© Теплюк Л., текст, 2025

© Князева Н., иллюстрации, 2025

© Валеулина И., иллюстрация обложки, 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

© Фролова М., шрифт на обложке, 2025

Зенитные разрывы освещали город зловещим светом. Что-то снова горело, и едкий дым столбом поднимался в морозное небо. Быстро и тревожно застучал метроном, предупреждая об артобстреле. В холодной квартире на третьем этаже не спали.

Буржуйка дышала еле ощутимым теплом. На диване, максимально придвинутом к печке, прижавшись друг к другу, лежали три человека.

– Я никуда не пойду, – из-под одеяла просипел простуженный старушечий голос, – а вы бы спустились в бомбоубежище. Бережёного Бог бережёт.

– Мы тоже не пойдём, – помедлив, ей тихо ответил грустный молодой голос. – Если Богу надо, он нас и здесь сбережёт, а у меня не осталось больше сил.

– Господи, помоги пережить бомбёжку бабушке, маме, мне и Ваське, – из кокона одеял отозвался тонкий детский голосок и выглянуло большеглазое худенькое лицо.

Девочка вытянула наружу руку и погладила тощего кота, который лежал рядом с ней. Кот не шевельнулся. Она почесала его за облезлым ухом и подоткнула пуховый платок под впалый кошачий бок.

Лялька все свои шесть лет жила в этой квартире номер двенадцать на третьем этаже. Её папа, Иван Егорович, работал на Кировском заводе начальником смены, а мама, Анна Тимофеевна, в школе по соседству учила первоклашек читать и писать. Вместе с ними жила бабушка Зина, которая приехала из деревни. Когда два её старших сына погибли в декабре тридцать девятого в финской войне и она стала сильно болеть, Лялькин папа взял отпуск и привёз бабушку в Ленинград.

Лялька хорошо помнила, как перед Новым годом баба Зина вошла в их дом. Одета она была по-деревенски просто – в валенки и тулуп из овчины. Через плечо висели две корзины с гостинцами. Увешанный котомками, как гроздьями винограда, следом вошёл отец.

С радостным криком «Ура! Папа вернулся!» Лялька сначала ткнулась носом в холодное пальто отца, а потом обняла бабушку.

Баба Зина наклонилась к ней и, ласково улыбнувшись, сказала: «Ходь, что покажу». Не спеша она сняла корзины с плеча и поставила перед Лялькой: «Смотри. Это тебе гостинцы».

В одной из них, свернувшись клубком на пуховом платке, спал дымчатый, с белой кляксой на носу котёнок. Лялька радостно охнула и сразу протянула руку, чтобы погладить его. Но котёнок перевернулся на спинку и поймал её руку острыми коготками. Все засмеялись, а папа сказал, что это дружба навсегда.

Так и случилось. Васька бесцеремонно поселился в Лялькиной комнате. Спал с ней спина к спине. А когда она уходила в детский сад, хозяйничал как мог. Вечером Лялька собирала игрушки в корзину и выкатывала из-под кровати цветные карандаши.

– Васечка, я же тебя просила не трогать карандаши, – понарошку хмурилась она, – и ты обещал. Помнишь?

Васька смотрел на неё честными зелёными глазами: «Не брал. Они сами покатились. Я их хотел обратно в коробку, а они – под кровать. Вот лапу ударил. Знаешь как болит?» – и начинал обиженно вылизывать лапу. А потом отправлялся на кухню, старательно прихрамывая.

– Вот артист, – смеялась мама и подкладывала ему в мисочку куриного мясца.

После перекуса Васька про лапу забывал и весело гонял по квартире бабушкин клубок шерсти.

Ещё он любил, забравшись на тумбочку, хватать Ляльку за помпон на берете, когда она одевалась в детсад или на прогулку. Берет сваливался с головы, а Лялька взахлёб смеялась. Вместе с ней смеялась и мама. А потом шутливо грозила коту пальцем: «Уймись, хулиган!»

Когда объявили войну, Лялькин папа сразу ушёл на фронт. Мама всё лето рыла окопы и строила оборонительные сооружения на подступах к Ленинграду. А потом стала работать на военном заводе, где выпускали пулемёты для фронта.

Теперь бабушка Зина водила Ляльку в детский сад. Однажды вечером Лялька услышала, как тихонько, чтобы не разбудить внучку, бабушка жаловалась маме:

– Сегодня стояла в очереди за постным маслом. Отоварила только Олечкину карточку, и масло закончилось. В очереди говорят, что в город почти не завозят продукты. Нюрочка, что же это будет?

Мама успокаивала бабушку:

– Не верьте вы этим сплетням. Я завтра пораньше освобожусь и сама забегу в магазин. Вы отдохните.

– Нет-нет, – тут же возражала бабушка, – ты так устаёшь, что ж я, не вижу? Не беспокойся, милая, я сама продукты выкуплю.

Ляльке спать расхотелось. Она наклонилась к Ваське, который развалился рядом, и зашептала:

– Вася, ты спишь?

– Ммм-ур, – сонно ответил кот и чуточку приоткрыл один глаз.

– Бабушка говорит, продукты исчезнут. Они что, спрячутся от нас? – Лялька взволнованно задышала ему в ухо, и оно вздрогнуло, будто хотело сбросить её голос, как назойливую муху.

– Мууур, спи уже, – зевнул Васька и перевернулся на другой бок.

Лялька вздохнула и пристроилась рядом.

– Завтра скажу бабушке, чтоб не плакала, – засыпая, шептала она, – мы с тобой все продукты найдём. Мы уже сто раз в сыщиков играли.

Следующим вечером радостная бабушка показывала маме продукты, которые удалось выкупить только благодаря Варваре Кузьминичне.

– Помнишь Варвару Кузьминичну? Ну ту, что с рынка? – спрашивала она. – Как она меня приметила в очереди, ума не приложу? Такое счастье, что мы отоварились!

– То-то же, – загадочно улыбалась Лялька, поглядывая на кота, – продукты испугались и не спрятались, раз бабушка их домой принесла. Услышали, что мы их всё равно найдём.

Васька был такого же мнения. Он сидел у Лялькиных ног и преданно смотрел ей в глаза, подмигивая в знак согласия.

Вечером того же дня к ним постучала управдом и сказала, что нужно заклеить полосками бумаги все окна в квартире.

