Россия в чирьях, и мы прежде всего, хоть и в душистые платочки сморкаемся.
С грохотом распахнулась дверь, и в клубах пара, как пушечное ядро, влетел Остап, заорав во все горло:
— Ваши благородия! Ой, лихо будэ: знамение на небе! Бачьте сами!
— Какое там, к черту, знамение в этой дыре?
Накинув на плечи полушубки, офицеры вышли из избы. Морозный воздух защекотал в ноздрях, мелкими иголками побежал по телу. Снег был зеленым с фиолетовыми оттенками, а над дальним лесом в огромном, будто простуженном небе пылал призрачный беззвучный пожар. Розовые языки пламени заливали зеленые волны, их сменяли фиолетовые, расходящиеся веером лучи, и вдруг незаметно все переходило в мягкое лазурное свечение.
Постояли, оцепенев, трезвея на морозе, зачарованные музыкой света, потом Воронин проворчал:
— Болван, тоже мне знамение! Сполохи это. Спо-ло-хи. Давыдов, ты ученый, объясни дураку.
Не отрываясь от зрелища, которое он видел впервые в жизни, Алексей сказал:
— Это северное сияние. Про гальванизм, электричество что-нибудь слышал?
— Да, что-то говорили солдаты из гальванической роты.
— Грозу-то, надеюсь, летом видел?
— А як же.
— Так это тоже беззвучная гроза высоко в небе и далеко на севере, как зарницы. В общем, научное явление. У вас на Украине этого не бывает, а здесь часто. Книги надо читать.
— Я по-книжному не разумею…
— А раз не разумеешь — марш к маркитанту! — рявкнул Воронин.
Визжа сапогами по снегу, денщик убежал с задранной к небу головой.
Постояли еще, пока озноб не затряс тело и не застучали зубы. Откуда-то издалека донесся протяжный вопль.
— Кажись, беда: тонет кто-то, — сказал Давыдов.
— Какое там тонет? Лед толще фута и как чугун. Пьяный горланит. Пошли, — ответил мичман.
Распахивая дверь, Воронин признался:
— А порой хочется уйти в лес, где только снег и деревья, сжать кулаки и орать, орать, чтоб искры из глаз сыпались и глохли уши.
Ночь Давыдов спал плохо. Мутило. Гудело в голове. Часто просыпался, видел, как плавало в темноте заиндевелое окошко; оно то серебрилось, то розовело. Наверно, все еще гуляли по небу сполохи.
Алексей никак не мог вспомнить, что писал Полине, а настрочил целых десять страниц своим мелким, развалистым почерком. Потом забылся и увидел сон. Прямо на него, вздуваясь и проваливаясь на волнах, идет огромный корабль. Канонир Ерыгин дергает спусковой шнур, и все осечки. Кто-то вопит: «Таран!» Но в это время корабль подскакивает вверх, его мачты рушатся с треском и грохотом. Он валится набок. Волна подхватывает лодку Давыдова и опрокидывает… Алексей проснулся, сел и вспомнил: он писал Полине, что занимается новым оружием — подводными минами. Почему ей неинтересно читать? А вот ему все нравится в ее письмах, и сообщения, где была, чем угощали, кто кому сделал предложение и кто кому наставил рога, какие забавные собачки у тетки Евдокии Акимовны Штерн… Милые, милые беспечные письма…
Давыдов сейчас вполне может взять отпуск и уехать в Москву, Давыдовку, увидеть Полину. Уезжают же офицеры гулять в Петербург или Гельсингфорс, один даже в Киев отправился…
Снова навалился сон. Ритмично гудит в голове. Машина работает, тяжелая, большая, чугунная… крутится, крутится. Корабельный винт вздымает за кормой бурун. Что-то душит Алексея. Он переворачивается на другой бок, на спину, на живот. Холод покалывает обнажившиеся ступни, а шее душно. Давыдов сел, содрал намотавшееся на шею одеяло и вдруг вскочил, навалился на стол. Зазвенела неубранная посуда.
Гребной винт крутится, крутится, и, если на его пути попадет канат, веревка, он начнет ее наматывать на себя… А если к веревке прикреплена мина, винт затянет ее под корму корабля, и все! И не надо часто-часто ставить мины.
Шарил руками по столу, искал огниво… Не нашел, нащупал вилку и стал царапать ею по доскам стола.
Утром лениво ругал денщика за скверный завтрак, жевал и пытался вспомнить, какая дрянь снилась этой ночью. Потом заметил на столе корявые царапины, вроде как буквы; видно, вчера кто-то, мичман или ротмистр, развлекались. Велел денщику выскоблить стол, а то от него кислятиной несет. И, уже одевшись, от порога снова вернулся к столу, сел и, не снимая фуражки, долго разглядывал царапины и наконец прочел: винт… веревка… мина.
Несколько дней и ночей провел Алексей за столом, рисовал, чертил, писал, рассчитывал. Прохор, денщик его, рассказывал своим дружкам, что у его подпоручика белая горячка, но у господ она проходит не по-людски. Люди обычно чертиков видят, а подпоручик на бумаге волосатых чертиков рисует. Потом полдня ходит по избе, ничего не видит и на стены натыкается.
Узнав, что прибыл с обозом из Петербурга штабс-капитан Сергеев, Алексей направился к нему. Нашел его в гальванической мастерской. В большом деревянном сарае стоял собачий холод и сильный туман. Он образовывался от дыхания людей и ведер с горячей водой, которые приносили в сарай для отопления. Разводить огонь в сарае было строжайше запрещено: в мастерской заряжали мины.
Лицо Сергеева задубело от мороза, веки были такими тяжелыми, что, казалось, закрой он глаза — и тотчас заснет на ходу.
Алексей разложил перед ним свои чертежи и рисунки, долго объяснял. Тот равнодушно выслушал и ответил:
— Возражать тут нечему. Надо проверить. Но когда? Мы сделанные мины снаряжать не успеваем, еще людей надо обучать, как с ними обращаться. Кроме этого, у нас и так уже несколько типов мин. Две мины профессора Якоби, поручика Борескова, несколько типов Нобеля, и все разные: гальванические, пиротехнические, ударные, гальвано-ударные. И с каждой нужно свое деликатное обращение, иначе взорвется в руках. Недавно один купчик, пользуясь высокими протекциями, навязывал еще новую мину — летучую. Она-де будет лететь по поверхности воды, при ударе о борт корабля погружаться ему под киль и там взрываться. За это купец требует кучу денег, после чего обещает приступить к опытам. Для употребления этих мин он предлагает построить пароход, железный внизу и деревянный наверху. Пароход будет погружаться до уровня воды и после по воле капитана всплывать. А как это осуществить на самом деле, купец не объясняет. Деньги требует… за кота в мешке.
— Я же не требую денег, — перебил Давыдов. — Уж если на то пошло, я могу изготовить партию мин за свой счет.
Сергеев закрыл тяжелые веки — показалось, вот-вот заснет, — потом покачал головой:
— Когда ты был в Або, приехал камергер двора статский советник Вонляровский с минами собственного изготовления. Одни надо было сначала прикреплять к корпусу вражеского корабля, вторые — похожи на твою. Мы рассмотрели эти мины, от первых отказались, вторые признали опасными в употреблении, но поскольку они уже были изготовлены, то решили выставить их у Поркалаудда.
— Дай мне людей, я сам изготовлю свои мины.
— Видишь, вон они, люди, в мастерской. С ног валятся. Сейчас один напутает что-либо — и все взлетит на воздух. Надо за их работой следить и следить. Многие еще не понимают, что делают. Темнота. Мы по петербургским и гельсингфорсским аптекам и частным домам пробирки, стеклянные трубки и даже градусники собирали, чтобы запалы делать.
Сергеев встал и, возвращая бумаги Давыдову, сказал:
— Сейчас, пользуясь нашей нуждой, из-за границы проектами засыпают. Недавно моряки еле отговорили великого князя Константина покупать у американца Паско проект плавучих батарей, потому что у нас свои проекты есть не хуже, только бы строить. Француз, понимаешь, француз Трамблан предложил проект какого-то фантастического судна. Свои засыпают проектами. Тоже их понимать надо: хотят помочь родине как могут. Одни в ополчение идут, другие, как граф Алексей Толстой, собирают пожертвования, третьи предлагают свои идеи. А нам сейчас буквально из соплей нужно делать оружие. Ты, Алексей Павлович, в минном деле разбираешься. Помогай, ибо все равно заставлю через адмирала.
Сергеев и Давыдов пошли вдоль столов и верстаков. Возле них, грея дыханием голые руки и танцуя на месте, работали солдаты и мастеровые гальванической роты.
На ходу Сергеев объяснил, что корпуса мин делать толстыми, как пушечные стволы, нельзя, они тонут, а в минах с тонкими корпусами порох не успевает сгореть, как мина лопается, и взрыв получается слабым. Затем штабс-капитан рассказал, что часть мин, устанавливаемых на судоходных фарватерах, делают гальваническими. Они будут взрываться включением тока с береговой минной станции. Расходуется очень много проводов, и нельзя ли один провод заменить морской водой — она ведь проводит электричество?
До самой весны Алексей работал со штабс-капитаном Сергеевым и штабс-капитаном Зацепиным. Благодаря этим трем энтузиастам были усовершенствованы конструкции мин. Сергеев изобрел разъединитель, отключающий взорванную мину от электрической сети остальной группы мин, присоединенных к одному магистральному проводу. Они сумели использовать морскую воду в качестве второго проводника. Они работали, ссорились, спорили, помогали и мешали друг другу, не думая, что многое, сделанное ими, окажется первым в истории. Им было не до этого.
Вся Россия с тревогой смотрела на юг, где пылал главный пожар войны, и успешные действия наших войск на Кавказе и на Дунае не могли облегчить участь Севастополя. Никто не сомневался, что весной, с началом навигации, союзный флот с новыми силами ворвется в Балтийское море, чтоб взять реванш за неудачи прошлого года, чтоб отвлечь внимание от Севастополя.
По ночам Давыдов изобретал, к утру рвал бумаги, денщик собирал и снабжал дружков бумагой для самокруток. Алексей написал адмиралу Глазенапу проект под названием «Легкий очерк способа обороны шхер», в котором предлагал ставить на фарватерах сети с прикрепленными к ним минами, а другие проходы между островами замаскировать щитами на понтонах.
Этот проект так и остался в архиве штаба Глазенапа, и, может, не только из-за бюрократической волокиты, а просто от нехватки сил.
Давыдову удалось изготовить устройство, воспламеняющее заряд мины одновременно в нескольких местах, что ускорило сгорание пороха и усилило взрыв мины. Несколько таких мин было сделано.
Затем Давыдов изобрел бомбическую мину. Это было два толстых чугунных полушария, прочно соединенных друг с другом. Их Алексей собирался устанавливать у берега на мелководье, где возможна высадка десанта. Он вспомнил, как в деле под Або канонерскую лодку подбрасывало от взрывов английских ядер на глубине. Бомбическая мина, затаившись на мелководье, своим взрывом била в корпус вражеских шлюпок, а массивные чугунные осколки вылетали из воды и поражали рангоут и людей. За зиму Алексей несколько раз ездил в Гельсингфорс и Або. Для мин требовались чугун и литейные мастерские. К весне удалось изготовить два десятка бомбических мин. Алексей писал отцу отчаянные письма: просил денег, но хозяйство в Давыдовке приходило в упадок, хотя отец и посылал деньги сыну.
К открытию летней навигации 1855 года от лихого гусара и флотского артиллериста не осталось и следа. В Свеаборге работал усталый человек с закопченным лицом, с черными от чугунной пыли, натруженными руками. Приходилось многое делать самому, а порой, когда и были рабочие, все равно оказывалось быстрее и легче сделать все самому, чем обучить неграмотного парня, знающего за всю свою жизнь только деревянную соху да вожжи.
Больше всего Давыдову помогал Иван Ерыгин. Он оказался очень смышленым мужичком, на военной службе ухитрился обучиться грамоте. Ерыгин был комендором, и, когда стали готовить к спуску на воду канонерские лодки, помогать Давыдову он уже не мог. К тому же командир канонерки и командир отряда на минные приготовления смотрели недоброжелательно, считая это фантазерством. Кроме этого, все солдаты и матросы занимались ремонтом укреплений Свеаборга. Запущенное с 1808 года крепостное оборудование за год восстановить было трудно.
Вновь заграничная пресса подняла трезвон, заявляя, что новый поход союзного флота в Балтийское море благодаря принятым мерам будет походить на увеселительную прогулку больше, чем на боевую кампанию, потому что вновь назначенные адмиралы Дондас и Пено — не чета прошлогодним неудачникам. Человеческая память коротка: издатели газет забыли, что год назад то же самое, теми же словами они писали об адмирале Нэпире.
Как только сошел лед, минеры во главе со штабс-капитанами Сергеевым, Зацепиным и поручиком Давыдовым вручную при помощи самодельных приспособлений установили на подходах к Свеаборгу 994 мины различных систем и назначения, в том числе и давыдовские.
В первой половине апреля английский флот в составе 63 боевых кораблей вошел в Финский залив. В первых числах мая к нему присоединилась французская эскадра.
Пораженные невиданным упорством защитников Севастополя и даже сомневаясь в успешном окончании войны, союзники надеялись посылкой громадных сил в Балтийское море оттянуть русские войска к финским берегам.
От имени своих правительств адмиралы Дондас и Пено объявили блокаду всех русских портов. Флот союзников был пополнен паровыми канонерками, судами с тяжелыми пушками — бомбардами и плавучими батареями.
Осудив перед отплытием прежнюю тактику Нэпира, оба командующих, придя в Финский залив… последовали примеру предшественника. Вновь начались бесцельные блуждания по морю и стрельба из пушек по береговым казачьим разъездам и станциям сигнального телеграфа.
Затем союзный флот подошел и встал на якоре у Кронштадта. Постояв немного, командующий выслал парламентеров с просьбой отвести для англичан нейтральный клочок земли, чтобы экипажи могли предаваться своей любимой игре в крикет, в чем командующему было отказано.
В двух милях от Ораниенбаума союзники обстреляли несколько финских барок, потом попытались подойти к Сестрорецку, но, заметив в воде мины, ограничились вялой стрельбой наугад.
И снова, как в прошлом году, из Петербурга в Ораниенбаум потянулись вереницы любопытных горожан.
Однажды публику привлекло странное зрелище. Один из наших кораблей, стоящий на боевой позиции, поднял флаги расцвечивания, корпус его облепили десятки шлюпок и катеров, потом с его палубы ветер донес звуки менуэта и мазурки. В подзорные трубы были видны на корабле танцующие пары, пестрели платья женщин и развевались перья на их шляпах. Командир корабля устроил на палубе бал.
В перерывах между танцами кавалеры провожали своих дам на полубак и показывали оттуда вражеские корабли. Дамы обмахивались веерами, а кавалеры выкуривали по папироске. Затем капельмейстер вновь взмахивал палочкой.
Озадаченные суетой шлюпок у корабля, англичане послали один пароход на разведку. Танцы на корабле прекратились, прозвенела боевая тревога, из раскрывшихся портов корабля выдвинулись дула пушек.
Немного не дойдя до дистанции пушечного выстрела, пароход остановился, и с палуб наших кораблей можно было видеть на его мостике матросов и офицеров с подзорными трубами. Снова грянула музыка. Постояв немного, пароход вернулся к своей эскадре и стал на якорь.
Вскоре адмирал Пено донес своему правительству:
«Мы стоим против неприятеля деятельного, умеющего усилить свои средства и наносить нам вред. Вы, верно, не оставили без внимания, что паровые канонерки, столь быстро построенные русскими, и которых число вскоре может увеличиться, совершенно изменили наше положение в отношении к противнику. Мы теперь должны думать не только о нападении, но и заботиться о собственной защите, потому что у русских больше канонерок, нежели у англичан».
Английские канонерские лодки были мощнее русских, но имели осадку 12 футов и действовать в шхерах не могли. Их плавучие батареи с 16 орудиями на каждой и с четырехдюймовой броней были грозной силой против крепостей, но имели тихий ход, плохую поворотливость; это затрудняло их плавание в шхерах, а для сопровождения батарей требовались дополнительные суда.
Конечно, сейчас горько читать о бале на корабле, в то время как на юге в крови и огне дрался восьмой месяц гордый Севастополь. И хотя Балтийский флот был сильнее Черноморского, он ничем ему помочь не мог. Введя свои эскадры в Балтику, англичане и французы тоже отвлекли часть своих сил от Севастополя. Выйти в бой с ними в открытое море первыми вряд ли было благоразумным, учитывая превосходство сил союзников. К тому же союзники не проявляли особой активности. Даже победа над ними в открытом бою ничего особенного не дала бы, она повлекла бы с обеих сторон большие потери. В самом лучшем варианте уцелевший после боя русский флот не смог бы дойти до берегов Англии и Франции и тем самым оказать на них стратегическое давление.
Мелкие десанты союзников, как и в прошлом году, грабили прибрежные деревни и искали лоцманов.
В конце мая прапорщик Свериков с полусотней солдат и четырьмя казаками близ Гангута подкараулил большой катер с десантом с английского парового фрегата «Косак», отсек десант от воды и в короткой рукопашной схватке обезоружил его, потом на виду у фрегата потопил катер. На следующий день фрегат вновь приблизился к берегу и, постреляв по Гангуту часа два, ушел, не причинив береговым сооружениям никакого вреда.
В другом месте десант на берегу встретили четыре финских крестьянина с дробовиками во главе с ленсманом Бриксеном. Этот крохотный импровизированный отряд вступил в бой, и противник ушел с берега, оставив на песке шесть трупов своих матросов.
В начале июня была попытка подойти к Выборгу и высадить десант около тысячи человек. В бой с кораблями неприятеля вступил пароход «Тосно» и 8 гребных канонерок. С десантных судов обстреливали остров Равенсари ракетами. После нескольких безуспешных попыток прорваться к Выборгу англичане ушли в море, потеряв несколько баркасов.
В средине июля 14 кораблей приблизились к Котке, жители покинули остров, и только мост, соединявший Котку с островом Ховенсари, охранялся дюжиной казаков. Они-то и вступили в бой с десантниками, поддержанными огнем корабельной артиллерии, ядрами которой был разрушен мост.
Не лучше обстояло дело у союзников и на Тихом океане. Все лето эскадра союзников искала русские корабли «Аврору», «Оливуц», «Двину», «Байкал», «Иртыш» и бот № 1. А их контр-адмирал Завойко увел в Татарский пролив, где отряд наконец был обнаружен флотом союзников. После короткого боя союзная эскадра, решив, что русские корабли заблокированы, отошла. Дело в том, что англичане и французы считали, что Татарский — пролив, не имеющий другого выхода. А корабли адмирала Завойко вышли из пролива к северу, и эскадра союзников осталась с носом. Командующий союзной эскадрой контр-адмирал Прайс покончил жизнь самоубийством.
Но было ясно, что рано или поздно под давлением прессы и руководящих кругов Англии и Франции, недовольных нерешительностью адмиралов Дондаса и Пено на Балтийском море, союзники решатся на серьезные действия.
В тихие летние утренние часы шхеры представляют собой зрелище, способное взволновать воображение самого уныло настроенного человека. Утренняя, пронизанная солнцем дымка сливает небо с водой, стирает линию горизонта и создает впечатление безграничности пространства. Неба от воды не отличить. Горбатые, скалистые, выпуклые острова, без искажений отраженные в зеркально чистой воде, являют собой миры, парящие в пространстве. Их много, и, наверное, люди, живущие в этих краях, должны обладать дальнозоркостью, потому что взор человеческий, скользя от одного острова к другому, невольно устремляется все дальше и дальше в бесконечность. И, глядя на панораму шхер, ничуть не удивишься, если тебе покажется, что весь этот мир голубого и золотистого пространства с овальными, шаровидными и другими причудливыми материальными телами начнет всплывать вверх, полетит куда-то в сторону или опустится и поплывет беззвучным хороводом. У него нет точки отсчета, у него нет начала и конца ни во времени, ни в пространстве. Находясь в этом мире, невольно отрешаешься от всех земных — срочных и несрочных, красивых и некрасивых, порой кровавых дел.
Алексей Давыдов вместе с командиром отряда гребных канонерских лодок стоял на скалистой вершине крохотного островка. Островок был словно макет знаменитого вулкана Фудзияма, сошедшего в шхеры с японских акварелей.
К востоку от островка были видны гребные канонерки; они выстроились в линию, перегородив собою пролив. Весла положены по бортам; лодки стали похожи на диковинных птиц, дремлющих на поверхности воды.
В тишине, нарушаемой только щебетом птиц, слышен приглушенный говор людей, находящихся на лодках. В этой утренней прозрачности голоса людей доносятся до островка, кажется, независимо от расстояния.
К западу от скалы, на которой стоял Алексей, раскинулся остров Сандгам. Давыдов смотрел на него с таким чувством, будто сам создал этот клочок земли. Ведь там — финские ополченцы-артиллеристы. За островом рисовались мачты 44-пушечного фрегата «Цесаревич», прикрывающего пролив, синели контуры 120-пушечного парусного корабля «Россия». Он сливался с очертаниями зданий и бастионов Свеаборга. За ними в дымке угадывался в виде вытянутого треугольника такелаж 74-пушечного корабля «Иезекииль». Из-за острова Кальф-Хольм поднимался дым парохода «Богатырь», оттянутого в резерв. Это были все морские силы, защищающие Свеаборг.
За две недели до этого в шхеры для рекогносцировки попытался войти английский фрегат «Амфион». Вперед себя он выслал три шлюпки, с которых непрерывно бросали лот, промеряя глубину фарватеров, и впередсмотрящие на носах шлюпок не отрывали взора от воды, пытаясь различить, не таятся ли в глубине мины.
Возле острова Сандгам фрегату пришлось, хоть и в отдалении, пройти мимо шести батарей, в возведении которых участвовал Давыдов. И каждая батарея, как только корабль неприятеля входил в зону огня, успевала дать по нему несколько залпов. Восемь ядер получил корабль, у него загорелась корма, обрушились реи на бизань-мачте. Фрегат отстреливался из новых тяжелых орудий.
Одним ядром была разбита в щепы шлюпка, остальные, даже не пытаясь подобрать плавающих в воде матросов, спешно погребли к фрегату. Тот развернулся и ушел в море.
Сейчас с моря шел союзный флот в 77 боевых вымпелов. Впереди двигались канонерские лодки. На носу каждой была установлена 11-дюймовая мортира. Они тянули за собой канаты четырехсотсаженной длины, концы которых были заведены на пароходы. Это было сделано на тот случай, если лодку подобьют и ее придется вытаскивать из зоны огня, не рискуя пароходами. За ними шли паровые канонерские лодки с двумя гаубицами большого калибра на каждой. Затем малые канонерки, вооруженные ракетами. Медленно ползли четыре плавучие батареи с шестнадцатью орудиями на каждой. За ними высился лес мачт корветов, фрегатов и десятилинейных кораблей. Выделялся флагманский корабль «Веллингтон» со своей высокой белой трубой.
Командир отряда опустил подзорную трубу, развернул карту и воскликнул:
— Куда они идут? В проливе между островами Реншер и Грохарн рифы и скалы!
— Поэтому мы там не поставили мины, — ответил Давыдов.
Действительно, на всех русских картах этот широкий проход между островами был обозначен опасным для плавания судов. Но союзники, видимо, сумели допросить захваченных в плен лоцманов и узнать минную и навигационную обстановку перед Свеаборгом.
Ожидали, что неприятельские корабли пойдут к Свеаборгу с запада, севернее острова Реншер, и там были установлены мины. Другое минное поле прикрывало подход к Свеаборгу с юго-востока.
Сейчас на Сандгаме в блиндаже минной станции следил за неприятельским флотом штабс-капитан Сергеев, готовый в любую секунду дать ток к запалам мин… Но противник оказался хитрее и в этот пролив не сунулся. На пульте подрыва мин запального поля лежали натруженные руки штабс-капитана Зацепина.
— А впрочем, все равно мин бы не хватило, — сам себе вслух сказал Давыдов, и ему стало совестно. Может, мало работали сами и заставляли солдат гальванической роты работать только по шестнадцать часов в сутки, а не по восемнадцать или двадцать? Может, надо было кланяться, требовать и умолять начальство дать дополнительные средства для изготовления мин и, может, зря сам Алексей не очень настойчиво просил отца прислать денег для дела, а не для кутежей? Приближается флот неприятеля, и сейчас начнется огненная потеха.
Не дойдя четырех миль, за пределом досягаемости огня свеаборгских орудий, неприятельский флот начал перестроение. В утренней тишине были слышны лязг цепей кораблей, становящихся на якорь, громкие команды офицеров. Потом шум перестроения прекратился, и донеслось пение псалмов: экипажи служили молебен. Наконец с флагмана ударил сигнальный выстрел. В ответ из Свеаборга донеслись тревожные звуки труб и рокот барабанов.
Бомбардирские лодки выплюнули в небо белые кольца порохового дыма: снаряды, оставляя в воздухе тонкий дымный след, по крутой дуге полетели в крепость. Канонерские лодки выдвинулись ближе бомбардирских и, ведя огонь из своих пушек, стали ходить по кругу, чтоб не попасть под крепостные ядра. Окутались дымом и другие корабли эскадры.
Началась непрерывная ожесточенная сорокавосьмичасовая бомбардировка Свеаборга, о которой впоследствии английский историк Коломб напишет в своей книге «Морская война»:
«Бомбардирование Свеаборга надо считать самым большим бомбардированием из всех, когда-либо предпринятых с моря».
От строя вражеской эскадры отделились два винтовых корабля и направились к острову Сандгам, за ними двигался фрегат. Заметив этот маневр, командир отряда, а вслед за ним и Давыдов поспешили к своим канонеркам. По пути Давыдов думал: как-то встретят финские ополченцы, стоящие сейчас на батареях острова.
А над Свеаборгом уже поднимались столбы пожаров — горели жилые дома.
Три корабля, следуя в кильватер, приблизились к острову и, не сбавляя хода, открыли огонь по батареям. Давыдов уже метался на носу канонерки, пытаясь разглядеть, как стреляют его финны. Батареи острова отвечали дружными залпами, и снаряды ложились или за кормой, или далеко впереди.
«Флот становится паровым, подвижным, а орудия все еще стреляют по методу Андрея Чохова и пушкарей XVI века. Неужели ничего нельзя придумать? Не может быть. Само время обязывает найти новый способ стрельбы. Кто же это сделает первым?» — думал Алексей. Внезапно он заметил, что корабли движутся на минное поле. Это видит сейчас и штабс-капитан Сергеев со своей минной станции… Но корабли, положив руль право на борт, стали обходить минное поле, удаляясь от острова. Может быть, в глубине спокойной, прозрачной, голубоватой воды, пронизанной чуть ли не до грунта яркими лучами солнца, впередсмотрящие различили затаившуюся опасность… Может быть, дело и в том, что большинство мин ставились днем и это нетрудно было заметить какому-либо лазутчику союзников, которые наверняка были на побережье и на острове.
Не пошел же флот союзников западным проходом, где мог обстрелять всеми огневыми силами кварталы Гельсингфорса, а об этом трубила зарубежная печать. Но там было сильное минное поле.
— И все-таки вы задачу выполнили! — сказал Алексей. — Противник скован в маневре, боится высаживать десанты и вообще приближаться к берегу!
Обойдя минное поле, описав широкую дугу, три корабля направились к проливу, в котором стояли канонерские лодки. Теперь все внимание Алексея было сосредоточено на комендорах. Они застыли, как изваяния, у орудий, пристально следя за приближающимся врагом. Отражаясь в спокойной воде, корабли казались вдвое больше и грознее. Вот сверкнули огнем их носовые орудия, и снова для экипажей канонерок, как в деле под Або, началось испытание огнем.
Шипели ядра, на палубы обрушивались столбы воды. Корабли приближались, их пушки стреляли, а на канонерках царило молчание: их пушки были менее дальнобойными.
Особенно нервничали гребцы. Они были вооружены кто старым кремневым ружьем, кто отпорным крюком, багром, кто топором на случай абордажной схватки, да и то через одного. Комендоры держались спокойнее — они были заняты наводкой и подготовкой орудий.
Еще весной Давыдов рассчитал и переделал лафеты кормовых орудий, чтоб они могли стрелять вперед навесным огнем через головы своих экипажей. Правда, при уменьшенных зарядах, так как иначе для стрельбы одновременно из носовых и кормовых орудий канонерки должны были вставать к противнику боком, подставляя под вражеские бомбы весь борт.
И опять пришлось яростно спорить с начальством. Начальство было отчасти право: навесная стрельба уменьшенными зарядами менее точна и представляет опасность для своих экипажей. Капитан 1-го ранга Акулов язвительно заметил:
— Это все-таки корабли, а не гусарские лошадки.
— Это не корабли, это каторги! — вырвалось у Давыдова.
После этого ему удалось спокойно посидеть над расчетами и чертежами: он получил за пререкание трое суток домашнего ареста, но его предложения все же приняли.
Алексей бросал частые взгляды на крохотный скалистый островок, на вершине которого им был устроен дальномерный пост; там был самодельный прибор из подзорной трубы и артиллерийского квадранта, соединенных вместе. Давыдов нашел двух грамотных матросов, которым удалось втолковать немудрые начала прямолинейной тригонометрии — графическое решение прямоугольных треугольников, одним из катетов которого была высота скалы над урезом воды.
— Дистанция? Как там дистанция? — доносились крики с других канонерок.
Давыдов смотрел на вершину острова. Вот на короткой мачте поднялся красный флаг, и Алексей, надрывая горло, крикнул:
— То-овсь! Цельсь!
Флажок исчез.
— Пли!
Словно кто-то поленом ударил Алексея по затылку, перед глазами засверкало, и все померкло. Через несколько секунд его подхватили, поставили на ноги. Давыдов открыл глаза, мрак развеялся. Знакомые лица матросов, за ними белые облака дыма, медленно оседающие к воде.
— Целы, ваш-высокородь? Вы же чуть под выстрел не попали, этак метнулись в сторону.
Один из гребцов, свесившись за борт, отпорным крюком ловил плавающую в воде фуражку. Вытащив ее, он встряхнул и протянул Давыдову; только тогда Алексей догадался, что это его фуражка. У орудий кипела возня, банили стволы, загоняли заряды, закладывали ядра.
Пахнущий сероводородом пороховой туман рассеялся, стало видно, как вражеские корабли, разводя белые усы пены, медленно разворачиваются.
— Держись, братцы, сейчас всем бортом вдарят!
Борта кораблей окутались дымом. Донесся грозовой раскат, зашипело, засвистело, вода брызнула сверху, снизу, с боков. Корпус канонерки задрожал, словно она с полного хода пошла днищем по камням.
Схватка длилась недолго. Корабли поворачивались к канонеркам кормой, но вот один остановился и поднял на ноке реи какие-то сигналы. Второй корабль дал задний ход и начал приближаться.
— Весла на воду! Навались! — без всякого приказа командира отряда закричали командиры лодок.
Неуклюжие артиллерийские каторги, как гигантские сороконожки, поползли к вражеским кораблям, сотрясаясь от выстрелов собственных орудий и разрывов вражеских бомб. Сквозь дым было видно, как от кораблей отлетали какие-то черные куски; над палубой остановившегося судна показался черный смолистый дым.
Взяв поврежденный корабль на буксир, англичане направились к своей эскадре, стараясь держаться подальше от огня сандгамских батарей. Преследовать их на гребных судах было бессмысленно, к тому же на помощь им бросились паровые канонерские лодки. Каторги вернулись в пролив.
Давыдов попросил матросов вылить ему на голову ведро воды. От этого звон в ушах и головокружение стало меньше. «Надо ж, такая глупость! — подумал он. — Всех несколько раз предупредил, чтоб остерегались при стрельбе кормовых орудий, и сам первый и единственный сунулся под ствол! Еще немного — и оторвало бы голову…»
Канонада не смолкала. Весь Свеаборг был окутан дымом, со стороны казалось, что там горят и камень и земля. Но сквозь дым мелькали огни ответных выстрелов. Крепость отвечала скорее не для того, чтобы поразить неприятеля, а для того, чтоб показать, что она держится.
В полдень огромный дымный гриб взлетел над крепостью. Это взорвались четыре бомбовых склада на острове Густав-Сверде. Несколько раз вражеские канонерки пытались приблизиться к крепости, чтоб вести прицельный огонь по казематам, но каждый раз отходили, окруженные всплесками воды. Над водой ползли густые пороховые тучи.
От вражеской эскадры один за другим отделялись паровые буксиры и, подхватив поврежденные канонерки, отводили их в свой тыл.
То на одном, то на другом корабле эскадры поднимался черный флаг, обозначающий, что имеются серьезные повреждения. Затем за четырехсотсаженный канат вытащили из зоны огня осевшую носом бомбарду. Вторую вытащить не успели, и на шлюпках спасали плавающих в воде уцелевших матросов.
Солнце было багровым, словно завтрашний день предвещал бурю.
Канонада не смолкала всю ночь. Свеаборг пылал сплошным гигантским костром. Его отсветы отражались на осунувшихся лицах гребцов и канониров. Свет пожара мешал гребным канонеркам приблизиться незаметно к вражеским кораблям; кроме этого, командир отряда, имеющий строгий приказ не пропускать врага в пролив, боялся, что, увлекшись вылазками, он не заметит подкрадывающегося врага. Вот с пронзительным скрежетом, оставляя огненные следы, в сторону крепости понеслись ракеты. Их яркие трассы отражались в спокойной воде, и казалось, что некто гигантский пытается огненными клещами кусать стены крепости.
— Господи, что это? — раздались голоса.
— Конгревовы ракеты, — пояснил Давыдов. — Трубки, начиненные порохом. Их поджигают с одного конца, они летят за счет отдачи, как орудийный ствол, сорвавшийся с лафета. На конце каждой имеется зажигательное вещество. Летят они очень неточно.
— Но страшно… — вздохнул кто-то.
И снова лица матросов выплыли из темноты, освещенные залпом ракет.
Давыдов еще хотел сказать, что профессор Константин Иванович Константинов сконструировал более сильные и меткие ракеты, но раздумал, решив, что раз сейчас здесь таких ракет нет, то нечего усиливать досаду и так душившую каждого матроса и офицера в этой войне.
Конгревовы ракеты запускали с малых канонерских лодок, пришедших на смену бомбардирским, которые оттянули в тыл для пополнения боезапаса, смены экипажей и ремонта.
Только за первые двенадцать часов боя неприятель бросил на крепость свыше 10 000 бомб, а за ночь — свыше 700 ракет.
С восходом солнца стрельба усилилась. Отдохнувшие и пополненные экипажи бомбардирских кораблей яро взялись за свою разрушительную работу. Связанные канатами со стоящими сзади их кораблями, они знали, что в случае беды их вытащат из огня, и поэтому храбрость и ретивость их была высокой. За ночь, пользуясь прикрытием огня ракетных канонерок и тем, что крепость не имела передовых фортов, французы сумели соорудить на крохотном островке Лонгерн батарею из шести 11-дюймовых осадных мортир, обложив их мешками с песком, привезенным через весь Финский залив с острова Нарген.
Но сколько ни пытались вражеские канонерки зайти в тыл крепости, в каждом проливе они натыкались на решительный огонь либо «Цесаревича», либо «Иезекиили», либо «России». Над облаками дыма высились их мачты с поднятыми на стеньгах флагами.
В самом тяжелом положении оказался 120-пушечный корабль «Россия». Он стоял за крепостью, и все перелетные бомбы доставались ему. Сам же он сделал за весь бой только 350 выстрелов из носового орудия, когда в проливе показывался враг.
Давыдов в подзорную трубу видел, как часто над палубой «России» поднимался дым; из черного он становился белым — значит, пожар потушен и валит пар. Там, в дыму, сейчас мечется мичман Папа-Федоров, а где-то в засаде у танцующих от возбуждения коней стоит штабс-ротмистр Воронин, готовый со своим отрядом обрушиться на десант врага.
В «Россию» попало более 85 бомб, корабль получил 10 сквозных и 3 подводных пробоины. Часто возникали пожары. Корабль превратился в огненный, грохочущий ад. Люди задыхались в дыму и копоти, они высовывали из люков головы, чтоб хоть на секунду глотнуть свежего воздуха, и снова ныряли вниз. По палубе тесного лазарета трудно было ходить: она была скользкой от крови, и ее не успевали окатывать, так как все, кто мог подавать воду, были заняты тушением пожаров, которые возникали ежеминутно.
Потом загорелась крюйт-камера. С воплем: «Все равно, братцы, что наверху, что здесь, коли рванет — всем поровну достанется!» — смельчаки бросились в огонь и сумели погасить его. В борьбе с пожаром мичман Папа-Федоров, уже получивший до этого одну рану, был снова ранен и обожжен.
Отряд канонерок, на которых находился Давыдов, решился на вылазку. Они под огнем неприятеля подошли с фланга к острову Лонгерн и стали палить по французской осадной батарее. На комендора Ивана Ерыгина страшно было смотреть. Волосы на его голове стояли торчком, лицо почернело от копоти, по щеке текла кровь, половина бороды обгорела, сверкали только зубы и глаза. Но он лихо работал у орудия и при этом еще успевал давать подзатыльники двум гребцам, вставшим вместо убитых орудийных номеров. Он орал:
— Шевелись, ребята! Кто прозевал — тот воду хлебал. А ее тут эвон сколько!
Единорог Ерыгина, ахнув, откатывался назад, и тут же всем расчетом его возвращали на место, чуть не теряя сознание от напряжения.
Качки не было, и снаряды канонерок точно падали на французскую батарею. Рвались ядра и крепостных орудий. Огонь батареи стал заметно редеть. Потом раздался грохот — это разорвалась одна из осадных мортир. Вскоре батарея умолкла; было видно, как в дыму мечутся черные фигурки солдат.
Командир канонерки прокричал Давыдову:
— Может, высадиться и захватить остров? Да опасно — камни у берега.
Как выяснилось позднее, французская батарея замолчала не только из-за больших потерь в людях, но и потому, что дали трещины остальные мортиры.
Видимо, догадываясь, что вышедшие из пролива гребные канонерки намереваются захватить остров, по ним усилили огонь вражеские корабли, и несколько паровых канонерок направились в атаку.
Отстреливаясь кормовыми орудиями, гигантские сороконожки вернулись на свое место и снова выстроились в линию между островами.
Донесся грохот — разорвало орудие на одной из бомбард, затем лопнула мортира на другой, на третьей бомбарде возник пожар, и ее спешно потянули за канат в тыл.
Флот противника, как гигантский спрут, стал втягивать в себя свои многочисленные шупальца и вскоре замолк.
Наступила ночь. Она прошла довольно спокойно, только несколько малых канонерок выскочили вперед и дали залпы ракетами.
Постояв двое суток в виду Свеаборга, неприятельский флот, не предприняв больше никаких действий, ушел в море.
В Свеаборге догорали пожары. В огне погибли почти все деревянные постройки: жилые дома, пакгаузы, склады, мастерские. Казематы и бастионы почти не пострадали. При взрыве бомбовых складов погибли четыре человека. Гарнизон крепости потерял убитыми 60 человек и ранеными 200.
На 22 000 орудийных выстрелов крепость ответила только 2385 выстрелами, при этом пришли в негодность 8 орудий. В одной из канцелярий сохранилась запись дотошного писаря о том, что позднее жители Свеаборга собрали осколки бомб, картечи и пуль на сумму 6318 рублей 68 копеек.
Жители Гельсингфорса наблюдали за боем с горы, на которой находилась обсерватория. Ожидая, что неприятельский флот может обстрелять город — действительно, двадцать бомб достигли города, упав в районе Брунепарка, — горожане запрятали в подвалы уникальные книги университетской библиотеки. Банки вывезли валюту в глубь страны, владельцы частных типографий попрятали свои шрифты и машины…
Но союзникам было уже не до бомбардировок. Во время учащенной стрельбы усиленными зарядами разорвалось 16 мортир. Все остальные мортиры дали трещины, и стрельба из них стала бы более опасной для своих экипажей, чем для противника.
Корпуса кораблей были расшатаны от усиленной стрельбы настолько, что встал вопрос о ремонте.
Союзный флот отошел от финских берегов и встал на якоря у острова Нарген.
Чуть позже английская газета «Нейшенал Стандарт» писала:
«Вышколенный и огромный флот, высланный Англией при всеобщих восторгах, вернулся с весьма сомнительным триумфом: свеаборгские укрепления остались нетронутыми, а русские суда не уничтоженными».
Одновременно с бомбардировкой Свеаборга союзники пытались прорваться к Риге, где их встретил огнем в самом устье Двины и отогнал в море рижский батальон гребной флотилии под командованием капитан-лейтенанта Истомина. Гребные канонерки смело бросались в бой на 84-пушечный корабль под контр-адмиральским флагом.
После этого союзный флот фактически прекратил свои действия на Балтийском море.
Вновь на бастионах Свеаборга скрипели тачки, лязгали лопаты и раздавались дружные крики: «Раз, два — взяли! Идет — идет, сама пойдет!» Ремонтировали корабли и казематы, строили жилые дома, рыли блиндажи и землянки.
Солдаты гальванической роты из подручных материалов собирали новые партии мин. Давыдов, Зацепин и Сергеев вновь ночи напролет спорили над чертежами и планами, собираясь закрыть минами все проходы к Гельсингфорсу и Свеаборгу.
Теперь они знали, что мины, созданные их руками, сильны не только своей слепой разрушительной силой, но и умением людей предвидеть замысел неприятеля — выставить мины там, где он вероятней всего появится. И самое главное, к чему пришли Давыдов и его товарищи, — что мин нужно много. И ставить минные поля надо только ночью, потому что главным из свойств мины является скрытность, заставляющая противника все время остерегаться минной угрозы и тратить силы на разведку минных заграждений…
Штабс-капитан Сергеев вернулся из Петербурга взбешенный, не понимая, что произошло с начальством: на изготовление мин отпустили средств меньше, чем перед началом войны.
Из газет стало известно, что в Париже собрался конгресс с представителями Англии, Франции, Пруссии, Сардинии и Турции, с одной стороны, и России — с другой. Они обсуждали главы и параграфы мирного трактата. Война заканчивалась.
Парижский трактат был подписан 18 марта 1856 года. Условия договора были тяжелыми для России. Черное море объявлялось нейтральным. Россия и Турция лишались права держать на нем военные флоты и иметь на побережьях его военные крепости. По особой конвенции Дарданеллы и Босфор закрывались для прохода военных кораблей всех стран. Россия лишалась устья Дуная и южной части Бессарабии. Отменялся русский протекторат над дунайскими княжествами.
Вернувшись из гальванических мастерских, Алексей застал в своей избе ротмистра Воронина. Он сидел за столом, бесцеремонно сдвинув на край книги и чертежи Давыдова. Прохор, застлав освободившуюся часть стола скатертью, расставлял посуду.
Воронин пришел проститься. Его часть переводили в Гатчину.
За столом сидели долго. Говорили очень мало. Слишком много было пережито за эти два года, чтоб выразить это в словах.
— Так-то, брат… — изредка со вздохом произносил ротмистр и хмурился.
— Да, так… — после минуты молчания отвечал ему Алексей.
Настроение у Давыдова было скверное, хуже не придумаешь.
Так бездарно кончилась война!.. А мать присылает непонятные письма. Из них ясно только одно: отец сильно сдал и медленно угасает… А о Полине ни слова, хоть курьера посылай.
Воронин выколотил о край тарелки трубку, продул ее, сунул в карман и, глядя в окно, признался:
— А я, Лекс, думаю покрутиться в Петербурге, осмотреться и, пожалуй, подать в отставку. Коммерцией займусь. Ты думаешь, морская блокада Петербурга только по России ударила? Как бы не так. Она Европе хвост прищемила. Мой кузен в департаменте торговли служит, сказывал, что только в этом году ожидается отправить в Европу через петербургский порт около двадцати миллионов пудов хлеба и еще двадцать пять миллионов пудов сала, пеньки, льна, железа. Ваши и ихние купчишки засиделись на товарах, сейчас рьяно бросятся торговать.
Давыдов, глядя на лежащие у края стола бумаги, рассеянно спросил:
— А ты-то чем станешь заниматься?
— Мы что, хуже этих бородатых полуграмотных торгашей? Да я в своей губернии весь хлеб и лен скуплю, погружу на барки и пригоню в Петербург, а отсюда буду продавать за море.
— Смотри, облапошат по неграмотности. С Калашниковской хлебной биржей тягаться придется. Монахи с Александро-Невской лавры на Неве сорок каменных амбаров возвели.
— А что делать? Мы палашами машем, о чести говорим, они нам в пояс кланяются. Мы разоряемся, а они капиталы наживают. Пора и нам за дело браться.
Давыдов равнодушно повел плечами, взял со стола чертеж и стал его рассматривать. В последнее время ни одной свежей мысли в голову не приходило… Но он мучительно думал, думал… Алексей втянулся в эту работу, привык к визгу ножовок, к осторожному дыханию пиротехников, снаряжающих минные запалы, и не мог уже представить себя без этого.
Воронин тоже взял чертеж, посмотрел его, перевернул и еще посмотрел, бросил на место и спросил:
— Ну, а ты когда возвращаешься в свою часть? Дорожка у тебя неплохая — гусарский его императорского высочества великого князя Константина Николаевича полк. Шутка!
Не отрывая взгляда от чертежа, Давыдов медленно произнес:
— «Одна сажень морского побережья стоит квадратной мили вдали от моря» — так сказал государь Петр Алексеевич. Мудрые слова. — Алексей твердо посмотрел в глаза Воронину и заключил: — В полк я не вернусь. Вот теперь моя служба. — Он встряхнул листом чертежа, и тот глухо зашелестел. — Прощайте, гусары.
Представляю, как ты обрадуешься, обнаружив в почтовом ящике письмо. «Наконец-то собрался, старый дьявол». Я и впрямь собираюсь долго, потому что в базе стоим считанные часы, не успеешь землю обласкать — и снова «ныряем». А оттуда не пошлешь даже телеграммы.
Давненько плавали мы вместе, дружище. Помнишь, как неслось вслед: «Смотри, с подплава ребята…» И мы раздвигали пошире плечи.
Нынешних подводников, правда, чаще называют «профессорами», и в этой шутке есть доля правды: они ведь имеют дело с электроникой, с атомной физикой, кибернетикой…
Это безусловно накладывает свой отпечаток даже на внешний облик моряка. Но знаешь, когда впервые «ошвартовались» у Северного полюса, «профессора» бросились играть в футбол…
Извини, труба зовет… Кладу эти листочки в тетрадь — допишу, не ругайся.
Вчера проходило собрание команды, и вдруг — будильник. Ребята завертели головами: откуда? Посмотрели на Алексея. Тот — само внимание, ни один мускул на лице не дрогнет, будто бы и не слышал звонка. Этим себя и выдал. Будильник обнаружили у него на ноге… Ну просто чертенок какой-то! Василий Федорович отозвался о нем: сплошная несерьезность. Но я вижу, как он работает. С какой-то удалью, что ли, — залюбуешься…
У бетона есть предел сжатия. Эта величина известна, ею оперируют с такой же легкостью, как с таблицей умножения. А вот какими величинами измеряется воля человека? Если бы какая-нибудь сверхсовременная ЭВМ вывела эту цифру с точностью до одной миллионной, то подводники внесли бы поправку. Алеша бы внес.
Почему-то всегда с опасением читаю о подводниках. Воротит от той зашлифованной «романтики». Хотя все пишущие, видимо, понимают, что моряки не говорят красиво. А все-таки не могут оторваться от красивостей — и солеными брызгами обдают читателя, и белые прожилки в волнах рисуют… Что же касается показа флотского юмора, то здесь особенно не везет. Разговор чаще заходит о перетягивании каната, якобы самом популярном увеселении…
А на деле хорошая шутка, настоящий юмор популярны у подводников. Это вроде всплытия для лодки после многих недель плавания, это чистый воздух в отсеках…
…Осталась какая-нибудь неделя, и я увижу солнце. Пока над головой громадная толща воды. Когда на нее смотришь сверху, не можешь ощутить всей тяжести. Когда под водой и очень долго — она и впрямь давит, как чугун.
В такие дни появляется томящее чувство ожидания берега. Нет, оно, конечно, было всегда, не успели еще уйти на глубину, но сейчас это чувство острее. Я почему-то вижу удивленные Сережкины глаза: «Папа! Ты больше никогда не уйдешь в свое море. Мы с мамой так решили…» Мама, конечно, Совнарком — с ней лучше об этом не говори. Единственную здоровую мысль, какую я могу высказать в этом неравном споре, так это то, что готов забрать их на лодку. Оля, конечно, уже не реагирует на мои шутки. А Сергей удивленно посмотрит: «Правда, папа?» Потом мы с ним будем долго бродить «куда хочется». И хотя Серега уже многое понимает, все не возьмет в толк, почему я с таким диким восторгом катаюсь по зеленой траве, рву цветы…
Подводник не может видеть глубинные водоросли, кораллы, рыб. Я успею еще рассказать Сереге, что не за этим мы ходим на глубины. И хоть наша лодка не ощущает запаха водорослей, не различает цвета, она способна на другое, более важное. Есть у нее чуткие «уши» — это акустическая станция, есть всевидящие «глаза» — это локатор, есть «сердце» — это атомный реактор… И мы можем уловить каждый шорох на глубине, увидеть любой корабль на отдалении… Но главное — мы можем долго, сколько потребуется, пробыть под водой, выйти в любую точку Мирового океана… Нашу лодку сделали люди. Много людей старалось, чтобы нам легко дышалось, чтобы у лодки был хороший ход, верный глаз. Я даже как-то попытался подсчитать, сколько же специалистов принимало участие в создании лодки, — получилась весьма внушительная цифра…
И весь их труд сводится к одному: охранять тишину. И для моего Сергея тоже.
Когда лодка пересекает экватор, сам Нептун повелевает: «Отныне и во веки веков на всех морях и океанах, на всех широтах и меридианах, на всех глубинах оказывать моряку гостеприимство и всяческие почести». Я смотрю на нептуновские грамоты — много их у меня, а вот гостеприимство океана не всегда чувствуешь…
Мы знали, что неминуемо встретимся с ними. Но что это произойдет в районе Н., пожалуй, никто не предполагал.
И вдруг хрипловатый голос акустика:
— Цель впереди по курсу. Дистанция… Цель неподвижна. Предполагаю айсберг.
Сейчас я могу спокойно говорить о том, какая опасность подстерегала нас каждую секунду. Тогда же не только я, а весь экипаж жили одним: выбраться из ледяной ловушки, остаться невредимыми, и само ощущение опасности растворилось в работе. Ведь стоило отвернуть от одной ледяной громадины, как на экране гидролокатора появлялась новая цель — еще один айсберг, второй, третий…
Кто-то из ребят обронил: «Мы как альпинисты». Образнее, наверное, не скажешь. Подводных альпинистов роднит с настоящими одно: ошибаются один раз… Только мы не карабкались по обрывам, а обходили отвесные ледяные стены, которые на сотни метров уходят вглубь.
Теперь мне кажется, что лодка прорвала охранение «противника». Цели, правда, были пассивными, но искусством маневрирования нужно было обладать в совершенстве, как в боевых условиях.
Через несколько суток похода айсберги исчезли. Но в рубке гидроакустика, чуть-чуть затемненной, похожей на лабораторию, несколько пар глаз были по-прежнему прикованы к светящимся приборам. В любое мгновение могли появиться активные цели…
Представляю, как перезванивает замерзший ивняк над речкой. Женщины у проруби — у нас ее называли полыньей — полощут белье. У них красные от холодной воды руки… Вот, пожалуй, и все ассоциации, какие у меня остались от домашнего слова «полынья».
Зато сейчас, через много лет, я по-другому его воспринимаю. Потому что для каждого подводника полынья — это кусочек чрезвычайно важного жизненного пространства. Ведь лодка идет подо льдом, под многометровым панцирем пакового льда. И если в обычных глубинах в случае необходимости можно всплыть, то попробуй сделать это здесь, в Арктике. Не всегда полынья может оказаться над головой или быть тех размеров, что надо… И поэтому любой командир, ведущий лодку в таких условиях, обязательно нанесет на карту замеченную полынью — так, на всякий случай.
Сегодня мы отрабатывали всплытие.
— Вроде ничего «окошко», — сказал командир, словно успокаивая самого себя.
А я знаю, какая точность при этом необходима и какое самообладание. Всплываем вертикально — малейшее отклонение, и кажется — услышишь скрежет металла и льда со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Вахтенный инженер-механик, следящий за системой, управляющей плавучестью, — на товсь. Он сейчас, кажется, потерял слух: спроси что-нибудь — не ответит, глазами впился в приборы…
Американский подводник Калверт описывал такой случай. Лодка вышла в полынью, и команде захотелось запечатлеть на кинопленку всплытие. Оставили на «берегу» операторов и снова ушли под воду. Расчетное время кончилось, а лодка не показывалась. Одним было уже не до съемок, и другим, конечно, не до того, чтобы позировать перед объективом. Течение отнесло лодку от полыньи…
Мы в тот раз решили не позировать. «Окошко» и в самом деле оказалось подходящим. Отдраили рубочный люк — в отсеки рванулся бодрящий арктический воздух.
Уже рукой подать до причала. Наступает такое чувство, когда до боли хочется стать на твердую землю. Моряку земля нужна, как Антею. И я не верю тем, кто говорит, что без моря жить не может. Эта красивость сомнительна. Больше поверю тем, кто клянет море, ругает его на чем свет стоит, а поживет на берегу, и его тянет на пирс. Что это? Пусть разбираются психологи…
Я вспомнил эти слова Петра I, когда получил задание, аналогичного которому, сколько ни рылся в памяти, в морской истории отыскать не мог.
— Вы назначены командиром высадки десанта, — объявил мне начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Иван Дмитриевич Елисеев, когда я явился по его вызову из Туапсе в Новороссийск. — Высаживать будете армию. — Начальник штаба подчеркнул: — Целую армию. И прямо на причалы Феодосийского порта. Дело должна решить внезапность…
Шел седьмой месяц Великой Отечественной войны, мы занимались обороной, перевозками, эвакуацией, и вдруг — такой смелый, показавшийся вначале почти неосуществимым шаг. Ведь у немцев могучая оборона, а большие корабли, лишенные в гавани маневра, — слишком заманчивая и легко доступная цель…
— Сколько дается времени на подготовку? — спросил я.
— Пять-шесть дней.
Они быстро пролетели, эти дни. Слишком быстро… И вот около трех часов ночи слева по носу начал смутно вырисовываться мыс Киик-Атлама, а справа, в районе Феодосийского порта, периодически взлетали белые ракеты. Это нас не удивило: немцы на всякий случай всегда страховались.
С поворотом крейсеров и эсминцев на боевой курс катера-охотники вначале застопорили машины, затем малым ходом пошли вперед, к молу.
В 03.50 29 декабря залпы крейсеров и эсминцев по порту нарушили сон немецких солдат и офицеров. Через несколько минут корабли перенесли огонь на город, и гитлеровцы очутились перед шквалом орудийного и пулеметного огня катеров-охотников, на полном ходу ворвавшихся в гавань, и перед неотразимой атакой штурмовых групп.
Да, такого еще морская история не знала — штурм современной морской крепости с моря!
В завязавшемся бою первой группы штурмующих был ранен командир Куликов и выведена из строя значительная часть моряков. Обязанности командира взял на себя краснофлотец Ибрагим Шхилатов. Немцы усилили пулеметный огонь, моряки снова поднялись в атаку, и в этой Схватке геройски погибли еще десять из них: Цапский, Замураев, парторг Магометов, Цапуринда и другие.
Оставшаяся в живых горстка храбрецов продолжала геройски сражаться, и на помощь им уже спешили с других подошедших кораблей товарищи.
С началом высадки противник открыл огонь по порту из всех имеющихся у него огневых средств: артиллерии, минометов, пулеметов. Орудия били по кораблям прямой наводкой.
Крейсер «Красный Кавказ» очутился в тяжелом положении: на нем сосредоточилась основная сила огня. Несмотря на повреждения и пожары, выход из строя многих краснофлотцев и офицеров, аварийные партии действовали самоотверженно. Они быстро устраняли повреждения, тушили пожары, распространение которых могло привести к самым тяжелым последствиям.
Я не знаю, кого выделить из «краснокавказцев». Все они совершали тогда подвиг в самом высоком значении этого слова.
Когда во вторую башню крейсера «Красный Кавказ» попал снаряд, который пробил броню и разорвался в боевом отделении башни, загорелся пороховой заряд. Огонь мог проникнуть через трубу элеватора в пороховой погреб. Взрывом снаряда были убиты и ранены прислуга боевого отделения. Оставшийся в строю комендор Покутный вытащил горящий заряд из элеватора и пытался отнести его в сторону. У него обгорели лицо и руки. Он потерял сознание. Но в башню с верхней палубы через лаз проникли комендор Пушкарев и старший электрик Пилипко. Они быстро отдраили броневую дверь и выбросили горящий заряд из башни на верхнюю палубу, а находившиеся здесь краснофлотцы спихнули его за борт.
Командиру крейсера Гущину стало известно только о попадании снаряда в башню. Телефонная связь командного пункта была прервана.
Какое решение должен был принять командир? Ждать нельзя, каждая секунда дорога. В этих условиях необходимо было запустить орошение и затопить зарядный погреб. Малейшее промедление могло привести к тяжелым последствиям…
В таких условиях шла высадка десанта.
На крейсере «Красный Крым» от разрыва снаряда загорелись заряды у орудия, и только решительные действия орудийной прислуги не дали пожару распространиться.
На берегу наращивание наших сил продолжалось. За штурмовым отрядом бросилась в атаку тысяча красноармейцев, высаженных с эсминцев.
В моем первом донесении командующему флотом говорилось:
«Десант катеров-охотников, двух тральщиков высажен, эскадренные миноносцы, крейсера высаживают. Порт освобожден».
Тревожны были огненные дни и ночи Туапсе. Ранее тихий курортный городок, он превратился в осажденный бастион.
Поднимались над морем зори, падали в волны кроваво-огненные закаты. Город не глядел на них. До рези в глазах всматривались его защитники в воздух, стараясь не пропустить зловещих черных точек на горизонте и взморье. Они могли появиться в любое светлое время суток.
Но и ночь не приносила покоя. Под покровом темноты шли к Туапсе новые и новые армады тяжелых бомбардировщиков. Шли с категорическим приказом: во что бы то ни стало атаковать боевые корабли Черноморского флота.
— Воздух! Воздух! Со взморья идет группа бомбардировщиков противника!..
— Очистить поле!
— Звено Наржимского — в воздух!
К таким командам здесь привыкли.
Но к опасности смерти привыкнуть нельзя: человек рожден для другого. И обостренно-нервным становится состояние парней, выруливающих сейчас на взлет…
Серые облака заволокли небо. Густой пеленой идут они на побережье. Погода явно благоприятствует пиратам: в сонмище туч легко затеряться, скрыться, уйти от преследования.
Машина Владимира Наржимского пробивает облака.
Никого…
Следующий слой туч. Есть! Вот они! Девятка «Хейнкелей-111» крадется к городу.
— Атакую! Атакую! Прикрой меня! — В наушниках ведомого — почти юношеский голос гвардии капитана. — Передай на землю…
Ведомый уже и без приказа знал, что нужно передавать.
— «Волга»! «Волга»! Я — «Ястреб». Видим девять «хейнкелей». Идем в атаку. Нужна помощь! Густая облачность — одиночные самолеты могут прорваться!..
— Вас понял. Помощь идет. Задержите противника.
Строй девятки разбит.
Гитлеровцы кидаются врассыпную: два истребителя не смогут сразу преследовать все самолеты. Отойдя в сторону от начавшегося боя, некоторые из них ныряют в облака и снова ложатся на боевой курс.
Наржимский атакует ближайший самолет. Ведомый понял маневр — заходит гитлеровцу в хвост. По ненавистным крестам бьет свинцовый дождь.
Гитлеровец валится на крыло. Подбили? Это нужно еще проверить: сколько раз отрывались таким образом фашисты от неопытных молодых летчиков.
Так и есть! Пролетев в свободном падении несколько десятков метров, немец выравнивает машину.
Хорошо, что не упустил!
Истребитель Наржимского, словно невидимой нитью связанный с самолетом врага, повторяет все эволюции немца.
Облака совсем близко. Сейчас гитлеровец укроется в них.
Рывок. Захлебывается от чудовищного напряжения пушка.
На этот раз, кажется, действительно попал. Но смертелен ли удар? Наржимский пикирует рядом с летящим вниз «хейнкелем».
Стремительно надвигается крутой склон горы. Дальше нельзя — врежешься в скалы. Ручку — на себя.
Истошно ревет мотор. Нос истребителя снова направлен к тучам.
Наржимский оглядывается: на склоне горы медленно оседает черное облако. Его прорезают молнии: фашист рвется на собственных бомбах.
За облаками мелькнули две тени. Наметанный глаз летчика определяет безошибочно: наши. Отлично! Значит, помощь пришла. Теперь — в погоню за остальными.
— Владимир! Владимир! «Хейнкель» сзади! — В наушниках голос напарника.
Стремительный разворот.
«Хейнкель» ведет яростный огонь.
Пожалуй, лобовая атака не удастся. Но что это? Гитлеровец уходит резко влево.
Ясно — заметил нашу машину, заходящую в хвост.
Отлично! Помощь пришла вовремя.
Владимир идет в лоб фашисту, его товарищ — на хвост.
Взрыв. Обломки «хейнкеля» летят на землю. Теперь — за облака.
Что за черт! Навстречу Наржимскому несется темная пылающая масса. Первая мысль — наш?
Нет, «хейнкель». С воем пронесся горящий самолет мимо. Неплохо поработал кто-то из товарищей.
В разрыве облаков показался еще один немец. Стремительно уходил он в сторону моря.
В погоню!..
— «Волга», «Волга»! Я — «Земля». Немедленно возвращайтесь на аэродром.
Разгоряченный боем, Наржимский неохотно выполняет приказ.
Пробиты тучи — показались бухточки и дома Туапсе.
И тут Наржимский вздрогнул. Вот что крылось за приказом: к пирсам, где стояли боевые корабли, шла другая группа немецких бомбардировщиков! Отсекая их от бухты, навстречу неслись два «ЯКа».
Нет, пожалуй, друзья не успеют.
Главное сейчас — разбить строй, атаковать ведущего.
Гитлеровец явно не ожидал нападения с этой стороны. Неведомо откуда свалившийся русский, казалось, шел на таран. Лоб в лоб.
Ничего, у пилота рейха нервы тоже в порядке. На испуг его не возьмешь!
Самолеты стремительно сближались. Еще несколько секунд, и…
— Фанатик! — услышали наши на земле. — Фанатик! — яростно прорычал немец. В последнее мгновение он свалил самолет вниз.
Наржимский пронесся над «хейнкелем», едва успев заметить, как испуганно шарахнулись в стороны встречные самолеты.
Подбить он, кажется, никого не подбил. Но развалил строй — это тоже неплохо.
Теперь можно выбрать цель для атаки более спокойно.
Иммельман, бочка, вираж — прямо в скрещении линий прицела — кабина «хейнкеля».
Владимир видел, как сверкнули огнем жерла его пулеметов, как осколками разошелся плексиглас на немецкой машине. Она клюнула и свалилась в крутящийся штопор.
Нет, такой штопор имитировать нельзя.
А над тучами уже полыхал бой. Подоспевшие «ЯКи» гнали гитлеровцев в море.
Теперь можно и на аэродром.
Владимир оглядывается. Молодец ведомый! Когда он успел выйти из боя, неизвестно. Но уже охраняет командира.
Самолеты идут над морем. Пора менять курс.
Внизу маленькой точкой движется морской охотник. Но почему он ведет огонь? Вроде бы немецкие десанты сюда еще высаживаться не пытались.
Только снизившись, Владимир и ведомый увидели, что пушки катера задраны в зенит и моряки бьют по кромке спускающейся на море огромной серой тучи. Наржимский заметил едва различимое на ее темном фоне звено «хейнкелей».
— Как думаешь, — спросил он ведомого, — горючего хватит?
— Минут на пять у меня есть.
Они понимали друг друга с полуслова.
Две машины круто набрали высоту и пошли в атаку.
Из города наблюдали бой катера и предположили было, что это от его меткого залпа загорелся один из немецких самолетов, Но когда тот резко пошел к воде, все увидели, что в последнем штопоре его сопровождает стремительная машина с алыми звездами на плоскостях.
Они ярко выделялись на фоне отяжелевшего, иссиня-черного неба.
С моря надвигался шторм.
Они приземлились, когда уже совсем стемнело.
Видимо, кое-какие вести уже дошли с наземных постов до аэродрома, потому что командир полка шагнул из темноты и полушутя бросил Владимиру:
— Нельзя же так, лейтенант! Если каждый летчик ежедневно будет вытворять такое, у Гитлера не останется летчиков…
— А может быть, это и к лучшему, — отпарировал Наржимский. — Забот у фюрера будет меньше.
Десант нужно было высадить во что бы то ни стало…
У потухшего теперь маяка Пикшуев повернули в губу Западную Лицу. Один ее берег был уже весь занят оккупантами. Темные ущелья — сама зловещая таинственность. За каждым камнем скрывалась опасность. Заряженные пушки кораблей моряки развернули на запад, не дожидаясь команды. Узкости, в нарушение непреложных законов мирного времени, проходили, не сбавляя скорости. В губе Нерпичьей отвязали мотоботы, и они полным ходом устремились к берегу. Прижав к груди автоматы, десантники прыгали с высоких полубаков деревянных судов на песок, падали, вставали и, пригнувшись, бежали к кустарнику.
Со стороны реки слышались редкие отдаленные автоматные и пулеметные очереди, посвистывали пули, рвались мины. Далеко в горах ухала артиллерия.
Я приказал «Грозе» открыть огонь из главного калибра по окопам гитлеровцев.
Мотоботы наших надежд не оправдали. Один из них так зарылся носом в песок, что не мог сняться с мели, другого ветер прижал бортом к берегу, и у него не работала машина. Остальные подолгу разворачивались и очень медленно, казалось, излишне осторожно, подходили за людьми к тральщикам. Как только мы увидели, что нависает угроза затянуть высадку, пустили в дело последний резерв — катера, морские охотники. Те, будто дождавшись своего часа, стали носиться по бухте, пеня винтами воду и разводя волну. Сильные моторы позволяли им легко удерживать нос на песке пляжа и отрываться от берега. Высокая скорость хода и отличная маневренность давали возможность катерам оборачиваться между пляжем и рейдом в три раза быстрей мотоботов. Виртуозное управление кораблями и лихие действия катерников были выше всяких похвал.
Высадка уже подходила к концу, когда в небе появился финский самолет-разведчик. Командир «Грозы» капитан-лейтенант Калмыков попросил разрешения отогнать его зенитным огнем. Я неосторожно согласился. Но за флагманским кораблем открыл пальбу весь отряд. На сигнально-наблюдательном посту в губе Вичаны услышали канонаду и шум моторов, решили, что десант бомбит авиация противника, и доложили свои поспешные выводы в Полярное. Несмотря на поднятую тревогу, звено наших истребителей «И-16» прилетело в то время, когда разведчик уже скрылся.
В базу флота корабли мы возвращали одиночным порядком. Они отпускались с места действия по мере того, как заканчивали высадку войск. Собирать отряд и строить порожняк в охранный ордер, в духе требований довоенных наставлений, нам казалось менее надежным, поскольку в этом случае все должны были тащиться со скоростью тихоходов и дольше пребывать в опасной от авиации зоне. Шел отлив.
Уровень воды у берега заметно понижался, и мотобот, севший на мель, оказался на суше. Его разоружили и расстреляли из орудий, чтобы им не мог воспользоваться враг.
Начальник штаба флота боялся, что противник сможет организовать переправу войск в тыл нашему десанту, и велел выставить в Западной Лице корабельный дозор.
Немецкая авиация в те дни не пропускала ни одной нашей шлюпки, и все понимали, какой предстоит тяжелый, неравный бой выставленному здесь кораблю. Но пришлось сделать выбор. Он пал на тральщик «Налим», состоявший во флоте с 1933 года.
На крыльях мостика у него стояли два счетверенных пулемета «максим», и считалось, что «Налим» свою жизнь дешево не уступит. Отдавая роковое для него приказание остаться в дозоре, я испытывал укоры совести, будто бросал беспомощного товарища в беде. С болью в сердце смотрели уходящие в базу моряки в последний раз на его одинокий силуэт, сиротливо стоявший среди высоких берегов холодного, наполовину чужого залива.
В двух милях от мыса Пикшуев возвышается над водой необитаемый остров по имени Кувшин. Огибая его с севера, мы отчетливо слышали там одиночные ружейные выстрелы. Посланный для проверки катер скоро доставил оттуда на «Грозу» молодого солдата.
— Рядовой девяносто пятого полка четырнадцатой дивизии Зайцев Иван! — громко представился боец, приложив, по привычке, к стриженой непокрытой голове правую руку, но, спохватившись, тут же ее отдернул.
Перед нами стоял светловолосый рослый юноша с забинтованной шеей, босой и без шапки. В левой руке он держал чем-то загруженную до половины бязевую наволочку и светлыми глазами, полными счастья, смотрел на своих спасителей.
— Что у тебя с горлом, ангина? — спросил я.
— Никак нет, немец, гад, шею прошил из автомата, когда мы на него в штыки пошли, «на ура».
— А как же ты, Зайцев Иван, на Кувшине очутился?
— Еще тридцатого июня, при отступлении, отбился от своих и хотел переправиться через залив верхом на бревне. Ветром меня вынесло и прибило к острову.
— Чем же ты кормился целую неделю?
— Да консервами, — встряхнул он свой мешок.
— А пил что?
— Поначалу пробовал из моря, а потом лужицу там сыскал небольшую. Из нее черпал.
— Стрелял-то в кого?
— Сигналил я, чтоб выручили, значит.
— А винтовку куда девал?
— Матросам вашим сдал. Сказали, на мостик с железом нельзя, компасы там магнитные.
— А консервы не сдал?
Вместо ответа раненый стрелок одарил нас чарующей улыбкой.
Зайцев оказался хорошим гармонистом, электриком и пулеметчиком, и катерники, считая его даром самой судьбы, в полк не вернули. С кличкой Ивана Крузо он плавал и сражался под их гвардейским краснознаменным флагом до самого конца.
В восемь часов утра корабли десантного отряда уже входили в Кольский залив. Пунктуальные немецкие летчики поднялись в воздух точно по расписанию. Не успели мы ошвартоваться, как получили донесение, что «Налима» бомбят три шестерки «Ю-88».
Вся свора, которая готовилась гитлеровцами против десанта, навалилась на тральщик. Он искусно уклонялся от штурмовиков и бомб, стойко дрался, отразил серию атак, сбил два самолета, но от осколков пуль и снарядов получил множество пробоин в корпусе, повреждений вооружения и механизмов, потерял половину бойцов и офицеров и наконец лишился хода.
Приливным течением его прибило к берегу. Силы были слишком неравны, тем не менее бой продолжался еще долго.
Только когда притопленный тральщик повалился набок и отстреливаться уже стало невозможным, оставшиеся в живых моряки переправили на берег раненых и, спев «Интернационал», покинули свою крепость.
Глубокой ночью, когда немецкая авиация угомонилась, мы послали к «Налиму» два катера, чтобы подобрать раненых, предать земле павших, снять вооружение с разбитого корабля. От славной команды в живых остались единицы. Пострадавших героев доставили в Полярное. Среди них находились командир корабля с раздробленной кистью правой руки и тяжело раненный молодой штурман. С желтым, как воск, девичьим лицом он лежал на носилках и беспомощно стонал, зажимая руками распоротый живот.
Тральщик «Налим», носивший бортовой номер «ТЩ-890», был первой боевой потерей Северного флота.
В грозную зиму 1941/42 года суда Черноморско-Азовского пароходства снабжал всем необходимым Крымский флот. Из Новороссийска, Туапсе и Анапы пролегала водная коммуникация. Она проходила между зонами минных полей, примыкая к обрывистым откосам мыса Железный Рог. В мирное время капитаны торговых судов остерегались этого пути. Здесь плавали лишь мелкие рыболовные суденышки, сейнеры, моторные баркасы. В 1935 году на рифе Аксенова банка затонул пароход «Ангара». Эта трасса, проходившая среди рифов и банок, получила название «Аллея бомб» и вела на Камыш-Бурун, в Керчь.
Огонь мыса Железный Рог служил ориентиром для судов пароходства, имевших на борту войска, боевую технику, боеприпасы и продовольствие.
Как правило, эти суда из Новороссийска выходили к вечеру и шли с юго-востока вдоль анапского берега. Расчет был таков, чтобы ночью миновать узкость Железного Рога. Проход этот считался опасным. Малейшее отклонение от фарватера — мины, прижмешься к берегу — сядешь на мель.
Зима 1941/42 года выдалась суровая. С кизилташского берега летела снежная пурга. Суда обледеневали. Мороз достигал 25 градусов.
Уже во второй половине января Керченский пролив был скован плотным и стойким льдом. Суда врезались в кромку ледового покрова. Их сопровождали главным образом сторожевые катера типа «МО-4», бессильные пробиться сквозь лед. И они оставались тут со своим слабым вооружением — 45-миллиметровыми пушками и пулеметами. Находившиеся на борту бойцы войсковых подразделений включались в борьбу с авиацией, используя стрелковое оружие, пулеметы, противотанковые ружья. К сожалению, наши истребители не обеспечивали надежного прикрытия трассы.
Для перевозки тяжелых танков «КВ» на судах установили крепления и применили балластировку судов рудой. Танки своим ходом поднимались на верхнюю палубу. Это было сопряжено с невероятными трудностями. Но все «КВ» были доставлены Крымскому фронту в целости.
Я видел капитана Михаила Ивановича Григора в Одессе на мостике небольшого парохода «Фабрициус», который ходил на твердом топливе: есть уголь — на угле, нет угля — на дровах. Более семи-восьми узлов корабль не осиливал. И этот тихоход совершил десять рейсов в осажденную Одессу, без потерь доставляя пополнение, боеприпасы.
20 августа 1941 года «Фабрициус» вышел из Одессы с тремя тысячами эвакуированных жителей. У Тарханкута налетели два торпедоносца. Пенистые дорожки торпед потянулись к пароходу. Вот они уже у борта. Но взрыва не последовало — самолеты сбросили торпеды неточно, и они прошли мимо судна.
«Фабрициус» принимал участие и в Керченско-Феодосийской десантной операции в декабре 1941 года. Войска и боевую технику он доставлял прямо на причалы Феодосии. Фашистская авиация бомбила прибывшие корабли и суда. Комендоры и пулеметчики «Фабрициуса» упорно отбивались. В этом бою лучшему комендору экипажа, кочегару 1-го класса Грубову, осколком оторвало руку, а другого комендора, краснофлотца Белогорцева, срезало насмерть.
Михаил Иванович сохранил в памяти походы в Камыш-Бурун. Первый рейс «Фабрициуса» — начало января 1942 года. На борту 200 бойцов и командиров. Боезапаса 350 тонн, продфуража 220 тонн, 15 орудий, 10 автомашин и, кроме того, 160 лошадей.
Головным шел эсминец «Шаумян», вторым — «Фабрициус», третьим — «Курск». При подходе к траверзу Утриш погода испортилась. Поднялся шторм с пургой и сильным парением. Ветер до 8—9 баллов сносил суда с курса. «Шаумяна» скрыло парение — исчез ориентир.
Приближаясь к узкому проходу минного поля и к грядам рифов у мыса Железный Рог, Григор счел целесообразным отстояться на якоре в районе банки Марии-Магдалины. О своем решении он сообщил капитану «Курска».
Светало, пурга не унималась. Григор сориентировался по очертаниям песчаного берега, поднял якорь и двинулся по назначению. Все обошлось благополучно. Произведя выгрузку, приняв раненых, «Фабрициус» в сопровождении сторожевого катера «МО-4» возвращался в Новороссийск.
На траверзе Тобечикского лимана сигнальщики заметили в облаках «Ю-87». «Юнкерсы» шли на «Фабрициус». Его комендоры и команда «МО-4» открыли интенсивный огонь. «Юнкерсы» заходили с кормы. Первые четыре бомбы взорвались на поверхности воды, сглаженной корпусом «Фабрициуса», на циркуляции при маневрировании. Взрывы потрясли корпус, руль заклинило. Один из «Ю-87» спикировал почти с траверза — его бомбы легли еще ближе, осколками изрешетили надстройки.
Сбросив бомбы, «юнкерсы» продолжали обстреливать «Фабрициус» из пушек и пулеметов. Загорелась шлюпка правого борта. Но вот со стороны берега Железный Рог из облаков показался истребитель «И-16». Он смело пошел в атаку на бомбардировщиков, обратив их в бегство.
«И-16» барражировал над «Фабрициусом» около часа. Но после ухода истребителя вновь появились «Ю-87». Все оружие, в том числе и винтовки, было использовано в отражении налета. Маневрируя, «Фабрициус» уклонялся от прямого попадания бомб.
Шедший неподалеку «МО-4» обледенел. Палуба, надстройка «Фабрициуса» тоже обледенели. Уже наступали сумерки, когда с запада послышался рокот бомбардировщиков. Это был четвертый налет. Отбились и от него.
Ночью «Фабрициус» пришел в Новороссийск. С утра приступили к заделке осколочных пробоин и к очередной погрузке. Приняв на борт 200 бойцов, 20 орудий разного калибра, боезапас, автомашины, 195 лошадей и продовольствие, «Фабрициус» 26 января вышел в рейс.
На подходе к Железному Рогу дул жестокий норд-ост, видимость была плохая, густое парение временами закрывало берега. На рассвете легли курсом вдоль берега Железного Рога, чтобы пройти его вблизи. Несмотря на исключительно неблагоприятную погоду и мороз до 15 градусов, четыре «юнкерса», пробив облачность, неслись с кормового курсового угла на пароход. Самолеты атаковали с разных направлений.
Они нападали отдельными заходами, каждый раз сбрасывая от одной до четырех бомб. Полутонные, они сильно сотрясали судно. Осколками перебило почти все вантины мачт.
Снежная пурга вскоре заслонила горизонт. Керченский пролив был покрыт льдом. Медленно, преодолевая преграду, «Фабрициус» еле продвигался до тех пор, пока не был сжат на Павловском створе. В ледовом плену пароход представлял неподвижную цель для фашистской авиации. Все попытки форсировать лед не привели к успеху. На расстоянии около мили, но ближе к порту Камыш-Бурун виднелись другие наши транспортные суда в таком же тяжелом положении. Так прошел день. Пурга продолжалась, температура понизилась до 20 градусов.
Когда пурга стихла, сделали попытку переправить часть бойцов по льду. Едва те сошли на лед, как появился немецкий разведчик — он просматривал ледовый покров. Всех вернули на борт. Была объявлена боевая тревога. Оружие приготовили к бою. Минут через двадцать — тридцать на высоте не более 100—200 метров показались «юнкерсы», которые бросились в атаку на затертый льдами и недвижимый «Фабрициус». Встреченные сильным огнем пулеметов и двух пушек, самолеты беспорядочно сбросили бомбы, пробившие лед, осколки полетели на палубу.
В ночь на 2 марта 1942 года «Фабрициус» принял на борт воинскую часть. Дул легкий норд-ост, сквозь облачное небо просвечивала луна. Капитан Григор, вахтенный третий помощник Стрюк, военный лоцман Бондарь, рулевой Соломащенко находились на мостике. Вдруг со стороны высокого берега раздался шум мотора. Григор перешел на правое крыло мостика и заметил трассу пулеметной очереди по «Фабрициусу», а в полутора-двух кабельтовых увидел бурун от торпеды.
— Лево на борт! — скомандовал капитан.
Он следил за направлением торпеды и предполагал, что судно и она разойдутся параллельными курсами. Но приблизившийся бурун пошел не по прямой линии, а описал дугу, и торпеда с шипением ударилась прямо по миделю в правый борт — его разворотило.
Пробоина была длиной 14 метров и высотой около 5 метров. Хлынувшая вода мгновенно затопила трюм, котельное и машинное отделения. Взрывом разрушило верхний мостик, снесло компас и штурвал. Правая спасательная шлюпка, шлюпбалка, трап, поручни были уничтожены. Лючины бункерского трюма провалились вместе со стоящими на них повозками и минометами в трюм. Верхние надстройки были изрешечены осколками бомб. «Фабрициус» с заклиненным рулем на левый борт по инерции еще двигался, но садился все ниже и ниже.
Григор взрывной волной был отброшен. В рулевой рубке полусидел, истекая кровью, рулевой Соломащенко. На правом крыле мостика еле держался на ногах военный лоцман Бондарь.
Прибежавшему на мостик старшему штурману Степанову капитан приказал проследить, чтобы красноармейцы надели спасательные пояса. Аварийная радиостанция осталась целой и невредимой. Григор дал радиограмму в Новороссийск.
Машина замолкла, пар вытравился, «Фабрициус» продолжал понемногу погружаться. Поддерживал его на плаву груз муки и сена. Замеры воды в трюмах № 1 и № 3 показали, что силой взрыва нарушило непроницаемость концевых трюмов, и они постепенно наполнялись водой. Водоотливные средства бездействовали. В эти минуты капитану сообщили о гибели в машинном отделении и кочегарке помполита Ф. И. Ломоносова, второго механика Г. Я. Витмана, кочегаров Миронова, Рысева и Чистякова. Их похоронили на острове. Нескольких бойцов легко контузило, двое пропали без вести. Видимо, их взрывной волной выбросило за борт.
Первыми подошли к «Фабрициусу» два сторожевых катера и, приняв с полубака концы, начали буксировать его к берегу. Было уже темно. В течение двух часов прошли всего полторы мили. До берега оставалось еще почти столько же. Подошел из Новороссийска теплоход «Василий Чапаев».
Пересадив к себе на борт воинскую часть, он повел «Фабрициус» к молу.
К утру подошла канонерская лодка «Красная Грузия». Она приняла лошадей, минометы и ящики с минами.
Находясь три месяца на молу у мыса Утриш, «Фабрициус» был, по существу, форпостом наблюдения за морем и воздухом. Ежедневно пролетавшие через мыс немецкие разведчики, бомбардировщики и торпедоносцы встречались огнем пушек и пулеметов. Стрельба извещала о появлении вражеской авиации. Старый, смертельно раненный «Фабрициус» не прекращал сражаться.
Его и здесь бомбили, но он гордо стоял на боевом посту. Никто, включая капитана М. И. Григора, не покинул своего судна и не перешел на берег.
20 мая Михаила Ивановича Григора отозвали в распоряжение пароходства. Он получил новое назначение, а в командование судном вступил капитан дальнего плавания В. Г. Попов.
Поскольку ухудшилась обстановка в районе Анапы, спасательные работы были прекращены. Все, что представляло ценность из имущества и оборудования судна, переправили в Новороссийск.
Покидая «Фабрициус», экипаж установил на вершине мыса Утриш обелиск. Залпами из винтовок попрощались с похороненными на острове пятью боевыми товарищами.
Большинство судов Черноморско-Азовского пароходства погибли, как погиб и «Фабрициус». Они вписали яркую страницу в летопись Великой Отечественной войны.
За исходом великой битвы под Москвой, завязавшейся в октябре 1941 года, затаив дыхание следил весь мир. Советские люди, где бы они ни находились и чем бы ни занимались, постоянно думали о столице и считали себя ее защитниками.
Такие же чувства испытывали военные моряки и, в частности, подводники-североморцы. Будь к тому малейшая возможность, каждый из них с радостью стал бы рядом с бойцами, грудью прикрывавшими Москву. Но они отлично понимали, что воевать нужно там, где приказано. Удары по врагу в любом месте фронта или тыла ослабляли нажим его армий на центральном направлении.
Так думали моряки и так действовали корабли и части в Заполярье. Активно и наиболее результативно в то время на дальних вражеских коммуникациях дрался экипаж подводной лодки «Д-3» — «Красногвардеец». Ее боевой счет стал самым большим по числу потопленных кораблей противника и по их тоннажу. Лодка первой в соединении была награждена орденом Красного Знамени, а в апреле 1942 года вместе с семью самыми заслуженными советскими кораблями первой в Военно-Морском Флоте преобразована в гвардейскую.
В короткое время «Д-3» были потоплены сторожевик и восемь транспортов противника общим водоизмещением 48 370 тонн. Кроме того, два корабля она повредила.
В очерке рассказывается о двух боевых походах лодки, совпавших по времени с разгаром битвы, сорвавшей гитлеровскую операцию «Тайфун» по захвату Москвы.
«Ветер, ветер — на всем белом свете». Эти слова из поэмы А. Блока «Двенадцать» как нельзя лучше характеризовали погоду над Баренцевом морем в конце сентября 1941 года. Штормовой ветер, разогнавшись до огромной скорости, разводил пологую и длинную океанскую волну. На такой волне неважно чувствует себя и крупный корабль. А о подводной лодке в надводном положении и говорить не приходится. Вспененные гребни на холмах волн рассыпались белыми гривами бешено скачущих коней Посейдона. Древним грекам, видевшим подобные картины в своей Элладе, не потребовалось слишком много фантазии для создания мифа о колеснице царя морей Посейдона, вихрем мчащегося по поверхности разбушевавшегося моря.
Именно в такой штормовой день 22 сентября из Кольского залива вышла в боевой поход подводная лодка «Д-3», «Красногвардеец». Море обрушилось на нее сразу же за Кильдинской Салмой. Никому не известно, как обстояло дело с амортизацией и защитой от ударов колесницы Посейдона при его служебных поездках — в северные районы своего царства он людей, видимо, не брал. Что же касается подводной лодки, то ей все положенное в этих случаях отпускалось полной мерой: било и кренило с борта на борт до 25—30°. Волны легко переваливались через палубу, вкатывались на мостик и с сердитым шипением лизали настил.
«Д-3» — старейший подводный корабль флота, один из его первенцев, прибывших на Север еще в 1933 году. Подводники любовно называли свою лодку «наша старушка» и гордились службой на ней. Любовь и гордость за «стальной дом» передавалась от старичков к новичкам. В памятке молодым матросам, написанной ушедшими в запас ветеранами, были и такие слова:
«Когда пробьет час боевой тревоги, наша «Д-3» пойдет в атаку на врага. У партии учимся мы бороться и побеждать… И мы обязательно победим…»
Час этот пробил. Командир подводной лодки капитан-лейтенант Филипп Васильевич Константинов и военком старший политрук Гусаров собрали личный состав в первый отсек для того, чтобы довести задачу на поход. Все с огромным вниманием слушали слова командира:
— Гитлеровцы морем подвозят боеприпасы и людские пополнения горным егерям генерал-полковника Дитла на мурманский участок фронта. Других путей у них нет. Единственная шоссейная дорога, идущая вдоль побережья, имеет малую пропускную способность и всю зиму завалена снегом. Обратным рейсом из Петсамо, Киркенеса и других портов транспорты вывозят в Германию никелевую и железную руду — ценнейшее сырье для военной промышленности. Нам поставлена задача нарушать морские коммуникации немецко-фашистских войск у берегов Северной Норвегии. Командование доверило нам большое дело, и доверие это мы обязаны оправдать. Все ли ясно, товарищи?
Мичман Нещерет, ветеран лодки, плававший на ней на Балтике, встал и сказал за всех:
— Ясно, товарищ командир. Я так понимаю: искать и топить фашистов, а самим борт под чужие торпеды не подставлять.
— В точку попали, боцман. Так и нужно действовать.
Командир ушел на мостик, а комиссар задержал людей еще на десять минут и провел короткую политинформацию о положении на фронтах. На тех, кто впервые видел комиссара Ефима Гусарова, он производил впечатление хмурого, угрюмого, нелюдимого и чем-то недовольного человека. Но внешность была обманчивой. На самом деле у него была добрейшая душа и бесконечная любовь к людям. За три года его службы на лодке подводники отлично изучили характер своего комиссара, любили и уважали его.
Утешительного в том, что говорил военком, было мало. Правда, враг нес колоссальные потери, но все еще наступал и находился на дальних подступах к Москве. Гусаров знает — это-то больше всего и волнует сейчас его слушателей. Об обстановке ему известно не многим больше, чем любому из них, но он говорит с глубокой убежденностью:
— Трудно бойцам под Москвою. Наверное, так трудно, что мы и представить себе не можем. Но столицу они все равно не сдадут и гитлеровцам ее никогда не видать. Вы спросите, откуда я это знаю? Очень просто. Я ставлю себя и любого из вас на место защитников Москвы. Разве бы мы от нее отступили или испугались смерти?.. У фашистов пока техники больше нашего. Со всей Европы собрали… Но и у нас будет техника, обязательно будет и уже есть. А их хваленую авиацию и танки перемелем так же, как того «Фоку», которого наш артрасчет в сопку вогнал.
Комиссар напоминал о случае, который свеж был у всех в памяти. В прошлом месяце «старушка» открыла свой боевой счет. Немцы тогда предприняли один из многих массированных налетов на Мурманск. Четырехмоторный бомбардировщик «фокке-вульф-курьер» пролетал недалеко от стоянки лодки. Комендоры открыли по нему огонь. Разрывы ложились рядом с самолетом. Самолет с черными крестами на крыльях и фюзеляже загорелся и стал падать. От него отделились две фигурки парашютистов. Но и они далеко не ушли, их изловили и взяли в плен моряки на берегу. А «фокке-вульф» разбился о скалы, не успев сбросить на город смертоносный груз.
— Помнить о том, как немцы с неба сшибли, помним, товарищ старший политрук. Только вот нам туда бы, под Москву. Зубами бы грыз врага! Ведь горько же слушать, что они уже на подступах! Особенно тяжело нам. Вот мне, например, старшинам Васе Морозову, Лене Проничеву, Саше Авдокушину. Мы же коренные москвичи, — не удержался, чтобы не высказать накипевшее на душе Николай Тарасов.
— Это вы, главстаршина, неправильно рассудили. Во-первых, москвичей на лодке не четверо, а больше. Назову еще хотя бы Александра Силаева. Алексей Котов — из Московской области, а Виноградов Фаддей? Я и деревню помню, где он родился, — Никулино, тоже под Москвой. Во-вторых, и это не все. Мы все себя москвичами считаем, весь экипаж. И с радостью сражались бы у стен столицы. Только место наше не там, а здесь, где нам приказано. Приказ — Родины наказ, этого не забывайте. Каждый потопленный нами корабль ослабляет гитлеровцев, оттягивает их силы с главного направления. Больше потопим — меньше у них силы останется. Вот что понять нужно. Москву нам доверено защищать в Ледовитом океане. Отсюда вытекает наша задача и первейший долг: так обеспечить работу техники и оружия, чтобы ни один вражеский корабль, который мы встретим, не увернулся от наших торпед. Но об этом уже говорил мичман Нещерет. А мне бы хотелось сообщить вам приятную весть. С нами в поход идут самый опытный, самый удачливый подводник — командир дивизиона капитан третьего ранга Колышкин и начальник политотдела бригады полковой комиссар Байков. Так что нам, товарищи, плохо воевать никак нельзя…
Шторм не утихал ни на второй, ни на третий день, но к нему успели привыкнуть. «Д-3» давно славилась сплоченностью, сплаванностью и мастерством своего экипажа. Теперь они пригодились как нельзя лучше. Возраст корабля сказывался, «старушкой» его называли не зря, и бурю ему переносить было трудно, не то что смолоду.