– Зачем это? – удивилась Лялька.

– Приказ спустили оттуда, – управдом строго ткнула пальцем в направлении потолка. – Выполнять обязательно. Срок – одна неделя.

Лялька подняла голову и осмотрела потолок комнаты в надежде увидеть маленькое окошко, в которое пролез этот самый приказ. Но ничего, кроме серой паутины, на потолке не высмотрела.

Теперь они с бабушкой резали старые газеты на длинные полоски и мазали их клейстером. Бабушка, охая, залезала на табуретку и приклеивала полоски крест-накрест. Васька крутился тут же, помогал как мог: то в клейстере лапу мочит и печатает следы по полу, то хвостом сметает полоски, приготовленные для поклейки.

– Вот я его сейчас полотенцем! – ругалась бабушка.

А Лялька хватала кота на руки и смеясь убегала в коридор.

– Не впускай этого хулигана сюда, – ворчала бабушка ей вслед, – мешает только.

– Бабушка, а почему ты лишь одну букву делаешь? – хитрила Лялька, заглядывая в комнату. – Алфавит забыла?

– Всё я помню.

– А почему? – не отставала внучка.

– А другая не получается. Вы же хулиганите с Васькой, вот полоски и клеятся буквой «Х».

– Это ты их приклеиваешь так, – смеялась Лялька, – они сами не могут приклеиваться.

Она уселась на диван. На руки ей тут же запрыгнул Васька и свернулся калачиком.

– Хвост! – вскрикнула радостно Лялька. – Бабушка, а ты какое слово на букву «ха» знаешь?

– Хитрость, – ответила та, приглаживая тряпкой очередную газетную букву. А про себя добавила: «Холод, будь он неладен. Хлебца бы побольше. Да хрену надо купить, пока есть в магазинах. Всё витаминка какая-никакая».

Восьмого сентября одна тысяча девятьсот сорок первого года началась блокада Ленинграда. Немецкая авиация совершила первый массированный налёт на город. Тяжело гружённые бомбардировщики шли волнами.

В бомбоубежище было темно. Свеча в консервной банке всё время гасла. От гула моторов, грохота и свиста бомб люди в страхе прижимались друг к другу. Дом дрожал и постанывал, когда бомбы падали рядом. Казалось, сама земля билась в судорогах взрывов.

Лялька сидела на коленях у бабушки, обнимая корзинку с котом. Васька, оглушённый и растерянный, страдальчески смотрел на неё круглыми глазами. Она наклонилась к нему и доверчиво прошептала: «Не бойся. Бог обещал бабушке, что бомба нас не убьёт. Она мне сказала. Ты только не бойся».

Бомбардировка никак не заканчивалась. Пришлось сидеть в подвале до ночи. Лялька так устала, что, когда они вернулись домой, уснула, не раздеваясь. Рядом сопел Васька, уткнувшись носом в Лялькину щёку.

А ночью самолёты стали сбрасывать зажигательные бомбы, чтобы сжечь город. И снова была тревога. Но в подвал бежать не было сил.

– Будь что будет, – вздохнула мама, – надеюсь, до нас не достанет.

Лялька ворочалась, вздрагивая во сне от самолётного гула. А сонный Васька сердито бил хвостом, словно рубил шашкой неугомонных фашистов.

В ноябре отключили свет, не стало воды и отопления. Голод и холод вовсю хозяйничали в городе.

В детской комнате квартиры номер двенадцать появилась печка с трубой. Такую печку ласково называли «буржуечка», а Лялька называла её слоником Печуркиным. Окно утеплили и забили фанерой. На полку для книг переехала Владимирская икона Божьей Матери в старинном окладе. Из гостиной перенесли раскладной диван, и все вместе поселились в детской.

По продуктовым карточкам нормы в очередной раз уменьшили. На Ляльку теперь полагалось сто двадцать пять граммов хлеба в сутки. Столько же полагалось бабушке. На мамину рабочую карточку выдавали двести пятьдесят граммов. Очереди в магазины становились всё длиннее, а продуктов продавалось всё меньше.

Лялька теперь оставалась дома. Ходить было некуда. Детский сад разбомбили. Не зная об этом, воспитательница погибла, когда шла на работу.

– Бабушка, – спрашивала Лялька, – а Надежда Павловна теперь на небе живёт?

– На небе, – тихо отвечала бабушка. – Не волнуйся, там хорошо ей. Там тоже есть детский сад.

– Там, наверное, кашу по утрам дают, – сглотнула голодную слюну Лялька, – и я тоже хочу туда, к Надежде Павловне в детский сад.

Бабушка прикрыла глаза рукой. Слёз не было, только отчаянно болело сердце за внучку. Больше всего на свете хотелось мира и вдоволь хлеба для Ляльки.

– А как же мы с мамой без тебя? – обняла она внучку. – Нас в детский сад не пустят. Мы уже большие.

Лялька хотела сказать, что она попросит взять и их, но вспомнила про Ваську. Котов в детский сад раньше не пускали, значит, и его не возьмут. А как жить без Васьки, она не знала.

В детской было холодно, и спали они одетыми, хотя печку топили всем, что можно было найти или достать. Любимая папина библиотека таяла на глазах.

Когда в печку бросали очередную изорванную книгу, Лялька говорила, что слоник Печуркин любопытный и любит читать. Она просила бабушку рассказать ей сказку про слоника. Бабушка нехотя соглашалась.

– За тридевять земель, за тридевять морей, в далёкой стране жил слоник, – медленно начинала она. – И был он очень любопытный. Каждый день задавал по сто вопросов. «Мама, – спрашивал он слониху, – а как достать до солнца?» – «Зачем тебе до него доставать?» – «Я поверну его в другую сторону. Оно щекочется».

Слониха на такой глупый вопрос сердилась: «Не выдумывай». «А как быстрее вырасти?» – не отставал слонёнок. «Займись делом», – отвечала слониха и отправляла его в лес за хворостом. Возвращался он поздно вечером и без хвороста. «Где ты был так долго?» – волновалась мама слониха. «Я встретил в лесу ёжика. Поговорил с ним немножко. Узнал, зачем ему иголки колючие. Затем заяц бежал, и с ним я поговорил немножко. Узнал, зачем ему такие длинные ноги. Потом я белку встретил – и тоже поговорил с ней немножко. Узнал, зачем ей такой пушистый хвост. А потом я стал собирать хворост и хотел много набрать. Но пришла ночь и прогнала меня из леса. Сказала, что ночью в лесу все спят и шуметь запрещено. Я хотел её спросить, всегда ли ночь чёрная, но не успел».