Из строя выходили то один, то другой механизм или устройство. Особенно большие неприятности доставило мотористам то, что клинкеты дизелей пропускали воду. Возились с исправлением долго, сил не жалели, течь уменьшили, хотя совсем прекратить ее не смогли. Но парторг главстаршина Анашенков и секретарь комсомольской организации Сергей Оболенцев могли быть довольны. Весь личный состав работал самоотверженно, а коммунисты и комсомольцы показывали пример в уходе за заведованиями и в обслуживании механизмов. Активно работали агитаторы и редколлегия, успевшая выпустить несколько «Боевых листков».
Лодка в любую минуту готова была нанести противнику неотразимый удар. Но море оставалось пустынным… Только на четвертые сутки у входа в Тана-фьорд лодка встретила транспорт противника. Погода у берега оказалась самой подходящей: не очень высокая волна, переменная видимость, временами налетают снежные заряды. Лодка находилась в выгодном положении — ее перископ заметить с корабля в такой толчее было мудрено.
Командир взял пеленги на вершины только что очистившихся от туч гор Танахорн и Стангнестинн. Направившись к штурманскому столу, чтобы проложить их на карте, он попросил инженер-механика Челюбеева:
— Поглядывайте в перископ, Борис Алексеевич, может, на счастье что и высмотрите.
В глазок перископа был виден широкий фьорд, зажатый с обеих сторон полуостровами. Ясно выделялся конус горы Танахорна. Берега обрывистые, покрытые снегом, а там, где снег не удержался, проглядывали скалы, желтые и красные. Небо хмурое, а у береговой черты — белая кайма прибоя. Вдруг все это залило светом неяркое осеннее солнце, прорвавшееся сквозь пелену облаков и туч, и тогда на воде появилась едва различимая двигающаяся точка. Сомнений у механика больше не было, и он крикнул:
— Вижу корабль!
Константинов прильнул к окуляру, долго разглядывал цель; да, это шел катер или мотобот. Немного погодя появился второй катерок. Иван Александрович Колышкин, пришедший в центральный пост, ободрил разочарованного командира:
— Неспроста они, Филипп Васильевич, бегают. Жди чего-нибудь посолиднее. Это у них такая тактика — впереди крупного мелочь высылать.
Комдив будто в воду глядел. На фоне берега показался небольшой транспорт. Константинов определил его водоизмещение — 2000 тонн. Фашистская посудина несла ясно различимый кормовой флаг. Шла она самоуверенно, без всякого охранения. Трудно сказать, чего здесь было больше: тупости, нахальства или просчета.
Неужели немцы всерьез полагают, что пробежавшие по району катера способны обратить в бегство советских подводников? Нет, немцы, наверное, думают, что никаких субмарин у побережья Норвегии вообще быть не может — ведь райх-министр пропаганды доктор Геббельс давно объявил советский флот полностью потопленным. А если что и осталось, рассуждали они, то русским теперь не до арктических плаваний. Войска фюрера уже в бинокль Москву видят, большевики скоро капитулируют, и войне конец.
— Ну-ка, командир, покажи ему Москву! — сказал Иван Александрович, уступая Константинову место у перископа.
Атака шла без всяких помех, как в полигоне. Только после всегда волнующей команды «пли!» из аппаратов вышли не учебные, а снаряженные по-боевому торпеды. Первые боевые торпеды за всю практику «старушки». Сегодня корабль впервые сделал то, для чего его построили: выстрелил по врагу.
Личный состав затаив дыхание ждал адского грохота. Но взрыв был негромким и напомнил звук лопнувшего неподалеку металлического сосуда. Вскоре транспорта не только в перископ, но и в самый мощный телескоп на поверхности моря нельзя было обнаружить.
Почин был сделан, первая победа одержана. В лодке долго не утихало радостное возбуждение.
Как только отошли от берега, сразу же начали перезарядку торпедных аппаратов. Во время качки проводить ее было исключительно трудно. Но торпедистам помогали комсомольцы других боевых частей: Береговой, Перепелкин, Лебедев, Малов. Последним прибежал рулевой-сигнальщик Николай Чернокнижный:
— Подвинься, ребята! Дайте смелому за торпеду подержаться. У нас в селе Чумаки на Днепропетровщине говорят — гуртом и батько добре бить, а нас тут столько собралось, что с торпедой мы в два счета…
С перезарядкой торпед справились быстро. Хуже было другое. Клинкеты продолжали пропускать воду, и за час плавания на перископной глубине ее набиралось в трюме до тонны. Лодка от этого тяжелела и проваливалась, а при откачке помпой за борт соляр из трюма попадал на поверхность и мог демаскировать подводников. Впору хоть в базу возвращаться. Но Челюбеев, старшина Туголуков, Чернышев, Котов, Рощин, Силаев и Терехов больше двух суток проработали в трюме. Прекратить течь им не удалось, зато воду они отвели не в трюм, а в уравнительную цистерну, откуда ее можно было откачивать, не опасаясь соляровых пятен. Вода стала чистой…
На следующий день «Красногвардеец» крейсировал у побережья против Кой-фьорда, и на вахте лейтенанта Донецкого встретил танкер, шедший в сторону фронта. Он как-то неожиданно выскочил из-за островка Скаланген и шел так же самоуверенно и беспечно, как его вчерашний собрат. Не удивительно, что ему вскоре пришлось разделить судьбу коллеги.
На этот раз командир атаковал кормовыми торпедными аппаратами, и парторг старшина торпедной команды Анашенков со своими подчиненными сумел блеснуть отличной выучкой. Торпеда сделала свое дело. Сначала под воду ушла корма вражеского танкера, а полубак задрался высоко вверх; в течение пяти минут после взрыва торпеды судно стремительно погрузилось.
Два дня на море ни дымка, ни паруса, ни силуэта. Искали добросовестно: днем заглядывали в фьорды и бухты, ночами заряжали аккумуляторы, не отходя от берега. Но противник не попадался. И только на третьи сутки фашистское командование развязало мешок со своими кораблями, как потом шутили — подводными.
Днем, когда большинство команды видело сладкие послеобеденные сны, старший лейтенант Соколов доложил из боевой рубки:
— Вижу два транспорта! Идут встречными курсами!
Действительно, транспорты шли навстречу друг другу, один на восток, в сторону фронта, второй возвращался оттуда курсом вест. Оба загружены по грузовую марку. Над ними барражировали гидросамолеты.
Константинов решил атаковать судно, шедшее на восток. Ему хорошо был виден самолет, зигзагами летящий впереди по курсу транспорта. Летел он на небольшой высоте, явно высматривая подводные лодки.
— Приготовить носовой трехторпедный залп!
Командир отлично себе представлял, как лейтенант Донецкий и старшина 2-й статьи Александр Забарихин со своими подчиненными действуют в первом отсеке. На этих людей он полностью полагался. Донецкий в походе особенно четко работает. Каждую торпеду сам лично тщательно и придирчиво проверяет. Такой же пунктуальности и педантичности требует от старшины команды и командира отделения. Кроме того, лейтенант отлично несет ходовую вахту… Под стать Донецкому и Забарихин. Четкости и требовательности он учится у своего командира. Этот от инструкции сам ни на шаг не отступит и торпедистам отступить не даст. На торпедах его рукой выведено по тавотной смазке: «За Родину!», «За Москву!»
— Носовые пли!
Прошла минута, другая… тишина. Взрыва никто не слышал. Странно, неужели промах? Вроде не должно быть. Элементы движения определили правильно, дистанция небольшая, меньше десяти кабельтовых…
— Всплывай! Поднять перископ!..
Вода, небо и на фоне ступенчатого мыса Омганг — пароход, развернувшийся кормой к лодке и удирающий в сторону берега. Это тот, который шел на запад. Атакованного на поверхности уже не было. Над местом его потопления кружил снизившийся к самой воде самолет. Потом улетел и он…
— Почему-то не бомбит, — удивился Соколов.
— А что, тебе очень хочется?
— Совсем не хочется, просто странно.
— Ничего, еще научатся, и мы свое получим…
По рекомендации Колышкина пошли к берегу осматривать бухты и фьорды. Прошел час. В отсеках еще не улеглось волнение после третьей за поход победы, как прозвучал новый сигнал боевой тревоги. Между селением Омганг и бухточкой Руссевик двигались два транспорта в охранении трех сторожевиков.
— А что, кажется, немцам форсу поубавили, на конвои переходят! Атакуй, командир! Всыпь им по первое число! — посоветовал Колышкин.
«Д-3» удачно пересекла курс впереди конвоя. Отошла в сторону берега и начала поворот на боевой курс. Все предвещало скорую победу. Но… случилось непредвиденное. Лодка во время циркуляции выскочила на мель.
Штурмана лейтенанта Березина винить было нельзя. Он очень внимательно следил за местом и хорошо вел прокладку. Да и сам Константинов, бывший флагманский штурман бригады, строго руководствовался картой. Но там, где на карте значилась 26-метровая глубина, оказалось мелководье. Это и спасло транспорты, во всяком случае один из них, от потопления. К счастью, сторожевики не обнаружили лодку, когда она находилась в беспомощном положении с торчащей над водой рубкой.
Неудача, конечно, расстроила подводников. Но на следующий день им пришлось огорчиться еще сильнее. Они встретили большой пассажирский лайнер в охранении единственного сторожевого корабля. «Старушка» немедленно ринулась в атаку. И когда до залпа оставалась одна-две минуты сторожевик повернул на лодку с явным намерением таранить ее. Пришлось срочно нырять на глубину. Шум винтов прогрохотал над рубкой. Он был таким сильным, что заставил всех в отсеках инстинктивно присесть. Пока всплыли под перископ, благоприятное время для выстрела было пропущено. Атака сорвалась…
— Почему же он не сбросил глубинные бомбы? Ведь точно был над нами!
— Причин может быть много. Например, не видел нас, а повернул в нашу сторону случайно. Или бомбить еще не научился и своих бомб боится больше, чем чужой лодки. Если быть самокритичным, то и мы охраняемые конвои как следует атаковать еще не научились, — с огорчением сказал Колышкин.
— Да, Иван Александрович, к сожалению, так…
Море опустело почти на две недели. Вероятной причиной этого были несколько проведенных подряд атак подлодки и три потопленных транспорта, которые заставили противника временно прекратить грузоперевозки. Может быть, бушевали штормы и корабли гитлеровцев отстаивались в портах и базах. А вот «старушке» отстаиваться и прятаться было некуда. Она неустанно днем и ночью искала противника.
Многотонные громады волн постоянно обрушивались на «Красногвардейца». Они делали свое разрушительное дело. Неожиданно на лодке из строя вышел командирский перископ. На нем оборвался трос и сломался кронштейн. Поломка очень серьезная и неприятная. При плавании под водой лодка стала слепой. Встал вопрос о возвращении в базу. Восстановительный ремонт при подобных авариях производится в мастерских — запасной трос в поход не берется и в море он не делается. Но подводники не торопились идти в базу. Москвич Леонид Проничев с горячностью заявил:
— Красноармейцы на московском направлении без приказа ни шагу назад не делают и окопов не оставляют, если даже в строю ни одной пушки не остается! А мы вместе с ними Москву защищаем и уходить тоже не имеем права.
Колышкин приказал попробовать приспособить вместо оборванного швартовый трос, хотя знал, что диаметры у них разные. Добровольцев принять участие в ремонте набралось больше чем достаточно. Организационную работу возглавил Гусаров, техническую — Челюбеев. Новые ролики выточил старший матрос Сергей Чернышев. До службы он был токарем, и это очень ему пригодилось. Нашлось дело и другим умельцам: Туголукову, Бибикову, Рощину, Лебедеву, Яковенко, Проничеву. Чего только не сделают золотые матросские руки! Пришлось отремонтировать кронштейн, полностью разобрать и собрать лебедку. Шторм мешал работе, но труд увенчался успехом. К утру перископ был в строю, и лодка могла продолжать выполнение боевой задачи.
Поиск продолжался. 11 октября погода улучшилась, буря стихла. «Д-3» погрузилась и заняла позицию против Конгс-фьорда. Снежные заряды следовали один за другим, уменьшая и без того небольшую видимость. Когда небо очищалось от снежной пелены, были видны залив Берлевог, мысы Нольнесет и Сейбунесет, суровые норвежские скалы.
Вахтенный офицер Донецкий осматривал горизонт в перископ. Ему посчастливилось обнаружить большой транспорт в сопровождении миноносца. Может, шли и другие корабли, но рассматривать было некогда:
— Боевая тревога! Торпедная атака!
Койки в отсеках моментально опустели. Транспорт был большой, на 5—6 тысяч тонн. По нему выпустили трехторпедный залп с дистанции 8 кабельтовых, и через полторы минуты два глухих взрыва подтвердили, что торпеды не прошли мимо цели.
Снежный заряд скрыл противника, но в его гибели никто не сомневался, потому что после взрыва шум винтов транспорта прекратился. А когда видимость улучшилась, море уже было пустынным. Рейс транспорта закончился на дне Баренцева моря. «Четвертый «крестник»! Неплохо!» — коротко одобрил комдив.
— А где же миноносец?..
Незадачливый охранник, потеряв подопечного, во всю мощь двигателей улепетывал от места гибели транспорта. Шум его винтов вскоре затих за мысом…
Вечером полковой комиссар Байков обошел отсеки. Он поздравил подводников с очередной победой. А потом рассказал о недавно принятой по радио новости: четыре стрелковые дивизии — 100, 127, 153 и 161-я, — наиболее отличившиеся в битве под Москвой, приказом народного комиссара обороны СССР преобразованы в 1, 2, 3 и 4-ю гвардейские дивизии, им вручаются особые гвардейские красные знамена. В сражении за столицу родилась советская гвардия.
— Мы тоже за Москву деремся, товарищ начальник политотдела. Может, и нас гвардейцами сделают, — полушутя-полусерьезно сказал старший лейтенант Соколов.
— Этого, старпом, я не знаю. Гвардейских кораблей пока нет. Но только никто гвардейцами вас не сделает, кроме вас же самих. Вот это говорю вам совершенно точно…
Кончилась третья неделя пребывания лодки в море. Подводники устали, но никто не жаловался, все были готовы оставаться в море столько, сколько потребуется.
Спустя двое суток после последней атаки лодка прошла теми же районами побережья и вошла в Тана-фьорд. Углубившись на несколько миль внутрь него и ничего там не увидев, повернули обратно. Заглянули в бухточку Квитнес, но и в ней кораблей не оказалось. Тогда решили выходить в море, тем более что плотность электролита подходила к критической и нужно было подумать о зарядке аккумуляторов.
«Д-3» была уже на выходе из фьорда, когда она вдруг без всякой видимой причины стала замедлять ход и почти совсем остановилась. Электромоторы держали заданное число оборотов, а лодка прекратила движение. Внимательно всмотревшись в перископ за кормой, увидели высокую вешку с желтым флагом, а около нее поплавки и стеклянные шары, тянущиеся на многие сотни метров. Сомнений не было — за лодкой буксировалась огромная сеть, которая и уменьшила ее скорость почти до нуля. Какая это сеть — рыбачья или противолодочная? По всей вероятности, рыбачья, но подводникам от этого было не легче: сеть вполне могла играть роль сигнальной, особенно если она находится под наблюдением сигнальных постов или патрульных катеров. А кроме того, сеть могла намотаться на винты и окончательно лишить лодку хода.
В первую мировую войну обе воюющие стороны довольно широко применяли крепкие стальные противолодочные и легкие сигнальные сети. Причем и те и другие минировались. Так было на Дуврском и Отранском противолодочном барражах союзников, то же самое устраивали турки в Дарданеллах.
С такой прелестью, как позиционная и противолодочная сигнальная сеть, можно встретиться и теперь в узкостях, фьордах, на подходах к портам и базам противника. Нужно, не теряя времени, вырываться из западни. Но как? Попробовали увеличить скорость, сделали несколько поворотов. Ничего не вышло. Не всплывать же средь бела дня в фьорде на глазах противника!..
— Всплывать нельзя, зато погружаться нам никто не запрещает, командир, — посоветовал Иван Александрович.
Но и на большой глубине пришлось провозиться битый час и почти до предела разрядить батареи, прежде чем удалось оборвать сеть и вырваться из ее плена.
К вечеру вышли в открытое море и с наступлением темноты всплыли в надводное положение. При осмотре надстройки обнаружили зацепившийся за ограждение рубки трос от сети. Его обрубили и сбросили за борт, а небольшой кусок взяли в качестве сувенира на память о том, как изображали треску или селедку в рыбачьем неводе.
Штормы и приключения с сетями не прошли для лодки безнаказанно. Вскоре выяснилось, что из строя вышла гидроакустика. Нарушилась герметичность вибраторов, и туда попала вода. Эту неисправность без докового ремонта не устранишь, тут никакое мастерство экипажа выручить не могло.
Если без перископа лодка едва не «ослепла», то теперь, без акустической аппаратуры, она «оглохла». В таком положении обнаружить противника, а при нужде и уклониться от его преследования гораздо труднее, чем с исправными приборами. Но, несмотря на сложную обстановку, в которой оказалась лодка, ее экипаж продолжал выполнять боевую задачу и только 13 октября получил приказание и покинул район.
Старший лейтенант Березин проложил курс в Полярное. Экономя время, шли в надводном положении, а чтобы не оказаться жертвами чужих торпед, в светлое время суток выписывали противолодочный зигзаг. Настроение у экипажа было праздничным. Таких крупных побед за один поход, каких добилась «старушка», подводные лодки на Севере еще не одерживали.
17 октября при входе в Екатерининскую гавань наша подлодка дала салют четырьмя артиллерийскими залпами — по числу потопленных кораблей противника. На пирсе подводников ждала теплая встреча друзей, а в столовой — торжественный товарищеский ужин. Ивана Александровича Колышкина поздравили не только с успехом и благополучным возвращением, но и с присвоением ему очередного воинского звания — капитана 2-го ранга.
Командующий флотом, ознакомившись с материалами похода, дал ему высокую оценку и рекомендовал подробно разобрать на совещании командиров и комиссаров.
Народный комиссар Военно-Морского Флота, по докладу командующего флотом, дал телеграмму по флотам, ставя выполнение боевой задачи экипажем подводной лодки «Д-3» в пример всему личному составу Военно-Морских Сил.
Заботы на экипаж посыпались как из рога изобилия: подготовка к постановке лодки в док, составление ремонтных ведомостей, смена командиров корабля. Константинов уходил в штаб флота, а на его место пришел капитан-лейтенант Бибеев. И все же, о чем бы ни заходил разговор в кубрике, он в конце концов сводился к тому, что происходило у Москвы. Поэтому такими естественными показались слова кого-то из подводников:
— А что, ребята, давайте черканем письмо от имени нашей комсомольской организации комсомольцам-фронтовикам под Москву!
— А он дело говорит, секретарь, — обратились к Оболенцеву сразу несколько комсомольцев.
Сергей поговорил с военкомом, тот в политотделе. Инициативу комсомольцев одобрили. Письмо было написано, текст его единогласно принят, и 18 октября послание отправлено в столицу. В нем комсомольцы писали:
«Дорогие братья комсомольцы, обороняющие подступы к Москве!
Мы только что возвратились из боевого похода, в котором наша подводная лодка потопила четыре фашистских транспорта с пехотой и боеприпасом.
Находясь в море, мы внимательно следили за Вашей героической борьбой. А вернувшись в базу, решили написать Вам письмо. Среди нас есть москвичи и ленинградцы. Есть также уроженцы Украины и Белоруссии. В наших сердцах кипит лютая ненависть к врагам и священная любовь к матери-Родине и ее столице Москве.
Идя в бой, в атаку, мы писали на приготовленных нашими руками торпедах: «За Родину!», «За партию!», «За Москву!», «Смерть фашистам!», и торпеды настигали цель.
Мы с вами, боевые товарищи! На Крайнем Севере нашей любимой Отчизны мы защищаем Ваш фланг — фланг великого фронта советского народа против фашистских захватчиков. Здесь, на Севере, враги не прошли и не пройдут. Даем вам в этом крепкое слово подводников. Мы верим и знаем — не пройдут они и у вас, где кипит сейчас жестокая схватка. Проиграв там сражение, фашисты проиграют всю войну. Смерть их ждет везде — на севере, на юге и под Москвой.
Родина доверила Вам защищать столицу. Это великая честь. Так будьте достойны ее. Вспомните, как на VIII съезде ВЛКСМ молодежь давала клятву: «Наши знания, наши мускулы и наша жизнь принадлежат власти рабочих и крестьян. Мы не щадили их в огненные годы гражданской войны, мы без вздоха сожаления отдадим их в дни новых испытаний и побед. Ждем приказа наших командиров».
Пришел час выполнить нашу клятву.
Товарищи комсомольцы! Защитники Москвы! Держитесь мужественно и стойко, пока не будет до конца разгромлена фашистская нечисть. Смерть врагам! Да здравствует наша свободная столица Москва!»
Под этим письмом подписались не только комсомольцы, но и весь экипаж лодки, потому что все думали и чувствовали одинаково.
Через пять дней, 23 октября, в Мурманске состоялся антифашистский митинг молодежи города и области. От имени защитников Советского Заполярья на нем выступил Герой Советского Союза летчик Борис Сафонов, а от подводников — акустик прославленной «Малютки» Анатолий Шумихин. В резолюции митинга говорилось:
«Мы никогда не станем рабами! Не отдадим немцам столицы нашей Родины — Москвы. Изгоним проклятого врага с нашей земли и освободим народы Европы от немецкого рабства!»
На митинге были представители «Красногвардейца».
Письмо москвичам обязывало усилить свои удары по врагу, поэтому «старушку» тщательно готовили. Материальная часть была сильно изношенной и требовала большого внимания.
22 ноября капитан-лейтенанту Бибееву в штабе вручили боевой приказ, и «Красногвардеец» в тот же день вышел в море. Снова на лодке шел капитан 2-го ранга Колышкин. Это радовало команду, Ивана Александровича любили.
Настроение было боевым, желание найти и уничтожить врага — огромное. И вдруг поход, еще, по существу, не начавшись, едва не прервался. С центрального поста пришла тревожная весть: вышел из строя гирокомпас — оборвался проволочный подвес гироскопа. Вещь эта тонкая, и своими силами его не исправишь.
А тут, как назло, заштормило, похолодало, снежные заряды сменяются туманами, а туманы — зарядами. Неужели повернем в базу?
Обстановка трудная. Без гироскопического компаса много не наплаваешь. Правда, на лодке есть еще магнитный. Но прибор этот ненадежный, и служит он лишь аварийным средством судовождения, например для возвращения в базу в такой ситуации, как сейчас. Большой диапазон разрядных токов при маневрировании под водой, зарядка аккумуляторов, бомбежка, выпуск торпед — все это постоянно меняет электромагнитное поле вокруг корабля и сильно влияет на магнитную стрелку, вызывая большую погрешность в показаниях компаса. Нужной точности плавания не обеспечить. Как будто все ясно — нужно возвращаться и несколько суток ремонтироваться.
Но есть и другая сторона вопроса — настроение личного состава. Возвратиться — значит снизить его. Этого тоже командир не может не учитывать.
— Штурман, хорошо ли уничтожена девиация? Сможем плавать по магнитному компасу весь поход? — спросил Бибеев.
Старший лейтенант Березин на минуту задумался, понимая, какую ответственность он принимает на себя.
— Надежно уничтожена, товарищ капитан-лейтенант. Плавание обеспечу.
— Я тоже думаю, что сумеем. Во всяком случае, попробуем.
С разрешения командира дивизиона, комфлота и комбрига была отправлена шифрограмма о выходе из строя гирокомпаса и решении продолжать поход.
Вскоре пришел ответ командующего. Он требовал соблюдения осторожности, запретил заходить в узкие фьорды и бухты, а если будет сомнение в работе магнитного компаса, немедленно возвратиться в базу.
Личный состав был доволен. Матросы перешептывались:
— А наш новый командир силен мужик, не из робкого десятка. По магнитному пошел…
Но неприятности не кончились. Утром выяснилось, что сломался валик, соединяющий носовые горизонтальные рули со шпилем, и они вышли из строя. Бушевал шторм, и состарившаяся материальная часть на «старушке» не выдерживала.
— Мы отремонтируем, товарищ командир, — заверил инженер-механик Бибеева.
Немедленно была создана ремонтная бригада, возглавляемая Челюбеевым. В нее вошли старшина 1-й статьи Проничев, старшины 2-й статьи Морозов, Оболенцев, краснофлотцы Москвин, Терехов, Чернышев. Работа закипела. Пришлось снимать старые, вытачивать новые валики, ставить их на место. Дела хватало. В мирное время в мастерских потребовалось бы трое суток. А вот как записано об этом в дневнике командира электромеханической боевой части:
«Шторм. Я восхищен мужеством и бесстрашием наших ребят — Проничева, Чернышева, Морозова… Восстанавливаем носовые горизонтальные рули. Работать им пришлось частично в надстройке. Ледяная вода то и дело обливала их с ног до головы. Все посинели от холода, но дела не бросили. Двое суток без сна, мокрые, полуживые, буквально засыпают на ходу. Но все же работу успешно закончили. Как много у человека мужества, если он знает, за что борется!»
Подводники очень устали, но были довольны. Носовые рули действовали нормально.
«Далеко-далеко от родных берегов, среди бушующего океана бороздит волны в поисках врага подводный кораблик. Маленький, крошечный в сравнении с величием океана. Но он грозен для врагов нашей Родины! Громадные волны перехлестывают через рубку, бросают подлодку, однако «старушка» прекрасно держится на волне. Она прошла суровые испытания на Севере, плавала при любой погоде.
Команда «Красногвардейца» — сплоченный, дружный коллектив, прекрасные моряки и специалисты. Здесь собрались люди со всех концов Советского Союза — из Ленинграда, Москвы, Харькова, Днепропетровска, с Урала и Сибири. Но всех нас объединяет одно — беспредельная любовь к Родине и готовность пойти на любые жертвы ради освобождения Отчизны от немецких бандитов.
У многих близкие остались на территории, занятой немцами. И они сами, и мы за них очень тяжело это переживаем, но никто не жалуется. Только растет еще больше наша ненависть к врагу. На приготовленных торпедах нашими руками выведены надписи: «За Родину!» И торпеды эти обязательно попадут в цель, как попадали они раньше…»
Это строки из дневника инженер-капитан-лейтенанта Бориса Алексеевича Челюбеева.
Первые дни плавания по магнитному компасу были не совсем удачными, но выручила осторожность. Над штормовым морем клубился туман. В такую погоду и подошли к берегу. Собирались плавать от него в 1,5—2 милях, то есть в расстоянии, на котором обычно ходили конвои и транспорты противника. Но когда по счислению оставалось не две, а пять миль, решили повернуть на курс поиска. И правильно сделали. Туман вскоре рассеялся, и лодка оказалась в двух милях от прибрежных скал. Не прояви командир со штурманом разумной предосторожности — сидеть бы «Красногвардейцу» на прибрежных рифах.
Иван Александрович Колышкин взял с собою в поход дивизионного минера капитан-лейтенанта Каутского, заменив заболевшего помощника командира Соколова.
Александр Каутский плавал еще на Балтике краснофлотцем-мотористом, а затем старшиной-сверхсрочником. Потом окончил военно-морское училище, стал офицером, служил на Севере командиром минно-торпедной боевой части корабля, дивизионным специалистом. Но мечтал стать командиром подводной лодки, поэтому с большой охотой стажировался на должности старпома.
Командир решил идти внутрь Порсангер-фьорда. Командующий флотом запретил «казаковать», но в его радиограмме говорилось об узких фьордах и бухтах, а какая же узкость в Порсангере? Он вдается в материк на целых 63 мили, а ширина между входными мысами Хельнес и Сверхольтклуббен 10,5 мили. В него из шхер выходит главный корабельный фарватер, и там больше шансов встретить противника.
Березин водил корабль уверенно и точно. Утро 28 ноября лодка встречала в северной части Порсангер-фьорда.
Берега казались однообразными, плоскими, с редкими горными вершинами одинаковой высоты. Склоны гор круто спускаются к морю и лишены всякой растительности, а у воды обрываются почти вертикальными гранитными скалами. Вдоль береговой черты — белый шлейф прибоя, над скалами — покров белого снега, а все вместе создает однообразие красок и рельефа. Кажется, все спокойно.
…Но вот переговорные трубы принесли в отсек тревожный возглас вахтенного офицера:
— Командиру просьба зайти в боевую рубку!
Такие вызовы по пустякам не делаются. Торпедисты, не дожидаясь команды, бросились к торпедным аппаратам, остальные были готовы по сигналу мчаться к своим боевым постам.
В перископ действительно обнаружили противника. На выходе из фьорда медленно двигались два тральщика. Судя по малой скорости, шли они с поставленными тралами, а им в кильватер курсом ост следовал транспорт водоизмещением 6000 тонн, глубоко сидящий в воде. Значит, идет не пустым…
Прозвучал сигнал боевой тревоги. Командир встал у перископа. Лодка дала трехторпедный залп по камуфлированному транспорту и ушла на глубину, потому что механик с трюмными приняли на всякий случай лишней водички с расчетом «лучше немного переборщить, чем недобрать».
Минуту спустя услышали гулкий взрыв торпеды.
Когда лодка всплыла, на горизонте уже ничего не было видно. Транспорт затонул, а тральщики скрылись в шхерах. Командир поздравил экипаж с победой. Мотористы на мемориальной бронзовой доске выгравировали дату победы и тоннаж потопленного транспорта.
Едва объявили отбой тревоги, как Донецкий, Анашенков, Забарихин, краснофлотцы Метелков, Кирилюк, Фомин, Минаев принялись за перезарядку торпедных аппаратов. Им помогали электрик Лабутин, трюмный Лебедев, рулевые-сигнальщики Перепелкин, Малов, комендоры Симоненко и Береговой. Всю работу возглавил Каутский, и торпеды быстро заняли свои места в аппаратах.
Почти все время дули штормовые ветры, гнавшие высокую волну. «Красногвардеец» крейсировал вдоль берега, заглядывал в фьорды, но противника не обнаруживал.
Однообразие вызывает усталость. Однажды старший политрук Гусаров при ночном обходе заметил, что вахтенный, комсомолец Рожков, задремал. Он сделал ему замечание и сказал об этом комсоргу. Оболенцев поговорил с матросом. Наказывать Рожкова не пришлось, он и без этого осознал свою вину…
Но вот старшина 1-й статьи Тарасов принял срочную радиограмму. По данным радиоразведки, завтра через район должен пройти конвой.
— Хорошо бы подбить завтра транспортишко, — переговаривались между собой Донецкий и Березин. — Противника всегда потопить приятно, а в праздник особенно, вроде бы подарок ко Дню Конституции…
Колышкин, Бибеев и Каутский склонились над картой у штурманского столика, рассчитывая точку, в которой лодка наиболее вероятно могла бы встретиться с противником. После недолгого совещания командир решил идти в Порсангер-фьорд и ждать конвоя у выхода из шхер на повороте. Туда и проложили курс…
Праздник и в море праздник. Отметить его решили хорошим обедом и выдать фронтовые сто граммов (в обычные дни ими предпочитали не пользоваться). Ровно в 12.00, как и на всех кораблях флота, сели за столы. Чокнулись, произнесли тосты, зачерпнули ароматного флотского борща… И вдруг сигнал звонками и голос Каутского по переговорным трубам:
— Боевая тревога! Боевая тревога!
Из-за мыса показался транспорт тысяч на пять тонн. Через десять минут вслед за ним из шхер вышли миноносец и второй транспорт водоизмещением в 10 000 тонн. Его и решили атаковать. Мешал снежный заряд, но командир со старпомом успели рассчитать боевой курс.
Бибеев, глядя в перископ, информировал старпома для записи в журнал боевых действий:
— Вижу два транспорта и миноносец типа «Слейпнер»…
И вдруг тревожная команда:
— Боцман, ныряй! Скорей ныряй!
Буквально рядом с лодкой выскочил не замеченный из-за снежного заряда раньше сторожевик. От его форштевня расходились усы бурунов. Мчался он прямо на перископ. Нужно было уклоняться от таранного удара. Поэтому командир так и спешил уйти на глубину. Хорошо, что Нещерет быстро успел это сделать.
Над рубкой просвистели винты сторожевого корабля.
— Неужели атака сорвется?..
Но командир успел принять меры. Он приказал увеличить скорость и лечь на курс, параллельный курсу конвоя. Сторожевик перископа не видел и бомб не сбрасывал.
По приказу командира торпедный телеграф поставили на «носовые пли». Лодка вздрогнула. Четыре торпеды помчались к левому борту транспорта. Дистанция до него была 8—10 кабельтовых. Через минуту прогрохотали два взрыва. Торпеды сделали свое дело.
Снежный заряд скрыл конвой за непроницаемой белой завесой. Счастье, что метель опустилась над морем не пятью минутами раньше! Некоторое время был виден сторожевик, но он почему-то уходил в противоположную от лодки сторону.
Скоро снег прекратился. Колышкин смотрел в перископ на то место, где должен быть транспорт. Там маневрировал миноносец, а перед ним виднелся какой-то странный предмет, похожий на ящик или чемодан. Оказывается, это пароход принял такой вид после встречи с торпедами. Тонул он долго, целый час. На агонию судна успели посмотреть в перископ все, кто был в центральном посту.
Шла перезарядка торпедных аппаратов. Иван Александрович Колышкин рассматривал разложенные на столе в кают-компании формуляры выпущенных по транспорту торпед, когда к нему подошел редактор «Боевого листка» главный старшина Бибиков:
— Товарищ капитан второго ранга, в связи с победой с вас заметка причитается!
— Ну, раз причитается, напишу.
Редколлегия выпустила эту заметку в качестве передовицы. Называлась она «Автобиография одной торпеды». Вот ее полный текст:
«1. Я родилась 17.10.19. . года на миноторпедном заводе.
2. 28.XI.19. . года принята служить на миноносец Северного флота.
3. 14.X.1941 года после длительного плавания была переведена на берег для поправки пошатнувшегося здоровья.
4. 10.XI.1941 года минно-торпедная комиссия направила меня на подплав, чему я очень рада.
5. 16.XI.1941 года прибыла служить на подлодку «Красногвардеец». С нетерпением жду выхода в море.
6. 5.XII.1941 года. Сегодня День Конституции. Уже несколько дней в море. После обеда получила задание — поразить транспорт противника и отправить его на дно морское. Горжусь, что получила такое задание, да еще в такой исторический день. Будьте уверены — задание выполню!
7. 12.53. Заметьте это время! Я ринулась на врага — за Родину, за Москву.
ПРИМЕЧАНИЕ. Редакция сообщает, что торпеда свою задачу выполнила блестяще. Шестой потопленный нашей лодкой фашистский транспорт ушел на грунт. Торпеда шлет нам привет и пожелания своим подругам выполнить задание так же успешно».
Праздник удался на славу. Усталость как рукой сняло. Экипаж ждал новых встреч с врагом.
Противник не заставил себя снова ждать. На следующий день вблизи берега между Порсангер и Лакса-фьордами обнаружили трехмачтовый теплоход водоизмещением 9570 тонн. Транспорт сопровождал тральщик. Времени на раздумье не оставалось, курсовой угол цели подходил к пределу. Однако командир времени зря не терял, и через три минуты был дан залп тремя торпедами. Минуту спустя донесся взрыв.
Тральщик повернул на перископ и пошел по торпедному следу. Пришлось нырнуть на безопасную глубину.
Командир беспокоился: сумели ли потопить. Но опасения были напрасны. Теплоход затонул на двадцать шестой минуте после взрыва. Тонул он кормой вниз. Картину его гибели, кроме командира и Колышкина, наблюдали еще несколько человек. На мемориальную доску нанесли данные и о седьмом «упокойничке».
Вечером 12 декабря пришла радостная весть. В кают-компанию прибежал запыхавшийся старшина группы радистов и выпалил на едином дыхании:
— Передают важное сообщение! Разгромлены немцы под Москвой!
Старшину можно было понять — ведь он, кроме всего прочего, коренной москвич!..
Гусаров вместе с Тарасовым пошел в радиорубку. Диктор Левитан с огромным воодушевлением передавал сообщение Совинформбюро о провале немецкого плана окружения и взятия Москвы.
Выходило, что потопление последних двух транспортов совпало с началом наступления фронтов, оборонявших столицу, экипаж «старушки» действовал заодно с защитниками Москвы. Обращение к ним с письмом не было пустой похвальбой!
Иван Александрович Колышкин впоследствии вспоминал:
«В ту ночь никто не мог уснуть. Все мы мыслями были под Москвой, и разговорам не было конца. Вот он, великий перелом, вот он, конец отступления! Теперь-то уж окончательно рассеян миф о непобедимости гитлеровской военной машины. И с вполне понятным оптимизмом многие увлеченно говорили: «Ну, теперь наших не остановишь, с ходу до Берлина дойдут!» В холодной и душной стальной коробке мы грезили скорым окончанием войны. И кто из нас тогда предполагал, что впереди три с половиной года кровопролитнейших боев, что путь к победе пройдет через гигантское сражение у волжской твердыни, через танковые битвы в полях под Курском…»
Приказ о возвращении в базу «Красногвардеец» получил 13 декабря. Через двое суток были в Полярном. Все эти дни радисты принимали одно сообщение радостнее другого. Наши войска наступали, освобождали территорию, уничтожали противника, подрывали его моральный дух. По радио передавали много отчаянных выдержек из дневников и писем немецких солдат и офицеров частей, разбитых под Москвой.
Встреча в базе была еще более торжественной, чем в прошлый раз. На пирсе, кроме друзей-товарищей, находился весь Военный совет флота. «Красногвардеец» вышел на первое место по числу и тоннажу потопленных судов, далеко оставив позади остальные лодки. Шутка ли — семь кораблей общим водоизмещением 38 750 тонн!
Но «старушка» и в самом деле успела состариться. Уходила под воду она гораздо медленнее, чем более современные лодки, материальная часть была изношена. Но «меч плечом крепок», а этим плечом был ее замечательный экипаж. Самоотверженность, мужество, умение, находчивость и высокий моральный дух людей вдохнул силы в мускулы старого корабля, и он не подвел тех, кто его любил и считал родным домом.
Тщательно разобрав поход, командование Северным флотом ходатайствовало перед Президиумом Верховного Совета СССР о награждении «Красногвардейца» орденом Боевого Красного Знамени; он в ознаменование коллективного подвига экипажа стал первым на флоте краснознаменным кораблем.
Ивану Александровичу Колышкину первому из подводников, было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.
«Старушка» продолжала воевать: на нее равнялись остальные корабли флота. Весь экипаж ее удостоен правительственных наград. Командир корабля М. А. Бибеев, военком старший политрук Е. В. Гусаров, инженер-капитан-лейтенант Б. А. Челюбеев, старшие лейтенанты П. Д. Соколов и В. С. Донецкий, парторг мичман А. П. Анашенков награждены орденами Красного Знамени. На груди мастера рулевого дела Семена Ивановича Нещерета засиял орден Ленина. В апреле 1942 года «Красногвардеец» одним из первых в Военно-Морском Флоте стал гвардейским.
Летом 1942 года «Красногвардеец» не вернулся из боевого похода. Экипаж погиб вместе с кораблем, выполняя боевое задание.
Но герои не умирают, о них помнят, на их подвиги равняются молодые воины. Накануне полувекового юбилея нашего государства газета «Красная звезда» опубликовала статью адмирала флота В. А. Касатонова. В ней говорится, что среди лучших из лучших коллективов Советской Армии и Военно-Морского Флота, которым вручены на вечное хранение Памятные знамена ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета и Совета Министров СССР в честь 50-летия Великого Октября, есть и гвардейская атомная подводная лодка «Красногвардеец».
«Ветераны, — пишет адмирал флота, — знали другого «Красногвардейца» — гвардейскую краснознаменную подводную лодку «Д-3». Ее экипаж под командованием капитана 3-го ранга Константинова, а затем капитана 3-го ранга Бибеева добился выдающегося успеха уже в первый год Великой Отечественной войны. В дерзких и решительных торпедных атаках «Красногвардеец» потопил 10 вражеских судов и еще два вывел из строя. Сама лодка погибла, но память о преданных сынах Родины пережила десятилетия. Ее хранит вечная признательность народа своим верным защитникам. Подвиг подводников вошел яркой страницей в героическую летопись нашего флота. Гвардейский флаг и славное имя корабля ныне с честью носит могучий атомный подводный ракетоносец…»
Да, если бы экипаж «старушки» мог посмотреть на преемника своей славы! Но воюют не корабли и не ракеты, а люди. Служба на подводных кораблях всегда была нелегкой. Она не стала легче и теперь, в эпоху атомных двигателей и ракетного оружия. От подводников требовались и требуются высокие морально-боевые качества, сложившиеся за полвека в Советском Военно-Морском Флоте. И можно с полным правом считать, что гвардейцы «Д-3» и сейчас стоят в боевом строю вместе с экипажем гвардейской атомной подводной лодки «Красногвардеец».
Маленькая команда военных моряков, сформированная из бывших пограничников, для обслуживания судовой артиллерии и сопровождения военных грузов поднялась на борт парохода «Тбилиси», который вскоре должен был отправиться в заграничный рейс. Сперва все новоприбывшие в одинаковых шинелях и фуражках показались на одно лицо привыкшим одеваться пестро и разнообразно торговым морякам.
Но как только хозяева парохода познакомились ближе с гостями, моряки поняли: каждый прибывший совсем не похож на другого. Например, разбитной, смешливый белорус Николай Скрипка при всем его, казалось бы, внешнем легкомыслии отличался от пограничника Швырялкина. Скрипка был уже старожилом в заполярных краях. Еще до войны он служил в пограничных частях Мурманского округа, вместе с политруком команды ленинградцем Александром Малолетковым охранял от непрошеных гостей северные морские границы Советской страны.
Зимние густые туманы, затягивающие сплошь хоть и незамерзающий, но коварный Кольский залив, и майские бураны, во время которых не видно соседа на расстоянии двух шагов, — все это было ему уже хорошо знакомо.
А вот Швырялкин прибыл на море уже в дни войны из села Папус, Куйбышевской области. Может, не стоило бы сейчас вспоминать, но в первые недели своего пребывания в части Швырялкин боялся стрельбы, опасался разрыва бомб. Зенитные ли орудия вблизи ведут огонь по немецким самолетам или бомбы падают рядом — Швырялкин нет-нет да и закроет уши. И с грамотой был не в ладах.
Вышли новички погулять вместе с их новыми товарищами, торговыми моряками корабля, в город незадолго до отправки в рейс, идут по улице Мурманска — и вдруг Швырялкин останавливается перед стоящей на дороге повозкой и долго оглядывает запряженных в нее лошадей. Бока у лошадей ощупывает, по мордам их гладит, в глаза смотрит, да и лошади, видно признавая в нем человека, умеющего с ними обращаться, трясут гривами.
— Ты что, Швырялкин? — окликнули его друзья. — Никак, своих лошадей признал?
— Для меня все лошади свои. Я лошадиную душу отлично знаю. Это моя специальность — около них ходить. Я ведь почетным конюхом у себя в колхозе несколько лет был… — отозвался Швырялкин.
Командовали бывшими пограничниками их комендант — старший лейтенант, артиллерист Николай Марочкин, уже пожилой, степенный человек, волгарь из Куйбышева, и его помощник — старший лейтенант Кречетов, очень спокойный, всегда улыбающийся коренастый здоровяк блондин, сразу же подружившийся со всеми моряками парохода.
…В сильный майский шторм «Тбилиси» снялся с якоря и ушел в далекий рейс, имея на борту и военную команду.
Так вот сталось, что люди, военной специальностью которых до этого была охрана советской границы, теперь пересекли ее сами.
После нескольких недель тяжелого штормового пути с непрерывной качкой, с ежеминутной опасностью встречи с немецкими субмаринами и торпедоносцами «Тбилиси» ошвартовался в гавани Нью-Йорка. С палубы парохода видна была статуя Свободы, врезались в облака туманного, мглистого неба огромные небоскребы из бетона, стекла и стали, и самый большой из них — «Эмпайр стейтс Билдинг».
Ветер доносил в порт грохот воздушной железной дороги, гудки автобусов; трещали лебедки нагружавшихся судов, — они стояли рядом, высоченные транспорты с облезлыми от штормов, ржавыми бортами. Часть моряков сошла на берег, бывшие пограничники остались на палубе.
На их долю отныне выпадала и охрана судна, граница которого кончалась сразу же за поручнями бортов.
Среди разношерстного американского населения бродили в ту пору и агенты врага, мастера тайных взрывов и поджогов, в прямые расчеты которых входило не дать советскому пароходу благополучно возвратиться к берегам своей земли.
В теплые нью-йоркские ночи на виду у освещенного многомиллионного города, рядом с тысячами электрических неоновых реклам, бороздящих небо зелеными и красными молниями, зазывающих вывесок кафе, кинотеатров и «Радио-сити» несли свою службу бывшие пограничники.
Еще находясь в Архангельске, они с большим вниманием прочитали в местной газете статью «Помните эти взрывы!», рассказывающую о том, как в дни первой мировой войны орудовали на причалах Нью-Йорка агенты тогдашнего германского посла фон Папена и немецкого разведчика Ринтелена, как подбрасывали они в трюмы пароходов, отправляющихся к берегам России, «адские сигары» немецкого химика Шееле.