Бабушка говорила всё медленнее. Голова её клонилась набок, и она засыпала.

А Лялька думала, что слонёнок маленький и глупый. Вот она знает ответы на все его вопросы. И сразу видно, что он никогда не бывал в Ленинграде. А то знал бы, что летом здесь всегда бывают белые ночи.

Она обнимала Ваську, который лежал рядом, и вспоминала, как однажды они с папой пошли гулять в Летний сад. Было так интересно, что они не заметили, как наступила та самая белая ночь. А потом папа нёс Ляльку на руках, потому что она уснула. Ночь хоть и белая, а всё равно ночь.

С каждым днём выживать становилось всё труднее. Мороз крепчал. Продуктов в городе катастрофически не хватало. То, что удавалось добыть в многочасовых очередях, бабушка берегла и растягивала как могла. Суп потихоньку стал похожим на мутную воду, в которую случайно уронили несколько зёрен риса. От такой еды голод не уменьшался, а становился всё сильнее.

Когда мама задерживалась на работе или в очередях, а Лялька начинала тихо скулить от голода, бабушка, пошатываясь, шла к иконе. Слабой рукой крестилась троекратно, что‐то шептала про себя, а потом доставала из‐за иконы плоскую жестяную коробочку с примятой крышкой. Оттуда она извлекала два малюсеньких чёрных сухарика.

Никто не знал, что каждый день бабушка отделяла от своей мизерной пайки крохотный кусочек, подсушивала на печке и прятала в коробочку. Для Ляльки. Сухарики немножко пахли ванилином и какао, как довоенные леденцы из этой коробочки.

Бабушка крестила коробочку и ставила на место, а сухарики несла внучке. Лялька хватала их и жадно засовывала в рот. Они медленно мокли на языке, тая, но она всё держала их во рту, не смея проглотить. Рядом лежал не шевелясь тощий кот.

– Вася, – еле слышно шептала Лялька и протягивала на ладошке размокшую крошку.

Кот смотрел на неё долгим благодарным взглядом и вылизывал ладошку до блеска.

Вечером, уставшая и голодная, приходила мама. К её приходу бабушка кипятила воду и заваривала чай. Иногда со щепоткой корицы, иногда с лавровым листиком, иногда с горошинкой душистого перца.

Специи сохранились с довоенных времён. Покупал их в основном папа и хранил в коробке на верхней полке. Он любил в выходные побаловать семью и приготовить что-нибудь вкусное. Особенно удавались ему драники – золотистые, поджаренные оладушки. Папа делал их не только из картофеля. Частенько из тыквы или кабачка. Лялька их обожала. Особенно со сметанкой.

В воскресенье она даже просыпалась пораньше и прямо в пижаме неслась на кухню. За ней вприпрыжку мчался Васька. Кот был любителем не столько драников, сколько сметанки.

– Папа! – Лялька влетала на кухню и утыкалась носом в папин симпатичный передник.

Папа наклонялся и, смеясь, щекотал её нос своим, а потом подхватывал на руки.

– Ну что, Ольга Ивановна, хвалю вас, что не проспали. И вас, Василий, хвалю за прыткость. За это вам полагается двойная порция.

На столе уже стояла широкая тарелка. В ней горкой лежали пышные оладушки, чем-то похожие на мандаринки. А Ваську ждала в блюдце густая сметанка. Она не растекалась, а так и стояла башенкой, как замороженная, пока Васькин розовый язычок не превращал её в руины.

Лялька ела не спеша, смаковала. Папа наблюдал за ней исподтишка и, довольный, начинал напевать что-нибудь весёленькое. Когда сытая Лялька выкатывалась из-за стола, папа спрашивал:

– Тебе понравился сегодняшний вкус?

– А что? – не понимала Лялька.

– Ты действительно ничего не заметила? Эх ты, тётя ворона, – смеялся папа. – Я сегодня экспериментировал и добавил в тыкву тёртое яблочко и корицы немножко.

– А я заметила, только сказать забыла, – хитрила, улыбаясь, Лялька. – Спасибо, папочка. Было очень вкусно.

Папа шутливо подмигивал ей и выкладывал на тарелку новую порцию румяных оладушек.

Сейчас Лялька часто вспоминала папину воскресную готовку. Слышала, как шуршит он лопаткой по сковородке, что-то переворачивает. Ей очень-очень хотелось на ту кухню, где тепло и есть еда. Пусть самая простая, без папиных вкусных добавок, главное, чтобы много.

Она могла бы запросто съесть ту большую тарелку драников: и тыквенных, и картофельных. И попросила бы добавки.

Но у бабушки не попросишь. У неё ничего этого нет, кроме папиной коробки с маленькими душистыми пакетиками.

Бабушка магазинные специи не уважала. Они ей то горчили, то пахли не так, как надо. У себя в деревне предпочитала душистые травы, что росли в огороде. Она их мелко резала, сушила и хранила в стеклянных банках.

В Ленинграде брала травы на рынке исключительно у Варвары Кузьминичны, у которой была небольшая дача. Бойкая и весёлая Варвара Кузьминична цену не задирала и постоянным покупателям отпускала товар с небольшой прибавкой, для настроения.

Блокада туго затянула петлю на шее жильцов квартиры номер двенадцать. Они, включая Ваську, стали больше походить на скелеты. Шерсть у кота местами выпала, будто лишай подхватил, глаза слезились, он еле волочил ноги.

Но как-то вечером Васька шмыгнул из детской в коридор. Вдруг там послышалась возня, раздался странный шум, будто что-то упало. Мама схватила керосиновую лампу и поспешила в коридор.

На полу лежал Васька, вцепившись двумя лапами в жирную крысу. Крыса шипела, вырывалась, но Васька из последних сил держал её когтями. Мама схватила ножку стула и ударила крысу по голове. Крыса хрюкнула и замерла.

Теперь мама растерянно смотрела то на кота, то на его добычу.

Но Васька строго взглянул на неё, будто сказал: «Это для всех. Единолично не претендую». Повернулся и поплёлся, виляя тощим задом, обратно в детскую.