С тех пор техника вражеских диверсантов шагнула далеко вперед. Потому-то советские моряки, несущие службу в американском порту, вспоминая прошлое, были особенно бдительны. Одни следили за погрузкой, проверяли пропуска у взбегающих то и дело по трапу на палубу американских грузчиков. Пропуска у грузчиков висели на груди, у иных приходилось проверять термосы, ящички с инструментом.
Другие в это время поглядывали на воду: там с другого борта плавало много всякого хлама — старой пеньки, пробковых поясов; иногда к судну подплывали целые ящики. Надо было не лениться и смотреть, что это за ящик: то ли это случайная волна прибивает его к пароходу, а быть может, чья-то злая воля пустила его качаться по заливу и он медленно приближается к пароходам с боевым, опасным грузом?
Уже были принайтовлены к палубе зеленые «студебеккеры», весь надпалубный груз плотно прирос к кораблю, и теперь ему была не страшна самая сильная океанская волна.
…Однажды на рассвете пароход «Тбилиси» капитана Дмитрия Сороки покинул Нью-Йоркскую гавань и после двух недель пути задержался у берегов Исландии, чтобы подождать остальные суда каравана.
Исландские мастера стали вооружать советский пароход. Лагом борт о борт к нему пришвартовалась плавучая оружейная мастерская «Глазго», и люди ее стали устанавливать на борту «Тбилиси» орудия, крупнокалиберные пулеметы и скорострельные «льюисы» для отражения атак низколетящих самолетов. А на долю военной команды выпала задача — не только принять и освоить вооружение, но и обучить пользоваться им тех торговых моряков, которые отныне по боевой тревоге должны были подбегать к орудиям и пулеметам.
В дни, когда «Тбилиси» отстаивался в Рейкьявике, за тысячи миль от Исландии, на юге Советской страны шли жестокие схватки с немцами, которые рвались к Волге, к бакинской нефти. То было очень тревожное, напряженное время для Родины. Эти дни одновременно явились проверкой моральных качеств горсточки советских людей, среди которых была и маленькая военная команда, несущая свою службу на борту «Тбилиси».
Все понимали: рейс к берегам Советского Союза будет очень тяжелым, а быть может — трагическим.
Многие слышали, с каким трудом прорывались в Россию предыдущие караваны. Люди знали, что Гитлер послал на Север лучших своих асов, чтобы те топили корабли, везущие вооружение Советскому Союзу, чтобы бомбили их, вылетая с берегов Норвегии.
Было известно, что караван пойдет вблизи чужих берегов, где прячутся в норвежских фьордах немецкие подводные лодки. Каждый моряк знал, что в шхерах Норвегии скрывается немецкая эскадра во главе с самым крупным фашистским линкором «Тирпиц» и неуловимым доселе рейдером «Шарнгорст». Все эти хищники разных пород и мастей по первому сигналу могли выйти на большую морскую дорогу и уничтожить караван.
Казалось бы, сознавая все эти возможные опасности, человек потрусливее, у кого нередко в серьезные минуты жизни по-заячьи ёкает сердце, не очень бы торопился с возвращением на Родину. Он был бы не прочь отстояться здесь, в спокойном северном фьорде, подождать более темных ночей, более сильных штормов, туманов, снежных «зарядов», когда не могут летать «юнкерсы», «хейнкели» и «фокке-вульфы»… Однако ни разу за все время рейса люди не чувствовали такой тоски по Родине, такого стремления вернуться на ее землю, как сейчас.
Моряки прекрасно понимали, каким опасным грузом набиты трюмы их парохода. Они пробегали с носа на корму мимо танков, мимо ящиков с истребителями, знали, что на дне корабля лежит взрывчатка, но каждый член команды сознавал, что весь этот груз именно сейчас нужнее всего сражающейся Родине. Люди моря понимали, что груз надо доставить немедленно, и всем сердцем рвались домой, в опасный, но почетный обратный рейс.
Ночью по приказу капитана Сороки загремела якорная цепь. Застучали лебедки и на соседних судах, стоящих у южных берегов Исландии.
Военные моряки сразу встали на боевые посты.
Первые несколько дней пути прошли относительно спокойно.
Серые военные корабли охранения шли вперемежку с транспортами; разрезали крутую океанскую волну легкие спасательные суда; каждая новая миля холодного Северного моря приближала их к опасной зоне. Самой тревожной из них была узкость между берегами Норвегии и островом Медвежий.
Неожиданно около полудня со стороны норвежского берега показалась над краем неба стайка черных, чуть заметных самолетов.
На всех судах конвоя прозвучала команда:
— Справа по курсу судна вражеские торпедоносцы!
Прижимаясь плоскостями почти к гребням волн, черные хищники думали захватить караван врасплох, поразить его внезапностью нападения.
На этот раз сорвалось!
Только они стали заворачивать, чтобы выбрать цель для выпуска торпед, сплошная стена огня, открытого всеми орудиями и пулеметами правой колонны каравана, выросла на их пути.
Первый же торпедоносец разлетелся в клочья метрах в десяти от парохода «Тбилиси», на котором находилась военная команда Марочкина.
Языки пламени, дым и летящие в воду обломки самолета — вот все, что успели заметить моряки.
Но следующая тройка черных воронов понеслась прямо на «Тбилиси».
Когда торпедоносцы приблизились, огонь из крупнокалиберного пулемета открыл политрук Малолетков. Самолеты отвернули, а один захотел обогнуть пароход слева. Теперь Малолетков не мог стрелять — мешала мачта. Торпедоносец приняли от Малолеткова на свой огонь сержант Балихин и командир носового орудия старший лейтенант Кречетов. Сержант Балихин пустил очередь из пулемета прямо в правый мотор торпедоносца. Оттуда вырвалась огненная струя горючего. Самолет, не целясь, сбросил в море торпеду и, круто поворачивая в сторону, показал пятнистый живот.
Малолетков не растерялся и всадил торпедоносцу прямо в его брюхо кучную очередь разрывных пуль. Самолет, загораясь, рванулся к облакам, чтобы сбить огонь. Но было уже поздно! Запылали плоскости и фюзеляж. Самолет взмыл еще немного вверх, и вдруг от него отделились три огненных клубка. Это охваченные пламенем вражеские летчики пытались спастись на парашютах. Но, обгорая на лету, они нашли свою гибель в волнах холодного Баренцева моря.
Как изменились люди в эти напряженные минуты боя!
Тот же самый Швырялкин, который, бывало, вздрагивал от учебного выстрела орудия, теперь один за другим подавал снаряды, находясь в самом пекле доя — на орудийной площадке у носового орудия. Стоя в расчете у Кречетова, одновременно помогая наводчикам, он вел себя как никогда смело. За этот рейс он научился храбрости и возвращался на Родину мужественным воином.
А взять Николая Скрипку. Думали, он лишь весельчак, балагур, легкомысленный, несерьезный человек. В минуты боя, когда стаи торпедоносцев набрасывались на караван, когда все небо было, словно серпантином, исчерчено следами трассирующих пуль и снарядов, Скрипка своим огнем принуждал немцев сбрасывать торпеды, как бомбы, не целясь. Один какой-то шальной ас все-таки залетел внутрь конвоя, но тут по нему дал очередь из крупнокалиберного пулемета кочегар-пулеметчик Ветер, а с носового орудия — артиллеристы Кречетова, моряки сержант Деменко, Скрипка, Курочкин и Овечкин. Огонь оказался точным. Столб огня взлетел к небу на том месте, где был торпедоносец! Огромный столб сверкающей лавы, дыма, багровых клочьев металла!
Зрелище было настолько неожиданным, что моряки, сбившие самолет, решили даже сперва, что это взорвался от попадания вражеской торпеды идущий впереди танкер с горючим. Но едва развеялся дым взрыва, оказалось, что танкер невредимо шествует впереди.
На палубе парохода «Тбилиси» кто-то крикнул:
— Что с капитаном, ребята?
Все перевели взгляд на капитанский мостик.
Там, изогнувшись, повис на поручнях капитан Сорока. Он силился удержаться, чтобы не упасть, лицо его перекосилось от боли.
Моряки взбежали на мостик и подхватили раненого капитана.
…Еще не умолк гул немецких самолетов, еще холодный сентябрьский ветер не рассеял до конца дым от взорвавшегося торпедоносца, а на капитанском мостике вместо раненого капитана распоряжался старший помощник Вячеслав Неживой. Это было очень серьезное испытание для молодого коммуниста и судоводителя.
Неживой встал на мостик, понимая ответственность, которая выпала на его долю.
Он знал, какой груз везет корабль. Он знал, что далеко в предгорьях Кавказа, у широкой Волги сотни тысяч советских бойцов и командиров ждут этого груза.
Суров и прост язык вахтенных журналов: столбики курсовых цифр и обозначений силы ветра чередуются с лаконичными записями, в которых угадывается многое пережитое судном. Переписанные мною в те дни в военный блокнот из судового журнала события того достопамятного дня изложены так:
«Справа на курсовом угле 80° произведен налет на караван 30—40 неприятельских торпедоносцев и бомбардировщиков.
Из всех пулеметов и пушек открыли интенсивный огонь.
15.46. Ранен капитан Д. И. Сорока.
15.48. Интенсивность атаки ослабла.
Огонь из орудий и пулеметов продолжается.
15.50. Атака окончена.
Военные корабли и транспортные суда продолжают вести огонь по уходящим самолетам. В командование судном вступил старпом Вячеслав Неживой. Капитан Сорока снесен вниз, где ему оказана первая помощь».
…Ранним сумрачным утром один за другим серые корабли стали швартоваться у длинных причалов Архангельска. Первым в линии этих далеких заморских гостей пристал к деревянному причалу Бакарицы пароход «Тбилиси».
Никогда не забыть мне волнующей минуты, когда мы всеми обостренными чувствами ощутили близость родного берега.
Не успели спустить трап с палубы «Тбилиси», как внизу на досках, около железнодорожного пути, появился наряд пограничников с зелеными петлицами на шинелях. Разводящий с бойцами караула пошел дальше, к другим пристающим транспортам, а около опустевшего трапа остался молодой светловолосый часовой-пограничник с автоматом на груди. Охраняя с этой минуты прибывший корабль, он внимательно смотрел вверх, на его палубу, заставленную сплошь серыми ящиками с самолетами и танками, на его борта, хранящие следы соленой океанской волны.
К борту подошел сменившийся после дежурства Скрипка. Заметив внизу своего сухопутного товарища по оружию, Скрипка крикнул:
— Уже заступил, браток? Вот и хорошо. Покарауль теперь ты! Мы все привезли в целости, важные вещицы привезли — тринитротолуол привезли, а теперь ты гляди, не зевай. У такого груза зевать не полагается!
…Уже после войны, приехав в Одессу, я поднимался по трапу на капитанский мостик белого лайнера «Россия», курсирующего по Черному мирному морю. Меня гостеприимно встретил его капитан — Дмитрий Сорока, тот самый, которого мы некогда сносили, раненного в позвоночник немецкой пулей, на деревянный причал Бакарицы.
…Вспомнили старых знакомых, тяжелые рейсы караванов на Советский Север, прорывы отдельных кораблей, идущих к нам без всякой охраны. А я напомнил, как Дмитрий Сорока принял под свою команду морских пограничников перед уходом в Нью-Йорк.
Лицо капитана сразу оживилось.
— Славные были ребята! Боевые! Им мы обязаны своей жизнью. Кто знает, если бы они не стояли у пушек и пулеметов «Тбилиси», остался бы цел наш пароход?
Летом 1879 года в России возникла новая революционная организация — партия «Народная воля». Революционеры-народовольцы бросили смелый вызов царскому самодержавию. Началась героическая борьба горстки революционеров с правительством. За ней с пристальным вниманием и глубокой симпатией следили все прогрессивные силы. Фридрих Энгельс дал высокую оценку революционной деятельности народовольцев. Они, по словам В. И. Ленина, «способствовали — прямо или косвенно — …революционному воспитанию русского народа».
Для того чтобы успешно вести революционную работу в различных кругах общества, «Народная воля» создает ряд специальных организаций партии: рабочую, студенческую, военную. Здесь пойдет речь о военной организации. А точнее — о моряках-балтийцах, которые вступили в ее ряды и сыграли видную роль в революционном народовольческом движении.
С историей военной организации партии «Народная воля» неразрывно связаны имена трех товарищей, трех моряков-офицеров, революционеров Николая Евгеньевича Суханова, Александра Павловича Штромберга и Александра Викентьевича Буцевича.
Уже через несколько недель после возникновения «Народной воли» ее Исполнительный комитет поручает А. И. Желябову создать военную организацию партии для революционных целей. Осенью 1879 года Желябов устанавливает связи с прогрессивно настроенными моряками Кронштадта. Важное значение имело знакомство руководителя народовольцев Желябова с лейтенантом флота Н. Е. Сухановым.
Это знакомство положило начало широким связям «Народной воли» с моряками-офицерами Балтийского флота. На квартиру Суханова в Кронштадте темными осенними вечерами часто приходили его товарищи. Здесь происходили сходки кронштадтских моряков-офицеров; перед офицерами не раз выступали и Суханов и Желябов. Они, как говорится в следственных материалах, «в страстных речах, увлекавших слушателей, развивали свои взгляды на современное экономическое положение и указывали на необходимость борьбы для того, чтобы устранить лежащий… на обществе правительственный гнет… и в конце концов доказывали, что следует соединиться с партией «Народной воли» ввиду безусловной справедливости преследуемых ею целей».
Позднее, в 1880 году, стараниями Н. Е. Суханова и его товарища, лейтенанта 3-го флотского экипажа А. П. Штромберга, был создан «Кронштадтский морской кружок». В его состав входили офицеры: подпоручики корпуса флотских штурманов А. К. Карабанович и А. А. Прокофьев, лейтенанты 6-го флотского экипажа Л. Ф. Добротворский, А. А. Гласко, Ф. И. Завалишин, И. К. Разумов, Е. А. Серебряков и другие.
В конце 1880 года последовало создание военной организации партии «Народная воля». Во главе ее был поставлен военный центр, в состав которого входили от Исполнительного комитета «Народной воли» А. И. Желябов и Н. Н. Колодкевич, а от военных — Н. Е. Суханов, А. П. Штромберг, Н. М. Рогачев. В военный центр входили три офицера, причем двое из них — моряки.
Лучшие офицеры русской армии и флота смело стали под знамена «Народной воли». Передовое офицерство дало «Народной воле» целую плеяду героев в великой борьбе за освобождение.
Только недавно удалось в деталях восстановить эту историю…
Чапаевцы вели бои в центре треугольника Самара — Саратов — Уральск. Василий Иванович собрал своих бойцов. Немного в сторонке стояла группа революционных моряков Волжской военной флотилии. Начдив начал речь:
— Товарищи, море белогвардейщины бушует вокруг нас!..
Услышав слово «море», матросы стали слушать еще внимательнее.
— Да что море — океан! — звенит голос Чапаева.
— Слышишь, говорит «океан», — ткнул один локтем своего соседа.
— Слышу! — ответил тот. — Уж не моряк ли он?..
После собрания к Чапаеву подошел моряк.
— Матрос Ефремов! — доложил он. — Разрешите спросить вас, товарищ начдив: вы… не с моря?
— Я-то?! — Чапаев удивился. — Нет!
— А мы подумали…
Чапаев рассмеялся.
Белогвардейцы не смогли дойти до Саратова. Вместе с чапаевцами их громили моряки Волжской флотилии.
Сохранился фотоснимок моряка Ефремова. После того как 25-я дивизия окончательно уничтожила последние резервы генерала Ханжина и 9 июня 1919 года освободила от белогвардейцев город Уфу, командиры и политработники дивизии — всего 41 человек — сфотографировались вместе. В группе — и матрос Ефремов. Он стоит за спиной Чапаева, сидящего рядом с Фурмановым.
Ефремов, командир бронепоезда, познакомил Василия Ивановича со своими людьми. Грозным выглядел ефремовский бронепоезд, ощетинившийся дулами разнокалиберных орудий, закрепленных на платформах. По своей мощи он нисколько не уступал монитору — кораблю, который своими гаубицами успешно громит береговые батареи врага.
— Это наш корабль. Настоящий дредноут! Половина личного состава — моряки! Привыкаем громить врага на суше.
— Желаю удачи! — улыбнулся Чапаев, приглядываясь к бойцам.
Один из них — без шапки, другие — в бескозырках с лентами, золотые буквы которых уже так истерлись, что их и не прочитать.
— Вот эти молодцы — все трое подводники! — показал Ефремов на товарищей, стоявших возле него.
— Подводники?.. На какой лодке они плавали — можно узнать?
— На подлодке «Наутилус».
— Постой-ка, постой!.. Хм! «Наутилус». Где я слышал это название?
— «Наутилусов» на свете было много.
— Да, да! Вспомнил, — удовлетворенно сказал начдив. — О нем Жюль Верн писал.
Познакомившись с Ефремовым поближе и почувствовав в нем зрелого коммуниста, Чапаев назначил его комиссаром Сызранского полка.
В тридцатых годах я по путевке комсомола был послан в Арктику и не раз ходил на ледокольных судах: «Георгий Седов», «Малыгин», «Сибиряков», «Челюскин», «Литке», «Сталинград», «Садко», «Охотск», был свидетелем интересных событий и участником пробуждения к жизни страны ледяного безмолвия.
В 1930 году «Георгий Седов» после захода на Землю Франца-Иосифа пришел в Русскую Гавань Новой Земли, чтобы сдать зимовщиков с острова Гукера на другой корабль, принять уголь и продолжать ледовое плавание.
С нами на «Седове» шел Отто Юльевич Шмидт, назначенный правительственным комиссаром. В который раз в разговорах в кают-компании, в беседах с капитаном «Седова» Владимиром Ивановичем Ворониным он делился своими мыслями об экспедиции на Северную Землю небольшой группы исследователей-полярников во главе с Г. А. Ушаковым.
Нашему ледоколу выпала честь впервые в истории пересечь северную часть Карского моря и подойти к западным берегам Северной Земли; это был совершенно неизведанный остров, никто даже не видел его очертаний.
Какова она, эта Северная Земля? Никто не знал, никто не мог ответить на этот вопрос. На всех географических картах нашей страны и всего мира, на стыках двух морей — Карского и братьев Лаптевых — была показана извилистая, местами прерывающаяся береговая линия, конец которой терялся в высоких широтах Ледовитого океана.
В 1913 году экспедиция Бориса Вилькицкого на гидрографических судах «Таймыр» и «Вайгач» при попытке пройти Северным морским путем с востока на запад впервые натолкнулась на горную землю, увенчанную мощными ледниками, спускавшимися в море. Смелым морякам тогда удалось только в одном месте высадиться на берег и поднять русский флаг. Ответить, что же собой представляет открытая ими земля, они не смогли. Их продвижению мешал тяжелый, торосистый лед. С кораблей ученые и моряки произвели лишь береговую опись земли. Таинственная Северная Земля с ее нехожеными тропами ждала новых исследователей.
И теперь советские полярники решили ступить на эти тропы. Этому предшествовала большая подготовка. В составе группы исследователей был очень интересный человек.
Однажды к Шмидту пришел высокий смуглый человек в пенсне и отрекомендовался:
— Учитель географии Георгий Алексеевич Ушаков.
Отто Юльевич привык, что к нему часто приходили люди разных профессий и специальностей. Но стоило Ушакову сказать, что он принес с собой проект исследования Северной Земли, как Шмидт преобразился. Он попросил Ушакова:
— Расскажите о себе, пожалуйста.
Ушаков коротко рассказал. Приамурский казак. Жил в тайге. В партизанском отряде дрался против интервентов. Обжил остров Врангеля, основал там промысловую колонию, построил полярную станцию. Учительствовал. Вот и все.
— Нет, нет, это далеко еще не все. Проект рассмотрим у меня дома, а сейчас дайте-ка я на вас погляжу.
Ушаков сначала смутился, а затем засмеялся. Заулыбался и затеребил свою пышную бороду и Шмидт.
В разговоре выяснилось, что Ушакова многие принимали, выслушивали, смотрели его проект и вежливо возвращали обратно. Все считали, что его план — прожектерство. Достичь с запада Северной Земли невозможно. Прожить там два года — рискованно. А обход Северной Земли на собаках вообще утопия. Ходил, ходил Георгий Алексеевич от одной инстанции к другой и дошел до Шмидта.
Проект Ушакова утвердили на Ученом совете ЦИК СССР. И вот все треволнения уже позади. Люди подобраны. Грузы в трюмах. 40 ездовых собак на палубе. Ушаков со Шмидтом подобрали для трудной работы опытных полярников. Штат североземельского отряда состоял из четырех человек, но все эти люди были высокой квалификации, владеющие несколькими специальностями. На Северную Землю шли Г. А. Ушаков, промышленник-зверобой С. П. Журавлев и 18-летний радист-коротковолновик Василий Ходов. Васю Ходова рекомендовал сам Шмидт. Без молодых энтузиастов, великолепно перенимавших опыт старых полярников, Отто Юльевич не утверждал ни одной зимовки. В качестве научного руководителя отряда был приглашен известный геолог Николай Николаевич Урванцев, который долгие годы занимался изучением Таймырского полуострова и оттого лучше, чем кто-либо другой, знал все трудности предстоящей работы по исследованию Северной Земли.
Попутно О. Ю. Шмидт поставил перед нами задачу: выяснить, есть ли на самом деле острова Панкратьева; эти острова хотя и были нанесены на морские карты, но многие моряки, проходившие в этих местах, оспаривали их существование.
Шел с нами на «Седове» судовой врач Леонид Федорович Лимчер. С ним произошла забавная история. Он решил доказать, что острова Панкратьева существуют. К желанию доктора Лимчера нести наблюдения за морем вместе с вахтенными штурманами и матросами Шмидт отнесся с улыбкой, сказав, что если доктор первым заметит эти острова, то землю назовут «Землей Лимчера». Доктор почти целых два дня, когда ледокол осторожно шел в разливах густого тумана, не сходил с капитанского мостика. «Открытие» земли действительно произошло. Лимчер вбежал, запыхавшись, в кают-компанию и крикнул:
— Отто Юльевич, рядом земля, я увидел первым.
Шмидт посмотрел на него:
— Идите, показывайте. Не каждый день происходит такое событие. Только вы не ошиблись?
— Что вы, что вы, своими глазами видел горы, долины, реки.
На капитанском мостике толпился народ. Владимир Иванович Воронин молча стоял у перил и как будто не замечал никого, спокойно пощипывал ус и бурчал себе под нос. Шмидт подошел к капитану. Тот сказал ему что-то шепотом, и оба они обернулись к доктору. Лимчер, окруженный журналистами, давал что-то вроде интервью, с каждой произносимой фразой увлекаясь своим рассказом все больше и больше.
— Понимаете, стою. Гляжу вперед. Вижу — земля. Я к вахтенному, кричу: «Наскочить можно!» Извещаю капитана, бегу к Шмидту. Смотрите, вот она, долгожданная.
Капитан подошел к Леониду Федоровичу и негромко произнес:
— Доктор, а земля-то ваша плывет.
Из-за тумана выползала огромная, изгрызенная волнами ледяная гора.
В судовой стенной газете появилась под псевдонимом «Зоркое око» заметка. Автором ее был Отто Юльевич. Он писал, что ошибка Лимчера могла случиться с каждым, кто внимательно выполняет роль впередсмотрящего. Заметка заканчивалась словами: «Ледокол благодаря бдительности доктора избежал столкновения с айсбергом». Эта фраза повторялась в кубриках, каютах и даже на собраниях.
Все это утешало доктора, но на мостик он не ходил до тех пор, пока не произошло событие огромной важности.
Ледокол шел к Северной Земле сквозь паковые льды Карского моря. На пути к ней где-то лежал никому не ведомый, но уже нанесенный на морскую карту остров с надписью «Земля Визе». Над пунктирными очертаниями этого острова стоял жирный вопросительный знак. О том, что существует в природе такой остров, знал только один человек — заместитель Шмидта, профессор Владимир Юльевич Визе, который был соратником лейтенанта Г. Я. Седова, стремившегося дойти до Северного полюса. В. Ю. Визе нанес остров на карту, сидя у себя в кабинете. Он, подобно астрономам, предсказывающим, в каком месте космического пространства можно открыть ту или иную звезду, по имеющемуся у него вахтенному журналу погибшей шхуны «Святая Анна» высчитал, что в Карском море находится неизвестная суша, которая, несмотря на попутные ветры, отклоняла курс «Святой Анны»[18].
Зная о плане итальянского генерала Умберто Нобиле лететь в 1928 году к Северной Земле, профессор Визе просил его обследовать район, где он предполагал сушу. Дирижабль «Италия» пролетал тогда весьма близко от этой земли, но не видел ее, вероятно, потому, что земля в это время была сплошь покрыта снегом.
Однако, несмотря на то что экипаж дирижабля не заметил суши, профессор Визе продолжал придерживаться своего мнения. Он по-прежнему утверждал, что земля существует.
Мы всё ближе и ближе приближались к тому месту, где должна быть предсказанная земля. Капитан по совету Шмидта усилил наблюдения и даже сам часто поднимался в «воронье гнездо», откуда горизонт просматривался значительно шире и дальше.
Все волновались. Особенно была возбуждена научная группа экспедиции. Профессора Самойлович, Исаченко, Савич, Горбунов, Лактионов, Есипов, Ремизов и другие считали, что их коллега профессор Визе стоит на пороге блистательного научного открытия. Даже спокойный Шмидт в этот день волновался. Часто смотрел на мачту, где в наблюдательной бочке, вооруженный большим биноклем, стоял капитан.
— Ну, как ледок? — то и дело спрашивал Шмидт.
— Да так себе. Идет помалу, — отвечал сверху капитан и непременно добавлял: — Земли не вижу.
Слова капитана звучали словно приговор всем расчетам и выкладкам советского ученого. Палуба постепенно пустела. Последним с неспокойным сердцем ушел Отто Юльевич, а за ним доктор. В кают-компании стояла настороженная тишина. Все смотрели на дверь и словно кого-то ждали. Вот в широко распахнутую дверь вошел Шмидт и направился прямо к сидящему у пианино профессору Визе. Все затихли. Лежащие на клавишах руки Владимира Юльевича дрожали…
Шмидт сел рядом и попросил его исполнить ноктюрн Шопена. Визе взял аккорд. Он играл великолепно. Сменялись ноктюрны Шопена. Визе играл, но в конце концов не выдержал и, наклонясь к Шмидту, спросил:
— Не видно?
— Пока нет, — ответил Шмидт и ободряюще добавил: — Играйте, Владимир Юльевич, с музыкой быстрее проходит томление.
Но вот широко распахнулась дверь кают-компании. На этот раз порог перешагнул капитан. Шмидт торопливо направился ему навстречу. На какую-то долю секунды встретились их глаза, и вот уже привычным движением тыльной стороны ладони Шмидт поднес конец бороды к губам. Открытая, светлая улыбка заиграла на его лице, радостно засветились глаза. Теперь уже двое — начальник экспедиции и капитан — подошли сзади к играющему профессору. Воронин и Шмидт одновременно обняли его и подняли с кресла.
— Земля! — радостно сказал капитан.
— Земля Визе! — добавил Шмидт.
Это было 13 августа 1930 года… Я очень хорошо помню тот день.
— Прошу, Владимир Юльевич, взглянуть на свои владения. Ваше предвидение просто гениально. Разрешите… — И Шмидт троекратно расцеловался с ним.
Мы вышли наверх. По курсу корабля, возвышаясь над ледяным полем, лежала черная полоса. Это была «Земля Визе», предсказанная им в 1924 году.
Мы, штурманы, матросы, кочегары, научные работники и журналисты, были счастливыми свидетелями знаменательного географического события. Теоретические расчеты советского ученого оправдались.
Растянувшись длинной цепочкой, мы пошли на «Землю Визе» по ледяному полю. Сзади нас бежало несколько собачьих упряжек. На передней из них, поджав под себя ноги, сидел сам виновник торжества — Владимир Юльевич Визе. Он не спускал глаз с темно-серых валунов, лежащих возле торосов. Это морена. Когда-то сюда сползали ледники и здесь сбрасывали с себя непосильную каменную ношу. Коренные выходы земли дальше — вон у тех скал.
Внешний вид «Земли Визе» однообразен, она возвышается на 15—20 метров над уровнем моря и тянется сглаженной равниной, изрезанной ручьями и реками, которые текут к югу с одной стороны и к северу — с другой.
Равнинная поверхность острова местами изборождена речными долинами: это, вероятно, русла рек, обмелевших или изменивших свое направление.
Открытая земля является островом, расположенным на 79°27′ северной широты и 76°40′ восточной долготы от Гринвича. Остров тянется с северо-запада на юго-восток; его длина — 30 километров, ширина — около 15 километров. Остров — невысокая равнина; почва ее преимущественно песчаная. На почве морозное выветривание образовало своеобразные многогранники, похожие на очертания тигровых лап.
Уже с первого взгляда можно было заметить, что остров Визе совершенно другого строения, чем Земля Франца-Иосифа или Новая Земля.
Шмидт, издали увидев Визе, попросил не шуметь и спрятаться за скалами. Мы сначала не поняли, что он задумал.
Близорукость Визе помогла Шмидту в его шутке. Мы окружили подъехавшего на собаках Визе и, по условному сигналу Шмидта, с криком «качать землевладельца» начали подбрасывать вверх до тех пор, пока он не запросил пощады и не изъявил желания откупиться. Но чем? Об этом-то и не подумал новый хозяин пустынного острова. Правда, он достал из саней коробку печенья с нежным названием «Ромашка» и уговаривал нас отведать. Кто-то из полярников порылся в санях, затем незаметно провел рукой по карманам мехового пальто Визе и, убедившись, что нет ничего подходящего, так дико закричал: «Качать профессора!» — что не только Визе, но и Шмидт шарахнулись в сторону.
За Визе откупился Шмидт.
Его рюкзак, словно скатерть-самобранка, был полон яств. Визе удивленно смотрел на консервы, сыр, масло, колбасу и две бутылки коньяку, быстро выложенные Шмидтом на землю. Потом Визе, как гостеприимный хозяин, открыл бутылку, вскрыл консервные банки и всех пригласил к «столу». На импровизированный банкет пришла вся команда. Среди множества приветствий и добрых слов, сказанных в адрес Владимира Юльевича, запомнилось выступление Шмидта, который произнес его, стоя у каменного гурия и крепко держа в руках красное знамя.
— Мы водружаем здесь флаг нашей Родины для того, чтобы вернуться сюда и основать здесь полярную станцию. Пустынные острова будут один за другим заселяться для несения службы, направленной на развитие народного хозяйства и плавания в северных морях. Думаю, что не выдам секрета. Профессор Визе только что говорил со мною — на основе научных выводов он высказал интересные данные о возможности открытия новых неизведанных островов при подходе к западным берегам Северной Земли. Он просил меня и капитана изменить курс корабля. Мы с капитаном дали свое согласие. Надеюсь, что участники экспедиции поддержат это решение.
Советоваться с людьми, находить правильное решение после обсуждения противоположных точек зрения — этот принцип всегда лежал в основе работы Отто Юльевича Шмидта.
Мы не пожалели о принятом решении немного изменить курс ледокола. Действительно, на подходе к Северной Земле были открыты четыре больших острова, получивших названия: «Остров капитана Воронина», «Остров профессора Исаченко», «Остров профессора Самойловича», «Остров профессора Шмидта».
Осматривать и исследовать новые острова не было времени. Да к тому же нас торопили. Вот текст правительственной телеграммы:
«…Ледокол «Седов». Начальнику экспедиции Шмидту:
Успех продолжает сопутствовать экспедиции. Шлем сердечный привет Визе и глубокую признательность экипажу, научным сотрудникам за проведение труднейших обследований острова. С нетерпением ждем прибытия на Северную Землю.
Шмидт спешил скорее доставить отряд Г. А. Ушакова к западному побережью Северной Земли, исследованию которой придавали исключительное значение. Дни и ночи просиживал Шмидт с североземельцами, рассматривая списки продовольствия, снаряжения, научного оборудования, все пересчитывал и тут же давал распоряжения включить в неприкосновенный запас дополнительно множество разных продуктов, о которых Ушаков не подумал.
Заботливость Шмидта была настолько велика, что испытанный полярник Н. Н. Урванцев, проработавший на Крайнем Севере десятки лет, написал Отто Юльевичу от имени всех североземельцев трогательную благодарность. Помню, когда я прочел ему проникновенные слова письма старого полярника, Шмидт был взволнован и сказал:
— Передайте им — это моя служба, мой долг.
К небольшому пологому острову, лежащему недалеко от Северной Земли, ледокол «Г. Седов» подошел в тумане и бросил якорь. Шмидт вместе с Ушаковым на шлюпке отправились на рекогносцировку. Они долго и тщательно осматривали остров, измеряли глубины при подходе к нему, прикидывали, где спокойнее выгружаться, где ставить жилой дом, где промысловую избушку, радиостанцию, где разбивать метеоплощадку.
По возвращении на корабль поднялись к капитану. Шмидт предоставил право решать вопрос о выборе места для строительства станции Ушакову. Тот выбрал за лагуной довольно широкий перешеек и, указывая капитану это место, произнес:
— Здесь мы поставим дом, а перешеек назовем «Домашний», ведь нам тут зимовать два года.
Начальник экспедиции утвердительно кивнул головой.
Дни становились короткими, близилась зима. Птицы стаями летели на юг. Вся команда и научные сотрудники работали день и ночь. Доставляли шлюпками и баркасами мешки, ящики, бочки, доски, бревна и сено, которое предназначалось для трех коров и одного бычка.
Строительство подходило к концу. Кончалась и навигация в Арктике. Капитан торопился с отходом. Шмидт еще и еще раз проверил, все ли сделано, все ли завезено с корабля. Расставались с мужественной четверкой североземельцев, которым надлежало выполнить за два года титаническую работу, сердечно. Шмидт попросил кинооператора Петра Новицкого снять всю группу Ушакова вместе.
Прощаясь, Отто Юльевич подошел к зимовщикам и сказал:
— Знаю, будет трудно. Крепитесь. Держитесь друг за друга. Маленький коллектив сильнее одного человека. Обиду долго не держите в себе. Не тот прав, кто обижает, а тот, кто прощает. До свидания, товарищи. Через два года увидимся на этом же месте. Если все сделаете по плану, приеду, расскажу о своей мечте.
Оружейным залпом и гудками мы простились с Ушаковым, Урванцевым, Журавлевым и Ходовым. Корабль набрал скорость и быстро удалился. Фигуры зимовщиков, стоящих на высоком холме, вскоре скрылись из виду.
— Крепкие люди эти исследователи, — сказал капитан, когда к нему подошел Шмидт, и добавил: — Завтра герои начнут свой подвиг.
— Нет, дорогой мой капитан, они уже начали, — ответил О. Ю. Шмидт.
Студеный, не по-морскому сухой воздух был недвижим и прозрачен. Казалось, я смотрю на остров сквозь застывшую родниковую воду.
Над зеленовато-стальным океаном, за грядой сидевших на мели айсбергов, вздымались горы, словно гигантские глыбы антрацита, покрытые рваными плешинами снега. Черные хребты окутывали пронизанные холодным солнцем и потому сверкавшие, как снег, облака. В ущельях клубился туман. Сизый от природы, но подрумяненный солнцем, на фоне угольно-темных скал он чудился фиолетовым.
Приближался берег, менялись краски. Антрацитовые вершины вдруг стали синими, потом по синеве как будто разлилось серебро. Грани скал залучились, как осколки льда. А склоны то становились коричнево-бурыми, то как бы покрывались розовой вуалью. Не менялась только окраска узкой прибрежной полосы. Между морем и горами змеилась изрезанная глубокими фьордами черная лента, словно разрисованная белыми бумерангами; в бинокль было видно — весь берег усыпан китовыми ребрами.
Южная Георгия… Сто миль в длину, двадцать — в ширину. Вытянутые в два горных хребта бесплодные базальтовые громады, снег и ледники. «…Земли, обреченные природой на вечную стужу, лишенные теплоты солнечных лучей; у меня нет слов для описания их ужасного и дикого вида». Так говорил об этом острове Джемс Кук. Прославленный мореплаватель не предполагал, что когда-нибудь на этой «ужасной земле» его соотечественники построят Грютвикен, самый южный порт мира.
В 1904 году, когда в Антарктике вспыхнула китобойная лихорадка, Англия, поднявшая перед этим на Южной Георгии свой «Юнион Джек»[19], поняла, что, имея здесь порт, она станет хозяином всего антарктического сектора Атлантики. На западе у нее были уже относительно обжитые к тому времени Фолкленды, на востоке — Тасмания, а между ними, на 54-й параллели, — Южная Георгия.
Строительство порта, рассчитанного на крупнейшие океанские суда, продолжалось меньше года. За тысячи миль от населенных берегов, среди голого камня и ледовых потоков, сползающих с гор к морю.
На остров были завезены и поставлены готовые сборные дома, сооружены причальные стенки, промысловые пирсы. Одновременно строились судоремонтные мастерские, электростанция, корпуса жиротопного завода, фабрика по обработке котиковых шкур, нефтехранилища. И все это было закончено за каких-нибудь десять-одиннадцать месяцев.
Размах и темпы строительства казались чистым безумием. У Англии не было и не могло быть столько антарктических промысловых судов, чтобы обеспечить работой Порт-Стэнли на Фолклендах, порт Хобарт на Тасмании, английские китобойные базы в Кейптауне и еще порт Грютвикен на Южной Георгии. Но англичан это не смущало. Они знали: Грютвикен себя оправдает.
На соседних островах начинали строить свои базы китопромышленники Норвегии и Аргентины. Англичане стремились во что бы то ни стало обогнать конкурентов. Создав в невиданно короткий срок первоклассный порт в центре богатейшего промыслового района, они объявили, что готовы поделить его на части и отдельными участками сдать в аренду. Причем арендную плату назначили такую, что норвежцам и аргентинцам было выгоднее принять их услуги, чем заканчивать строительство собственных баз.
Англичане этого, собственно, и добивались. Лишив конкурентов самостоятельности, они получили возможность управлять промыслом. Добыча китов и морского зверя в антарктическом секторе Атлантики отныне велась только по английским лицензиям. Сначала они стоили очень дешево, скорее были как бы формальным признанием английского контроля. Но спустя три-четыре года за них приходилось отдавать уже половину добычи. Постепенно росли цены и на аренду порта.
Через десять лет деньги, вложенные в строительство Грютвикена, полностью окупились и стали приносить прибыль, которая исчислялась сотнями миллионов.
Барыши арендаторов были гораздо скромнее, и норвежцы, обиженные явной несправедливостью, пытались уйти с Южной Георгии, но оказалось, что уходить некуда. Почти на всех островах юга Атлантики развевался «Юнион Джек». Теперь и за голые скалы нужно было платить аренду. Норвегии, чья экономика в значительной мере зависела от торговли китовым жиром, не оставалось ничего другого, как, смирившись с создавшимся положением, увеличивать число промысловых судов и вести промысел более активно.
О будущем тогда не думали, брали все, что могли. Драгоценного антарктического котика только на лежбищах Южной Георгии было истреблено один миллион двести тысяч голов. И сотни тысяч шкур привозили для обработки в Грютвикен с других островов. В конце концов южный котик в Антарктике исчез. Пропали самые ценные породы тюленей. Потом резко пошло на убыль антарктическое стадо китов. Наверное, их тоже постигла бы участь котика, если бы ученые вовремя не подняли тревогу. Через несколько лет после второй мировой войны Организация Объединенных Наций была вынуждена создать специальные международные комиссии, взявшие на себя труд определять ежегодную промысловую квоту и привлекать к ответственности тех, кто ее нарушает.
Англия благоразумно предпочла не вступать в конфликт с международной инспекцией и выйти из игры. Могучая китобойная держава совершенно неожиданно прекратила промысел китов.
Еще не мечтая о путешествии на Южную Георгию, я встречался в Лондоне с боссом и фактическим владельцем Грютвикена мистером Салвесеном. Среди известных китопромышленников мира это была, пожалуй, одна из самых колоритных фигур — престарелый миллиардер, о скупости которого ходили легенды. Рассказывали, что, если ему нужны были сигары, он обзванивал все табачные лавки Лондона, выясняя, где можно купить дешевле, и обязательно спрашивал, нет ли скидки для оптового покупателя. Курил он сигары не дороже одного шиллинга за штуку. Однажды хозяин табачной лавки по этой цене прислал ему сигары, стоившие на самом деле полтора фунта стерлингов, любимые сигары Черчилля. Салвесену они понравились, и на второй день он заказал еще целый ящик. Его заказ выполнили немедленно, а счет представили позже. На этот раз за 500 сигар нужно было уплатить, как и полагалось, 750 фунтов стерлингов. Торговец нарочно выждал время, чтобы от полученных сигар Салвесен не мог отказаться. Миллиардер ответил:
«Сэр,
направляю Вам чек на 25 фунтов стерлингов. Остальные 725 фунтов рекомендую взыскать с Ваших клерков, приславших мне вместо шиллинговых сигар, которые я заказывал, полуторафунтовые. Я с удовольствием их курю, но не принимайте меня за человека, способного ради мимолетного удовольствия поджигать купюры достоинством в полтора фунта.
Надеюсь, свой убыток Вы сумеете возместить.
С высоким уважением к Вашему предприятию
У него была дочь, красавица и, как утверждали лондонские газетчики, девушка незаурядного ума. Но доверить накопленные миллиарды женщине, пусть и единственной дочери, Салвесен считал невозможным, поэтому с малых лет воспитывал племянника Эллиота, которого потом сделал своим секретарем-стенографом и объявил наследником, выделив дочери лишь небольшую ренту.
Худосочный, чахоточного вида юноша с воспаленными от всегдашнего недосыпания глазами старательно записывал все дядюшкины советы и все его деловые разговоры. С блокнотом наготове он следовал за ним весь день, а вечером, когда старик ложился спать, садился за пишущую машинку, все перепечатывал и аккуратно подшивал в очередную папку — кладези салвесеновской мудрости. Каждое слово дядюшки для Эллиота было непререкаемой догмой, высшим авторитетом. Записывая высказывания и просто слова Салвесена, он составлял из них личную библиотеку.
Впечатление оба они, старый и молодой, производили странное. В обтрепанных костюмах, в стоптанных башмаках и какие-то зачумленные. У Салвесена на длинной морщинистой шее с отвислым мешковатым подбородком болтался замусоленный сатиновый галстук. Дрожащей старческой рукой он часто его поправлял, затягивал потуже. Шея при этом выкручивалась вверх, как штопор. Подобная облезлой шее старого пеликана, она делала его похожим на нелепую птицу с давно потухшими бледно-голубыми человеческими глазами.
Деловую жизнь Салвесена окружала тайна. Английские журналисты говорили в шутку: «Легче получить интервью у полярного медведя, чем выудить несколько слов для печати у мистера Салвесена». Газет он никогда не читал и журналистов всячески избегал. Его вообще мало кто видел. Большую часть года он проводил в Антарктике, на своих китобойных флотилиях, а вернувшись в Англию, безвыходно сидел дома. С внешним миром держал связь почти исключительно по телефону или через Эллиота.
Попасть к нему мне помог Бенджамин Хоулс, английский моряк, с которым два года назад я познакомился в Коломбо. Он дал мне тогда свой лондонский адрес и телефон. Время от времени мы друг другу писали. Из его писем я узнал, что он пять лет был помощником капитана на салвесеновской китобазе «Саутерн Харвестер» и миллиардер поручал ему вести какие-то изыскания на острове Скотта.
На мою удачу, Бенджамин оказался в Лондоне.
— Успеха не обещаю, но попробовать можно, — сказал он в ответ на мою просьбу устроить встречу с мистером Салвесеном. — Старик меня помнит, на разговор пойдет, но сначала нужно что-то придумать. Его пунктик — география.
В молодости Салвесен дружил с полярником Эрнстом Шеклтоном и с тех пор увлекался географическими исследованиями в Антарктике. Завладев Южной Георгией и многими другими островами, прилегающими к шестому континенту, он десятилетиями изучал их с завидной скрупулезностью. Конечно, не без практического умысла, хотя признаться в корысти ему, понятно, не хотелось. «Мои занятия географией — следствие нашей дружбы с Шеклтоном, это всего лишь хобби», — говорил он. И при всяком удобном случае сетовал на твердолобость Королевского географического общества, все еще не оценившего его заслуг.
Нелюдимый миллиардер, видимо, мнил себя ученым и мечтал о славе подвижника науки. Ничто так не льстило ему, как похвала его трудов по изучению Антарктики. Но эта похвала не должна была исходить от журналистов.
Бенджамин сказал ему по телефону, что с ним желает встретиться молодой русский географ, якобы работающий над диссертацией об антарктических островах. Миллиардер ответил, что сейчас он занят и принять никого не может, но разрешил позвонить позже, дня через два. Я ожидал, что через два дня он снова скажет, что занят. Но я ошибся. Переговоры о встрече начались. Он долго расспрашивал, что это за русский географ, какие у него вопросы и почему он не обратится к кому-нибудь другому. На легкое согласие мы не надеялись и ко всему были готовы заранее, не зря потратили на подготовку вопросов целую неделю. Словом, своего добились.
Переступив порог огромного полупустого кабинета, я очень волновался, боялся, что не сумею сыграть роль географа до конца. Но хозяин дома, сидевший за массивным дубовым столом, встретил гостя вполне приветливо. Встал, подал руку, предложил кресло. И, на что я уж вовсе не рассчитывал, улыбнулся.
— В России известно мое хобби?