– Кормилец наш, – заплакала она.

Крысу тут же разделали, мясо заправили папиными специями, и получился отличный гуляш. Теперь Васька каждый день выходил на охоту в промёрзлую гостиную или на кухню. Иногда ему везло, и при помощи мамы он возвращался с добычей.

Вечером в дверь негромко постучали. Мама только вернулась с работы и, не раздеваясь, присела погреться у печки. Она грустно смотрела на книги, оставленные на растопку. Томики Пушкина, Толстого, Достоевского молча ждали своей незавидной участи.

Стук повторился.

На пороге стояла бледная женщина в сером мужском пальто. Из-под серого платка выбились пряди седых волос. Прижимаясь спиной к стенке, она тихо сказала:

– Мы с вами теперь соседи. Меня зовут Валя. Наш дом разбомбили, и нас поселили сюда.

– Проходите, – сказала мама и повела её в детскую.

– Я зашла спросить, – начала она, и вдруг её глаза от удивления стали круглыми, как у совы.

Из-за печки выглянул Васька и, медленно переставляя тонкие лапы, поплёлся к Ляльке. Она сидела на маленьком стульчике и пристально следила за стрелками часов на стене. Ждала ужин. Лялька глянула на него и прошептала: «Вася, потерпи, ещё чуть-чуть осталось».

Женщина вдруг судорожно сглотнула и протянула трясущиеся руки к коту: «Отдайте его мне, отдайте». Её глаза беспокойно забегали, подбородок запрыгал, безумным шёпотом она твердила одно: «Еда, еда-а-а».

Лялька выпученными от ужаса глазами смотрела на женщину, худыми ладошками прикрывая кота.

– Он – не еда, – твёрдо глядя женщине в глаза, сказала мама, – уходите.

– Он не жилец! – выкрикнула женщина. – А у меня ребёнок, и отец слабый совсем.

– Он – не еда! – ещё раз повторила мама. – Давайте не будем терять человеческое лицо.

Женщина испуганно взглянула на неё и заплакала.

– Простите, – громко, по-детски всхлипнула она, – я всё время думаю, как выжить. Фашисты превратили нас в дикарей.

– Мы выживем им назло, – чеканя каждое слово, ответила мама, и глаза её заблестели от слёз, – мы обязательно выживем.

Васька весь день спал на диване, тщательно укрытый Лялькой. Когда бабушка выдавала ей третью часть хлеба от «смертельной» нормы в сто двадцать пять граммов, она всегда отделяла крошечки и для него.

Васька поднимал голову, тщательно слизывал их и благодарно тыкался носом в Лялькину руку. Воду для него ставили в мисочке рядом с печкой. Чтобы не замерзала.

Лялька любила лечь рядом с котом, прижаться к его впалому боку и слушать, как тикает маленькое сердечко. Васька больше не мяукал и не мурлыкал. Он даже к бомбёжкам стал относиться равнодушно. Но никогда не сопротивлялся, когда бабушка запихивала его в корзину и тащила в подвал.

Зима тысяча девятьсот сорок второго года тянулась очень медленно. Стояли жестокие морозы. Мама выбивалась из сил, стала тощей, как кощей, но каждое утро умывалась и чистила зубы.

Ляльку тоже просила и говорила ей: «Никто не сможет сделать нас пещерными людьми, если мы сами не опустимся в каменный век».

Лялька не ныла, а тщательно натирала бледное маленькое лицо чуть тёплой водой. Ваську тоже умывала. А то вдруг этот каменный век вернётся и заберёт всех неумытых?

Когда удавалось выкупить ещё какие-нибудь продукты, кроме мизерной пайки хлеба, то обязательно устраивали пир. В маленькой тёмной комнате при свете лампы-коптилки пили чай из красивых довоенных чашек, закусывая кашей погуще. Иногда даже с маслом. В праздничный чай бабушка добавляла немного больше бережно хранимых ею специй. А для Ляльки она откуда-то доставала кусочек сахара.

– Тебе надо, – говорила. А про себя добавляла: «Выжить».

Весна принесла с собой солнечное тепло и надежду на жизнь. В городе появились птицы. Васька наблюдал за ними, сидя на подоконнике. Глаза его начинали блестеть, как у настоящего охотника. Он вставал на задние лапы и начинал царапать когтями стекло.

– Завтра пойдём с Васькой на охоту, – однажды решила мама, – а вдруг получится поймать птицу?

Бабушка вздохнула:

– Смотри там, чтобы кота не отобрали.

– Не отберут, – в ответ нахмурилась мама.

На следующий день рано утром они отправились на охоту. Васька сидел в корзине, прикрытый маминым платком.

Бабушка тревожно прислушивалась к каждому шороху за дверью: «Хоть бы живыми вернулись».

Лялька в Ваську верила и не волновалась ни капельки. Она стояла у окна и пыталась выглянуть через бумажные буквы на улицу. Она знала, что Васька поймает самую большую птицу. Лялька хотела увидеть первой, как мама, сгибаясь под тяжестью добычи, втащит корзину в парадную. А тут уж и Лялька выскочит и поможет маме.

Охотники вернулись через час, и Лялька их просмотрела. Мама тихонько вошла в квартиру. Из корзины победоносно торчала Васькина голова и хвост голубя.

– Это не кот, а сокровище! – улыбалась радостно мама. – Смотрю: летит из кустов, лапы растопырил, глаза блестят. Прыг на голубя – мёртвой хваткой вцепился. Я бегу к нему и молюсь, только бы не отпустил. Он тощий такой, держит его из последних сил. И удержал.

Она ласково посмотрела на кота и добавила: «Добытчик наш. Вот кому мы сегодня обязаны тарелкой супа». Васька героем себя не чувствовал и отправился, как обычно, досыпать к Ляльке на руки. Суп получился наваристым, с плавающими на поверхности слезинками жира. Первому бабушка налила Ваське. С мясом. Как добытчику. Он суп съел с аппетитом и тарелку вылизал раз пять.

– Кормилец, – хвалила Ваську бабушка.

– Кормилец, – гладила кота мама. – Если бы не ты, ох и трудно бы нам пришлось!

– Кормилец, – повторяла за старшими Лялька и осторожно чесала его за облезлым ухом.