«В России о вас многое известно», — подумал я, обрадовавшись. Все начиналось именно так, как мне предсказывал Бенджамин. Что ж, будем играть, коль по-другому нельзя.
— Я полагаю, мистер Салвесен, — скромно сказал я, — ваши ученые изыскания известны всем географам мира, по крайней мере тем, кого интересует Антарктика. К сожалению, свои работы вы редко публикуете.
Хмыкнув, он озадаченно нахмурился.
— Вы думаете, я могу быть вам полезным?
— Иначе я не приезжал бы в Лондон. Простите за откровенность, но я действительно жду вашей помощи.
Мой категоричный тон вызвал у него взрыв смеха. Даже чуть порозовели его растопыренные замшелые уши.
— Браво! Вы мне нравитесь. Хотите кофе?
— Да, если можно.
— Эллиот, две чашки!
Молча стоявший у окна Эллиот сунул в карман свой блокнот и так же молча направился к дверям. С той самой минуты, когда я переступил порог кабинета Салвесена, и до сих пор он не проронил ни слова. В его воспаленных глазах не было ни проблеска улыбки, ни хотя бы слабого любопытства. Длинный, с узким, как сабля, лицом, он походил на бесстрастного биологического робота — я видел такого субъекта в каком-то фантастическом польском фильме.
Пока, деревянно переставляя ноги, племянник миллиардера шел к дверям, я не мог оторвать взгляда от его спины. Сутулая, с выпирающими острыми лопатками, она, казалось, тащила на себе незримую тяжкую ношу.
Потом я глянул на Салвесена, должно быть, растерянно и виновато. Он поправлял галстук, выкручивая свою несуразную шею. Из-за плотных занавесей на окнах в кабинете было сумрачно и тихо, как в склепе. Не знаю, может быть, у меня больное воображение, но мне почудилось, словно над моей головой кружит холодная черная тень. Я старался держать себя в руках и невольно вжимался в кресло.
Хриплый голос Салвесена неожиданно спросил:
— Что вас интересует конкретно?
Помедлив, я сказал, что хотел бы уточнить некоторые детали по географии островов Буве и Южных Сандвичевых, но особенно подробно я будто бы намерен остановиться в своей диссертации на естественных проблемах Южной Георгии, так как первое описание этого острова сделали наши русские моряки — Беллинсгаузен и Лазарев. В частности, мне было бы интересно узнать от мистера Салвесена, как повлияли на девственную природу Южной Георгии промышленные сооружения Грютвикена. Об этом нигде ничего не написано…
Салвесен сухо меня перебил:
— А разве то, что на Южной Георгии покоится прах великого Шеклтона, для вас значения не имеет?
Я понял, почему, услышав о Беллинсгаузене и Лазареве, он вдруг нахмурился.
— О нет, сэр, напротив, — исправляя оплошность, поспешил возразить я. — Книга Шеклтона «В сердце Антарктики» давно стала моей настольной. Я был бы счастлив поклониться его могиле, но что делать, не у всех есть возможность побывать на Южной Георгии, даже у тех, кто плавает на китобойных флотилиях.
Кажется, мой ответ его удовлетворил. Сказал ворчливо:
— Не тяните за уши политику туда, где ей не место.
Что он имел в виду, догадаться было нетрудно.
В 1918 году этот самый Салвесен и его друг Шеклтон, будучи офицерами Королевского флота Англии, добровольно участвовали в интервенции англичан на Кольском полуострове. Салвесен мечтал захватить наши северные зверобойные промыслы, а Шеклтон жаждал сражений с Советами.
«Шеклтон, — писал биограф знаменитого полярника, — собирался надолго осесть в штабе генерала Мейнандера в Мурманске и говорил своим друзьям, что наконец-то получил работу себе по сердцу: поездки на санях, а затем сражение. Но, к сожалению, возможность для вооруженных схваток не появлялась, и человек, который по своей природе был всю жизнь борцом, оказался лишен высшего счастья встретиться на поле брани с врагом своей страны».
Со временем политические взгляды Шеклтона изменились. Другом Советского Союза он не стал, но и слепой враждебности больше не проявлял. «Я уважаю мужество, а в мужестве этим парням не откажешь», — говорил он о бойцах Красной Армии, заставивших англичан бежать из Мурманска без оглядки.
Что же касается Салвесена, то для него Советская Россия всегда оставалась врагом, и, когда мог, он пытался вредить ей.
В 1946 году китобаза «Слава» и несколько судов-охотников стояли в Ливерпуле на капитальном ремонте (кстати, стояли они рядом с одной из флотилий Салвесена). Уже в Антарктике наши моряки обнаружили, что в трюмах китобазы, опечатанных в Ливерпуле под гарантию англичан, не хватает промыслового снаряжения. И многое было негодным. Гарпунный линь — канат к промысловым гарпунам — наполовину оказался гнилым. Сверху бухты были новые, а внутри — гнилые. Пришлось искать посредников и за бешеные деньги покупать все на складах Салвесена в Грютвикене. Без посредников нам бы он ничего не продал, а другие порты были за тысячи миль.
Закупки для нас делал норвежский капитан Карл Бергстэд. Услышав цену на гарпунный линь, он сказал Салвесену:
— Сэр, мне кажется, ваш линь позолочен.
— Да, — ответил Салвесен, — в Грютвикене у меня все покрыто золотой пылью. Но если вы вздумаете торговать этим канатом с русскими, для них он должен быть из чистого золота.
Бергстэд не говорил, для кого он берет линь, но Салвесену-то было известно, чего у нас не хватает.
Потом на «Славе» вышел из строя паровой котел: лопнули дымогарные трубы, которые в Ливерпуле, очевидно, либо были потравлены кислотой, либо повреждены иным способом. На палубе, где велась разделка китовых туш, все остановилось, не стало тепла в судовых помещениях. Ледяная антарктическая стужа, ураганы, и негде обогреться.
Нужно было идти в ближайший порт, опять-таки в Грютвикен. Но Салвесен в ремонте отказал. Без всяких объяснений. Спустя неделю экипажу «Славы» удалось ликвидировать аварию собственными силами благодаря смекалке наших моряков и ценой невероятного физического напряжения. В ответ на это, как только «Слава» возобновила промысел, босс Грютвикена по радиотелефону дал распоряжение своим китобойным судам держать советскую флотилию в постоянной блокаде, то есть перехватывать китов у наших китобойцев.
Салвесену об этом я, естественно, не напомнил. Тогда бы из него я наверняка ничего не вытянул. А мне хотелось хоть слово услышать о том, ради чего я к нему явился.
Я приехал в Лондон, когда английская пресса была заполнена догадками по поводу внезапного решения Салвесена продать все свои китобойные флотилии. В его лице переставала быть китопромышленником целая страна. Англичан волновало, куда он теперь вложит свои деньги. Бесплодная Южная Георгия сделала его миллиардером, а Великобританию — диктатором китобойной Антарктики. Там, во льдах далекого юга, он был Англией. А кем станет здесь, в самой Англии? Кого разорит, кого вознесет?
Салвесен хранил молчание. Его, не читавшего газет, газетный ажиотаж обходил стороной. Журналистов это только распаляло. Рождались новые догадки, предположения, сенсационные открытия, не имевшие под собой никакой почвы.
Мое профессиональное любопытство тоже взбунтовалось. Было интересно просто увидеть этого загадочного миллиардера. Главное, я хотел узнать, что он думает о дальнейшей судьбе Грютвикена, который так неожиданно бросил, и, судя по всему, навсегда. Шутка ли, отказаться от собственного порта, промышленных предприятий, пусть маленького, но все же города!
Разумеется, я не был хитрее английских журналистов, но мне повезло — в Лондоне был Бенджамин Хоулс, хорошо знакомый с характером миллиардера и его хобби. И еще у меня было удостоверение младшего научного сотрудника, прикомандированного к китобойной флотилии «Советская Украина». Оно натолкнуло нас на удачную мысль и помогло окончательно убедить Салвесена в моей причастности к географическим исследованиям Антарктики. Географы плавали и на его флотилиях.
О нашей почти двухчасовой беседе рассказывать не буду. Длинно и не суть важно. Один изощрялся в ученых вопросах, другой, напыщенный и смешной в своем ликующем тщеславии, демонстрировал эрудицию метра.
Потом я сказал:
— Жаль, мистер Салвесен, что вы продаете свои флотилии. Такая прекрасная возможность для ученого, посвятившего себя проблемам Антарктики… — Я старался, чтобы в моем голосе прозвучало искреннее огорчение.
Попыхивая тонкой, как карандаш, сигарой, он сворачивал в трубки разложенные на большом столе крупномасштабные карты Южной Георгии. Ответил с благодушной усмешкой:
— Если человек что-то продает, он делает это, надо думать, не без причины.
— Разве в Антарктике больше нет китов? В прошлом сезоне наша флотилия выполнила квоту, потеряв на поиски китов в общей сложности всего лишь дней двадцать — двадцать пять.
— Все зависит от того, какие цифры вас могут удовлетворить.
— Да, я понимаю, но что теперь ждет Южную Георгию? Грютвикен без Салвесена — трудно себе представить!
— И не пытайтесь представить, Грютвикена без Салвесена не будет.
Я изобразил наивное удивление:
— Вы намерены там все демонтировать?
— Демонтировать? — Его мешковатый подбородок заколыхался от смеха. — Превосходная идея! Я знал одного судовладельца, он демонтировал свои старые коробки. Бедняга надеялся спастись от банкротства.
— Надежды не оправдались?
— Когда корабль вам хорошо послужил и вы не в состоянии его продать, не думайте, что мертвый якорь самое худшее. Он наверняка избавит вас от лишних убытков.
— Вы хотите сказать, что Грютвикен, выражаясь языком моряков, будет поставлен на мертвый якорь?
— А почему бы нет?
— Не знаю, но раз вы так считаете… Все-таки это не корабль.
— Большой разницы между ними нет. — На этой фразе его благодушное настроение неожиданно изменилось. Без всякого перехода вдруг сухо: — У вас будут еще вопросы?
Мне оставалось только поблагодарить за гостеприимство.
Помню, я вышел на улицу и долго не мог успокоиться. Странно и дико звучали слова о порте, поставленном на мертвый якорь.
Я думал о Грютвикене, а в голове все бродила шальная мысль послать миллиардеру посылку с сахаром. Когда Эллиот принес нам кофе, Салвесен открыл ящик стола и пинцетом достал оттуда четыре кусочка сахара, два себе и два на мою долю. Не больше и не меньше — два.
— Спасибо, мистер Салвесен, кофе я пью не сладкий, — сказал я, хотя люблю, конечно, сладкий.
Возможно, я преувеличиваю, но мне показалось, что миллиардер обрадовался. Во всяком случае, те кусочки сахара, которые предназначались мне, тут же были отправлены обратно в стол.
…Нельзя сказать, чтобы после встречи с Салвесеном я не мечтал побывать на Южной Георгии. Мне не верилось, что когда-нибудь я увижу Грютвикен своими глазами.
Обогнув два громадных айсберга и далеко выдавшийся в океан заснеженный каменистый мыс, корабль медленно вошел в зеркально гладкий залив. В глубине бухты, прижатые бортами друг к другу, стояли на вечном приколе неуклюжие посудины с высокими черными трубами — старые китобойцы. Отражаясь в воде, безжизненно-молчаливые, они словно множили свою неизбывную печаль.
Грустное зрелище — корабли на вечных якорях. Смотришь, и струится по сердцу смутная жалость. Всего лишь обглоданные волнами ржавые корабли, а чудятся бури, штормы, умирающий в небе гордый альбатрос…
За китобойцами, у черного подножия черной горы, жидко дымила черная электростанция. Слева от нее вдоль дощатого пирса тянулись такие же закопченные корпуса когда-то знаменитого жиротопного завода. Заколоченные окна, горы разбитых бочек, похожие на нефтяные цистерны черные баки, некогда служившие хранилищами китового жира.
В великой тишине тонули голоса людей, стук корабельных машин, шипение и плеск волны под форштевнем.
Неожиданно из-за мыса на правом берегу залива появились красные крыши поселка. Еще две-три минуты, и вот уже видны все домики. Десятка полтора строений, поднятых либо на каменные фундаменты, либо на деревянные сваи. Один дом двухэтажный — бывшая контора Салвесена. Все чистенькие, беленькие, как белый крест на холме за поселком — крест Шеклтона.
Кладбище, заброшенное футбольное поле, обнесенный рыбацкими сетями теннисный корт. В центре поселка — несколько радиомачт и похожий на минарет огромный флагшток с реющим английским флагом. Ближе к причалу, перед аккуратным дощатым коттеджем, — еще флаг, норвежский. Он поскромнее английского, и флагшток его пониже. На площадке около него в бинокль отчетливо видны старинный адмиралтейский якорь, два врытых в землю жиротопных котла и белая гарпунная пушка — символы норвежских китобоев.
Правее от поселка сбегает с гор к морю небольшая речушка. Там, на пригорке, одиноко белеет островерхая протестантская церковь.
По берегу и поселку словно пригоршнями рассыпаны стайки пингвинов и то там, то здесь валяются в маслянистой грязи коричнево-бурые туши морских слонов.
Я помнил «мертвый якорь» Салвесена и ожидал увидеть Грютвикен совсем безлюдным. Наше судно, однако, вышли встречать человек сорок. Как потом оказалось, это было все теперешнее население Южной Георгии. Более двух тысяч моряков и рабочих Салвесена отсюда давно уехали. Суда, портовые сооружения, завод — все, образно говоря, действительно на «мертвом якоре». Но вовсе не брошено на произвол судьбы.
Для присмотра за своим добром Салвесен в Грютвикене никого не оставил, но, покидая остров, приказал воздвигнуть на самом видном месте капитальную мачту для английского государственного флага. Расчетливый миллиардер рассудил правильно: построить какой угодно флагшток дешевле, чем охранять добро, которым, может быть, больше и не воспользуешься. Он сделал жест «бескорыстного патриота», и все заботы по охране Грютвикена правительству Англии пришлось взять на себя. Государственный флаг требует государственной опеки. С этой целью после ухода Салвесена в Грютвикен была направлена специальная администрация во главе с губернатором и штатом государственных служащих. Делать им тут нечего, поэтому все они, как, вероятно, и предполагал Салвесен, невольно превратились в сторожей его имущества. Отказаться от Южной Георгии Англия не может. Это было бы ущемлением национального престижа.
Глядя на англичан, свою администрацию прислали в Грютвикен и норвежцы. Китобойным промыслом у берегов Южной Георгии они тоже давно не занимаются. Международный контроль поставил их в слишком жесткие рамки. Раньше они добывали китов намного больше Салвесена, поэтому могли втридорога платить ему за аренду порта и завода, оплачивать все английские услуги по снабжению и ремонту судов и тем не менее получать солидную прибыль. Сейчас такой возможности у них нет. Но срок концессии, когда-то купленной у Салвесена, пока не истек. А вдруг настанут лучшие времена?
Чтобы хоть как-то оправдать существование на Южной Георгии двух государственных администраций, Англия и Норвегия создали в Грютвикене метеорологическую станцию, которая в свою очередь сделала необходимыми электростанцию и радиоцентр. Особой нужды в метеосводках Грютвикена нет. Такой же прогноз погоды на пятидесятые южные широты Атлантики дают метеорологические станции Фолклендских островов и Кергелена, но что еще придумаешь сегодня для Грютвикена? Все-таки какая-то деловая жизнь. Кроме государственных служащих, есть просто служащие и даже десяток рабочих. Уж очень нелепо выглядел бы губернатор, имеющий в подчинении только собственную канцелярию.
Нашим визитом в Грютвикене все были потрясены. Каким ветром, откуда, зачем? Иностранные корабли не появлялись тут уже лет пять. Раз в полгода приходит лишь судно из Англии и один корабль в году — из Норвегии.
Губернатор решил, что мы зашли к ним бункероваться, и, едва поднявшись на борт, начал извиняться:
— Простите, но запасы горючего у нас весьма ограничены. Мы сможем продать вам только небольшое количество продовольствия.
— Не беспокойтесь, сэр, — сказал наш капитан. — Бункером мы вполне обеспечены. Если позволите, нам хотелось бы немного побродить по твердой земле, мы давно не сходили на берег.
— О, пожалуйста! Сколько пожелаете, наши горы из чистого базальта.
Конечно же, я сразу поспешил к могилам Шеклтона. Я не оговорился — к могилам.
4 января 1922 года, направляясь на шхуне «Квэст» в очередную антарктическую экспедицию, Шеклтон по пути зашел в Грютвикен, чтобы повидать своих давнишних друзей. Несколько часов он гостил у Салвесена, пил вино и был очень весел. Вечером его проводили на шхуну. Поднимаясь на борт корабля, он обещал утром снова быть у Салвесена.
— Нам предстоят трезвые дни, и завтра я хочу как следует покутить, — сказал он на прощанье.
Никто не подозревал, что следующего дня Шеклтон не дождется. В половине четвертого утра он скончался от приступа грудной жабы. Сначала его похоронили на пустынном мысу за поселком. Экипаж «Квэста» выложил на могиле каменный холм и установил памятный крест. Потом Салвесену показалось, что пустынный мыс для могилы Шеклтона не подходит. Он всю жизнь был в окружении друзей; можно подумать, что после смерти его отвергли. И прах перенесли на общественное кладбище.
Вторая могила его из серого гранита. Врытый в землю тонкостенный каменный прямоугольник, внутри которого — инкрустация из морской гальки. У изголовья — массивный обелиск с выбитой на нем восьмиконечной звездой. О звезде были его последние слова. «С наступлением сумерек я увидел одинокую, поднимающуюся над заливом звезду, сверкающую, как драгоценный камень», — написал он в своем дневнике и лег спать, чтобы уже никогда не проснуться.
Я стоял у обелиска и с удивлением думал о причудах судьбы. Не ждал, не верил, а вот ведь привелось. Что ж, поклон тебе, Эрнст Шеклтон, отважный моряк и великий честолюбец! Мертвых не судят, а все же мне жаль, что здесь, на твоей могиле, я не могу назвать тебя другом…
К могиле прислонен сколоченный из нескольких досок деревянный щит. На нем расписываются те, кто приходит сюда с данью уважения. Я поставил и свою подпись. Он не понимал и не хотел понять, что такое коммунизм, но разве нас все понимают? Он жаждал славы, богатства, власти, но разве не таков мир, его породивший? Честолюбие толкало его на безумные авантюры, а доброе сердце и прекрасное чувство товарищества — на риск ради друзей. Много раз ему приходилось спасать попавших в беду полярников. Он шел по грани между жизнью и смертью, мерз, голодал, тяжко работал, но никогда не останавливался на полпути. Лишь пламя отваги, мужество и готовность к самопожертвованию могли заставить человека в зимние штормы пересечь на шлюпке огромное водное пространство от кромки материкового льда Антарктиды до острова Южная Георгия. Обмороженный, опухший от голода, больной цингой, он пришел в Грютвикен, чтобы сказать:
«Друзья, мой корабль погиб. Нам удалось высадиться на материковый лед, но люди скоро останутся без пищи. Я прошу помочь мне спасти их».
Повторить путь шлюпки китобойное судно не смогло. Тогда Шеклтон купил большой пароход, но цели опять не достиг. Не теряя времени, он поворачивает к Фолклендским островам и там покупает корабль, способный плавать во льдах.
В организацию спасательной экспедиции он вложил все свое состояние, но долгу товарищества не изменил. И не стал другим. Шеклтона с его честолюбием и страстью к наживе могла исправить только могила.
Она была передо мной, эта могила…
Потом по заросшей бурым вереском тропинке я поднялся в горы, к зажатому между скалами голубому озеру. Глубокое и прозрачное, оно подарило мне горсть студеной воды. С его берега далеко был виден усеянный айсбергами скалистый простор океана. Искрясь на солнце, айсберги медленно дрейфовали на север. Там, за сорок восьмой параллелью, они навсегда исчезнут. Там теплые воды…
Память о вольном шкипере Геке живет в лоциях, названиях мысов и бухт Дальнего Востока, в памяти тех, кто дорожит добрыми традициями нашего флота. Мне довелось более сорока лет плавать в тех местах, которые когда-то разведывал Фридольф Гек, мой старший собрат по трудной морской судьбе. Я хорошо знал его младшую дочь Елену, ее мужа и восприемника Гека — Николая Васильевича Васюковича, он был моим товарищем, а с внуками Гека — Клавдием, Юлием и Георгием, которые и ныне плавают капитанами на морских судах Дальнего Востока, — я тоже встречался и беседовал. Оттого в своем документальном повествовании пишу об узнанном мною непосредственно, или от свидетелей тех или иных событий, или из документов и воспоминаний близких Геку людей.
И еще я отважился написать этот документальный очерк потому, что самые противоположные чувства возникли у меня, когда мне в руки попали две книги. Я с признательностью прочел в работе капитана А. Новаковского указание на то, что в ней использованы материалы, собранные шкипером Геком.
Но в другой, и весьма толстой книге, вышедшей лет пятнадцать назад, было написано следующее:
«Гек, имя и отчество не выяснено, «вольный шкипер», капитан китобойных судов, исследователь Берингова и Японского морей. В 1885 году, плавая на китобойной шхуне «Сибирь», впервые описал большой участок Корякского берега, северо-восток полуострова Камчатки, в том числе обширный залив Корфа».
Как же это случилось, что в таком солидном издании пишется, что имя Фридольфа Кирилловича Гека неизвестно, хотя в ту пору еще здравствовала его дочь, пользовавшаяся особым доверием и дружбой отца, сохранились архивы и твердая на добро человеческая память? И именно эта публикация обязала меня, старого капитана, взяться за перо.
Фридольф Гек родился в середине тридцатых годов прошлого столетия, в южной Финляндии, на хуторе, расположенном неподалеку от крупного по тем временам порта Або, ныне именуемого Турку. Суровый климат северной страны наложил отпечаток и на характер родителей Гека, как и на всех его сородичей, — они были немногословны в речах и упорны в труде; маленького Фридольфа с первых лет они приучали к самостоятельности. Как ни скудна была жизнь в отчем доме, Фридольф все же получил первоначальное образование. Но несчастья обрушились на семью Гека, когда он был еще подростком: лишения и изнурительная болезнь рано свели его отца в могилу, кредиторы забрали дом за долги, и Фридольф вместе с матерью в поисках заработка отправились в Або.
Быть может, страсть к морю подчас рождается от разительного контраста — после глухомани выселка, окруженного лесами, мальчик попал в портовый город, где множество людей были связаны с морем, а по каналам в город входили десятки судов самой причудливой оснастки.
То была невероятная для него, особая жизнь. Он видел, как разгружаются и принимают самые разнообразные грузы суда, как они уходят в иные порты Балтики и в дальние моря. Мать кое-как устроилась на работу, а мальчик целыми днями бродил по набережным канала и мог часами разглядывать какой-нибудь особенно полюбившийся ему клипер.
И не случайно однажды на любознательного мальчика обратил внимание опытный моряк и, видимо, добрый человек — капитан брига «Ольга». Капитан Эйкунд заметил, что его бриг каждый раз в порту Або встречает и провожает мальчишка, одетый опрятно, но крайне бедно, с осунувшимся лицом и умными, пытливыми глазами. Эйкунд понял: на бриге у мальчика нет ни родных, ни знакомых, его притягивает само судно.
С этого момента и начинается полная испытаний, мужественная биография морехода Фридольфа Гека, еще и не чаявшего, что путь из Або в конце концов приведет его к исследованию таких дальних, тогда вовсе малоизвестных берегов и вод Дальнего Востока.
Гек быстро освоился на судне, подружился с матросами палубной команды, помогал им ставить и убирать паруса, учился понимать море, его переменчивый норов. Капитан Эйкунд и в рейсе не оставлял мальчика без своего внимания: сходя на берег в портах, где у брига была стоянка, он брал юнгу с собою, стараясь поощрить в мальчике свойственную ему любознательность.
Но Фридольфа влекли дальние страны, и спустя несколько месяцев, распрощавшись с командой брига «Ольга», он нанялся юнгой на большое трехмачтовое судно «Або». Так впервые попал Фридольф в английский порт Гуль, а потом в Южную Америку и Кубу. Побывал Гек и во многих европейских портах. Он прошел большую, подчас жестокую школу матроса дальнего плавания, и из хрупкого подростка превратился в сильного, необычайно решительного юношу, по-прежнему немногословного и трудолюбивого.
В 1857 году Гек отправляется на большом шестисоттонном китобойном судне «Граф Берг» в далекое Охотское море на промысел. И не в качестве штурмана, а гарпунером.
В ту пору Российско-Американская компания, бывшая монопольным хозяином морского промысла на Дальнем Востоке, не желая заниматься добычей китов, договорилась с финскими предпринимателями о создании новой компании — Российско-Финской.
Судно «Граф Берг», снабженное пятью китобойными вельботами, на котором служил гарпунером Фридольф, было уже четвертым промысловым судном этой компании. Все суда были построены в Финляндии, но война помешала первым трем судам — «Суоми», «Турку», «Айну» — продолжать свой промысел из-за пиратских набегов англо-французской эскадры. Посчастливилось только «Графу Бергу», так как это судно прибыло в Охотское море по окончании войны. Но здесь, в дальневосточных водах, по-прежнему вели хищнический промысел чужеземные китобои.
Когда «Граф Берг» прибыл к Шантарским островам, Фридольф Гек был потрясен, увидев дикую картину: все побережье Удской и Тайской губы пылало в огне. Сперва он подумал, что это лесной пожар, но так чужеземные пришельцы вытапливали ворвань из китового жира; ни с чем не считаясь, они бесконтрольно хозяйничали на чужой территории, рубили мачтовый лес для костров.
На последнем промысловом судне Российско-Финской компании, маленьком китобойце «Амур», Гек плавал уже младшим штурманом. Потом была почти кругосветка на паровой шхуне.
Одноэтажные домики живших на Дальнем Востоке финских переселенцев, деревянные или каменные, с остроконечными черепичными крышами, были обсажены фруктовыми деревьями. Гек мог только радоваться тому, что все мытарства и риск оказались оправданными. Но тут случилась беда. Летом, когда мужчины-колонисты рыбачили в море, на хутора финнов напали хунхузы. Они угнали почти весь скот, ограбили все дома… Несчастие следовало за несчастием. Алчные и жестокие хунхузы вновь напали на колонистов осенью; они уже не ограничились грабежом — были человеческие жертвы. Огромное горе постигло Фридольфа Гека: хунхузы убили его жену, он и двое его дочерей осиротели.
После всего пережитого часть колонистов переселилась во Владивосток. Позже они построили поселок на западном берегу Амурского залива, в сорока километрах от Владивостока, и назвали его Або, в честь своего далекого родного города-порта. Поселок они разбили не случайно на землях Подгородненских угольных копей, принадлежавших их удачливому соотечественнику Отто Линдгольму.
На шхуне «Александр II» Гек продолжал свою службу у Линдгольма, но у него возникли, кроме китобойного промысла, интересы, имевшие более, обширное и вместе с тем специфически мореходное значение. Он пристрастился к описанию берегов и бухт Дальнего Востока, чтобы облегчить плавание в прибрежных водах российским судам и вызвать более пристальный интерес к берегам, омываемым дальневосточными морями.
Гек хорошо говорил по-русски, хотя и с небольшим акцентом, чуть медлительно, что придавало особую прелесть его языку. Он внимательно присматривался к жизни самых разных народов, населяющих берега дальневосточных морей, и водил дружбу не только с русскими поселенцами, но и с гиляками.
Еще в первое свое плавание, когда Гек и его товарищи ходили на вельботах за китами к Шантарским островам через Татарский пролив, он свел знакомство с гиляками Северного Сахалина.
Второй раз он попал в эти места на шхуне «Александр II» — судно село на мель, и в трюм стала проникать вода. Тут Гек решил спуститься из Удской губы к Сахалину, к устью реки Лангры, у которой и расположилось стойбище знакомых гиляков, чтобы с их помощью исправить повреждение.
В пору освоения низовьев Амура появление у пустынных берегов Татарского пролива русского судна было большим событием для гиляцкого племени нивхов. Едва шхуна Гека появилась у устья Лангры, гиляки на своих долбленых лодках поспешили ему навстречу. На борт шхуны первым поднялся старшина рода — хальгеймар — и, по местным правилам хорошего тона, потерся щекой о шею Фридольфа. Среди его сородичей нашелся переводчик. Спустили гиляки на воду еще две большие лодки и вместе с вельботом, спущенным со шхуны, отбуксировали судно в устье Лангры. Гиляки помогли Геку отремонтировать шхуну, и, в благодарность за их помощь, вместе с ними Гек отправился на охоту, а потом участвовал в празднике нивхов — чхыф-лехернд (медвежьей игре), который они устроили по случаю удачной охоты.
Шкипер Гек метким выстрелом из ружья уложил большого и сильного сахалинского медведя, который неожиданно, из-за прерванной спячки, напал на людей.
Гек не только сам интересовался обычаями и легендами нивхов, — он по возвращении из плавания рассказывал своим близким о наивных и полных высокой поэзии мифах этого маленького и мужественного народа.
Тут надо сказать о том, что Фридольф Гек обладал необыкновенной памятью и наблюдательностью. И если это подтверждают его работы навигационного характера, то косвенное свидетельство мы неоднократно находили, слушая рассказы его дочери и младшего его друга — Елены Фридольфовны. Она живо помнила многое из рассказов отца.
Гиляки объясняли Геку, что их земля — это тоже человек, голова которого упирается в Охотское море, а шея их острова — Охинский перешеек, ноги — два полуострова на юге. Когда гиляки доставили к шхуне нужные для ее починки деревья, старейшина рода уверял Гека, что и деревья живые и у них есть своя душа. Чтобы ее не убить и не навлечь на корабль беды, нужно, поучал старейшина, в пень срубленного дерева воткнуть заостренную палочку, выструганную из ветвей того же самого дерева «чен-кун-инаку» — душетворящее инаку, — которое возвращает в срубленный пень душу и жизнь. «Ты не беспокойся, — уверяли они Гека, — мы так и сделали, и ты можешь спокойно продолжать свое плавание».
Несколько лет еще плавал Гек на шхуне Линдгольма «Сибирь», добывая китов и продолжая описывать берега и бухты Дальнего Востока, где ему доводилось жить.
Но его не оставляла мысль об охоте за китами в Японском море, и, получив заем у Линдгольма, Гек купил во Владивостоке старенькое рыбацкое судно. Он отремонтировал его, назвал «Аннушкой» и, вооружив ее подобием гарпунной пушки, вел свой промысел сперва в заливе Петра Великого, построив слип для разделки туш в бухте Гайдамак, потом перебрался на остров Аскольд, в бухту Наездник, затем два года спустя вместе с промышленником Янковским переехал в бухту Сидими и там основал свое хозяйство.
Гек вторично женился на доброй и заботливой молодой казачке Пелагее Семеновне, из семьи забайкальских казаков-переселенцев. Она заменила мать двум дочерям Гека; третья его дочь, Елена, впоследствии стала настоящим другом отца и сохранила в своей памяти те подробности, которыми мы теперь особенно дорожим как прямым свидетельством о жизни этого примечательного морехода.
Перед своим домом шкипер Гек поставил ворота из двух огромных китовых ребер. Дом этот стоял на берегу в бухте Амурского залива, в тридцати километрах от Владивостока, в живописной бухте. Впоследствии именно эта бухта была названа именем Гека — в благодарность за его труды по картографированию берегов Дальнего Востока. По-прежнему в те годы Гек бороздил воды Японского моря на своей шхуне, охотился на китов и тем добывал средства к жизни. И, как было ему свойственно, при всех обстоятельствах проявлял огромное внимание к людям, будь то его товарищи по трудному промыслу — рыбаки или охотники, русские или нивхи.
Однажды, ранней весной, от берегового припая у бухты Сидими оторвалась льдина, на которой двое мужчин, соседи Гека, ловили рыбу. Льдину ветром понесло в море. Гек бросился к шлюпке. Он быстро греб, стремясь догнать льдину. Только поздно вечером все трое вернулись домой, мокрые и продрогшие.
Растирая спиртом закоченевшие ноги, Гек тихо возразил жене, выслушав ее опасения, что он мог погибнуть:
— Иначе я поступить не мог. Живы все, и слава богу.
Сам он упорно воспитывал такое же мужество и у своих близких; для своей младшей дочери, Елены, он построил лодку «Нырок», Елена сама должна была сшить парус для «Нырка» и научиться в любую погоду управлять своим нехитрым суденышком. И эта выучка сослужила службу погибавшим на море людям.
Сама Елена Фридольфовна впоследствии рассказывала автору этих строк: как-то, когда отца не было дома, у берега Сидими показался пароход «Эльдорадо» с переселенцами. Штормило, и судно не могло ошвартоваться. Выбиваясь из сил, дочь Гека все же добралась до парохода, несмотря на то что волны швыряли лодчонку. С парохода выкинули штормтрап, и по нему спустились в лодку женщины с детьми.
До наступления ночи Елене удалось перевезти на берег всех пассажиров, которые должны были поселиться в этих местах.
В честь одной из своих дочерей шкипер Гек окрестил вновь открытую им бухту: на побережье Берингова моря, на так называемой Корякской земле, севернее бухты Глубокой, он назвал вдающееся в сушу водное пространство бухтой Наталии.
Неугомонный и разносторонний в своих интересах, Фридольф Гек сослужил своему отечеству еще одну добровольно принятую на себя службу. Он не только подробно обследовал северо-восточные берега Дальнего Востока, но и занимался розысками месторождений полезных ископаемых. В заливе Корфа, где Фридольф Гек обнаружил несколько удобных стоянок и окрестил три бухты, назвав их «Сибирь», «Скобелев», «Скрытая», он нашел выход пластов каменного угля и не раз там запасался топливом и когда плавал на судне «Сибирь», и позднее, когда командовал судном охраны «Сторож».
Когда же Гек промышлял у Караганского острова, на северной оконечности Камчатки, он открыл неизвестный ранее залив и назвал его в честь приамурского генерал-губернатора заливом Корфа, так как Корф немало способствовал освоению этого края.
Неожиданно для Гека у него появился единомышленник, с которым он вскоре не только повстречался, но и вместе участвовал в промысле, получив из его рук хорошо оснащенное и большое по тем временам промысловое судно.
Об этом человеке, весьма по-своему примечательном, Акиме Григорьевиче Дыдымове, необходимо рассказать, ибо в жизни Гека и в развитии китобойного промысла на Дальнем Востоке Дыдымов сыграл заметную роль. Опытный моряк, он много лет плавал в дальневосточных морях на клипере «Джигит», и теперь, выйдя в отставку в чине капитана 2-го ранга, он решил на свои средства приобрести в Норвегии паровое китобойное судно с гарпунной пушкой и активизировать русское китобойное дело, так как не мог смириться с тем, что в прибрежных водах по-прежнему продолжали хищнический промысел иностранные промышленники.
Потомственный моряк, Дыдымов продал свое родовое имение; правительство выдало ему ссуду в пятьдесят тысяч рублей, а недостающую для покупки парохода сумму собрали те, кто сочувствовал новому начинанию смелого моряка. Среди них был, в частности, известный русский ученый-зоолог О. Гримм. В ту пору в газете «Русское судоходство» появилось письмо Дыдымова, которое перепечатали многие другие газеты:
«Я решил оставить морскую военную службу, по крайней мере на мирное время, и, обладая достаточным запасом энергии, необходимыми морскими знаниями и некоторым капиталом, вознамерился заняться лично китобойным промыслом в Тихом океане.
Жертвуя для этого дела как всею своею предшествующей службой в военном флоте, так равно и всеми личными средствами, я, помимо желания вознаградить себя с избытком в денежном отношении, не менее того желаю доказать своим тяжелым на подъем соотечественникам, что плакаться на безденежье, сидя у камина душной петербургской комнаты, нечего — стоит только обратиться к громадным природным богатствам России, и они с избытком вознаградят за приложенный для приобретения их, конечно, нелегкий труд. Я далек от мысли делать из своего предприятия какой-либо секрет, почему с удовольствием буду сообщать весь ход своего нового промысла, который должен же наконец заинтересовать русское общество, так как наибольшее количество китов водится в русских водах, почему Россия и должна бы стоять впереди этого промысла; а у нас большинство имеет самое смутное понятие об этом деле, едва ли не ограничивающееся достоверными сведениями о тех трех китах, на которых держится Земля… В успехе своего дела я не сомневаюсь и надеюсь, что, по примеру моему, найдутся в ближайшие же годы последователи, важно сделать только почин. Делаю его на свой страх, но рад буду всякой поддержке и участию. И тогда торговый флаг русских промышленников сам, ради своих личных интересов, будет охранять русские воды от расхищения их богатств иностранцами».
Среди тех, кто встречал во Владивостоке судно Дыдымова, названное в честь зачинателя морских исследований этого края «Геннадий Невельской», был шкипер Гек.
Именно его в первую очередь и разыскал на пристани взволнованный торжественной встречей Дыдымов.
Гек внимательно осмотрел судно. Китобоец имел водоизмещение 170 тонн, паровую машину в 30 лошадиных сил и был вооружен усовершенствованной пушкой, стрелявшей гарпуном с разрывной гранатой. У короткого ствола с очень толстой казенной частью была длинная ручка, с помощью которой пушка поворачивалась на высоком толстом лафете, напоминавшем тумбу. Пушка эта была установлена в носовой части судна. Кроме машины, «Геннадий Невельской» имел полное парусное вооружение и мог делать под парусами до семи миль в час.
Одобрение Гека многое значило для Дыдымова. До нас дошли слова, с которыми Дыдымов обратился к Геку:
«Это вы заронили в мою душу веру в необходимость использовать богатства дальневосточного края по-хозяйски, изгоняя из этих вод хищников и защищая честь русского флага…»
Генерал-губернатор Корф на обеде, устроенном им в честь прибытия нового судна, не только произнес весьма прочувственную речь, но и торжественно заявил, что дарит Дыдымову конфискованную за хищнический промысел американскую шхуну «Аурану», чтобы укрепить этим дело, начатое Дыдымовым.
Тут же Дыдымов предложил Фридольфу Геку принять на себя командование шхуной «Аурана», которую и было решено отныне именовать «Надеждой».
Пока «Надежду» ремонтировали, Гек отправился вместе с Дыдымовым на «Невельском» в качестве инструктора-гарпунера. Удача сопутствовала им — в первый же день на выходе из бухты Врангеля они убили первого кита, хотя он и протаскал их перед тем два часа по заливу Петра Великого. Позднее Дыдымов плавал у южных берегов Приморья, а «Надежда» совершила три рейса в Нагасаки, перевозя туда китовое сало для продажи.
Казалось, все обещало успех, но слишком суровыми были подчас условия промысла, а это требовало от мореходов не только смелости, умения, но и огромной выдержки и предусмотрительности. Этими свойствами отличался Гек, но как раз их-то и не хватало Дыдымову.
В середине декабря, когда киты ушли на юг, Дыдымов отправился на промысел в залив Браутона. Охотясь, «Геннадий Невельской» и шхуна «Надежда» базировались в корейской бухте Чагу-Чьем-Дагу. Надо заметить, что у Гека сложились весьма дружеские отношения с корейскими рыбаками и он никогда не пренебрегал их опытом и советами.
Однажды в штормовую погоду Гек решил отстояться в этой бухте, а нетерпеливый Дыдымов, рассчитывая на паровую машину «Невельского», не внял уговорам Фридольфа и покинул стоянку, отправившись промышлять китов вдоль корейского берега. Капитаны условились: после приема судового снабжения в бухте «Гайдамак», где Дыдымов на бывшем участке Гека построил завод для вытапливания китового жира и склады, «Геннадий Невельской» вернется в бухту Чагу-Чьем-Дагу, а затем оба судна пойдут в Японию на ремонт.
Но напрасно Гек ожидал Дыдымова в Нагасаки, как это было условлено заранее. Обеспокоенный не на шутку, Гек оповестил об исчезновении «Невельского» все консульства, ближайшие порты… Гек горевал и продолжал опрашивать всех моряков, плававших в этих водах, не встречали ли они ненароком «Невельского». Но все было напрасным. Лишь год спустя в газетах промелькнуло сообщение о том, будто видели судно Дыдымова затертым во льдах где-то вблизи от берегов Кореи.
Гек предполагал: у парохода было всего восемь тонн угля и Дыдымов, израсходовав в пурге все топливо, при встречном ветре не мог уже добраться до залива Петра Великого, а потом зажатое льдами низкобортное судно обледенело и утонуло.
Так русский китобойный промысел на Дальнем Востоке прекратился на долгие годы. Ему суждено было возродиться лишь много лет спустя, после установления Советской власти на Дальнем Востоке.
После всего пережитого Гек стал командовать парусно-паровой шхуной «Сторож», принадлежавшей министерству государственных имуществ. Он должен был охранять стада котиков и лежбища морского зверя в Беринговом и Охотском морях.
Шесть месяцев в году Гек плавал в северных водах, преследуя американских, норвежских и японских хищников.
Служба эта была тяжелой; чтобы ее успешно осуществлять, необходима была бы в ту пору целая сторожевая флотилия.
И все же в тот год русскими сторожевыми судами в территориальных водах были задержаны 34 иностранные шхуны, которые добыли и скупили у аборигенов 25 тысяч котиковых шкурок.
Но береговая охрана котиковых лежбищ была малочисленной и плохо вооруженной и, кроме того, русская администрация крайне плохо снабжала местное население, отчего алеуты охотно сбывали шкурки пришельцам в обмен на продовольствие.
Гек установил, что только с июля по сентябрь у Командорских островов крейсировало около сорока чужеземных шхун; за мануфактуру и спирт иностранцы приобретали ценные меха.
Вот что писал сам Гек о жизни и быте населения районов котикового промысла:
«Алеуты обычно селились неподалеку от котиковых лежбищ группами-селениями, в два-три десятка жилищ, на ровной морской прибрежной полосе. Дома построены из плах, обшитых тонкими досками. Легкие эти жилища отапливались маленькими чугунными камельками. На островах практически нет леса, и все необходимое для постройки жилищ, и дрова для отопления, и продовольствие завозилось обычно из Аляски и Америки, так как русское начальство не очень беспокоилось о судьбах основных добытчиков бобров и котиков.
Питались алеуты преимущественно соленым котиковым мясом и вяленой рыбой, изредка американскими консервами. Даже хлеба, основы питания, жителям острова часто не хватало. При нищенских заработках и дороговизне привозного русского снабжения и одежды вполне понятно, что алеуты не только не мешали хищничеству иностранцев, но даже рады были их приезду, чтобы за шкурки котиков добыть необходимые еду и одежду».
Еще в первый год своей службы на сторожевом судне Гек познакомился на Командорских островах с судовым врачом транспорта «Якут» — доктором Слюниным, который был увлечен изучением биологии котиков и историей их промысла.
Департамент земледелия и сельской промышленности субсидировал частично работы Слюнина. Врач, высоко ценивший познания Фридольфа Гека и его деятельность, откровенно делился с ним своими выводами и видел в нем единомышленника.
В то же время Гек не оставлял своей работы, имевшей большое значение для гидрографии и картографирования.
Давно, еще в юности, Гек приобрел в Лондоне октан из черного дерева с нимбом из слоновой кости. Теперь этот устаревший мореходный инструмент хранится в Военно-историческом морском музее во Владивостоке. Но тогда с помощью этого октана шкипер Гек и его штурманы Альфред Линдгольм, Заваров, Шаманаев, Мушкин и другие брали горизонтальные азимуты приметных мест, определяли их местоположение, вычисляя широты и долготы, наносили на мореходные карты точное описание отсутствующих в лоциях мысов и бухт, а также вели глазомерную съемку необследованных берегов.
Проводились эти работы очень тщательно, особенно определение долготы мест. Надо сказать, что в то время поправка хронометра и суточный ход его определялись в портах по пушечному выстрелу в полдень. А в продолжительных плаваниях поправку хронометра штурманы делали по абсолютным и соответствующим высотам солнца. Все это требовало длительного времени, усложняло работу. Вот почему даже теперь, когда картографы вооружены многими точными приборами и способами картографирования, исследования шкипера Гека вызывают изумление.
Но Гек стремился помочь мореходам, плавающим в морях Дальнего Востока, и не случайно, что при всей его удивительной скромности имя его значится на картах в десятках пунктах побережья Дальнего Востока, начиная от бухты Гека в Амурском.
В 1968 году в состав Дальневосточного флота вступило новое судно, водоизмещением в 5000 тонн, построенное в Польше по заказу Советского Союза. Его назвали «Шкипер Гек» — в честь одного из пионеров русского мореплавания на Дальнем Востоке.
И наследники Гека с честью продолжают его традиции. Я хорошо знал зятя Фридольфа Гека, капитана дальнего плавания Николая Васюковича, прекрасного моряка, а внуки Гека — трое сыновей Васюковича — и ныне служат на Дальнем Востоке: Клавдий плавает капитаном парохода «Петропавловск», Юлий — капитан-директор промысловой плавбазы «Советский Сахалин», а самый младший, Георгий, — капитан теплохода «Мирный».
Мужественные, смелые люди не раз выходили в единоборство с грозной стихией океана. В наше время прославил себя Хейердал, совершивший путешествие на плоту «Кон-Тики». Джон Корнуэлл прошел на небольшой яхте от берегов Америки к Австралии. Чичестер в одиночку на яхте совершил кругосветное плавание.
Но история человеческого мужества в борьбе с морской стихией иногда бывает неблагодарна. Мне хочется рассказать о забытом подвиге, опередившем на десятки лет плавание Чичестера и других, подвиге, совершенном тремя русскими юными моряками — воспитанниками военно-морского училища. После тяжелого кораблекрушения на небольшой шхуне на ее обломках они совершили тяжелейший дрейф в штормующем океане, пробыв в плавании почти четыре месяца. Произошло это так.
Воспитанники военно-морского училища, отправленные из Петрограда еще до Октябрьской революции на Тихий океан в длительное учебное плавание, не смогли вернуться обратно: берега родины были блокированы белогвардейщиной и иностранными интервентами.
И вот три гардемарина, Георгий Семенов, Николай Коринтели и Федор Чигаев, по их просьбе были временно отчислены из училища и направлены на моторно-парусную шхуну «Тюлень» для получения практики в парусном плавании в северных водах Тихого океана.
Георгий Семенов, потомственный моряк, был племянником В. А. Семенова, известного порт-артурца и цусимца, автора изобличавших царизм книг «Флот и морское ведомство», трилогии «Расплата», «Цусимский бой» и «Цена крови». Георгий Семенов был большим любителем парусного спорта, принимал участие в длительных переходах спортивных яхт на Балтийском море.
Федор Чигаев — также энтузиаст, виртуоз в парусном и гребном искусстве, победитель многих парусных и гребных гонок.
Николай Коринтели отлично знал штурманские дисциплины и увлекался техникой парусного дела. С юных лет он не раз плавал под парусами по Черному морю, у берегов родной ему Грузии. Он интересовался пароходной механикой и вместе с Семеновым готов был часами разбирать и собирать сложные судовые механизмы.
Шхуна, на которую были направлены три молодых моряка, стояла уже на кладбище кораблей, но умельцы, бывалые моряки, восстановили ее. Перед походом шхуну решили «окрестить»: дать вместо номерного наименования новое имя — «Тюлень». Это было сделано в знак уважения и признательности за помощь Китицину, бывшему командиру знаменитой героической черноморской подводной лодки «Тюлень».
Шхуна отправилась на север из Владивостока во второй половине мая 1919 года. А вскоре и отряд судов с остальными гардемаринами военно-морского училища, временно находившегося во Владивостоке, в составе канонерской лодки «Якут», посыльных судов «Улисс», «Диомид» и «Патрокл» направился к берегам Камчатки.
Отряд должен был охранять воды и берега нашей далекой окраины от участившихся нападений иностранных браконьеров, рассчитывавших, что русским в то тяжелое время не до таможенных и пограничных дел. Расхитители наших морских и прибрежных богатств то хищнически занимались ловом особо прибыльных лососевых рыб и крабов, то высаживались в глухих прибрежных селениях и выменивали ценнейшие меха за спирт, порох, плиточный чай или совсем уже грошовые товары. Для охраны от этих мошенников, преимущественно американских и японских, и был послан отряд кораблей, укомплектованный гардемаринами.
Когда отряд пришел в Петропавловск, выяснилось, что шхуна «Тюлень» здесь не появлялась. Потянулись дни и недели, тревога росла. Ни один из кораблей отряда, плавая полгода в этих северных водах, ничего не слышал о шхуне. Как раз ко времени возможного прихода «Тюленя» в Петропавловск, судя по метеосводкам, в этих широтах бушевал жестокий шторм. Оставалось предположить, что шхуна потерпела аварию и погибла. К такому печальному выводу пришли все командиры пограничных судов, вернувшихся в ноябре 1919 года во Владивосток.
Но «Тюлень» не погиб. Подробности того, что произошло со шхуной, удалось узнать только спустя полтора года, когда один из бывших на шхуне гардемаринов, Чигаев, сумел наконец дать знать о себе товарищам. А в 1923 году автор этих строк встретил в Ленинграде Коринтели и Чигаева и выслушал подробный рассказ о катастрофе.
Я получил возможность познакомиться и с дневником Николая Коринтели.
Что же произошло со шхуной?..
Приведу некоторые записи дневника Коринтели:
«
28 мая я сменился с вахты у руля в 16 часов и, взяв пеленг на только что открывшуюся белеющую снеговую вершину еще очень далекого от нас Авачинского вулкана, спустился в кубрик. Там уже был Чигаев, третий же наш товарищ, Семенов, в это время вступил на вахту в машинное отделение.
Мы оба устали после вахты, хотелось спать. Наверху оставались капитан, его помощник, механик, боцман и три матроса. Между тем шхуну стало так бросать и стремительно класть то на один, то на другой борт, что и сон пропал. Вдруг судно так невероятно накренило, что мы, лежавшие оба в койках, едва выскочили из них, думая, что шхуна переворачивается. Затем послышался длительный треск. Не «девятый вал», а, видимо, целый водяной холм накрыл «Тюленя», потому что в кубрике стало совсем темно, иллюминаторы были под толщей огромной массы воды. Новый удар потряс шхуну, она вздыбилась на крутой волне, перевалилась на другой борт… Еще несколько ударов, от которых, казалось, все развалится на куски! Но шхуна снова поднялась на гребень, должно быть, очень высокой волны, так как через стекла иллюминаторов на секунду-другую показались, мелькнули скалистые берега Камчатки. Только теперь они казались гораздо дальше, чем когда их видели с палубы до того, как налетел шквал. Значит, беспомощную шхуну уносит в океан…
После первых ужасных ударов шум работавшей машины разом смолк. В помещении кубрика наступила сравнительная тишина, только скрипела и трещала обшивка судна. Наверху ураганный ветер продолжал неистовствовать, и размахи с борта на борт не уменьшались.
Все наши с Чигаевым попытки выйти на верхнюю палубу были безуспешны. Выход из кубрика оказался чем-то плотно прижат. Что происходило наверху? Что делал остальной экипаж? Ждали, что кто-то все же спустится наконец в кубрик. Но время шло, никого не было. Не слышно было и движения людей по верхней палубе… Видимо, решили мы, все они находятся в рулевой и штурманской рубках.
Так как до нашей очередной вахты было еще далеко, мы перестали особенно беспокоиться и завалились в свои подвесные койки. При качке лежать более удобно, чем стоять на ногах или сидеть, держась обеими руками и упираясь то туда, то сюда ногами. Забравшись в койки, верней вспрыгнув в них, как на бешеных коней, мы оба крепко подвязались, чтобы не быть выброшенными.
Шторм бушевал всю, казалось, бесконечную ночь. Не раз мы, обитатели кубрика, думали, что идем ко дну, когда судно ложилось плашмя на борт и валы океана опять и опять покрывали чернотой иллюминаторы. Иногда качка боковая-бортовая переходила в килевую, шхуну то ставило на попа — носом вниз, — то его задирало вверх почти отвесно.
Стало чуть стихать только утром следующего дня. Иллюминаторы чаще выходили из воды, но поверхность океана, вся иссеченная, вся изрытая ураганом, выглядела пугающей. С катившихся один за другим пенящихся холмов лютый ветер срывал верхушки и кружил их тучами водяной пыли. Потом понемногу все сменилось мертвой зыбью — волнами без лохматых курящихся гребней, но все еще высокими, как многоэтажный дом.
Мы, заточенные в кубрике, снова и снова пытались выйти наверх, но безуспешно. Никто не спускался по-прежнему вниз, в кубрик, никто почему-то не вызывал нас на вахту. Дверь из кубрика все не поддавалась нашим усилиям, не открывалась. Что же делать?
Стали стучать в переборку, отделяющую кубрик от машинного отделения. Послышался такой же ответ. По азбуке Морзе я передал, что мы не можем выйти, так как что-то заклинило снаружи выход из кубрика. Через несколько минут послышались спотыкающиеся шаги по верхней палубе, а затем удары кувалдой. Наконец дверь открылась, и мы увидели своего третьего друга.
Выйдя из кубрика наверх, мы были поражены: палуба пуста, начисто снесены рулевая и штурманская рубки, камбуз, единственная шлюпка. Все закрепленные на палубе грузы, бочки с жидким топливом, машинным маслом, пресной водой, ящики с продовольствием — все было смыто за борт. Обе мачты сломаны. Остатки такелажа путались за кормой; видимо, ими был заклинен руль и гребной винт.
Мы с отчаянием убедились, что на шхуне уцелело только нас трое. Остальные семь человек, в том числе капитан, погибли. Долго и упорно я и мои друзья всматривались в окружающую нас водную пустыню, ища какие-либо обломки, сорванные со шхуны, за которые, может быть, еще держатся выброшенные наши товарищи… Ничего не было видно.
Освобожденная от своих надстроек и других тяжестей, шхуна несколько поднялась и, хорошо удифферентованная, не переворачивалась даже в такой болтанке. Но потерявшее управление и ход судно держалось лагом — боком к волне, подвергаясь резкой и стремительной боковой качке, которая выматывала нас.
Первое, что мы сделали, — это очистили руль и винт от обвивших и опутавших их обрывков такелажа и штуртроса теперь уже не существовавшего штурвала.
В машинном отделении среди аварийного запаса деталей мы нашли металлический румпель и закрепили его на стебле руля. Хоть и с трудом, но рулем стало возможно управлять. Вытащили из воды и одну сломанную мачту, которая волочилась на вантине. Очистили палубу на корме от остатков смятого и поломанного фальшборта, чтобы эти обломки не мешали движению румпеля, и поскорей запустили мотор, вывели судно против волны. Судового путевого и главного компасов уже не существовало — они погибли вместе со снесенными океанским валом рубками. Но у нас в кубрике среди штурманского имущества, полученного из училища, был шлюпочный компас, и он помог нам ориентироваться и взять правильное направление к берегам Камчатки.
Но земли уже нигде не было видно даже в бинокль, который, к счастью, сохранился в кубрике. Вокруг до горизонта все безнадежно пусто. В расходных цистернах топлива оставалось в лучшем случае не более чем на два-три часа хода. Вернуться к побережью Камчатки своим ходом, да еще против сильной зыби, ветра и течения, нам нечего было и думать.
Посоветовавшись между собой, решили топливо сохранить на самый крайний случай, а сейчас лечь в дрейф. Для этого смастерили плавучий якорь. Квадратный кусок парусины натянули на два сколоченных крест-накрест шеста, от четырех углов протянули тросики и, связав вместе, соединили с фалинем на носу судна. Опущенный в воду плавучий якорь держался в ней вертикально, упирался в нее и удерживал шхуну носом против ветра и волны. Качка стала спокойней, мягче.
Ветер стихал, уменьшалась постепенно и мертвая зыбь. Теперь мы особенно почувствовали голод…
Прежде всего надо было прочно укрепить нашу небольшую, короткую и слабенькую мачту. Для этого просверлили в месте ее стыковки с остатком основания старой мачты два отверстия и пропустили через них два железных болта, скрепив их с обеих сторон большими шайбами и гайками. Кроме того, на это место крепления мачты с ее основанием наложили прочный бензель (узел) из толстой проволоки. Затем мачту укрепили еще дополнительными креплениями к носу, с боков и в сторону кормы, использовав для этого прочный манильский трос, целая бухта которого нашлась в шкиперской кладовочке.
Но на парус не было материала: ни кусочка парусины, ни даже каких-либо остатков старых рваных парусов. Парусина же, которую мы использовали для плавучего якоря, была уже порядочно истрепана в штормовых водах океана. Казалось, задача создания даже маленького паруса была невыполнима. Но, подумав, мы нашли выход. Решено было попробовать использовать имевшиеся на судне четыре парусиновые морские койки, полученные нами из морского училища.
Соединив в длину две койки, а затем снизу еще две и связав вместе так все четыре, получили плотное полотно паруса…
Когда все было готово, рею подняли, захватив в ее середине прочным фалинем, продетым затем через блокшкив на вершине мачты. Поднятый новый парус, к нашей радости, сразу же «забрал», и мы с восторгом увидели, как суденышко наконец получило видимый небольшой ход.
Карт не было — они погибли со сбитой за борт штурманской рубкой. Случайно сохранилась только одна карта — «Южная часть Камчатки». К ней мы подклеили чистые листы бумаги, на которые продолжили сетку карты, и использовали их для того, чтобы отмечать на них координаты наших астрономических обсерваций и по ним прокладывать путь двигающейся в океане нашей шхуны.
Мы научились ловить в океане рыбу простейшим способом — «на поддев»: опуская прочный утяжеленный рыболовецкий крючок на ту или иную глубину, а затем его постоянно подергивая, заставляя «танцевать» в воде и этим создавать тончайшие колебания, далеко улавливаемые рыбами. Способ этот хорош тем, что ловить можно без всякой наживки, притом на разных глубинах, даже не освещенных, и потому — в любое время дня и ночи, причем ночью даже более успешно. Видимо, зрение рыб в этих случаях совсем не участвует, а эти колебания улавливает какое-то особое «шестое» чувство, которым снабдила рыб природа…
Потрудней и пострашней было с пресной водой. Выпиты были последние остатки пресной воды, оставшиеся после аварии на донышках в бачках кубрика и в машинном отделении. Мы начали страдать от жажды. Это хуже голода: без пищи человек может прожить, говорят, почти месяц, а без воды не более десяти суток. И тут мы снова вспомнили советы Шестакова: для утоления жажды надо жевать свежую рыбу или высасывать ее соки.
По астрономическим наблюдениям, отмечаемым на карте (самодельной), мы видим перемещение, и притом удивительно быстрое, «Тюленя» на восток… Видно, что течение и штормы очень быстро нас уносят к востоку. Сейчас мы, видимо, находимся севернее Гавайского архипелага, но где именно? Как нужна была бы теперь, да и вообще, мореходная карта!
Если нас и дальше так быстро будет нести на восток, то, вероятно, попадем к берегам Америки. И нашим глазам уже мерещатся покрытые тропической растительностью теплые берега Калифорнии! Эти мечты, должно быть, рождаются из воспоминаний того, чему нас когда-то в стенах морского училища в Петрограде учила история открытий и освоения тихоокеанских берегов, и особенно то, что сделали в этом смысле наши предки…
Дорогая Родина! Как мы гордимся тобой! Но вернемся ли мы к тебе? Не погибнем ли в этих чужих, далеких водах?..
Опять и опять можем предаваться своим мечтам, думаем о нашей далекой Родине, близких людях, родном флоте. Вспоминаю я и свою родную Грузию, солнечные берега Черного моря!
Мы верим в возможность спасения! Ведь дошли мы почти до экватора и все пока живы и здоровы!
— Вставайте, вставайте! Вправо по носу огни встречного судна!
Мы с Чигаевым быстро выскочили на палубу и в кромешной темноте увидели огни идущего с запада корабля. Хорошо были видны оба его отличительных огня — красный и зеленый, а выше ходовые — два белых.
Мы тотчас же подняли два наших красных фонаря на мачте, затем я зажег фитилек и у белого ручного фонаря с открывающейся и закрывающейся дверцей. Этим фонариком можно передавать по азбуке Морзе световые сигналы — точки и тире.
Чигаев стал к рулю, а Семенов спустился в машинное отделение и начал запускать мотор. Мотор зачихал, сделал несколько сильных выхлопов и наконец заработал. Я спустил парус и начал сигнализировать своим фонариком, передавая сигналы бедствия…
Мы развернулись направо, чтобы идти на пересечку курса встречного судна. Но оно двигалось очень быстро, скоро прошло наш траверз и стало все больше и больше уходить на восток…
На наши сигналы никакого ответа не последовало, видимо, их не видели. Наши надежды на спасение опять не сбылись…
Молодой штурманский офицер, пришедший на шлюпке, заговорив с нами по-английски, выслушал наши рассказы о длительном дрейфе после тяжелой аварии у берегов Камчатки, посмотрел наш вахтенный журнал, журнал астрономических обсерваций и только все восклицал: «Это невероятное происшествие! Это изумительный подвиг!»
Затем он осмотрел внутренние помещения и, увидев всюду обилие воды, все время поступающей из-за борта через многочисленные щели в обшивке судна, предложил нам немедленно погрузиться с нужными вещами в его шлюпку.
Сборы наши были недолгими: забрав штурманское и другое небольшое имущество, мы покинули «Тюлень» и ступили на борт спасшего нас аргентинского парохода «Патрия», следовавшего в Сингапур.
По нашей просьбе нам дали чистую мореходную карту Тихого океана, на которую мы нанесли основные точки наших астрономических определений. В результате получили уже более точное графическое изображение пути шхуны во время нашего дрейфа, продолжавшегося 114 суток. За это время нас отнесло от берегов Камчатки более чем на четыре тысячи миль (около восьми тысяч километров). Это было зафиксировано актом, заверенным капитаном и штурманом этого парохода».
Долго с палубы парохода трое спасенных юношей смотрели в бинокль, прощаясь с качающимися на океанской зыби, исчезающими за кормой остатками верного «Тюленя», Им, казалось, хотелось верить, что корабль, как и полагается тюленю, все же не утонет, доплывет до Антарктики и ляжет там на кромке южнополярных льдов среди своих ластоногих сородичей.
Кто знает, может быть, так и случилось?
Ведь в этих обломках кораблекрушения остались несокрушимая воля и упорство трех юных российских моряков!
В Сингапуре медицинский осмотр спасенных показал, что все трое сохранили здоровье, но сильно исхудали, по 18—20 килограммов каждый.
Двоим спасшимся пришлось наняться штурманами на иностранные пароходы, которые должны были зайти во Владивосток. Третий попал на остров Ява. Там он работал помощником начальника порта в небольшой бухте. Случайно он узнал, что один из учебных кораблей прошел Сингапур и, по слухам, направился в Порт-Саид. Запросил этот порт, выяснилось, что учебный корабль ушел в югославский порт Дубровник. Написав туда, наш невольный «индонезиец» узнал наконец новый адрес своих товарищей.
По их просьбе он и сообщил подробности пережитой трагедии в океане на шхуне «Тюлень», о том, как обломки этой шхуны были отнесены ветрами и течениями далеко от берегов Камчатки, в Южное полушарие, и как их спас иностранный пароход.
В 1923 году я встретил в Ленинграде Николая Коринтели и Федора Чигаева, и они рассказали мне все подробности катастрофы. Прочел я и их вахтенный журнал, который они вели во время этого долгого и тяжелого дрейфа, дневник Н. Коринтели, из которого сделал некоторые выписки. Прочел я также английскую сингапурскую газету, где описывалась история «преодоленного кораблекрушения», видел помещенную там карту дрейфа шхуны «Тюлень». Газета восторженно описала историю шхуны «Тюлень», отдав должное мужеству и мореходному искусству трех воспитанников русского военно-морского училища.
Катастрофа шхуны «Тюлень» так и не получила широкой известности на родине, а спустя полстолетия ее почти никто не помнит.
Какова же дальнейшая судьба мужественных моряков?
Преодолев все трудности, они вернулись на родину через Владивосток. Николай Коринтели и Федор Чигаев после возвращения в Советский Союз плавали на севере — в Белом и Баренцевом морях на гражданских судах. Потом Н. Коринтели некоторое время работал под Москвой, на строительстве канала Москва — Волга, а Чигаев — на Волге. Оба не раз навещали Ленинград, где у них были близкие и родные.
О местонахождении Георгия Семенова после его возвращения на родину ничего не удалось узнать.
У истории этой необыкновенное начало. Старые морские хроники сохранили для нас ее подробности:
«В последние годы Первой империи один юный гардемарин поднялся на борт линейного корабля, вооруженного 74 орудиями. Этим кораблем был, как мы полагаем, «Нестор». Любуясь почти совершенными формами этого судна, типичного для парусного флота, достигшего тогда вершины своего развития, гардемарин вдруг спросил капитана: «Ну, а что же было до этого?» И командир — не кто иной, как храбрый Лука, герой «Редутабля», который в битве при Трафальгаре так отважно остановил корабль самого Нельсона, — ответил скромно: «Об этом ничего не известно». Ответ был точен при всей своей простоте. До того времени происхождением кораблей никто не интересовался. И, может быть, именно ответ Луки возбудил в гардемарине желание заняться подобными исследованиями.
Гардемарина звали Огюст Жаль; это имя сейчас известно морским историкам всего мира…»
Огюст Жаль не был в этом смысле исключением: всякая новая наука начинается с вопросов, ответ на которые неизвестен. Так было и на этот раз.
В одной старинной морской книге говорится:
«У людей — короткая память. Дети уже не имеют представления, в какие костюмы одевались их отцы, а внукам вообще кажется сказкой, что когда-то предполагалось, будто за Геркулесовыми столпами кончается земля.
Еще короче жизнь кораблей. Кто знает, как выглядела каравелла? Или галеон? Где они сейчас? Спят на морском дне, и ни в одном порту не сыщешь их следов. Корветы и фрегаты кажутся людям естественным и всегда существовавшим средством покорения моря. А кем были бы мы сегодня без каравелл и галеонов?..»
Мы восторгаемся подвигами великих мореплавателей и флотоводцев: Христофора Колумба, Васко да Гамы, Беринга, Крузенштерна, Лазарева, Ушакова, Нельсона, Нахимова и Корнилова. Но разве смогли бы эти мужественные люди, отважные разведчики нашей планеты, совершать свои подвиги, если бы им не помогали переноситься через океаны, выигрывать жаркие баталии их верные помощники — «Санта Мария», «Сан-Рафаэль», «Святой Петр», «Мирный» и «Восток», «Ингерманланд», «Святой Павел», «Виктори», «Императрица Мария», «Двенадцать Апостолов»?
Какими были эти корабли, какова их история?
Когда-то Шиллер с восхищением писал:
А разве воскрешение кораблей, с которыми связаны первые шаги человечества, — не чудо? Разве это не меньший научный подвиг, дающий людям столь же многое для познания своей истории, как и открытие древнего города или погребения?
Прав был Гордон Чапльд, когда говорил:
«Археология произвела переворот в исторической науке. Она расширила пространственный горизонт истории почти в той же степени, в какой телескоп расширил поле зрения астрономии… Прежде всего археология имеет дело преимущественно с повседневными предметами… которые сами по себе оказали значительно более глубокое влияние и на жизнь гораздо большего числа людей, чем любое сражение или заговор…»
Морская археология — наука, ставящая своей целью исследовать историю корабля, воссоздать его конструкцию и внешний вид.
XX век — эпоха бурного развития науки и техники, люди все чаще обращаются к их истокам. Появилось немало исследователей истории корабля, а еще больше — любителей, вносящих в морскую археологию свою посильную лепту. Были воссозданы не только на бумаге и в моделях, но и в натуральную величину с максимально возможным соблюдением исторической достоверности такие легендарные суда, как «Санта Мария», «Пинта», «Нинья», «Мейфлауэр», «Баунти», «Нонсача» и другие.
Практическая сфера применения разысканий морских археологов все время расширяется. Здесь и строительство кораблей-копий, реставрация исторических кораблей-реликвий, строительство моделей разных видов, создание исторических полотен и, конечно, книжных иллюстраций.
В основе исследований морских археологов лежит поиск исторических материалов (картин, барельефов, гравюр, литографий, фотографий, различных описаний, чертежей и, наконец, подъем затонувших кораблей и их частей), анализ и разработка этих материалов. На основе изучения уровня техники того времени (кораблестроение, артиллерия и т. д.) создаются чертежи, рисунки и описание реставрируемого корабля.
Если морской археолог реставрирует старинный парусный корабль, то ему не обойтись без серьезного знания декоративного искусства и скульптуры. Морская традиция требовала, чтобы при строительстве парусного военного корабля его корпус имел не только красивые обводы, но и был украшен резьбой, скульптурой и орнаментом.
Особенное внимание уделялось декоративному украшению кормы и носа корабля.
Лучшие скульпторы XVII и XVIII веков принимали участие в отделке кораблей. Даже в конце XIX века носовые украшения русских военных кораблей «Минин», «Князь Пожарский», «Александр Невский», «Дмитрий Донской» и других были сделаны известными скульпторами Клодтом и Пименовым.
Корпуса громадных стопушечных линейных кораблей конца XVII — начала XVIII века — английского «Король Вильгельм», французского «Король Людовик», русского «Петр I и II» — являлись образцами блестящего декоративного искусства.
Это искусство еще ждет своих исследователей.
Морская археология — столько же наука, сколько и поэзия.
Корабли, лежащие на дне моря, ушедшие в небытие при таинственных обстоятельствах… Корабли-герои, с которыми связаны важнейшие события истории человечества, — их судьба читается, как роман приключений. И есть ли более увлекательная цель, чем вернуть людям их очертания, их воистину прекрасные формы? Ведь это столько же страницы истории человечества, сколь и страницы истории кораблестроения, кораблевождения, навигации, искусства — сотен и сотен наук. Ибо ни одно изделие человеческого гения не соединило в себе столько достижений самых различных отраслей человеческого знания, как корабль.
Хотелось бы на примере реставрации двух кораблей рассказать о работе морского археолога.
Автор, изучая флот петровских времен, обратил внимание на то, что нигде нет достоверной модели флагмана Петра I, линейного корабля «Ингерманланд». Выставленная в морском музее модель «Ингерманланда» работы Юрьева действительно «Ингерманланд», но не тот. Форма его кормы и украшения форштевня не соответствовали современным изображениям на гравюрах. Петровский «Ингерманланд» имел 64 пушки, выставленный — 66 пушек. В чем же дело?
Оказывается, в русском военном парусном флоте было шесть «Ингерманландов», построенных последовательно в 1715, 1733, 1752, 1773 и 1843 годах.
Первый имел 64, три последующих 66 и два последних 74 пушки. Выставленный «Ингерманланд» относился к 1752 году, модель построена в 1872 году для Московской промышленной выставки.
Есть еще другая небольшая модель работы Юрьева, но и она вызывает сомнение несоответствием рангоута, такелажа и покроем парусов, особенно наличием четырехугольной бизани, кливеров. Они стали такими только начиная с тридцатых — сороковых годов XVIII века, что подтверждают гравюры современников — Зубова, Пикара, Ростовцева, Шхонебека.
В чем же дело? Такой серьезный мастер, как Юрьев, не мог ошибиться сам, кто-то ввел его в заблуждение. Выясняется, что Юрьев при изготовлении модели взял за основу известную литографию К. Беггрова, на которой изображался «Ингерманланд». Литография нарисована в восьмидесятые годы XIX века, через сто пятьдесят лет. Следовательно, она не «современница» корабля, а Беггров обычно рисовал, пользуясь моделями морского музея. Вероятно, он взял за основу модель «Ингерманланда» постройки 1733 года.
Первый «Ингерманланд», помимо всего прочего, известен еще тем, что в составлении его чертежей и самом строительстве принимал участие Петр I. Корабль получился хорошим по своим мореходным качествам. Он обладал и большой огневой мощью. Корпус корабля благодаря удачному расположению палуб и продольных креплений оказался очень прочным. Изящные линии корпуса, пропорциональный рангоут, такелаж и покрой парусов сделали его первым красавцем на флоте — гордостью русских моряков.
«Ингерманланд» был любимцем Петра.
В кампаниях 1715, 1716, 1719 и 1721 годов царь держал на нем свой вице-адмиральский флаг. В 1716 году корабль гордо нес штандарт Петра I, когда тот командовал соединенным англо-голландско-датско-русским флотом.
64-пушечный «Ингерманланд» стал основным типом для линейных кораблей русского флота XVIII века. С небольшими усовершенствованиями было построено по этому типу более 60 кораблей. Они блестяще выдержали испытания в дальних плаваниях. Первый поход русского флота в Средиземное море был совершен адмиралом Спиридоновым на кораблях этого типа. Русские моряки покрыли себя неувядаемой славой, уничтожив огромный турецкий флот в 1770 году при Чесме.
Но вернемся к петровскому «Ингерманланду». Как же восстановить «портрет» этого замечательного корабля? Чертежей в архивах не сохранилось, хотя есть чертежи примерно однотипных кораблей. И вот вдруг находка! Изучаю материалы по истории кораблестроения. Оказывается, что знаменитый корабельный мастер полковник Попов в 1835 году по заданию морского технического комитета изучал конструкцию корпуса «Ингерманланда». Попов получил задание на строительство огромного 120-пушечного корабля «Россия», и ему было поручено проверить, в чем секрет прочности корпуса корабля «Ингерманланд».
Комитет морского министерства издал в 1845 году чертежи «Ингерманланда» по реконструкции Попова. Ну, здесь уже не могло быть сомнения — такой серьезный ученый не мог допустить ошибки, ведь он в чертежах привел не только теоретические чертежи, но и дал изображения украшений корпуса. Итак, с конструкцией и внешним видом корпуса корабля все более или менее определилось.
Но как быть с рангоутом, такелажем и торцами и с артиллерийским вооружением? Попова эти детали не интересовали. В записях имеются чертежи только корпуса.
Здесь на помощь пришли работы замечательного русского гравера Петровской эпохи Зубова. На одной из его гравюр с фотографической точностью изображены «Ингерманланд» и однотипная с ним «Москва». Гравюра современная, чувствуется, что корабли рисовались с натуры, с большим знанием дела.
Теперь оставалась только деталировка рангоута, такелажа и артиллерии. Это уже не составляло большого труда. Достаточно было знать общий технический уровень эпохи и покопаться в соответствующих материалах. Помог труд Аллярда «Корабельная архитектура», изданный во времена Петра в России, гравюры Шхонебека, Ростовцева, Пикара, репродукции с картин Ван дер Вельде, младшего Сило, Сальма и других художников, современников Петровской эпохи.
Так был воссоздан первый «Ингерманланд». А другие корабли?
Вершина кораблестроения Петровской эпохи — первый русский 100-пушечный линейный корабль «Петр I и II».
Петр I долго работал над его чертежами. Ему хотелось создать самый совершенный и мощный линейный корабле русского флота. Петр сам участвовал в его строительстве. Здесь все учитывалось, в том числе опыт и последние достижения кораблестроителей Англии, Голландии и Франции.
Корабль был заложен в Петербурге в 1723 году и спущен на воду 29 июня 1727 года, уже после смерти Петра. В достройке корабля приняли участие все известные тогда корабельные мастера. Корабль как бы стал памятником создателю русского военного флота.
Модели корабля, к сожалению, не сохранились. Для того чтобы воссоздать его внешний вид, пришлось тщательно изучить историю его создания. В 1717 году английский король Вильгельм III подарил Петру I уникальную модель 100-пушечного линейного корабля, искусно изготовленную из ценных пород дерева и богато украшенную резьбой. Модель изображала линейный корабль «Ройал Северин», построенный в 1701 году. Это был один из лучших кораблей своего времени. Эта модель легла в основу разработки проекта отечественного 100-пушечного корабля. Известный морской историк Веселаго разыскал в архивах Петра I чертежи линейного корабля «Петр I и II». Сохранился еще один исторический документ, который помог воссоздать внешний вид первого 100-пушечного корабля русского флота. Это гравюра Пикара, сделанная по заказу самого Петра.
Линейный корабль «Петр I и II» прослужил в русском флоте двадцать пять лет.
Только через восемьдесят лет в России был построен известным корабельным мастером Катасоновым более мощный линейный корабль — 130-пушечный «Благодать».
Вершиной деревянного парусного военного кораблестроения в русском флоте были три черноморских красавца: «Двенадцать Апостолов», «Париж» и «Великий князь Константин». Эти огромные 120-пушечные корабли воплотили в себе последние достижения мирового парусного кораблестроения. По инициативе и под наблюдением знаменитого адмирала М. П. Лазарева строил их талантливый русский корабельный инженер Степан Иванович Чернявский. Усовершенствованный набор корпуса, его плавные обводы придали им прекрасную мореходность, маневренность и быстроту хода.
По огневой мощи их артиллерия не имела себе равных в мире. Специально были отлиты 68-фунтовые орудия, которые за двадцать минут сожгли турецкий крейсерский флот при Синопе в 1853 году.
Естественно, что головной корабль этой серии «Двенадцать Апостолов» представляет для истории особый интерес. В строительстве участвовал его первый командир, будущий герой Севастополя адмирал Корнилов.
Модели этого корабля не сохранилось; была только замечательная модель, изготовленная одновременно с кораблем, но она сгорела во время обороны Севастополя в 1942 году.
Как начать реставрацию?
Работа оказалась очень трудоемкой.
Удалось разыскать все листы строительных чертежей корабля. Нашлись также прекрасные фотографии сгоревшей модели — три четверти с носа и с кормы. Были обнаружены две литографии. Их сделал с натуры известный художник-литограф Прохоров в Черноморском гидрографическом депо в сороковых годах прошлого века. И, наконец, оказалось, что этот корабль был любимцем не только Лазарева, Корнилова и Нахимова, но и Константина Айвазовского. Много раз на своих замечательных полотнах художник изображал «Двенадцать Апостолов». Сохранились многочисленные карандашные наброски с натуры, которые делал Айвазовский. Кстати, с картинами Айвазовского не обошлось без курьеза. Почему-то его прекрасная картина, изображающая трехдечный корабль «Двенадцать Апостолов» в бурном море, называется в картинной галерее и на многочисленных репродукциях «Корабль «Императрица Мария» во время шторма», хотя специалисту здесь трудно ошибиться. «Императрица Мария» была, как известно, двухдечным кораблем. Его знаменитые картины, изображающие две фазы Чесменского сражения 1770 года, упорно именуются «Наваринским боем 1848 года», хотя при рассмотрении кораблей и знании характера Чесменской и Наваринской баталий двух мнений быть не может.
По собранным источникам автор провел реконструкцию линейного корабля «Двенадцать Апостолов».
Общий вид реконструкции корабля «Двенадцать Апостолов», сделанной автором, публикуется в этом сборнике.
«ДВЕНАДЦАТЬ АПОСТОЛОВ»:
1 — княвдигет с носовым украшением; 2 — крамбол; 3 — коечные сетки; 4 — руслени; 5 — боканец; 6 — иллюминаторы орлоп-дека; 7 — пушечный порт гон-дека; 8 — пушечный порт мидель-дека; 9 — пушечный порт опер-дека; 10 — пушечный порт квартор-дека; 11 — ют; 12 — парадный трап; 13 — кормовая галерея; 14 — фор-стеньги-стаксель; 15 — кливер; 16 — бом-кливер; 17 — фок; 18 — фор-марсель; 19 — фор-брамсель; 20 — фор-бом-брамсель; 21 — трисель; 22 — грот; 23 — грот-марсель; 24 — грот-брамсель; 25 — грот-бом-брамсель; 26 — кюйсель; 27 — крюйс-брамсель; 28 — крюйс-бом-брамсель; 29 — бизань; 30 — лиселя; 31 — фок-мачта; 32 — фор-марс; 33 — фор-стеньга; 34 — фор-салинг; 35 — фор-брам-стеньга; 36 — бом-утлегарь; 37 — утлегарь; 38 — эзельгофт бушприта; 39 — бушприт; 40 — мартин-гик; 41 — фока-рей; 42 — фор-марса-рей; 43 — фор-брам-рей; 44 — фор-бом-брам-рей; 45 — грота-рей; 46 — грот-марса-рей; 47 — грот-брам-рей; 48 — грот-бом-брам-рей; 49 — бегин-рей; 50 — крюйс-марса-рей; 51 — крюйс-брам-рей; 52 — крюйс-бом-брам-рей; 53 — бизань-гафель; 54 — бизань-гик; 55 — лисель-спирты; 56 — световые люки; 57 — входные люки; 58 — 36-фунтовая пушка; 59 — карронады 24-фунтовые; 60 — боканец; 61 — ящик для сигнальных флагов; 62 — 68-фунтовое бомбическое орудие; 63 — блоки; 64 — штурвал; 65 — нактоуз; 66 — штаги; 67 — ванты; 68 — фордуны; 69 — рама; 70 — бизань-марс; 71 — бугель; 74 — грот-мачта; 75 — чиксы; 76 — лонг-салинги; 77 — грот-стеньга; 78 — шлюпбалки; 79 — кренометр.
Да, это действительно было сенсацией. Газеты всего мира старались первыми донести до читателей невероятную новость:
«Судно с необычайно высокими бортами рассекало форштевнем волны Атлантики. По парусам на мачтах, оригинальной резьбе на надстройках, носу и корме опытный моряк без труда признал бы каравеллу XV столетия.
Но вот над старинным кораблем, шедшим под испанским флагом, показался реактивный самолет с опознавательными знаками военно-морских сил США. Он стремительно пронесся и сбросил на парашюте какой-то небольшой предмет.
То, о чем мы сегодня рассказываем, не является кадром из приключенческого фильма. Встреча современного воздушного корабля с каравеллой, словно пришедшей из глубины веков, произошла совсем недавно, в 835 милях восточнее Пуэрто-Рико. Будь при этом сам Христофор Колумб, он с уверенностью опознал бы в испанском судне один из своих трех кораблей, на которых 470 лет тому назад пересек Атлантический океан и открыл Америку.
Колумбу можно было бы простить ошибку. Это парусное судно не только явилось точной копией каравеллы «Нинья», но и носило то же самое название. В 1962 году предприимчивые дельцы, решившие сделать бизнес на сенсации, построили двойник каравеллы Христофора Колумба. Назвав его «Нинья-III», они снарядили ее для перехода через Атлантику по пути великого мореплавателя.
Покинув порт Гветария 4 августа 1962 года, судно взяло курс к Канарским островам…
Судно благополучно пришло 10 октября 1962 года на Канарские острова. После недолгой стоянки «Нинья-III» отправилась к Багамским островам и… исчезла…»
Морские археологи делали многие попытки воссоздать образы исторических кораблей — колумбовских каравелл «Санта Мария», «Пинта» и «Нинья».
Многолетние и кропотливые исследования провел художник Рафаэль Менлона, изучивший древние рукописи, хроники, барельефы, медали. Им были созданы в 1891 году подробные чертежи и рисунки реконструкции трех каравелл. На основе его разработок впервые в истории морской археологии были построены в натуральную величину мореходные корабли-копии «Санта Мария», «Пинта», «Нинья».
В 1892 году эти каравеллы-копии снова пересекли Атлантический океан, как и четыреста лет назад. В 1962 году каравелла-копия «Нинья-III» снова совершила переход по маршруту Колумба.
(Как известно, флагманский корабль «Санта Мария» потерпел крушение, и Колумб поднял свой флаг на «Нинье».)
Но что же случилось с «Ниньей-III»?
После нескольких дней тревожных догадок и предположений в газетах наконец появились сообщения:
«…Ни одно судно, ни один самолет долго не встречали в океане двойника колумбовской каравеллы. Поиски затрудняли неблагоприятная погода и то обстоятельство, что упрямый капитан «Ниньи-III» с самого начала рейса категорически отказался пользоваться современными навигационными средствами. На корабле не оказалось даже радиостанции».
И вот спустя два месяца на страницах зарубежных газет появились сообщения о том, что судно потерпело крушение, а его экипаж якобы спасен американскими самолетами. Однако это оказалось ложной информацией. Дело в том, что «Нинью-III» действительно обнаружил военный самолет США, но летчику не удалось установить связи с каравеллой. Неточную радиограмму пилота неверно истолковали падкие до сенсаций репортеры американских газет, радио и телевидения.
Истина была восстановлена лишь после того, как на судно сбросили на парашюте радиопередатчик. Команда «Ниньи-III» без всякого энтузиазма отнеслась к попыткам американцев выяснить обстановку на корабле и отказалась воспользоваться сброшенной радиостанцией. Положение спас единственный пассажир каравеллы — специальный корреспондент «Сатэрдей Ивнинг пост». С борта парусника он передал в свою редакцию радиограмму о том, что на «Нинье-III» все в порядке, экипаж здоров, запасов воды и продовольствия вполне достаточно, а само судно держит путь к Багамским островам…
Морские историки давно уже сошлись на том, что «хроника мореплавании в Тихом океане изобилует захватывающими эпизодами, удивительными и нередко драматическими приключениями. Но в этой летописи история путешествия английского судна «Баунти» представляет собой, пожалуй, самую яркую страницу…» Интересующихся подробностями легендарного мятежа и историей капитана «Баунти» Блая можно отослать к замечательной книге Даниельсона «На «Баунти» в южные моря». Нас же здесь интересует иное обстоятельство: многие десятилетия спустя на морях появился двойник «Баунти».
Кино всегда являлось сферой, где морская археология находит практическое применение. Особенно возрос интерес к морской археологии при постановке за рубежом суперфильмов, где стремление воссоздать историческую достоверность обстановки действия делается обязательной задачей.
Затраты на создание дорогостоящих, предельно точных кораблей-копий с лихвой окупаются повышенным интересом зрителей к таким фильмам.
Тщательное исследование архивных материалов, описаний и гравюр того времени помогло постановщикам фильма «Бунт на «Баунти», воскресившего одну из захватывающих страниц морской истории, создать точную копию легендарного «Баунти».
Новый «Баунти», обладая всеми мореходными качествами своего исторического оригинала, совершил рекламное плавание с заходом в крупнейшие порты мира, имея на борту 80 журналистов и фотокорреспондентов. Эта грандиозная рекламная кампания дала большой эффект: будущим зрителям показали, что новый «Баунти» не театральная бутафория, а исторически точная копия оригинала.
В поэме об океане — книге «Зеркало морей» Конрад писал:
«Никто не возвращается с исчезнувшего корабля, чтобы поведать нам, сколь ужасной была его гибель, сколь нежданной и медлительной стала предсмертная агония людей. Никто не расскажет, с какими думами, с какими сожалениями, с какими словами на устах они умирали. Но есть нечто прекрасное в этом внезапном переходе от жестокой борьбы и напряжения сил, от остервенелого сопротивления, неукротимого стремления удержаться на поверхности, — к абсолютному спокойствию глубин, которые дремлют недвижно с начала сотворения мира».
И все же людям иногда удается вырвать у моря тайну…
Самым старым парусным кораблем, в деталях дошедшим до нас, до последнего времени был нельсоновский «Виктори». Но, как уже говорилось, он три раза перестраивался, поэтому мировой сенсацией явилось поднятие со дна моря шведскими морскими археологами одного из крупнейших военных кораблей своего времени — 128-пушечного «Ваза».
«Ваза» был построен по приказанию шведского короля Густава II Адольфа в 1628 году, в самый разгар Тридцатилетней войны, когда германский император вынашивал планы постройки мощного флота и захвата Скандинавии.
«Ваза» погиб со всей командой от неожиданно налетевшего шквала у острова Борнхольм при выходе в первое же плавание.
В 1958 году, через триста с лишним лет, археолог-любитель Андерс Фраксен организовал подъем «Вазы». «Ваза» стал музеем кораблестроения, истории и морской археологии. Историки и археологи кропотливо изучают этот богатейший клад, с большим трудом взятый у моря. Хорошо сохранившийся корпус корабля, оружие, предметы быта, монеты, ящики с товаром представляют большой исторический интерес. Обмеры корпуса, установление количества команды, вооружения корабля, его груза, тщательное изучение архивных материалов, позволившее установить погоду трагического дня 10 августа 1628 года, помогли раскрыть тайну гибели корабля.
Густав II Адольф, пытаясь создать самый мощный и быстроходный корабль, завысил возможные пределы артиллерийского вооружения и недопустимо сократил ширину корабля. «Ваза» получила малую остойчивость. В момент торжественного артиллерийского салюта, когда все пушечные порты были открыты, налетел шквал. «Вазу» резко завалило на левый борт, и корабль «хлебнул» воду через многочисленные нижние пушечные порты, потом так же резко повалился вправо, еще раз «хлебнул» массу воды и пошел со всей командой на дно…
21 сентября 1969 года газеты сообщили:
«В полдень 21 октября после завершения ремонтно-восстановительных работ в Красноярске спущен на воду пароход «Св. Николай». Как известно, весной 1897 года на этом пароходе из Красноярска отправился в шушенскую ссылку В. И. Ленин. Пароход станет одним из экспонатов большой мемориальной зоны «Сибирская ссылка В. И. Ленина».
А еще раньше произошло то, что так и останется неизвестным многочисленным зрителям, которые придут к «Св. Николаю».
Поздно вечером накануне Нового года в квартире начальника Енисейского пароходства И. М. Назарова зазвонил телефон:
— Нашел, Иван Михалыч, нашел! — по-мальчишески радостно кричал в трубку Тычков.
Найден был документ, который теперь уже раз и навсегда снял все сомнения по поводу внешнего вида парохода. То была «Ведомость расчетов свободных пространств палуб пароходов, плавающих по реке Енисею и его притокам, и о предельном числе пассажиров, допускаемых к перевозке на них, за 1899 год». Они полностью соответствовали площадям палуб, видных на старом снимке…
К столетию со дня рождения Ленина была проведена реконструкция парохода «Св. Николай». Двухтрубный енисейский ветеран был построен в Тюмени в 1887 году; он дважды перестраивался, а в 1927 году переделан в нефтеналивную баржу под номером 318. Реконструкция проводилась по материалам, собранным Н. И. Тычковым, потомственным сибирским капитаном, уже более десяти лет занимающимся историей судов енисейского пароходства.
Капитан-историк разыскал около трехсот документов, так или иначе связанных со «Св. Николаем». С научной скрупулезностью, шаг за шагом, Тычков восстанавливал первоначальный вид «Св. Николая». Историк неопровержимо доказал, что фотография, с которой было снято множество копий и построена модель, относится не к 1897 году, а сделана значительно позже — в 1907 году, когда пароход был сильно перестроен: передняя надстройка заметно увеличилась, приблизившись почти вплотную к носу, изменились размеры палуб. Тычков имел другую фотографию и предполагал, что она и дает первоначальный вид парохода, но как это доказать? Настойчивые поиски оказались успешными. Тогда и был найден документ, который помог восстановить внешний вид парохода: «Ведомость расчетов свободных пространств палуб пароходов, плавающих по реке Енисею, и пассажиров, допускаемых к перевозкам на них, за 1899 год».
«Как и люди, корабли уходят из жизни различными путями — размышляет французский морской историк. — Их естественная смерть — разборка на специальных верфях. Это, так сказать, способ кораблей умирать «в своей постели».