Город потихоньку приводили в порядок после зимы. И хоть его по-прежнему бомбили и обстреливали, на улицах появлялось всё больше людей.

На предприятиях стали выдавать пакетики с семенами и предлагать людям самим выращивать для себя овощи. Каждый клочок земли в городе был раскопан и засеян свёклой или морковью. У Исаакиевского собора появилось большое поле белокочанной капусты, на Марсовом поле и в Летнем саду росли турнепс, картошка, лук, цветная капуста и укроп.

На заводе, где работала мама, тоже стали предлагать «билет огородника». В эту маленькую картонную книжицу записывали адрес небольшого участка земли, который закреплялся за огородником. Туда же вписывались полученные бесплатно семена овощей, удобрения, инвентарь: лопата и грабли.

Мама сразу обрадовалась и записалась в «огородники».

– Это же возможность выжить, понимаете? – говорила она бабушке и Ляльке. – Справимся как-нибудь. И участок мне дали рядом совсем, за школой.

Бабушка молча кивала головой, разглаживая морщины на худых до прозрачности руках:

– Справимся.

Лялька от восторга даже захлопала в ладоши:

– Конечно справимся!

– Ну и хорошо, – сказала мама, – в первый мой выходной пойдём огородничать.

Выходной наступил через неделю, и они всем семейством, включая Ваську, двинулись на огород. Небо хмурилось тучами, и это было хорошо. Фашисты вряд ли станут бомбить город в такую погоду. И обстреливать стали реже, потому что Гитлер решил, что нечего тратить снаряды: пусть люди медленно умирают от голода. Не знал он ленинградцев.

Васька, как обычно, ехал в корзине. Веса он был небольшого, и поэтому к нему в корзину добавили пакетики с семенами и удобрения. Оставить Ваську одного дома побоялись.

– Донесу, – сказала мама, – пусть он тоже погуляет. А если что, так все вместе будем.

Лопату нести помогала Лялька. Она хваталась за черенок, а мама держалась за полотно лопаты. Так идти было весело. Лялька вспомнила, как в ясельках они ходили на прогулки, держась за цветную верёвочку, и захихикала. Васька в корзине спал. Он стал таким соней, что умудрялся спать везде.

Опыта огородничества у мамы не было совсем никакого. Она родилась в Ленинграде и была истинно городским ребёнком. Копать участок для неё оказалось тяжело. Она часто останавливалась и вытирала рукавом пот. Но всё же полоска вскопанной земли ширилась. Васька тут же рыл лапами землю и добывал каких-то жуков, а потом громко хрустел ими, игриво поглядывая на Ляльку: «Что сидишь? Угощайся!» Выкопал и мышь-полёвку, но сам есть не стал, а положил к ногам мамы.

– Кормилец, – чуть не заплакала она и погладила Ваську по тощей спине.

Он выгнулся весь, хвост трубой поднял и тихонько замурлыкал.

– Васька мурлычет! – радостно вскрикнула Лялька и бросилась обнимать его. – Наш Васька ожил!

Бабушка тоже чуть не заплакала:

– Выживем значит, раз кот ожил.

К обеду грядка почернела, и тонкие полоски рядков побежали по ней.

– Здесь посеем морковку, – командовала бабушка, – а там, с краю, свёклу. Лучок с этого боку пристроим. Капусту пореже сей, не части. Ей же расти куда-то надо.

Мама молча кивала и слушалась бабушку.

Лялька собирала камешки и мастерила бордюр на грядке. Чтобы не пролезли вредители и не съели урожай.

– Дай Бог нам хорошего урожая, – попросила бабушка, когда закончили работу и уставшие, но довольные пошли домой.

– Это же сколько всего соберём! – мечтала вслух Лялька. – Больше не будем голодать.

– Не будем, – соглашалась мама улыбаясь, – не будем, доченька, голодать.

В небе загрохотало, едва они переступили порог квартиры. Огненной вилкой в землю воткнулась молния.

– Бомбёжка! – испуганно закричала Лялька и, подхватив на руки кота, ринулась к выходу.

– Это гроза. Весенняя гроза, – бросилась к ней мама и прижала к себе. – Не бойся. Ничего не бойся. Это обычная гроза.

Лялька мелко дрожала от страха, вжимаясь что было сил в маму. Васька не вырывался, всё понимал. Он легонько лизал ей руку своим шершавым язычком – успокаивал.

Новый раскат грома прокатился над домом. Казалось, кто-то скачет по небу на каменной колеснице, высекая копытами искры. И сразу полил дождь. Зашумел за окном, забарабанил по крышам, смывая пыль и грязь с уцелевших домов и тротуаров.

– Вот и хорошо, что дождь, – обрадовалась бабушка, вглядываясь в серость на улице, – семена быстрее прорастут. Урожай будет хорошим. Вовремя мы отсеялись.

За скудным ужином она внимательно смотрела на маму, потом перевела взгляд на Ляльку и тихо сказала:

– Нюрочка, и всё же уезжай отсюда с Олей, спасай ребёнка. Соседка вчера заходила. Уезжают они на днях. А за огородом я присмотрю.

Мамина рука застыла над чайником, в который она бросала веточки дикой мяты, сорванные по дороге домой.

– Ты прости меня, Нюрочка, – уже не поднимая глаз, продолжила бабушка, – от Вани ни слуху ни духу, от меня помощи мало, а зима снова наступит. Уезжай, пока можно. А снимут блокаду – вернёшься.

Мама задумалась на минуту. Сколько раз она мечтала об этом и не решалась. Зимой на заводе предлагали уехать по Ладоге. Многие тогда покинули город. Но она понимала, что довезти бабу Зину, Ляльку и кота живыми шансов мало. Слишком истощены они, а на улице мороз под сорок градусов. И отказалась. Ну пережили же эту страшную зиму. Следующая будет легче. Уже и норму хлебную подняли вдвое для рабочих. И Ляльке с бабушкой по триста граммов с февраля выдают. И овощей с участка запасут. Водопровод обещали починить. И Ваня обязательно найдётся. Надо только верить в хорошее.

Она отрицательно покачала головой и сказала:

– Никуда мы не поедем. К этой зиме подготовимся получше, может, и блокаду снимут. – И, улыбнувшись, добавила: – Кормилец-то у нас какой заботливый. Неужели же пропадём?