Некоторые демонтажные верфи достигают значительных размеров, в частности шотландские и итальянские. Получаемый железный лом переплавляют в металлургических печах. Кораблям, как и людям, иногда устраивают похороны, скромные или торжественные. Один из самых прославленных английских клиперов, «Фермопилы», доживал свой век в качестве учебного судна португальского флота под именем «Педро Нуньес». Когда ветхое состояние корабля не позволило ему больше выполнять функции под флагом Брагансы, он был отбуксирован в устье Тежу и там затоплен в присутствии всего португальского флота. Экипажи, выстроенные на палубах, стояли по команде «смирно», мачты были расцвечены флагами. Какой ветеран моря мог мечтать о лучшем конце! Британское адмиралтейство воздало такие же почести старому французскому кораблю «Дюгей-Труэн», плававшему после Трафальгара в составе английского флота под именем «Инфлексибл». Этот корабль был торжественно затоплен в 1950 году. Национальные флаги Франции и Англии, укрепленные на мачте, развевались рядом до самого конца. Более счастливым оказался его главный противник по Трафальгару — «Виктори», корабль адмирала Нельсона. Он все еще обитает на этом свете, поставленный в сухой док в Портсмуте, где его холят и лелеют! Родившись в 1765 году, «Виктори» держит рекорд по долголетию среди кораблей…
Подобно людям, корабли становятся жертвой роковых обстоятельств. Войны приводят к массовому уничтожению военных и торговых кораблей. Некоторые из них находят на войне почти мгновенную смерть. Так погибли, например, «Петропавловск», который увлек с собой в пучину адмирала Макарова и все надежды русского царя на морские победы в Порт-Артуре; «Бувэ» — в Дарданеллах; «Куин Мэри» — у Ютландского полуострова; и во время последней войны «Худ» — в исландских водах. Все эти суда исчезали под водой менее чем за минуту. Другие, напротив, переживают долгую и мучительную агонию, до конца борясь с противником, подобно «Князю Суворову» в Цусиме и «Бисмарку», который недолго тешился своей победой над «Худом». Что же касается торговых судов, павших жертвой военных действий в двух последних мировых войнах, то они исчисляются сотнями.
На военных кораблях нередко случаются взрывы боеприпасов, и во многих случаях они влекут за собой гибель судна. Так погибли французский броненосец «Либерте» и минный тральщик «Ла-Тур д’Овернь», английские броненосцы «Булварк» и «Наталь», японские броненосцы «Миказа», «Цукуба», «Кавати» и другие. Иногда, впрочем, такие взрывы были следствием преступного умысла: так взорвались итальянские крейсеры «Бенедетто Брин», «Леонардо да Винчи».
Есть люди, которые кончают жизнь самоубийством. Конечно, о корабле этого сказать нельзя, но за них такое решение принимают их командиры. Достаточно напомнить о самозатоплении немецкого флота, интернированного в Скапа-Флоу, или о самоуничтожении французской эскадры в Тулоне…»
Помнят ли люди свои корабли?
Что делают, чтобы увековечить их память?
Морской моделизм, изготовление моделей исторических и старинных кораблей — самое обширное поле для претворения результатов исследований морской археологии. Этим занимаются тысячи человек. В помощь обширной армии энтузиастов романтики моря во многих странах мира издаются специальные журналы, где помещаются описания и чертежи старинных кораблей. Есть даже издательства, специализирующиеся на издании трудов по морской археологии. Например, в Ростоке (ГДР).
У нас несколько лет назад начали издавать журнал «Моделист-конструктор», где иногда помещаются материалы по морской археологии.
Ошибочно думать, что конструированием моделей старинных кораблей занимаются только юные умельцы. Молодежь больше привлекает изготовление действующих моделей современных кораблей, а люди более зрелого возраста чаще создают исторические модели. Нередко созданию модели предшествует кропотливое собирание исторических и архивных материалов, обогащение опубликованных в популярной литературе чертежей дополнительными материалами, стремление сделать модель исторически более достоверной.
Любители-энтузиасты, не считаясь со временем, создают уникальные модели, подлинные произведения искусства. Не случайно гордостью многих морских музеев мира являются работы любителей-археологов. В одном из крупнейших морских музеев, Центральном военно-морском музее в Ленинграде, посетителей привлекают прекрасные модели талантливого морского археолога капитана 1-го ранга С. Юрьева и его ученика Федорова. В Морском музее Таллина почетное место занимают модели археолога-любителя капитана Теписсо.
Очень близко к морской археологии стоит собирание коллекций изображений кораблей: гравюр, литографий, репродукций, фотографий, открыток.
Само собой разумеется, что написать картину о морской истории невозможно без использования морской археологии. Наши замечательные художники-маринисты Айвазовский, Боголюбов, Беггров, Ганзен и другие с увлечением занимались морской археологией, историей корабля и военно-морского искусства. Большинство их картин безукоризненны с исторической точки зрения и, кроме огромного художественного значения, имеют большую познавательную ценность. Создавая великолепное историческое полотно «Первая победа русского корабельного флота», Боголюбов кропотливо исследовал массу материалов Петровской эпохи: познакомился с архивными чертежами кораблей, сделал зарисовки с моделей кораблей из различных музеев и частных собраний, изучал гравюры Шхонебека, Пикара, Зубова, Ростовцева, прочел труды Аллярда, Кушелева, Глотова, Веселаго, Елагина.
В нашей стране с каждым годом становится все больше и больше любителей истории корабля. Есть среди них и крупные ученые в области морской археологии и истории. Здесь надо назвать капитана 1-го ранга, кандидата военно-морских наук Николая Александровича Залесского.
Николай Александрович собрал уникальную коллекцию изображений русских боевых кораблей эпохи парового и броненосного флота. Значение собрания не только в том, что в нем имеются подлинные фотографии (за редкими исключениями) всех судов русского военного флота начиная с середины прошлого столетия и до 1917 года, но и в том, что эта уникальная коллекция, состоящая из десятков тысяч фотографий, находится в образцовом состоянии; проведена научная классификация всех судов, составлена история каждого корабля и его характеристика. Николай Александрович проводит кропотливые научные исследования по истории русского военного флота и морской археологии. Его научный труд «Краб — первый в мире подводный заградитель» восстанавливает одну из забытых страниц истории нашего флота и утверждает приоритет России в создании подводных минных заградителей. Этот труд, построенный на исследовании только подлинных материалов (чертежей, фотографий, архивных документов, записок очевидцев), заслужил признание специалистов и может быть отнесен к классическим трудам в области морской археологии.
К большому сожалению, в нашей отечественной литературе мало трудов по морской археологии и истории корабля. Самые значительные — «История корабля» Боголюбова, ставшая давно библиографической редкостью, и «История военного кораблестроения» Шершова, изданная в 1940 году и переизданная в 1952 году. Остальные труды носят более популярный характер и имеют незначительную историческую ценность.
Советская морская археология еще только рождается.
И вслед за К. Керамом, написавшим свой «роман археологии» «Боги, гробницы, ученые», мне хочется повторить его замечательные слова:
«Я исходил из того, что археология — наука, в которой переплелись приключения и трудолюбие, романтические открытия и духовное самоотречение, наука, которая не ограничена ни рамками той или иной эпохи, ни рамками той или иной страны, — была погребена в специальной литературе: в научных монографиях и журналах… Да, как ни странно это звучит, до сих пор было сделано всего лишь три-четыре попытки рассказать об исследованиях прошлого как об увлекательных приключениях; это странно потому, что вряд ли на свете существуют приключения более захватывающие, разумеется, если считать, что всякое приключение — это одновременно и подвиг духа».
В XVIII веке русские мореходы из Охотска и Камчатки совершали отважные плавания к Алеутским островам и Аляске, а несколько позже, заселив Аляску, в самом начале XIX столетия достигли рубежей Калифорнии и кораллового берега Сандвичевых (Гавайских) островов. Среди первых исследователей севера Тихого океана были уроженцы Владимирской губернии.
В моей «Тихоокеанской картотеке» собраны сведения о купце-мореходе Степане Постникове.
Он жил в Большерецке, на юго-западном побережье Камчатки. Войдя в долю с Семеном Красильниковым, Семеном Кульковым и Степаном Тюриным, предприимчивый владимирец построил на реке Камчатке судно длиною в шесть сажен. Мореходом был приглашен Степан Черепанов. В сентябре 1759 года корабль «Захария и Елисавета» вышел в море «для изыскания новых островов и народов», как говорил тогда о таких походах знаменитый камчатский мореход Степан Глотов. На борту судна было сорок два промышленника.
Степану Черепанову пришлось зазимовать на Командорах. Судя по очень толковому описанию, составленному впоследствии со слов Черепанова, он побывал на острове Беринга. Мореход описал Саранное озеро на северном побережье острова, живо рассказал об охоте на морских коров, которые еще водились тогда около Командорских островов. Люди с «Захария и Елисаветы» кололи зверей железными спицами на длинных древках. Каждая морская корова давала до 150 пудов мяса, не уступавшего по вкусу говядине, более пятидесяти пудов жира.
Насушив мяса и натопив впрок жира, мореплаватели направили свой путь к Алеутским островам, где начали промысел на морских бобров. В описании Черепанова можно узнать остров Атту, самый крупный среди Ближних островов, с его труднодоступными для высадки скалистыми берегами и снежными горами. Русские промышленники наблюдали жизнь алеутов Ближних островов, и Черепанов записал много ценного о жизни, быте и верованиях обитателей острова Атту.
«…Когда станем есть же, что сами едим, то и тем алеутцам уделяем, не минуя никогда…» — рассказывал потом Черепанов о своей дружбе с туземцами.
Мореходы помогли одному алеуту вылечить тяжелую рану на руке. В знак благодарности он принял русское имя — Леонтий.
В 1762 году Степан Черепанов вернулся с Алеутских островов, доставив 1750 бобров.
Одновременно с Черепановым у Ближних островов находился начальник корабля «Адриан и Наталья» — знаменитый Андреян Толстых. На службе у него состоял суздальский крестьянин Иван Кокин. Он участвовал в замечательном походе Толстых, когда тот подробно исследовал Андреяновские острова — Канага, Большой Ситхин, Тагалах, Атха, Амля, Адах…
На острове Атха, увенчанном высоким вулканом, Иван Кокин отыскал алеута-подростка, круглого сироту, с согласия тойона (старшины) острова взял мальчика к себе и назвал Фомой. Алеут Фома обучился русскому языку и долго жил среди камчатских мореходов. Кокин, очевидно, взял на себя заботы по воспитанию второго алеутского мальчика, Стефана. Стефан был «пленником незнаемых народов» и бежал к русским, как только узнал, что они высадились на одном из островов.
В 1764 году корабль, на котором находился Иван Кокин, возвратился на Камчатку.
В 1762 году Степан Постников вместе со своими компаньонами послал корабль для зимовки на остров Уналашка. Судном командовал мореход Петр Дружинин. Промышленники Дружинина разделились на три отряда. Первый из них остался в Кошигинской гавани на Уналашке, второй — зимовал в заливе Калехта, а с третьим отрядом пошел на остров Сиданак сам Дружинин. Замечательно, что Дружинин с тридцатью товарищами построил на месте зимовки небольшую крепость, вероятно, первую крепость будущей Русской Америки.
Поход стоил больших жертв. Сам Дружинин погиб на Сиданаке, а его корабль, зимовавший на Уналашке, сгорел. Кажется, это был именно «Захария и Елисавета». Некоторые историки считают, что в итоге похода Петра Дружинина была открыта и частично исследована Кошигинская бухта на острове Уналашка.
В 1764 году один из Кульковых, бывших компаньонами Степана Постникова, побывал в Петербурге и рассказал там подробно о последних открытиях на Алеутских островах. Его рассказы стали известны М. В. Ломоносову, который в это время писал одно из своих замечательных сочинений — «О северном мореплавании на восток по Сибирскому океану».
Тем временем остальные участники мореходного товарищества Постникова продолжали свою деятельность. Степан Тырин в 1764 году посылал корабль «Св. Петр и Павел» к острову Атту, где его мореходы встретились с доблестным Андреяном Толстых.
Мореход с «Захария и Елисаветы» Степан Черепанов с 1768 по 1773 год находился в плавании на Ближние и Андреяновские острова на корабле «Николай».
Семен Красильников, участник компании Постникова и Кульковых, посылал за бобрами, котиками и песцами судно «Владимир» с мореходом Тихоном Сапожниковым. Сапожников позднее прославился тем, что однажды, потеряв в открытом море счисление, проплыл от берегов Аляски до области тропического климата.
Наконец, на самом исходе XVIII и в начале XIX столетия нам встречается имя суздальского купца Петра Кутышкина. От него остался весьма своеобразный документ.
После смерти знаменитого основателя Русской Америки, открывателя острова Кадьяка и части материка Аляски Григория Шелехова, Кутышкин подал царю прошение, в котором уверял, что он является одним из основателей мореходно-промышленной компании Шелехова.
Петр Кутышкин добивался, чтобы его признали участником Российско-Американской компании и разрешили участвовать в ее богатых прибылях. Прошение Кутышкина и переписка учреждений по поводу этого прошения были найдены всего несколько лет назад.
Разумеется, именами Степана Постникова, Ивана Кокина и Петра Кутышкина нельзя исчерпать список выходцев из Владимирской губернии, так или иначе участвовавших в замечательных открытиях на севере Тихого океана. Я рассказал об этих людях в надежде, что поиски во владимирских архивах могут увеличить скромный список мореходов из этого края и наши познания об их деятельности.
22 марта 1797 года Александр Радищев, возвращаясь в Россию из ссылки в Илимск, остановился в Таре. В тот же день в Тару со стороны Тобольска приехал еще один путник и задержался, чтобы покормить лошадей. Узнав о том, что он разделяет отдых с великим изгнанником, незнакомец пошел в дом, где был Радищев. Это был смелый поступок со стороны поручика Василия Ловцова. Из разговора с ним Радищев узнал, что Ловцов едет в Иркутск, возвращаясь из Санкт-Петербурга. Подробности встречи до нас не дошли. Мы можем только строить догадки о значении этой знаменательной встречи на тарском постоялом дворе.
Перенесемся в Охотск 1792 года. Василий Федорович Ловцов получил приказ из Иркутска принять командование кораблем «Св. Екатерина». Корабль с матросами и первым русским посольством в Японию должен был отправиться к острову Матсмаю, сдать японским властям трех японских моряков, когда-то занесенных штормом в русские владения.
Но главной целью похода было установление торговых связей с Японией. Инициаторами всего предприятия были Григорий Шелехов, устроитель Русской Америки и глава торговой компании на Тихом океане, и приятель Шелехова, натуралист Эрик Лаксман. Главой посольства был назначен сын Лаксмана, Адам, чиновник из Гижигинска. В составе посольства был шелеховский торговый уполномоченный Поломошный.
Корабль прибыл в Японию и бросил якорь в гавани Немуро, где русские расположились на зимовку. На следующий год Ловцов поднял паруса и пошел вдоль берегов острова Матсмая до города Хакодате. Оттуда Ловцов и Лаксман проехали в Матсмай — к японскому губернатору — для переговоров о разрешении русским торговым кораблям посещать порт Нагасаки. Такой открытый лист после долгих переговоров японцы и выдали на имя Лаксмана и Ловцова (Радищеву Ловцов мог показывать если не подлинник, то перевод этого «свидетельства»).
«Васиреи Оромусау» — так звали Ловцова японцы — 8 сентября 1793 года возвратился в Охотск вместе со всем составом посольства. Из Японии были вывезены научные коллекции, гербарии, морские карты и т. д. Екатерина II не оценила всей важности итогов похода на Матсмай и ограничилась лишь награждением участников экспедиции (Шелехов был обойден, хотя он очень давно ратовал за установление торговых связей с Японией и осваивал Курильские острова). Преодолевая косность чиновников и царедворцев, играя на честолюбии властной царицы, Лаксман и Шелехов добились разрешения на второй поход в Японию, причем Лаксману поручалась научная, а Шелехову торговая часть экспедиции.
Но в июле 1795 года Григорий Шелехов умер. Такая же скоропостижная смерть настигла и Эрика Лаксмана: он скончался в январе 1796 года в 118 верстах от Тобольска, на ямской станции Дресвянской.
…Все это Радищев узнал от Ловцова в Таре. Погребенный заживо в Илимске, изгнанник, конечно, не мог знать ничего о походе Ловцова и Лаксмана.
Уместно вспомнить о литературно-научных занятиях Александра Радищева в Илимске. Известно, что он наравне с историческими работами занимался и исследованием вопроса о торговле с Китаем в Кяхте и вообще русской торговле со странами Востока. Григорий Шелехов, человек большого природного ума, еще в первые годы своей деятельности мечтал об установлении правильной торговли в Кяхте. В его архиве можно увидеть груды писем из Кяхты с донесениями о жизни собственно Китая и документы, которые подтверждают его личные хлопоты об открытии торга в Кяхте. Аляска — Алеутские и Курильские острова — Кяхта — Кантон — Филиппины — Япония входили в круг торговых интересов Шелехова.
Многое станет понятно, когда мы скажем несколько слов о встрече Радищева с самим «Колумбом Российским». Она произошла в 1791 году в Иркутске, когда Радищев ехал в Илимск. В тот год Эрик Лаксман выехал в Петербург вместе с японцами, которых потом отправили на «Св. Екатерине» в Японию.
Следовательно, Радищев знал от Шелехова о плане первого похода русских к японским берегам. О встрече с Шелеховым Радищев писал 14 ноября 1791 года, а в сентябре иркутский губернатор Пиль получил указ об организации экспедиции Лаксмана. В 1791 году Радищев от Шелехова мог узнать о том, что за год до их встречи (1790) в Кяхте снова возобновилась торговля с китайцами. Наверное, Шелехов делился с изгнанником своими заветными планами о торговле с Кантоном. Во всяком случае, встреча с Шелеховым была для Радищева встречей не простой.
В письме об этой встрече Радищев отмечает Шелехова не только как предприимчивого человека, но и как автора книги о своих приключениях в Русской Америке.
…Следовательно, Ловцов в Таре, в беседе с автором «Путешествия из Петербурга в Москву», неминуемо задел вопросы, которые были известны Радищеву, и обогатил Радищева новыми сведениями, которыми он располагал как соратник Шелехова и участник первого русского посольства в Японию.
Великий революционер Радищев был сыном своего века. Он проявил огромный интерес к стремлениям передовых людей типа Шелехова, старавшихся расширить связи России со странами Востока и Тихого океана.
Таков смысл встречи двух людей в маленьком, занесенном снегом сибирском городке 22 марта 1797 года.
Среди участников первого русского плавания вокруг света, совершенного в 1803—1806 годах под руководством известных мореплавателей Ю. Ф. Лисянского и И. Ф. Крузенштерна, был также естествоиспытатель Г. И. Лангсдорф. Он совершил огромный путь от Кронштадта до Камчатки, побывал в Японии, Калифорнии, на Южном Сахалине и возвратился в Россию по суше через Охотск, Якутск, Иркутск, посетив заодно Кяхту на китайской границе. В 1812 году вышло в свет двухтомное сочинение профессора Г. И. Лангсдорфа, в котором он подводил научные итоги своего кругосветного путешествия.
Весной 1812 года Лангсдорф назначается русским консулом в Рио-де-Жанейро. Занимая эту должность, он основное внимание уделял научной деятельности. Он провел ряд изысканий, составлял научные коллекции, изучил и описал индейское племя ботокудов, о котором ученый мир почти не имел представления. Уже в 1816 году Лангсдорф отправил Петербургской Академии наук первый ящик добытых им экспонатов — шкуру лично им убитого тапира, крупнейшего млекопитающего животного Южной Америки, и коллекцию шкурок редких обезьян и птиц Бразилии. Такие коллекции он и в последующие годы посылал Петербургской Академии, тем самым обогащая ее музей. Благодаря стараниям Лангсдорфа петербургская коллекция экспонатов из Южной Америки вскоре заняла одно из первых мест в Европе.
В 1821 году Лангсдорф избирается действительным членом Петербургской Академии наук. Ему поручается совершить научное путешествие во внутренние области Южной Америки. Ученый занимался этим вплоть до 1828 года. Вначале велись предварительные экскурсии и работы, главная же часть задания была выполнена после 1825 года.
В 1825 году к Г. Лангсдорфу примкнул штурманский помощник Нестер Рубцов, прибывший в Бразилию на одном из кораблей Российско-Американской компании, совершавшем кругосветное плавание. Путешествуя с Лангсдорфом по Бразилии, Нестер Рубцов вел ежедневные записи, которые назвал «Астрономическими обсервациями». В них приводились астрономические, метеорологические и географические наблюдения исследователей.
Сам Г. И. Лангсдорф проводил постоянные наблюдения за колебаниями магнитной стрелки и занимался изучением впервые открытых им пятидесяти видов рыб Бразилии. Он вел дневники, которые впоследствии стали основными источниками по истории замечательных русских исследований в бразильских дебрях.
В январе 1827 года Г. И. Лангсдорф и его спутники достигли города Куяба на одноименной реке. Это был «город золота», куда устремлялись старатели со всех концов Бразилии. Здесь Лангсдорф и Рубцов пробыли до ноября 1827 года. Они совершили восхождение на вершину Сан-Жеронимо и осмотрели места добычи алмазов неподалеку от Санта-Анна. Г. И. Лангсдорф правдиво описал бесправное положение негров — искателей алмазов, и зверства белых рабовладельцев.
Г. И. Лангсдорф и его спутники изучили жизнь и быт шести племен, обитавших в самом сердце Бразилии.
Ученые исследовали также индейцев племен гуана и гуато. Первые обитали на восточном берегу реки Парагвай, занимались земледелием, рыбной ловлей, торговлей и ткацким ремеслом. Племя гуато почти всю жизнь проводило на воде, питалось мясом крокодилов. На суше гуато бесстрашно охотились на ягуаров.
В апреле 1828 года Лангсдорф и его спутники достигли области, населенной индейцами апиака. Туземцы сердечно встретили русских людей. Лангсдорф и Рубцов собрали драгоценные для науки данные об образе жизни и общественном укладе апиака, не имевших тогда понятия о частной собственности, еще пользовавшихся каменными топорами.
В научной литературе до сих пор крайне редки описания бразильских индейцев из племени мурундуку. Изображения их совершенно отсутствуют в печати. Тем ценнее для русской науки становятся образцы украшений мурундуку, собранные Лангсдорфом, и зарисовки, сделанные сопровождавшим его художником Флорансом.
Во время своих исследований Г. И. Лангсдорф неоднократно выступал в защиту индейцев. Он обличал зверства португальских колонизаторов, жестоко расправлявшихся с индейскими племенами Бразилии, в письмах губернаторам бразильских провинций обращал внимание на нужды туземного населения.
Осенью 1828 года бесстрашные исследователи возвратились в Рио-де-Жанейро, закончив «полное страданий, беспокойств и несчастий странствие через внутренние области обширной Бразильской империи». Лангсдорф и Рубцов в путешествии тяжело заболели тропической лихорадкой.
Через год больной Нестер Рубцов прибыл в Петербург, чтобы передать Академии наук научные сокровища, добытые русскими учеными в дебрях Бразилии. Лишь одна этнографическая коллекция состояла из ста редкостных предметов. Очень ценны были рисунки, в которых были отражены природа и люди Бразилии.
Рукописи, привезенные Нестером Рубцовым, содержали описания различных областей Бразилии, очерки об отдельных индейских племенах, словари их языков и наречий. Двадцать шесть тетрадей занимали научные дневники самого Г. И. Лангсдорфа.
Личный вклад Нестера Рубцова в эту сокровищницу состоял из рукописи, озаглавленной «Астрономические обсервации», генеральные карты нескольких островов путешествия по Бразилии. Карты Рубцова, представлявшие огромную ценность, впоследствии исчезли из хранилища Академии наук.
Своими исследованиями Г. И. Лангсдорф и его товарищи внесли огромный вклад в отечественную и мировую науку. До них ученый мир имел весьма скудное представление о Южной Америке. Экспедиции, которые направлялись туда, преследовали лишь грабительские, захватнические цели. Известно, что некоторые племена, изученные Лангсдорфом (ботокуды, куана и другие), были впоследствии истреблены колонизаторами Южной Америки.
Путешествие же Г. И. Лангсдорфа преследовало исключительно научные цели. Для правильной оценки результатов его экспедиции достаточно указать, что многие добытые русским ученым данные об индейских племенах фактически до сих пор не превзойдены. Однако научный подвиг Г. И. Лангсдорфа был забыт в царской России.
Основные материалы его путешествия по Бразилии были обнаружены в архиве Академии наук СССР лишь в 1930 году. Советские люди по достоинству оценили ревностное и бескорыстное служение Г. И. Лангсдорфа и Н. Рубцова русской науке. Изучению их трудов посвящены многие работы советских ученых.
В XIX веке русские моряки немало сделали для исследования берегов Северо-Западной Америки. Они шли от полярных областей Нового Света на юг и доходили до Калифорнии. Первенство в изучении Аляски тогда безусловно принадлежало русским.
Осенью 1838 года закончился один из таких смелых походов, предпринятый креолом Александром Филипповичем Кашеваровым, уроженцем Аляски.
В июле этого года флотский штурман А. Ф. Кашеваров покинул борт брига «Полифем» и высадился на мысе Лисбурн. Перед отважным моряком стояла задача отыскать путь для кораблей вдоль берегов полярной части материка Северной Америки.
Поход А. Ф. Кашеварова был связан с именем знаменитого путешественника Джона Франклина. В 1825 году Франклин спустился вниз по канадской реке Мекензи и, следуя на запад вдоль полярного побережья, двинулся к крайней северной точке Аляски — мысу Барроу.
А. Ф. Кашеваров вступил в почетное соревнование с Джоном Франклином. Посадив участников экспедиции на алеутские байдарки, Кашеваров поплыл к мысу Ледяному. Производя опись полярного берега Аляски, А. Ф. Кашеваров открыл на 71°13″ северной широты и 155°40″ восточной долготы обширный залив Прокофьева, затем — залив Куприянова и мысы Степового и Врангеля. Закончив в невероятно трудных условиях опись этого важного участка северного побережья, Кашеваров вернулся к мысу Барроу.
Таким образом, силами А. Ф. Кашеварова и Франклина был исследован весь полярный берег Аляски, от Берингова пролива до устья реки, где в 1792 году Александр Мекензи написал на дикой скале киноварью свое имя (кстати, в том же 1792 году Григорий Шелехов расставил русские знаки на северо-западном берегу Америки).
На обратном пути у мыса Барроу А. Ф. Кашеваров встретил толпы эскимосов. Они угрожали ему каменными стрелами и копьями и, очевидно, хотели напасть на экспедицию.
Напрасно искал А. Ф. Кашеваров бриг «Полифем» в бухтах близ мыса Барроу. Корабль, ожидавший Кашеварова у северной точки Аляски, как оказалось, укрылся в заливе Коцебу, севернее Берингова пролива. А. Ф. Кашеваров решил продолжать свое беспримерное плавание на кожаных байдарках. Позднее, осенью 1838 года, люди на борту «Полифема» увидели заиндевевшие кожаные лодки, спускающиеся к югу вдоль берегов Аляски.
Путешествие А. Ф. Кашеварова послужило основой для составленного им «Атласа вод, омывающих Восточную Сибирь и Аляску», изданного в 1843 году. Впоследствии А. Ф. Кашеваров прославился еще и тем, что в 1854 году принял деятельное участие в героической обороне северо-востока нашей страны от нашествия англо-французского флота.
…Следует упомянуть, что в том же 1838 году служилый Российско-Американской компании креол Василий Малахов был послан исследовать область Квихпакского бассейна.
В. Малахов смело углубился в дебри Аляски и по берегам Юкона добрался до его притока Апхун, где завязал дружественные отношения с индейцами. Затем исследовал реку Нулато, где вскоре был возведен русский пост, задачей которого было противодействовать деятельности Компании Гудзонова залива. Впоследствии о В. Малахове упоминал в одном из своих рассказов Джек Лондон.
Так бесстрашные русские исследователи — штурман А. Ф. Кашеваров, зверолов В. Малахов и другие — обходили на лодках, сшитых китовым усом, северную оконечность Аляски и приплывали к жилищам неведомых племен в глубине материка Нового Света.
В 1851 году в глухом Селенгинске, вблизи китайской границы, умер декабрист Константин Петрович Торсон. Он был похоронен на берегу быстрой Селенги, неподалеку от каменных курганов древних обитателей Забайкалья.
Константин Торсон окончил Морской корпус и вскоре прославился как искусный и неустрашимый флотский офицер. В 1819 году на Торсона обратил внимание начальник русской экспедиции в Антарктику капитан Ф. Ф. Беллингсгаузен. Он зачислил лейтенанта К. П. Торсона в состав экипажа шлюпа «Восток».
Экспедиция открыла Антарктиду и ряд островов, пробыла в плавании 761 день и совершила путь, общая длина которого превышала более чем в два раза окружность земного шара.
В конце 1819 года русские корабли, находясь на дальнем юге Атлантического океана, подошли к земле с неприступным каменным берегом. Высокий остров был покрыт снегом. Он находился на 56°44′18″ южной широты. Этот остров был назван в честь Торсона, и лишь после событий 1825 года его стали обозначать на картах под именем острова Высокого.
Константин Торсон не раз высаживался и на коралловые атоллы Океании, исследуя животный и растительный мир зеленых архипелагов. В 1820 году, при приближении корабля к Островам Россиян, зоркий вахтенный офицер Торсон заметил кипевший у берега пенный бурун. Благодаря бдительности Торсона было предотвращено крушение «Востока».
Помари, король островов Таити, подарил Торсону дорогие ткани местного изделия. Во время стоянки на Таити лейтенант Торсон руководил заготовкой съестных припасов для кораблей и наблюдал за меновой торговлей с туземцами, не допуская попыток даже малейших злоупотреблений. Он раздавал подарки островитянам и вел с ними переговоры.
В порту Джаксон (Сидней), на мысе Русских, была устроена астрономическая обсерватория. Торсон участвовал в работах корабельных астрономов. Такие же научные наблюдения проводились и во время стоянки кораблей в бухте Рио-де-Жанейро, где обсерватория была оборудована на берегу Крысьего острова.
К юго-востоку от Тасмании лежал остров Мак-Куори, где сосредоточивались промыслы морских слонов. Лейтенант Торсон, исследуя остров, добыл там животных и птиц для коллекций.
Возвратившись на родину, К. П. Торсон занялся изучением положения русского флота. Он находился тогда в самом плачевном состоянии. Маркиз де Траверсе, занимавший пост русского морского министра, и его преемник Меллер развалили флот и подорвали морские силы великой державы. Среди русских моряков существовало убеждение, что де Траверсе уничтожал флот вполне сознательно по указке Англии.
К. П. Торсон со свойственными ему трудолюбием и обстоятельностью собрал данные о состоянии русского морского флота и предложил свои способы для исправления многолетних «ошибок».
В частности, Торсон взялся оборудовать как показательное судно корабль «Эмгейтен».
Большую помощь Торсону оказывал Николай Бестужев, тоже будущий декабрист, талантливый изобретатель и художник, капитан-лейтенант 8-го флотского экипажа. Н. Бестужев не успел изготовить для «Эмгейтена» лишь усовершенствованный хронометр и астрономические часы. Завершать эти изобретения ему пришлось уже в Селенгинске, где судьба вновь свела Бестужева с Торсоном.
Морское министерство было вынуждено обратить внимание на настойчивую деятельность Торсона. Его предложения были рассмотрены особой комиссией и признаны весьма ценными. Он был назначен адъютантом начальника Морского штаба. Однако авторство у Торсона было отнято, и почин офицера-труженика был присвоен высшими морскими чинами. Что же касается образцового корабля «Эмгейтен», то его использовали не как боевую единицу, а отдали для личного пользования будущему палачу декабристов — великому князю Николаю Павловичу.
Константин Торсон жил мечтой о плавании к Северному полюсу, но эта экспедиция не состоялась, хотя для нее уже строились два корабля. В походе к полюсу хотел принять участие и Михаил Бестужев.
Капитан-лейтенант К. П. Торсон, сблизившись с братьями Бестужевыми, стал часто бывать в доме у Синего моста. Этот дом принадлежал Российско-Американской компании; в нем жили Кондратий Рылеев, Александр Бестужев, Владимир Штейнгель. Там собирались братья Кюхельбекеры, Завалишин, Батеньков, Якубович, Муханов и другие декабристы.
В 1825 году Торсон был принят в ряды Северного общества.
К. Ф. Рылеев поручал Торсону во время будущего восстания захватить Кронштадт и превратить его в оплот революции. Обсуждалась также возможность похищения царской семьи на военном фрегате. Это опасное предприятие доверялось Торсону как искусному моряку.
К. П. Торсон вместе с Александром и Михаилом Бестужевыми и Г. Батеньковым явился в дом Российско-Американской компании, чтобы сообщить Кондратию Рылееву о смерти Александра I в Таганроге. Накануне знаменательного дня 14 декабря 1825 года герой Антарктики виделся с главными руководителями восстания.
Константин Торсон был схвачен и заключен в крепостной каземат. Он содержался в Свеаборге, близ Гельсингфорса, и в Петровской куртине Петропавловской крепости.
Декабрист-мореплаватель обладал такими знаниями, что ему разрешалось даже в крепости составлять записки о желательных преобразованиях в морском флоте.
Однако К. П. Торсон был судим «по второму разряду» и приговорен к двадцатилетней ссылке. Затем эта ссылка была заменена пятнадцатилетней.
В 1827 году, закованным в кандалы, он прибыл в Читинский острог. Через некоторое время декабристы были переведены в Балягинский Петровский железоделательный завод в Забайкалье, где для них была выстроена укрепленная тюрьма по образцу исправительных домов Америки.
В этой тюрьме декабристы проявляли по-разному свои замечательные способности. Николай Бестужев и К. П. Торсон необычайно быстро восстановили и пустили в ход долго бездействовавшую водную «пильную мельницу» завода. Несколько позже Торсон и Н. Бестужев коренным образом переоборудовали доменную печь и вдвое повысили ее производительность, облегчив труд рабочих-каторжников. Декабристы добились того, что Петровский завод стал выпускать «железо не хуже шведского».
Есть сведения, что Константин Торсон в тюрьме заносил на бумагу воспоминания о своих скитаниях в океанах. Среди узников Петровского завода было три кругосветных путешественника: сам К. Торсон, Д. Завалишин и М. Кюхельбекер. Это были люди, которые видели сияние Южного креста. Торсон часто делился воспоминаниями о походе русских кораблей к ледяным берегам Антарктики. Каторжный «досуг» он коротал также за изготовлением моделей лесопильной, молотильной и жатвенной машин. Эти навыки пригодились ему, когда К. П. Торсон в 1835 году был поселен в захолустной Акшинской крепости, затерявшейся среди бурятских кочевьев.
Через четыре года его перевели в унылый заштатный городок Селенгинск, засыпанный наносами беспокойной реки. Здесь жили его старые друзья и соратники — Николай и Михаил Бестужевы.
Вдалеке от морей, они вспоминали не раз свои замечательные плавания, утесы Гибралтара и благоухающие леса Таити. Николай Бестужев трудился в Селенгинске над своими точными морскими приборами. Оба брата Бестужевых и Торсон занимались сельским хозяйством и были просветителями жителей Забайкалья. Декабристы улучшили местное овцеводство, впервые развели арбузы, дыни, огурцы.
Константин Торсон мечтал о том, что он заведет в Забайкалье небольшую фабрику машин и орудий сельского хозяйства. Ему удалось построить в Селенгинске мельницу и создать молотильную машину. Чертежи этой молотилки были посланы в Минусинск, к декабристам братьям Беляевым. Сблизившись с жителями Кяхты, Торсон и Бестужевы начали и там большую просветительскую работу.
К. П. Торсон прожил в Селенгинске двенадцать лет, и все эти годы проходили в неустанных трудах и бескорыстном служении народу.
Жизнь коротка.
Уходит время.
Стыд
Тому, кто жизнь и время праздно тратит!
К северу от Берингова моря в материк Северной Америки врезается залив Коцебу. Он лежит как раз напротив крайнего мыса Азии; если бы этот мыс можно было передвинуть еще к востоку — через пролив, — то границы мыса совпали бы с береговыми очертаниями залива Коцебу.
Мыс Крузенштерна, бухта Доброй Надежды, губа Эшольца — вот какие названия можно найти на карте Ледяного залива. А Ледяным он может быть назван с полным правом. Береговые мысы залива состоят из древних ледников, покрытых мощным слоем ила, тоже древнего. На поверхности ила растут ивы, полярные мхи и лишайник. В пластах ила покоятся кости мамонтов, мускусных быков и оленей. На берегах Ледяного залива живут эскимосы, родственные канягмютам острова Кадьяка в бывших российско-американских владениях.
В XIX веке жители залива Коцебу еще пускали стрелы с метательных досок и носили железные ножи длиною в два фута.
К востоку от залива высится цепь открытых русскими гор Румянцева. Они лежат между берегом Ледовитого океана и мощным руслом Юкона.
Через залив Коцебу проходит Полярный круг. Единственный остров залива труднодоступен с юга; там высятся гранитные скалы, выступающие с морского дна. Мореплавателям всего мира, особенно русским мореходам XIX века, этот пустынный остров известен под именем о с т р о в а Ш а м и с с о. Так у рубежа двух материков в холодном море высится памятник одному из замечательных людей XIX века.
Когда в Париже санкюлоты везли на казнь врагов революции, французский аристократ Шамиссо бежал вместе с семьей в Пруссию.
В семье беглеца рос сын Адальберт, родившийся в 1781 году. Адальберт Шамиссо, как мы увидим впоследствии, не разделял убеждений отца.
Молодого Шамиссо тянуло во Францию. После 1802 года он побывал в Париже, посетил Швейцарию. Он испытывал величайшую трагедию — утрату родины. Он помнил о своем французском происхождении, но во Франции был чужим; сказывалось прусское воспитание и образование. Он служил в рядах немецкой армии, сражавшихся с Наполеоном: к Бонапарту Шамиссо, как он впоследствии объяснял, питал ненависть как к тирану.
Француз по рождению, прусский лейтенант, естествоиспытатель немецкой школы, Адальберт Шамиссо сделался немецким поэтом.
В 1814 году он издал «Чудесную историю Петера Шлемиля». Это была романтическая сказка о бедном немецком студенте. Студент заключил выгодную, как ему казалось, сделку с дьяволом. Дьявол, явившись к студенту в образе учтивого и степенного господина, предложил продать ему тень студента за бездонный кошель с золотом. Обрадованный Петер уступил тень дьяволу и, жадно пересчитывая адские червонцы, думал о счастливой и независимой жизни богача. Но счастья и покоя студент не нашел. Обычные люди, которые имели свои тени, были счастливее богача без тени. Петер Шлемиль решает расстаться с сокровищами. Он бросает дьявольский бездонный кошелек, добывает семимильные сапоги и в этих сапогах пускается в далекое странствие.
Только обойдя весь земной шар, Петер Шлемиль вернулся на родину счастливым и навсегда успокоенным…
Биографы Шамиссо видели в этой сказке прозрачную аллегорию, ясный намек на неравноправное положение в обществе самого Шамиссо, утратившего родину. Через год после выхода в свет сказки о Петере Шлемиле Шамиссо, как и его герой, отправился в далекое странствие…
Около 1800 года Александр Баранов, главный правитель Русской Америки, прислал в Санкт-Петербург проект организации первого кругосветного похода: Кронштадт — Ново-Архангельск, что у берегов Аляски.
Крузенштерн, Резанов, Лисянский в 1803—1806 годах совершили первый кругосветный поход. С тех пор начались регулярные плавания русских кораблей из Кронштадта в Ситху (Ново-Архангельск).
Русские моряки начинали изучать Океанию, а владения Российско-Американской компании достигли берегов Калифорнии, где в 1812 году Иван Кусков, мещанин из города Тотьмы, заложил поселение Росс.
В 1809 году, в то время, когда в Петербурге начал издаваться «Журнал новейших путешествий» (отклик на запросы времени!), пост государственного канцлера России занял Н. П. Румянцев, старший сын Румянцева-Задунайского. Он покровительствовал делам Российско-Американской компании и интересовался кругосветными походами, снаряжавшимися за счет компании. В 1811 году капитан В. М. Головнин был предательски взят в плен японцами, но бедствия не останавливали русских мореходов. Корабли под флагом Российско-Американской компании плыли по волнам тропических и северных морей.
21 апреля 1815 года был рассмотрен проект отправления очередной кругосветной экспедиции на корабле «Рюрик» за счет самого Н. П. Румянцева.
Румянцев был причастен к первому походу вокруг света 1803—1806 годов. В свое время, напутствуя Крузенштерна, Румянцев предлагал ему искать безвестные острова — от тропика до 48° северной широты по параллели, где якобы живут люди «белые, взрачные, кроткие, в градожительстве просвещенные»; они добывают золото и серебро. Отправляя «Рюрик» под командой Отто Коцебу, участвовавшего еще в походе Крузенштерна, Румянцев предлагал «Колумбам Российским» большую научную программу.
Был утвержден план экспедиции и вынесено решение о том, что на корме «Рюрика» должен быть русский военный флаг.
Молодой прусский естествоиспытатель Адальберт Шамиссо был приглашен принять участие в походе «Рюрика» в качестве натуралиста.
Шамиссо с восторгом принял предложение Румянцева и Коцебу.
Корабль «Рюрик», расправив полотняные крылья, отошел от стенки Кронштадтского порта в 1815 году.
Шамиссо три года пробыл на борту «Рюрика». Это было время, когда русские моряки, ободренные успешными кругосветными походами, делали попытки укрепиться в Полинезии.
Во время рейса «Рюрика», в 1816 году, король Сандвичевых островов Томари заявил о том, что он принимает русское подданство. На островах Томари развевался русский флаг, цвели русские плантации и возводились русские крепости. В то же время индейские вожди калифорнийского берега сами просили у губернатора Сан-Франциско не препятствовать росту торговли в селении Росс, и испанский король Фердинанд VII примирился с соседством русских в Калифорнии.
«Рюрик» был построен руками русского народа; матросы также были русскими. Великий русский народ дал возможность человеку, утратившему родину, увидеть весь мир, почувствовать себя гражданином Вселенной. И Адальберт Шамиссо впоследствии отдал долг великой стране…
Поход «Рюрика» обогатил русскую географическую науку. Достаточно сказать, что Коцебу открыл в 1815—1818 годах 399 островов в Тихом океане и залив с островом Шамиссо.
«…Стыд тому, кто жизнь и время праздно тратит!» — эти слова Шамиссо мог сказать о себе.
Шамиссо посвятил себя науке.
Он увидел племена Океании, острова Восточной Микронезии, окруженные пенными бурунами и покрытые вечнозелеными рощами.
На архипелаге Ратак Адальберт Шамиссо нашел 59 видов растений и собрал гербарий, по полноте своей самый лучший, с чем соглашались позднейшие исследователи.
Шамиссо в сопровождении своего приятеля, туземца Каролинских островов Каду, исследовал Маршальский архипелаг. Ему пришлось делить радости и горе с обитателями Полинезии.
Он отмечал высокую одаренность жителей Маршальских островов — их любовь к путешествиям, замечательное знание географии Океании, смелость, проявляемую в далеких морских походах.
Шамиссо был свидетелем того, как полинезийцы выдалбливают каменным долотом лодки и на этих первобытных судах совершают опасные плавания. Натуралист с корабля «Рюрик» описал нравы и обычаи жителей Микронезии — волшбу, татуирование, сопровождаемое мистическими церемониями.
Он видел примеры высокой дружбы, верности и любви среди полинезийцев, видел, как женщины Маршальских островов идут в бой рядом с мужчинами, как они усыновляют детей, оставшихся без матерей.
Шамиссо дал науке полные сведения о Маршальских островах, исследованных русской экспедицией. (Мы, кстати сказать, не забыли, что в тропических водах, окаймленные бурунами, лежат острова Беринга, Хромченко, Чичагова, Румянцева, Суворова, Римского-Корсакова… Они в 1885 году были без всяких к тому законных оснований «присоединены» к Германии.)
Адальберт Шамиссо во время похода «Рюрика» исследовал звучный язык гавайских племен. Он видел мерцание Южного Креста и величественный ледяной огонь северного сияния. Полинезия и Аляска, Чили и Камчатка, Ява и Сибирь с одинаковой силой влекли к себе пытливого путешественника. Шамиссо обошел мир, и его имя прочно вошло в историю науки. К тому времени он был уже признанным ученым, директором Ботанического сада, доктором философии и членом Академии наук в Берлине. Но натуралист был и поэтом.
Исследователи творчества Шамиссо относят его к числу немецких романтиков, но оговариваются, что он внес в немецкий романтизм французскую ясность мысли.
Великий фантаст Гофман в свое время заметил Шамиссо; к творчеству Шамиссо прислушивался Гейне; сам Шамиссо открыто выражал свои симпатии Гейне, за что подвергался нападкам пруссаков.
Шамиссо воспел Байрона и его героический подвиг, пламенно приветствовал июльскую революцию 1830 года в Париже. Ему был очень близок по духу Беранже, и Шамиссо переводил великого французского поэта на немецкий язык.
Он был полон симпатии и к русским революционерам-декабристам. В 1832 году Шамиссо создал поэму о Бестужеве. Декабристы, особенно Рылеев, Завалишин, Бестужевы, Штейнгель, Романов, Орест Сомов, Батеньков стояли очень близко к делам Российско-Американской компании, организовавшей изучение дальних морских стран и кругосветные походы. Шамиссо слышал о Рылееве как о поэте и как о деятеле, связанном с морем. В среде русских моряков имена многих декабристов были хорошо известны. Шамиссо, связанный с российским флотом, о декабристах, в частности о Бестужевых, знал давно.