Васька поднял глаза и пристально посмотрел на неё, словно одобрил это непростое решение. Он всё понимал, только говорить не научился, потому что не положено котам говорить человеческим языком. А вот сердце у кота может быть большим и храбрым, как у самого настоящего человека.

Закончилось лето, и в город хозяйкой вошла осень. Днём ещё было тепло и можно было гулять возле дома. А к вечеру становилось прохладно. Особенно когда солнце уходило за горизонт. Впрочем, детей во двор одних не отпускали. Ленинград по-прежнему бомбили и обстреливали. По нескольку раз в день из репродуктора звучал сигнал тревоги.

Лялька с бабушкой в основном гуляли к уличной колонке. За водой.

– Мы и на воздухе, и с пользой, – говорила бабушка маме, – далеко не ходим. Если тревога, надо успеть ещё за котом забежать домой.

Бабушка ходила на колонку с ведром, а Лялька с бидончиком для молока. За день воды удавалось запасти на приготовление еды и даже на помывку. Лялька любила, когда мама вечером грела воду и усаживала её в глубокий таз. Кусочек довоенного земляничного мыла бабушка берегла только для Ляльки.

Когда мама намыливала ей голову, Васька пугался. Он убегал под стол подальше и таращил глаза оттуда. Боялся, что его тоже станут намыливать. Однажды он из любопытства залез в буржуйку и вымазался золой, как трубочист. Даже клякса на носу стала чёрно-серой. Пришлось его отмывать.

Как Лялька ни уговаривала Ваську, что мыться не больно, он не хотел сидеть в тазике и вырывался, как тигр из клетки. Когда мама, наскоро ополоснув его, хотела вытереть, он толкнул тазик и пролил воду на пол.

– Не кот, а разбойник настоящий, – проворчала бабушка и даже замахнулась на него тряпкой.

Васька обиженно фыркнул и полез на диван, к Ляльке. Она укрыла его одеялом и поцеловала в мокрый лобик. А мама сказала, что пусть Васька хулиганит, сколько ему влезет, только бы был здоров.

Когда Лялька с бабушкой уходили за водой, Васька оставался один. Уходя, бабушка зашторивала окна, чтобы с улицы кота не заметили.

– Ты уж потерпи, Вася, – извинялась она, – не сердись. Вечером на грядки пойдём, и тебя Нюрочка возьмёт обязательно. Нагуляешься.

Васька не обижался, а устраивался на Лялькиной подушке и раздумывал. Он не нахлебничал, дел у него было много. На грядках за мышами следить, чтобы морковку не грызли, – это раз. За квартирой номер двенадцать следить, чтобы крысы её не захватили, – это два. Развелось этих хвостатых в городе видимо-невидимо. Ну и так, по мелочи – комары да мухи. Тоже его ответственность. Кто же ещё своих защитит. От мысли, что есть у него свои, он сразу подрастал. Ни мало ни много до размеров амурского тигра. И засыпал, обнимая подушку худыми тигриными лапами.

Сегодня мама работала в ночную смену.

– Если что, бегите в бомбоубежище, – наказывала она Ляльке. – Оставляю тебя за старшую. А Ваську – твоим заместителем. Приглядывайте за бабушкой, пока меня не будет.

– Ну, я в надёжных руках, – смеялась бабушка, – теперь-то всё будет хорошо.

– Я после смены за хлебом схожу, и, может, ещё что удастся выкупить. Так что рано не ждите, – сказала мама и ушла.

Бабушка зажгла керосиновую лампу и достала вязание. Она ещё летом начала вязать тёплый свитерок для Ляльки, но работу так и не закончила. Разболелась. То простуда, то сердечные приступы. С лекарствами в городе было плохо. Не достать. И выкарабкалась она только благодаря Ваське.

Как он чувствовал, где больнее всего? Непонятно. Но ложился только на больное место и засыпал. Поспит так часок-другой с бабушкой, потом уйдёт, а с ним и боль исчезает.

– Ба, ты вязать будешь? – на свет лампы пришла Лялька. – А ты уже совсем поправилась?

– А то как же. Вон уже какая бодрая, хоть танцуй. А ты спать ложись, пока тихо. Прошлую ночь нам фашист устроил карусель, чтоб ему пусто было!

– Угу, – сказала Лялька и полезла на диван.

Туда же запрыгнул и Васька. Она укрыла его одеялом, и они засопели в унисон.

Прошлой ночью была тревога, но мама не захотела спускаться в убежище.

– Я так устала, а утром опять на работу, – она сидела на диване и не хотела подниматься. – Это немцы окраины обстреливают. До нас не достанут. Разрывы совсем глухие.

Бабушка тоже прислушивалась:

– Да вроде далеко от нас. Может, и пересидим в квартире, если бомбить не будут.

Где-то сердито захлопала зенитка. За ней ударила вторая. По небу забегали лучи прожекторов. Они то скрещивались, то разбегались в разные стороны. В небе появился охваченный пламенем самолёт. За ним тянулся чёрный хвост дыма. Ревели моторы. Теряя высоту, самолёт устремился вниз, на город.

Васька спал рядом с Лялькой, уткнувшись носом в подушку. Вдруг он вскочил и прислушался. Его уши дрожали, складывались «конвертиком», а взгляд становился всё беспокойнее. Округлившимися глазами он непрерывно смотрел в окно.

– Мррррр, – заворчал сквозь зубы, – мрррр.

– Что это с ним? – кивнула на него мама.

– Что-то учуял, – насторожилась бабушка. – Давайте-ка в убежище, пока не поздно.

Вдруг Васька громко заорал и соскочил на пол. Ещё раз тревожно оглянулся на окно и со всех ног бросился из комнаты.

Мама подхватила на руки сонную Ляльку и выскочила в коридор. Бабушка – следом. Едва закрылась за ними дверь квартиры, как послышался взрыв. Дом вздрогнул. Потянуло едкой гарью.

– А где Васька? – испуганно вскрикнула Лялька.

– Да вот он, на руках у меня сидит, – повернулась к ней бабушка.

Васька дремал, уткнувшись носом бабушке в локоть.

Они постояли ещё полчаса, прислушиваясь. Вокруг была тишина. Только надоедливые комары жужжали под потолком.

– Что это было? – в недоумении спросила мама.

– Что-то взорвалось. Глянь-ка, квартира наша побита? – сказала бабушка.