Он написал поэму и воспел встречу немецкого ученого Эрмана с декабристом А. Бестужевым в Якутске.
Эрман рассказывал Шамиссо о том, как к нему подошел Бестужев и спросил: пожелает ли гость Якутска разговаривать с лишенным всех прав изгнанником? Этот рассказ потряс Шамиссо. Перед этим он прочел поэму Рылеева «Войнаровский», где Рылеев изобразил встречу другого ученого с якутским изгнанником — Войнаровским. И Шамиссо воспел русского революционера.
Шамиссо переложил «Войнаровского» Рылеева и, присоединив к этому переложению свою поэму о встрече Эрмана с Бестужевым, напечатал их под общим заголовком «Изгнанники».
В пламенных стихах он воспел пленника Якутска и его встречу с исследователем, которого занесло в этот край стремление к науке.
Шамиссо хорошо знал суровую природу полярной Русской Америки и Сибири. И он изобразил Бестужева, брошенного в глубокие снега Сибири, гордого и не сдающегося, пророчащего близкое торжество свободы.
«…Я все же чувствую себя свободным и, как соловей, пою о своих мечтах и грезах. Мне ведь только и остается, что полный звук свободного голоса — полная радость несломленного мужества. И здесь я — таков, какой и везде, — говорит Бестужев Эрману. — …И уже скоро будет день народов. Еще стоят весы, но уже грозит падением наполняющаяся чаша. За власть я бросил кости, но первый смелый взлет был неудачен, и под смертельным ударом оказалась обнаженная грудь…
…Я — Бестужев, которого повсюду называют сообщником Рылеева…»
Бестужев в поэме Шамиссо просит ученого сохранить в памяти картины якутской встречи и «передать их поэту, как материал для поэмы».
«…И в песне будет жить тот, кого они думали убить. Это будет новой песнью, но не последней. Привет тому, кто сложит третью, ибо она будет называться возмездие и суд!»
Поэму о Бестужеве и Рылееве Шамиссо заканчивает символическим апофеозом — вдохновенным описанием северного сияния, внезапно появившегося на полярном небе.
Поэма Шамиссо о Бестужеве была переведена и напечатана в 1930 году в «Сибирских огнях» поэтом В. А. Вихлянцевым при участии профессора М. К. Азадовского.
Таинственные случаи, описанные в этих заметках, — исчезающие острова, удивительные возвращения пропавших кораблей и брошенных в море бутылок с письмами, «корабли-призраки» — не содержат в себе ничего сверхъестественного. Причинами этих явлений могут быть ошибки в счислении корабля, ветры, неизвестные течения. Эти труднообъяснимые случаи порождали среди простых суеверных моряков легенды, до сих пор бытующие среди экипажей зарубежных судов.
В полдень летнего дня 1928 года капитан пассажирского парохода, совершавшего кругосветное туристское плавание, определил свое место с помощью секстана. Вместе с ним с секстанами в руках на мостик поднялись два офицера из резерва британского флота. Все трое взяли высоту солнца и, произведя расчеты, отметили на карте. Они не поверили своим глазам и, еще раз проверив расчеты, убедились, что не допустили никакой ошибки. Удивленные сверх всякой меры, они осматривали совершенно пустынный вокруг них океан. Капитан отправился в радиорубку, чтобы оповестить мир об исчезновении острова Пасхи.
Странный остров в юго-восточной части Тихого океана, со своими огромными доисторическими статуями, смотрящими в море, больше не существовал. Воды самого большого океана мира поглотили тайну гигантов из камня!
Правительство республики Чили выслало из порта Вальпараисо канонерскую лодку для проверки полученного сообщения. Спустя десять дней чилийские военные моряки обнаружили остров Пасхи на его обычном месте. Древние боги оставались нетронутыми. Не было ни землетрясения, ни сильного морского прилива. Пик Рано Рараку по-прежнему возвышался на 3600 метров над уровнем моря. Сообщение капитана пассажирского туристского корабля явилось лишь наиболее потрясающим из всей серии фактов, отмеченных на протяжении трех веков в районе, где время от времени обозначались острова-призраки.
В 1687 году английский пират Эдвар Девис открыл остров «с длинным песчаным пляжем и кокосовыми пальмами». Он находился на 27° южной широты, на расстоянии около пятисот миль на восток от берегов Южной Америки. Другой остров, с возвышавшимися пиками, был им замечен в двадцати милях западнее первого.
Девис спешил и не высаживался на открытых островах. Его открытию поверили, так как он считался хорошим моряком. В течение пятидесяти лет на картах обозначалась «Земля Девиса»… которую затем никто не находил.
В 1722 году голландский адмирал Роггевен, искавший Землю Девиса, открыл еще один остров в день пасхального воскресенья и окрестил его этим именем. По описанию это не была Земля Девиса. Остров Пасхи находился в двух тысячах миль от континента, а скалы Сала-и-Гемес — в двухстах пятидесяти милях на восток.
В 1802 году капитан Гуин сообщил, что положение этих скал указано ошибочно. Он обнаружил их на триста миль западнее и на пятьдесят южнее острова Пасхи. Однако затем скалы были обнаружены опять в ранее указанном месте, а в точке, о которой сообщал Гуин, ничего не было…
В 1576 году Хуан Фернандес открыл небольшой пустынный остров на широте южно-американского берега между портами Кальяо и Вальпараисо. Но позже никем никогда этот остров не был обнаружен. Однако в 1809 году Гиневер видел в этом районе скалы, которые могли быть остатками острова.
В 1879 году капитан Пиноччио объявил об открытии острова Подеста, окрещенного названием его судна, в семидесяти милях западнее Вальпараисо. Остров имел овальную форму, около тысячи двухсот метров в окружности и ста двадцати метров в высоту. Итальянская гидрографическая служба объявила, что капитан не мог совершить ошибки в определении местонахождения этого острова более чем на несколько миль. Это могла быть Земля Девиса. Но потом опять никогда этот остров не был никем обнаружен и исчез с карт в 1935 году.
В 1912 году капитан большого английского парохода «Глуэлон» объявил по прибытии в Вальпараисо, что видел землю невдалеке от острова Пасхи. Это подтверждали все офицеры корабля. На протяжении трех недель корабль чилийского флота «Бакедано» безуспешно искал эту новую землю. Измерения в этом районе показывали глубины порядка трех тысяч метров.
К северо-западу от этих мест, севернее экватора, на карте был обозначен остров Сара-Анн. Астрономы хотели установить на нем наблюдательный пункт, так как остров находился в полосе полного солнечного затмения, которое должно было состояться 8 июня 1937 года. Американские военные суда тщетно разыскивали Сара-Анн на протяжении всего лета 1932 года. Остров также исчез с мореходных карт мира.
Тысячи бутылок, сосудов и бочек, содержащие письма, плавают в океанах. Пути, пройденные некоторыми из них, — тайна моря.
В ноябре 1930 года судно «Саксильби» вышло из Ньюфаундленда в порт Тальбот в Уэльсе и исчезло вместе со своим экипажем, состоящим из двадцати девяти человек. Спустя три года, в 1933 году, на берег Уэльса вблизи деревни Абераван была выброшена коробка из-под какао. В ней оказалась записка, написанная карандашом, в которой матрос с исчезнувшего «Саксильби», Джон Окейн, писал своим родным, сестре, братьям и девушке Дине, что его судно тонет у берегов Ирландии и он шлет им свой последний привет. Коробка с этой запиской была выброшена морем менее чем в километре от родного дома Окейна.
Во время второй мировой войны сержант морской пехоты США, служивший в восточной части Тихого океана, отправил на военном транспорте жене, проживавшей в Фермонте, штат Северная Каролина, посылку. В ней были часы-браслет, японский шелковый флаг, карманная Библия и сотня писем. Вероятно, по пути в США транспорт был торпедирован и затонул.
6 марта 1946 года сторож лесного склада нашел на пляже в трех километрах от Вильмингтона, штат Северная Каролина, и менее чем в ста пятидесяти километрах от Фермонта коробку с посылкой сержанта Сича и отправил ее в военный лагерь Лежуэ, где Сич и получил ее.
История Росса Александра еще более необыкновенна. В 1952 году, находясь на судне, севшем на мель к северу от Дарвина в Австралии, он бросил в море бутылку с запиской — сигналом бедствия. Спустя три года, в 1955 году, когда он уже вернулся в свое ранчо в Уаверли, в Новой Зеландии, прогуливаясь по пляжу, он наткнулся на бутылку с запиской, написанной им самим в 1952 году.
В 1934 году Дойль Бранскам положил свою фотографию в бутылку и бросил в воды реки Арканзас. Спустя четырнадцать лет, в 1958 году, живущий в Ларго, штат Флорида, Биль Гидстрем нашел эту бутылку на пляже и, обнаружив на фотографии адрес, отправил ее владельцу с длинным письмом. Оказывается, они были друзьями детства и давно потеряли друг друга из виду…
Корабли-призраки!..
Свидетельства о них столь многочисленны, что потребовалось бы несколько томов для составления их перечня. Ральф де С. Чайльд, исследовавший этот вопрос для Американского фольклорного общества, заявляет, что только в северо-восточной части побережья США зарегистрировано появление более десяти таких кораблей.
Все сообщения, относящиеся к ним, не выходят за рамки известных нам явлений. Простые проблески в море или огни возбуждают фантазию суеверных людей. Иногда это газы, поднимающиеся из расселин скал, слой фосфоресцирующих микроскопических животных на поверхности океанской воды. Оптические иллюзии во многом могут объяснить то, что называли кораблями-призраками. Вблизи земли, в тумане буй, островок — все можно принять за корабль. Миражи тоже могут быть источниками подобных сообщений. Однако имеются корабли-призраки, хранящие неразгаданные тайны; на некоторые можно подняться, взять корабельные журналы и вещи, хранимые во многих морских музеях. Почти все такие суда со временем исчезали, и только немногие из них удалось привести в порты…
Английский пароход «Джонсон», шедший вдоль чилийского берега, встретил в океане как будто бы покинутый экипажем парусник. Паруса его свободно полоскались по ветру. Приблизившись к нему, англичане установили, что какая-то пена или тина покрывает мачты и паруса. На судно была отправлена шлюпка с людьми. Когда они поднялись на борт, то обнаружили, что палуба оседает под их ногами. За штурвалом лежал скелет, три других нашли у крышки люка и еще шесть — у мостика. На корме парусника еще можно было прочесть его название: «Мальборо», а под ним — порт приписки: Глазго.
«Мальборо» покинул Лительтон на Новой Зеландии в январе 1890 года, имея на борту груз шерсти и мороженых бараньих туш. Экипаж состоял из двадцати трех человек под командой капитана Хирда. Кроме экипажа, на борту были и пассажиры, в числе их одна женщина. В последний раз парусник видели в проливе Магеллана. Организованные в 1890 году поиски этого судна не дали результатов.
На протяжении двадцати трех лет корабль считался исчезнувшим и как судно-призрак был неожиданно обнаружен с экипажем скелетов. Причины этой трагедии навсегда остались тайной.
В 1850 году в пасмурный штормовой день рыбаки и жители Эстон-Бич вблизи Ньюпорта, на Роод Исланд, заметили большой парусник, шедший в направлении рифов. Катастрофа казалась неизбежной, и зрители с ужасом следили за движением судна. Но в нужное время оно совершило поворот, прошло узкий фарватер и на всех парусах шло прямо на пляж. Волны прибоя подняли его нос и без каких-либо повреждений посадили его на песчаную мель.
Рыбаки направились к судну, чтобы поздравить капитана с ловким маневром, но на борту парусника не обнаружили ни одного человека, только собаку-дворняжку. В камбузе на плите грелось кофе. Стол был накрыт для завтрака, а в рубке еще чувствовался запах табака.
Это был «Сиборд» капитана Джона Дархама, ожидаемый в Ньюпорте, куда он шел из Гондураса с грузом твердых пород дерева и кофе. Многие рыбаки знали капитана Дархама, уроженца Новой Англии. Последняя запись в корабельном журнале говорила, что судно находилось у Бретон-Рива, в нескольких милях от него в море. Рыбаки, находившиеся в этом районе, говорили, что обменялись с парусником сигналами примерно за два часа до его посадки на мель.
Вероятно, экипаж, испуганный прибоем, покинул судно и утонул. Но ни одно тело не было выброшено на берег на протяжении недели. Груз был снят и отправлен по суше в Ньюпорт. Снять же само судно с мели не удалось — слишком глубоко оно погрузилось в песок.
Спустя несколько месяцев разыгралась сильная буря. Волны обрушивались на пляж. Наутро жители предполагали увидеть лишь обломки парусника, но он исчез, не оставив и следа!
«Сиборд» — не единственное судно, покинутое экипажем и не сохранившее каких-либо достоверных следов случившегося. 5 декабря 1872 года в Атлантическом океане на полпути между Азорскими островами и Португалией было обнаружено судно «Мари Селест», покинутое экипажем. Экипаж не был найден. Что случилось? Паника? Нападение пиратов? Бунт? Ничего не известно! В октябре 1955 года в Тихом океане было встречено судно «Джоита», также покинутое экипажем. Причины остаются тайной.
Одной из причин, способствующих возникновению самых фантастических предположений, является то обстоятельство, что много кораблей и самолетов исчезло без следа за последние двадцать лет в той части земного шара, которая называется «Бермудским треугольником». Там был потерян след тысячи человек, и их тела никогда не были обнаружены. Люди, не дающие себе труда найти реальные объяснения этим исчезновениям, ссылаются на «чертовщину» и утверждают, что подобные явления находятся «за границами нашего сознания».
Если некоторые детали конструкций и пропорций парусных кораблей с течением времени несколько изменялись, то начиная с первых дальних плаваний до конца существования деревянного парусного флота жизнь на них оставалась такой же, как была.
Достаточно рассмотреть разрезы таких кораблей, как «Атлас де Кольбер» (1663) или «Энциклопедия» (1787) и фрегатов 1830 года, чтобы убедиться в этом.
Капитан и офицеры размещались на кораблях в кормовой части, в условиях символической изоляции. Экипаж жил в межпалубном пространстве. Под полуютом находилось помещение вахтенного офицера и каюта капитана. Две двери вели на главный мостик к перилам полуюта. У входа на мостик находился штурвал, путевой компас, колокол, на котором отбивались часы (склянки). Перед открытым мостиком размещались пушки на станках, закрепленные по-походному. Посреди палубы — трюмные люки.
На уровне нижней палубы в кормовой части в центре находилась кают-компания, окруженная каютами офицеров, похожими на собачьи конуры. В каждой из них было лишь место для узкой койки, втиснутой между бимсами, и едва помещался еще сундук. Иногда в каюте офицера главное место занимал орудийный люк с пушкой и банником.
Под нижней палубой, ниже сечения по ватерлинии, а следовательно, без дневного света, находились кабины старшин, писаря, судового приказчика, помощника лекаря и других служащих. Там царил затхлый запах специй продовольственной кладовой, тяжелый, теплый и гнилой запах трюма, зловоние масляной лампы.
В нижней палубе — экипаж: марсовые, канониры. Они жили в ужасной скученности. В хорошую погоду для проветривания открывали пушечные порты, но в носовой и кормовой частях корабля их открывать нужно было с большой осторожностью. Сырость покрывала плесенью одежду, гноила дерево, вызывала у людей ревматизм.
Нижнюю палубу часто мыли морской водой, терли песком и кирпичом, а старшина все это смывал шлангом… Дерево никогда не просыхало. Наступала штормовая погода, пушечные порты закрывались, как и крышки люков. Запах одной или двух сотен потных людей был тяжелым и острым, он смешивался с дымом трубок, запахами камбуза, находившегося у подножия мачты, и затхлым запахом хлева в передней части нижней палубы, где содержались свиньи, овцы и домашняя птица. Из трюма поднималась густая вонь застоявшейся воды и крысиных испражнений.
В часы отдыха матросы ели из общих бачков, между пушек, расположенных на той же палубе, управляясь морскими ножами и пальцами.
В часы сна гамаки подвешивались между бимсами; измученные люди спали на них тяжелым сном в своей никогда не просыхавшей одежде. В большие холода не было никаких жаровен, никаких печей ни в кают-компании, ни в каком другом помещении на корабле. Поддерживался только огонь под котлом на камбузе во время приготовления пищи… Вода для мытья? Выдавался бачок на неделю на восемь человек.
Питьевая вода хранилась в трюмных бочках; часто она была гнилой, ее регенерировали, и все же гниющая, порой окончательно испорченная и вонючая, она использовалась бережно.
В опалубке, в глубине трюмов, по всей длине донных шпангоутов и бимсов кишели и копошились полчища тараканов и крыс, вечно голодных, несмотря на то что они опустошали продовольственные кладовые. Крысы пожирали не только сухари, но прогрызали бочки, рвали паруса и пеньковые канаты. Они быстро размножались, несмотря на периодическую охоту, устраиваемую на них, и сорокавосьмичасовое окуривание, производимое при всех закрытых люках. Как только издохших крыс соберут и выбросят за борт, они вновь нарождаются, словно Феникс, создавая для людей адские условия.
В теплое время межпалубное пространство непригодно для жилья, оно становится необитаемым. Лучшим местом для сна тогда является верхняя палуба. Ночью, когда дует пассат и нет необходимости маневрировать парусами, можно передохнуть. В это время люди видят сны под звездами, укачиваемые песней ветра в снастях.
Три-четыре года плавания; стоянки, разделенные промежутками часто в четыре — шесть месяцев, заставляют моряков привыкать к трудностям.
Но иногда начинается открытая война, как это было во время плавания Бодэна или мятежа на «Баунти». Есть, конечно, исключительные люди, такие, как капитан Кук. Только его смерть деморализовала экипаж.
Суровое море и погода создают трудные проблемы, возникающие в связи с питанием и болезнями. В 1763 году появляется морская гигиеническая работа Линда, названная им «Опыты, наиболее способные сохранить здоровье моряков». Если этот труд и не отвечал на все вопросы, он все же мобилизовал общественное мнение. Линд выражает сожаление, что на корабли набирают кого попало: преступников, бежавших из тюрем, явно больных людей. Он говорит: «Берут людей, здоровье которых уже было подорвано плаванием на торговых кораблях».
Русские парусные корабли с давних времен отличались лучшими условиями жизни экипажей. Во времена Петра I питанию моряков и их медицинскому обслуживанию уделялось много внимания. Устав предписывал строго наказывать за провиант плохого качества, а командиры кораблей использовали всякую возможность для пополнения рациона свежей зеленью, овощами и фруктами.
Считают, что четверть всех драгоценных металлов, добытых на земле, покоятся на дне морей в результате кораблекрушений. Но современные технические средства позволяют хотя бы частично вернуть эти потерянные сокровища.
Большая экспедиция, в которую входят более тридцати экспертов и технических специалистов, в ближайшие месяцы будет пытаться вырвать у Серебряной банки, что находится у одного из коралловых островов Антильского архипелага, самое большое количество драгоценного металла, когда-либо добытого со дна моря, — от 100 до 500 миллионов новых франков. Телевизионные и кинематографические компании ведут переговоры о покупке права снять фильм о работах этой экспедиции.
Речь идет о подъеме груза испанского галеона «Нуэстра Сеньера де ла Консепсион», затонувшего в 1641 году с половиной добычи, захваченной завоевателями Мексики. Другая половина золота, добытая в том же году, была погружена на галеон «Сантиссимо Сакраменто», который затонул вблизи Кадикса.
Не впервые шли ко дну награбленные испанцами сокровища, систематически присваиваемые богатства индейцев, оцениваемые в 40 миллиардов франков. Катастрофа 1641 года была тщательно расследована в Испании. В испанских судебных архивах были найдены свидетельские показания уцелевших членов экипажа «Консепсиона». Трагическая гибель корабля была следствием невероятных ошибок и особенно жадности тех, кто его снаряжал. В одном из документов говорилось:
«Корабли были отправлены в плавание в самое неблагоприятное время года, когда обычно стоит плохая погода. Навигационные инструменты исчезли с корабля, так как были проданы одним из моряков во время стоянки в Гаване. Наконец, объем груза был настолько велик, что мешал работе матросов и препятствовал бы использованию пушек в случае нападения пиратов».
Авария лишила «Консепсион» управляемости. Он дрейфовал в течение нескольких дней и разбился на скалах в 100 километрах от Сан-Доминго. Из находившейся на нем команды 324 человека утонуло и 190 спаслось.
«Консепсион» затонул вне территориальных вод, и его сокровища будут принадлежать тому, кто добудет груз, определив точное место кораблекрушения. Что касается другого галеона, «Сакраменто», то он покоится на такой глубине, что поднять его сокровища не представляется возможным.
Было много моряков, знавших место кораблекрушения «Консепсиона». Однако сейчас точно определить место катастрофы затруднительно. Кроме того, плавание в этом прибрежном районе опасно: сильные тропические бури могут бросить судно, занимающееся поисками, на скалы, на которых погиб «Консепсион».
Тем не менее один искатель приключений из британской колонии в Массачусетсе спустя пятьдесят лет после кораблекрушения попробовал поднять затонувший галеон и взять четверть его груза. Вильяму Фипсу было тридцать лет, когда он решил после случайной беседы в бостонской таверне попытать счастья на дне моря. Он оставил профессию судовладельца и отправился в Лондон, чтобы склонить короля финансировать экспедицию по спасению затонувших сокровищ. Ему удалось убедить короля Карла II, который распорядился предоставить ему корабль. Команда была навербована на условиях раздела сокровищ.
В 1684 году в тот момент, когда английский корабль приближался к цели, его экипаж взбунтовался. Матросы хотели захватить всю добычу, а затем заняться пиратством. Но молодой капитан справился с бунтом. Он загнал его главарей в трюм и заставил их сдаться. Фипс был человеком с твердым характером.
Оставив свой экипаж на Антильских островах, он вернулся в Англию, чтобы заново организовать экспедицию. Но новый король, Яков II, отказался предоставить ему корабль. Тем не менее молодому человеку удалось найти необходимые деньги на организацию новой экспедиции: группа под названием «Джентльмены приключений» предоставила в его распоряжение новый корабль и деньги на условии раздела с ними добычи.
В этот раз Фипс точно установил место гибели испанского галеона. Ныряльщики и индейцы добрались до части груза, который был закреплен на палубе, но не смогли проникнуть внутрь галеона. В те времена для подводных работ не было необходимого оборудования и снаряжения. К тому же кораллы начали покрывать галеон. Корабль Фипса все время находился под угрозой нападения со стороны пиратов, шпионивших за ним издали. Несмотря на сильное вооружение, которым обладало его судно, Фипс решил более благоразумным вернуться в Англию с 26 тоннами золота, поднятыми им с «Консепсиона». Добытые им сокровища оценивались в 300 000 фунтов. По тем временам это была огромная сумма.
В 1687 году Фипс был возведен в рыцарское звание и назначен губернатором Массачусетса.
Поиски сокровищ с тех пор не прекращались. Но самая большая удача пришлась на долю американца Вагнера. Он добыл с 1961 года со дна океана более трех миллионов долларов золотом и серебром.
Он производил свой поиск у берегов Флориды. Дело началось с того, что на пляже во Флориде в 1949 году он нашел несколько старых испанских монет. Откуда могли появиться эти монеты? Эта мысль неотступно преследовала Вагнера. Он прочел перевод книги, изданной в свое время в Севилье под названием «Индейские архивы», и, сопоставив даты, пришел к выводу, что эти монеты — остаток наиболее известного в истории кораблекрушения. 31 июля 1715 года восемь испанских галеонов и два военных корабля, сопровождавших их, затонули во время урагана. Утонуло более тысячи человек и груз стоимостью в 70 миллионов франков (по теперешней оценке). Эти сокровища состояли из драгоценностей, предназначенных для свадебного подарка супруге испанского короля Филиппа V. Индейцы-ныряльщики искали сокровища и к концу третьего года извлекли около половины.
Вагнер считал, что современной землечерпалкой можно поднять остаток сокровищ. От флоридских властей он добился разрешения на поиски, и в 1961 году начал систематически исследовать прибрежные воды. Деньги на эти работы он получил от компании «Реал Эйт», которую сам и создал. Первые годы были малоутешительными. Но 30 мая 1965 года искатель приключений обнаружил место, где, по его словам, монеты образовывали «золотой ковер». Часть добытых Вагнером сокровищ была выставлена в феврале 1967 года в галерее Парк-Бернэ в Нью-Йорке. Монеты были проданы с аукциона и принесли доход в 227 450 долларов.
Английский корабль «Пять портов» бросил якорь у острова Мас а Фуэра. На борту его было тревожно: капитан терпеть не мог своего боцмана, шотландца Александра Селькирка. Конфликт между ними обострялся с каждым днем. И вот однажды, потеряв терпение, Селькирк сказал:
— Ладно, капитан! Поскольку я не подхожу вам, оставьте меня здесь!
Селькирка поймали на слове. Вскоре в шлюпку погрузили одежду, постельные принадлежности, несколько книг, кремневое ружье, огниво, пули, табак, кирку, нож, чайник, компас, буссоль, Библию, и вот боцман уже направляет суденышко к пустынному островку Мас а Фуэра.
Будущее не очень беспокоило Александра. Многочисленные суда заходят на архипелаг Хуан Фернандес брать свежую воду и дрова, поэтому Селькирк был уверен, что долго не задержится на острове. Но когда до берега оставалось всего несколько взмахов весел, он перестал грести. А вдруг по возвращению на родину чертов капитан обвинит его в дезертирстве? Эта мысль заставила его повернуть назад и приблизиться к «Пяти портам». Никто не опустил для него трапа. На крик Селькирка к борту подошел капитан.
— Ты что-нибудь забыл? — спросил он.
— Нет. Я хочу подняться на корабль.
— Теперь уже слишком поздно. Ты хотел, чтобы тебя оставили здесь, на Хуан Фернандес. Перерешать я не хочу и не буду.
Капитан исчез в каюте. Селькирк не мог спорить с ним. Капитан не привык менять свои решения. Оставалось подчиниться судьбе.
В конце концов, ведь с людьми случаются и худшие несчастья. А здесь — остров с долинами, пляжами, по которым ползают большие черепахи; с источниками чистой воды, с прудами, где водятся раки величиной с омаров; климат умеренный; ядовитых и хищных животных нет.
Селькирк не первый моряк, оказавшийся в одиночестве на необитаемом острове. В истории парусного флота множество подобных историй. Так, испанский матрос Педро Серрано после кораблекрушения оказался на скалистом островке на широте Перу. Он прожил там семь лет, с 1540 года по 1547 год. На скале не было ни растительности, ни воды. Когда солнце начинало нестерпимо палить, Серрано бросался в море и часами сидел в воде. Другого выхода у него не было.
Португальский матрос Фернао Лопес прожил на острове Святой Елены тридцать четыре года. Его соотечественники в наказание за какое-то преступление отрезали ему нос и уши. Лопес предпочел одиночество на пустынном острове насмешкам городской толпы. Он стал отшельником южной Атлантики, снабжая свежей водой, овощами и фруктами экипажи проходящих мимо острова кораблей.
Александр Селькирк также не был первым человеком, жившим на архипелаге Хуан Фернандес. Столетием раньше здесь нашли убежище шесть голландских моряков. А в 1681 году на острове Мас а Фуэра обосновался матрос-индеец по имени Робин. Его «робинзонада» длилась четыре года.
Если бы в первый вечер своего пребывания на острове шотландец знал, что ему предстоит провести на нем несколько лет, он, наверное, содрогнулся бы.
Селькирк несколько раз видел корабли, проходящие вдали от архипелага, но только два из них подходили к берегу и бросали якоря в одном из заливов его островка. На его несчастье, это были испанские корабли, и боцман предпочитал прятаться, но не попасть в плен к врагам: в начале XVIII столетия Англия находилась в состоянии длительной вражды с Испанией.
Первые восемь месяцев жизни на острове были для него ужасными. Селькирк не испытывал ни голода, ни жажды, но страх и тоска почти свели его в могилу. Ему все время приходилось заниматься тяжелой, изнурительной работой. Из перечных деревьев он построил себе две хижины: большую и малую, покрыв их травой и обтянув козьими шкурами.
Иногда его брало сомнение: не слишком ли редко люди посещают эти острова? Ему мерещились по ночам голоса, доносившиеся с берега. Со временем моряк свыкся с новыми условиями жизни. Он открыл тысячи секретов острова. Мясо рыб и черепах, съеденное без соли, вызывало желудочные заболевания. Тогда он отказался от этой пищи и ел только жареных раков и похлебку, сваренную из козьего мяса. Черный перец малагет стал целебным средством.
Меньшая из хижин служила Селькирку кладовой для продуктов. В большей он спал и молился.
Временами на остров заплывали морские львы. Но Селькирк боялся не их, а завезенных кораблями крыс. Они стали воистину бедствием для всего живого на острове. Моряк нашел средство против крыс. Корабли завезли на остров не только этих грызунов, но и кошек. Выставленные у дома миски с козьим молоком позволили Александру «заключить союз» со всеми кошками острова.
Победив свои страхи и справившись с тоской одиночества, шотландец придумал развлечение: он научил козлят танцевать. Затем он стал вырезать свое имя на коре всех деревьев острова.
Спустя некоторое время у Селькирка кончился порох. Как теперь охотиться на диких коз? Пришлось расставлять силки, ловить их собственными руками.
Когда одежда износилась, моряк сшил себе куртку из козьих шкур. Из гвоздя получилась неплохая иголка, из тонких ремешков — нитки.
2 февраля 1708 года корабль «Дюк» капитана Вууда Роджерса бросил якорь у острова Мас а Фуэра, и группа матросов сошла на берег, чтобы набрать свежей воды и наловить раков. Они увидели Александра Селькирка в одежде первобытного человека. Оказавшись лицом к лицу со своими спасителями-соотечественниками, он долго не мог произнести ни единого слова. Только уже на борту корабля, в присутствии капитана Роджерса, боцман вновь обрел дар речи и рассказал о своих приключениях.
— Возблагодарите провидение, — сказал ему Роджерс.
— Почему?
— Остров Мас а Фуэра спас вам жизнь. После вашей высадки корабль «Пять портов» потерпел кораблекрушение, и почти весь его экипаж погиб.
В 1711 году «Дюк» завершил свое кругосветное плавание и привез Александра Селькирка в Лондон. Несколько дней он был самым модным человеком в британской столице. Лондонские снобы считали за честь поговорить с этим моряком, прожившим четыре года на необитаемом острове. Немногословный боцман явно не выдерживал испытания славой. После долгого воздержания обильные угощения чуть не превратили его в пьяницу, и интерес к нему в обществе быстро угас. Тем не менее в изданной капитаном Роджерсом в 1712 году книге «Плавание вокруг света 1708—1711 гг.» имелась специальная глава: «Рассказ о том, как Александр Селькирк жил на острове».
1 декабря 1713 года известный в то время журналист Ричард Стиль опубликовал в журнале «Инглишмен» мастерски написанный рассказ о Селькирке. Наконец, в 1718 году вышло второе издание книги капитана Роджерса. И все же, несмотря на успех книги и рассказа Стиля, приключение Селькирка было бы забыто, если бы все написанное о нем не попало в руки гениального человека: Даниеля Дефо.
Кем же был Даниель Дефо?
После смерти Кромвеля и ухода в отставку его сына Ричарда в Англии была восстановлена монархия, и на трон взошел король Карл II. При королевском дворе царила распущенность, и городское общество подражало ему. В этом обществе Даниель Дефо начинает свой самостоятельный жизненный путь. Его отца звали просто Фо. К короткой фамилии Даниель позже добавил частицу «де», чтобы выдать себя за лицо знатной фамилии.
Семья Фо происходила из Фландрии, страны рассказчиков и новеллистов. Она переехала в Англию в XVI веке, спасаясь от гонений герцога Альбы.
Джеймс, отец Даниеля, был и фабрикантом свечей, и мясником. Пуританин, он хотел сделать из сына пастора, определив его в академию городка Невингтон-Грин в северной части Лондона.
Планам Джеймса не суждено было осуществиться. Даниель стремился к другому. Жалкая жизнь пуританского пастора, гонимого властями и господствующей церковью, ему не улыбалась. Он мечтал о богатстве и славе.
Он основывает в лондонском Сити галантерейно-трикотажное дело. Позже это позволило его недругам присвоить ему кличку «торговца носками». Легендарное богатство не приходило. Молодой человек пускается в спекуляцию и быстро разоряется. Ему приходится бежать от кредиторов. Как все несостоятельные должники, он скрывается в лондонском квартале Моннэ, среди мошенников, скупщиков краденого и бандитов.
Вскоре беглеца находят в мрачной тюрьме Ньюгейта. Но это не было результатом банкротства: новая профессия, профессия памфлетиста, литератора, для которой он, собственно, и был создан, привела его туда.
Первый его памфлет взрывается, как пороховая бочка. Дефо сражался против своих врагов — тори, предков теперешних английских консерваторов, обвиняя их в поддержке папы римского, и вот итог: за памфлет «Более короткий путь» Дефо был осужден судом не только к заключению в тюрьму, но должен был быть выставлен у позорного столба на городской площади. Потом это наказание было отменено.
Выйдя из Ньюгейта, Даниель становится профессиональным писателем и владельцем газеты, Его газета, выходившая по вторникам и субботам на четырех страницах, в четвертую долю листа, и продаваемая за одно пенни, носила название «Деловая жизнь Франции». Почему Франции? Да потому, отвечал он, что дела Франции являются делами всей Европы. В действительности все это было лишь эзоповой манерой письма.
Даниель Дефо приобрел многочисленных врагов и очень скоро опять угодил в тюрьму.
К шестидесяти годам Дефо так и не стал богачом. Но журналистика и политика принесли ему известность и определенный достаток. Он имел большой дом, носивший странное название «Склад Ньюгенгтона», и жил в нем со своими тремя дочерьми.
Именно в это время на глаза Дефо попалась история Селькирка. «Прекрасный сюжет! — решил писатель. — Можно ли не развить его? Просто рассказать историю шотландца? Нет! Это явилось бы обычной работой журналиста. Преподнести ее как выдумку? Ни в коем случае!» Дефо пойдет на хитрость и заставит своих читателей поверить в своего героя — Робинзона Крузо, индейца с архипелага Хуан Фернандес. Крузо было именем его старого школьного товарища, жившего за пятьдесят лет до появления на свет Селькирка.
Дефо смело меняет координаты места происшествия. Эпопея Робинзона Крузо в его книге развертывается не на Тихом океане, а в Атлантическом, в устье реки Ориноко. Этот район тогда был еще мало изучен и окутан таинственностью.
Дефо не знал Ориноко, как не знал и архипелага Хуан Фернандес, но для него это не имело никакого значения. Есть библиотека, наполненная книгами, и есть его, Дефо, писательская фантазия.
И Дефо усаживается за работу. В книге 350 страниц. Она появилась в продаже в субботу 25 апреля 1719 года. С первых же дней началось триумфальное шествие романа.
Читатели полагали, что Робинзон Крузо существует в действительности, хотя в книге было много неверного: например, Дефо переместил животных и фауну Тихого океана в Атлантический.
Издатель Тейлор, увидев, как стремительно разошлась книга, потребовал от Дефо ее продолжения. Писатель снова садится за работу, и новая книга, вышедшая из-под его пера, пользуется таким же шумным успехом, как и первая. Ненасытный издатель Тейлор требует, чтобы писатель написал третью книгу. Но Даниель был уже истощен. Он собрал несколько старых протестантских проповедей и некогда напечатанных им статей и из них составил третий том под названием «Серьезные размышления Робинзона Крузо». Сейчас этот том не издается.
На протяжении веков его книга пользуется неизменным успехом. Роман дошел до наших дней. Его увлеченно читают дети и взрослые, ибо «Робинзон Крузо» — это гимн человеку, который боролся с природой и победил ее.
Сильно не повезло Теренсу Дейву: нашел он на дне Ла-Манша сундучок, в котором оказалось семьдесят семь старинных серебряных монет. Пошел Дейви к скупщикам, а те только за оценку клада запросили солидный куш. Узнав о находке, братья Теренса потребовали своей доли. Мытарства кончились тем, что чиновник по делам крушений (есть, оказывается, и такой) приказал Теренсу сдать монеты, пообещав ему треть выручки в том случае, если правительство продаст сокровище. Увидев такой оборот дела, Теренс… швырнул монеты обратно в воду.
Физиологам известно, что рыбы, попав в электромагнитное поле, плывут в направлении положительного полюса. Это явление используют для лова рыбы, а совсем недавно решили применить против акул. На некоторых пляжах Индии и Австралии установили электрические барьеры. Отрицательные электроды расположены вдоль береговой линии, а положительные — далеко от берега. Для вящего спокойствия вдоль пляжа все-таки установили металлическую сетку.
…Пушечный выстрел потряс крепостную стену старинной кладки и заволок дымом округу. С криком посыпались вниз пираты — как и подобает, в красных платках, с саблями и пистолетами.
Затем туристов ведут дальше.
Такую программу развлечений собирается подготовить туристское агентство на Ямайке, где решено полностью восстановить знаменитый Порт-Ройял — гнездо карибских пиратов. Город был разрушен в 1692 году землетрясением, а остатки крепости смыты нахлынувшей волной.
Сколько стоило открытие Америки? Один испанский журнал сообщает, что найдена расходная книга арматора Пинцона из Палоса, организовавшего экспедицию Христофора Колумба. Колумб, как начальник экспедиции, должен был получать годовое жалованье в 1500 песет (около 500 рублей). Его помощники, капитаны — по 150 реалов (около 5 рублей) в месяц. На их содержание во время плавания отпускалось по 6 песет в месяц (около двух рублей 25 копеек).
Снаряжение трех каравелл обошлось в 1400 песет. С августа 1492 года по март 1493 года, в течение экспедиции, Колумб истратил 22 тысячи песет (около 4 тысяч рублей) на жалованье и содержание своих офицеров и экипажа. Таким образом, открытие Нового Света обошлось всего в 36 тысяч песет, или около 12 тысяч рублей. Громадная по тому времени сумма!
Прохожие в американском городе Атланта шарахались в стороны — по улице, беспрерывно сигналя, неслась полицейская машина, а за нею — грузовик с саперами.
Обе машины остановились у ресторана. Солдаты, грохоча тяжелыми ботинками, ворвались на кухню. По срочному телефонному вызову саперам предстояло вскрыть… устрицу, в раковине которой бдительный повар обнаружил взрыватель двадцатимиллиметрового снаряда.
Устрица была обезврежена, а дно моря в том месте, где ее выловили, обследовали водолазы, которые обнаружили затонувший груз боеприпасов.
«Вчера в филиппинский порт Малита ворвался пиратский корабль! Матросы сломили сопротивление полицейских и за какие-нибудь два часа разграбили дома и магазины портовой части города…»
Старая хроника? Ничуть не бывало: сообщение о пиратах появилось на страницах солидной лондонской газеты «Таймс» в одном из январских номеров 1968 года.
Рыбаки с островов Мануа в Восточном Самоа, тщательно рассортировав добычу, самую жирную рыбу с почестями возвращают в родную стихию.
— Самая жирная — значит, и самая умная, — говорят рыбаки. — В благодарность за освобождение она приведет в наши сети целую стаю.
36-летний индийский юрист Мохар Сен проплыл по Панамскому каналу. Он потратил на это 35 часов, но чувствовал себя вполне бодро. И не мудрено: Мохар Сен — энтузиаст марафонских заплывов. Ему уже случалось переплывать Ла-Манш, Босфор и Дарданеллы, Гибралтар и Полкский пролив. Если вспомнить, сколько трагических легенд и сказаний существует о покорителях проливов, можно сказать, что индийский юрист затмил сказочных атлетов прошлого.
19-летняя австралийка Терри Риджуэй вернулась на родину. Целый год она провела в одиночестве, занимаясь наблюдениями на затерянном коралловом острове. Она бы хотела работать там и дольше, но… одолели туристы: они специально делали крюк, чтобы только взглянуть на «робинзона». «В последнее время я была вынуждена больше следить за своей внешностью, чем заниматься работой», — сказала Риджуэй.
Жители испанского города Дения решили воздвигнуть монумент идеальному, по их мнению, климату. Памятник будет представлять собой каменный монолит, украшенный гигантским термометром. На монументе предполагается высечь следующую надпись: «Только в Дении вы найдете приятную температуру и климат такой же сухой, как в Аликанте; мягкий, как в Малаге; неизменный, как на Мальорке».
Каких только чудес не таят морские глубины! Но английскому траулеру, промышлявшему рыбу в Северном море недалеко от устья реки Тайн, довелось обнаружить действительно «уникального» зверя…
…По скрипу лебедки, по тому, как напряглась сеть, моряки почувствовали, что их ожидает богатый улов. Но вот над головой показались бивни. Гигантский морж? Еще секунда — и появился хобот. Траулер выловил в Северном море… труп слона. По приказу капитана матросы перерезали сеть, и слон вновь погрузился в море. Кого-то опять ждет «богатый» улов…
…В теле гигантского голубого кита содержится восемь тонн крови. Сердце его работает, как мотор мощностью в 10 лошадиных сил! И весит оно полтонны. Биение сердца, пульс кита можно уловить с помощью гидрофонов, находящихся на поверхности воды.
Долгое время ученые не могли понять, отчего этот звук иногда вдруг исчезает, а затем вновь появляется. Выяснилось, что слышать китовый пульс можно, только когда исполин открывает рот, процеживая в глотку огромное количество морских обитателей, планктона. В остальное время десятки тонн живого китового мяса глушат звук намертво. И поэтому, если пульс кита слышен, значит, он обедает.
26-летний английский студент Майкл Свифт решил стать новым Робинзоном Крузо. Он поселился на крохотном атолле, расположенном в Тихом океане на расстоянии 800 километров от ближайшей «цивилизации». Избранный им островок был так мал, что его можно было обойти за десять минут. Новоявленный «робинзон» высадился со всем необходимым имуществом, он даже обеспечил себя бензином для зажигалки на десять лет.
Но, увы, владелец яхты, доставивший его к острову, не сохранил в тайне это путешествие. Новозеландские власти, узнав о местопребывании «робинзона», послали на остров своего представителя. При проверке документов оказалось, что у Майкла Свифта нет новозеландской въездной визы, и незадачливый «робинзон» был удален из пределов не только острова, но и страны.
Остров Макуори, лежащий там, где около Антарктиды встречаются воды Индийского и Тихого океанов, всегда окутан туманом. А где хозяйничает туман, там частый гость кораблекрушение, и невольными жителями Макуори нередко оказывались потерпевшие бедствие моряки.
Чтобы жертвы возможных кораблекрушений не погибли от голода и смогли дождаться помощи, власти Австралии, которой принадлежит остров, несколько десятилетий назад завезли сюда кроликов. Зверьки быстро размножились и стали поедать траву — единственный корм, который им могла предложить негостеприимная субантарктическая природа.
В результате все большая и большая часть этого безлесного островка оказывалась обнаженной, беззащитной перед выветриванием и вымыванием. Кое-где эрозия уже уничтожила верхний слой почвы и добралась до коренных пород.
Сейчас австралийские власти, встревоженные тем, что, по мнению ученых, за какие-нибудь пятьдесят лет остров может быть полностью размыт, лихорадочно ищут выхода. Все-таки обидно из-за грызунов терять часть государственной территории.
Недавно газеты многих стран обошло сообщение о «последнем путешествии капитана Кука». Речь шла не о фрегате, а о дневниках знаменитого капитана, проданных английским антикваром в США. Однако и это путешествие оказалось не последним.
Из библиотек и архивов Вашингтона дневники перекочевали — в чемоданах гангстеров — в Чикаго, но там, как не представляющие реальной ценности, были брошены грабителями вместе с историческими документами. Эти вновь обретенные музеями документы оценены научной общественностью в 500 тысяч долларов.
Во время первой русско-турецкой войны 1768—1774 годов в русском флоте сражалось немало греческих моряков. Греки, участвовавшие в морских сражениях против турок, не могли, конечно, оставаться в Турции после заключения в 1774 году Кучук-Кайнарджийского мира. Это были большей частью смелые греческие патриоты, которых трехсотлетнее турецкое иго не приучило к рабству; это «поликары», такие же смелые мстители и партизаны, как балканские юнаки и ускоки. Большинство греков, перешедших на сторону русского флота при появлении его на Средиземном море, вело разбойничью, пиратскую жизнь и называлось крестовыми братьями. Они действовали небольшими группами, при вступлении в которые клялись в верности друг другу, обменивались крестами и часть добычи уделяли на сооружение церквей. Их небольшие отряды в 10 или 20 человек управлялись капитанами, в широких поясах которых хранилась вся золотая казна отряда.
Эти корсарские братства дружно помогали одно другому, когда опасность превышала силу одного из них. Действовали они иногда на суше, но больше на море, а потому и составляли полезный элемент в русском флоте во время первой русско-турецкой войны.
Опасение турецких репрессий, жажда спокойной жизни, услуги и жертвы, принесенные русскому делу, возбудили у греков желание переселиться в Россию. Они обратились к Орлову, под предводительством которого дрались с турками. Тот доложил Екатерине II о греках как о героях и поддержал их ходатайство. В 1775 году Екатерина распорядилась принять всех желающих греков и албанцев на освобожденные берега Азовского и Черного морей, перевозить их на русских кораблях и помогать в обзаведении хозяйством.
В 1776 году албанская колония в 200 человек переселилась в Таганрог. За ними последовали и греки, поселившиеся в Керчи-Еникале, Таганроге и Колпаковке.
Написано в 1927 году, заново отредактировано в 1970 году специально для сборника «Океан».
БИП — боевой информационный пост.