Мама осторожно приоткрыла дверь и зашла внутрь.

В детской взрывной волной сорвало оконную раму и выбило стёкла. Кровать, на которой они сидели ещё полчаса назад, была сплошь усеяна большими и маленькими осколками. Стол был перевёрнут, а на полу валялась книжная полка.

В оконном проёме пылало старое заводское общежитие, в котором никто не жил. За ним догорал сбитый фашистский самолёт.

Мама закрыла лицо руками:

– Господи, опять на волоске от смерти. Если бы не Васька, то не знаю, что бы с нами было.

– Васечка, ты испугался? – подхватила на руки кота Лялька. – Ты так страшно кричал. Ты не бойся ничего. Я тебя никому не отдам. А фашистов папа обязательно-обязательно прогонит.

Васька нетерпеливо заёрзал у неё на руках. Глаза у него слипались. Он спрыгнул на пол и пошёл на кухню. Там залез на старое кресло-качалку, положил голову на лапы и уснул. Лялька принесла пуховый платок и заботливо укрыла его. Подоткнула под животик и лапки, чтобы не дуло. Сонный Васька только беззвучно шлёпал ртом, благодарил хозяйку.

Пока убирали стёкла и приводили комнату в порядок, мама с бабушкой тихонько переговаривались.

– Может, Бог сделал из нашего кота ангела-хранителя? – недоумевала мама. – Я понять не могу, как он услышал эту летящую смерть?

Бабушка только грустно покачала головой:

– Слава Богу, услышал. Даже представить страшно, что было бы с нами.

А Лялька спросила:

– А у всех котов уши особенные, как у Васи?

– Про других не знаю, а Вася у нас весь особенный, – улыбнулась мама. – Таких, как он, больше нет.

На улице снова зарядил дождь.

Бабушка возилась на кухне с овощами, которые выросли на участке за школой. Урожай собрали хороший. Особенно уродились капуста и свёкла.

– Пусть мечтает Гитлер, что мы вымрем, – грозилась фашистам бабушка, – а мы наварим борща назло ему и будем жить.

Пока мама работала, бабушка сушила, солила и квасила овощи для зимы. Лялька тоже помогала и по просьбе бабушки съедала мелкую морковку, грызла сладкие капустные кочерыжки.

– Грызи, грызи, здоровее будешь, – улыбалась бабушка, когда Лялька хрустела морковными хвостиками.

Лялька делилась с Васькой, но Васька грызть морковку не хотел. Нюхал и отворачивался.

– Ну хоть лизни язычком, – уговаривала его Лялька. – Знаешь как сладко?

Но Васька ничего не хотел. Лежал на диване и как-то странно вздрагивал.

Лялька снова укрыла его платком и пошла рисовать.

Вчера вечером за опустевшим книжным шкафом мама случайно обнаружила свёрток. Узкий свёрток в пыльной белой бумаге.

– Что это? – она в недоумении взглянула на бабушку.

– Я не знаю, – пожала та плечами.

Мама осторожно достала свёрток. На нём красным карандашом было написано: «Моей любимой доченьке с днём рождения».

Слёзы хлынули из её глаз. Она прижала свёрток к себе, уткнулась в него мокрым лицом. Лялька удивлённо смотрела на неё.

– Это тебе от папы. Он не может поздравить тебя с днём рождения и оставил подарок заранее, – сказала мама, протягивая свёрток Ляльке.

– А что, у меня сегодня день рождения?

– Не сегодня, но уже скоро.

Лялька взяла двумя руками свёрток. Глянцевая бумага приятно скользила под пальцами. Вспомнился папа. Как он щекотал её усами, когда замечал, что у Ляльки неприятности в детском саду. Хотел, чтобы она всё-всё ему рассказала. А он бы ей обязательно помог.

Лялька всё рассматривала бумагу и надпись на свёртке.

– Ну что ты? – ласково спросила мама. – Не хочешь увидеть подарок?

– Хочу. А можно?

Мама кивнула, и Лялька развернула бумагу.

В свёртке лежал толстый альбом для рисования, коробка цветных карандашей и три красных леденца – петушка на палочке.

Лялька онемела от счастья. Её взгляд мгновенно прилип к леденцам. Маленькую записку, написанную папиным почерком, прочитала мама.

– Доченька моя, – начала она дрожащим голосом, – поздравляю тебя. Расти умной и любопытной. Я тебя очень люблю. Папа.

Лялька родилась в самом начале октября, хоть доктора и говорили маме, что не раньше пятнадцатого.

«Но зачем терять время?» – решила она и явилась на белый свет собственной персоной.

Да ещё и поругала докторов, что с толку сбивали какими-то сроками. Так закричала, что думала – испугаются. А они стали смеяться: «Вот голосистая уродилась. Будет знаменитой певицей».

Леденец приятно холодил язык, а Лялька рисовала свой город. Длинную улицу домов, похожих на спичечные коробки. Между ними – колокольчики и ромашки на зелёных ножках. В углу листа – солнышко с косыми лучами. А посреди улицы – весёлый кот, толстая сосиска с усами на ножках-палочках.

– Вася, смотри, это ты! – радостная Лялька обернулась к коту. – Правда, похож?

Кот не шелохнулся и, кажется, даже не дышал.

– Вася, Вася, – Лялька растерянно смотрела на него, – что с тобой?

Васька чуточку приоткрыл глаза и вгляделся в Ляльку, будто прощался навсегда. Его худые лапы странно задёргались. Лялька в страхе отступила.

– Иди сюда, – бабушка потянула внучку за рукав. – Оставь его. Не жилец он. Доходит уже.

Лялькины глаза в ужасе расширились. Не жилец. Доходит. Оставь его. Васька куда-то доходит, а её с собой не берёт. А как без него жить?

– Вася, – доверчиво зашептала ему на ухо, – возьми меня с собой. Вместе мы быстрее дойдём, куда тебе там надо. А один ты устанешь. Ты же ещё маленький, и без взрослых тебе никуда нельзя.

Она прижалась щекой к его тощей спине и заплакала.

Когда мама вернулась с работы, Лялька сквозь слёзы всё ещё выговаривала коту, что он собрался удрать и не хочет взять её с собой. А так нечестно. Если дружишь, то всё надо делать вместе. А если бы он так делал в детском садике, то его поставили бы в угол.

– Вот так, – сердито проворчала Лялька и отвернулась.

Васька не шевелился, только часто-часто дышал.

– Что с ним? – мама бросила тревожный взгляд на бабушку.

– Не жилец, – беззвучно ответила та.

Мама молча отстранила Ляльку и быстро положила кота в корзинку.

– На работу схожу. Там сегодня Вера Фёдоровна дежурит. Попрошу помочь. Она же врач.

– Я с тобой, – схватилась Лялька.

– Нет, ты с бабушкой остаёшься. Видишь, бабушка расстроилась. Кто-то должен за ней присмотреть.

– Да возьми ты её, – попросила бабушка, – рыдает тут. Сил нет слушать.

– Ну пойдём, раз такое дело, – неохотно согласилась мама. – Дождь на улице, простынет ещё.

– Не простыну, – пообещала Лялька, – только бы Васю вылечили.

Мама прикрыла корзинку платком, и они пошли в медпункт при заводе.

– Вера Фёдоровна, помогите, – мама поставила корзинку на кушетку. – Кормилец наш помирает.

Слёзы закапали из глаз. Рядом захлюпала носом Лялька:

– Вася наш заболел.

– Ну-ну, без сырости мне тут, – пожурила их Вера Фёдоровна. – Что случилось?

– Не знаю. Вчера вроде нормальный был, – мама ладонью смахивала упрямо набегающие слезинки.

– Нормальный вчера был, – повторила Лялька, – я ему морковку вчера давала, а он не ел. И сегодня давала, а он не ел.

– Молодец, – похвалила Ляльку доктор, – с другом всегда надо делиться.

Она внимательно осмотрела Ваську, послушала стетоскопом и сказала:

– Воспаление у него. Дыхание жёсткое. Температура высокая.

– А что же делать?

– Лекарство бы ему, да где взять? Для людей нет, не то что для котов. Хотя сейчас коты в диковинку, а не люди. В аптеку зайди. Может, найдут. А так – кормите его получше, если есть чем. Может, Бог даст, и поправится.

Она растерянно развела руками:

– Анечка, рада бы помочь, да нечем. Только хвойная настойка в наличии.

В аптеке мама сразу расплакалась.

– Лекарство очень нужно, пожалуйста. Воспаление. Помирает.

Пожилая женщина-фармацевт выслушала её внимательно и отрицательно покачала головой:

– Нет у нас ничего. Всё, что было, отдали в госпиталь.

– Мне очень нужно. Температура у него слишком высокая.

– Ребёнок? – спросила та сочувственно.

– Вася заболел, – сморщилась Лялька, готовая зареветь, – а бабушка говорит, не жилец. А он жилец, тётя. Он самый лучший жилец.

– Сколько ребёнку?

– Мне шесть, – громко ответила Лялька, – а Вася у нас маленький совсем.

– Вот, – мама открыла корзину, – года три ему вроде.

– Это… это же кот, – ахнула фармацевт, – живой, настоящий! Как вы его сберегли?

– Это он нас сберёг, а мы не можем помочь ему, – мама изо всех сил сдерживала рыдания.

Женщина задумалась на минутку и сказала:

– Постойте. Дам вам один пакетик. Поделите на три приёма. Это поможет. И кормите его получше.

Васька очнулся, когда ему в рот потекло что-то жидкое и очень вкусное. Он глотал, а вкуснятина всё текла и текла.

«Да я уже, похоже, на радуге, – пришла ему в голову весёлая мысль, – в кошачьем раю. Вот теперь-то я наконец заживу».

Он открыл рот пошире, чтобы побольше вкуснятины поместилось. Но больше в рот ничего не попало.

– Хватит, – услышал он, – много ему нельзя. Я пораньше пойду в магазин, может, мясо удастся купить. Вчера по карточкам баранину давали. Мне соседка сказала. Ваську бы кашкой на бульоне покормить.

– Мама, а он поправится? – услышал он сдавленный от слёз родной Лялькин голос. – Только для Васи мяса попроси. Для меня не надо. Только для Васи попроси.

Лялька всхлипывала и громко шмыгала носом. Васька открыл глаза. На него жалостливо смотрела зарёванная Лялька.

– Не умирай, Вася, не умирай. Мама тебе мясца купит, – прошептала она и заревела навзрыд:

– Не умирай, Вася-а-а.

«Да что ж ты меня хоронишь раньше времени», – Васька хотел стукнуть её лапой по носу.

Он, пошатываясь, поднялся и сел. За ним испуганно наблюдала баба Зина:

– Ой, хоть бы выжил.

Не обращая на неё никакого внимания, Васька не спеша стал умываться. Тёр кляксу на носу и за ушами тёр, а потом принялся вылизывать живот.

Бабушка тихонько крестилась, поглядывая на икону:

– Господи, помилуй, вроде ожил.

А радостная Лялька принесла петушка на палочке и положила рядом с Васькой:

– Кушай, котик. Это мне папа подарил на день рождения. – А сама отвернулась, потому что ей хотелось тоже полизать петушка. Но Васе нужнее, он же болеет.

Васька леденец понюхал и равнодушно отвернулся.

– Мясо ждёшь, разбойник, – ласково выговаривала ему бабушка, – ну жди, жди. Будет тебе мясо. Нюрочка обязательно выкупит. Ох и напугал ты нас, разбойник.

Мама домой летела как на крыльях. Девятьсот граммов баранины, завёрнутой в плотную серую бумагу, лежало в её сумке. Целых девятьсот граммов – почти килограмм удалось выкупить. Теперь в доме будет настоящий суп. И Васька обязательно поправится, и Лялька окрепнет.

А в квартире всё ходило ходуном. Лялька скакала на своих тонких, костлявых ножках вокруг стола, за которым сидела бабушка. Васька соскочил с дивана и пошлёпал к маме, принюхиваясь на ходу.

– Вот разбойник, – улыбнулась бабушка, – учуял уже.

Мама счастливо улыбнулась:

– Принесла.

На столе лежало письмо и стояла картонная коробка, туго перевязанная шпагатом.

– Мама, – закричала Лялька, – папа нашёлся! Прислал нам посылку и письмо. Мы ждём тебя, не открываем.

Трясущейся рукой мама взяла письмо. Не казённое, почерк Ванин. Иван Егорович писал, что у него всё хорошо, что бьют они фашистов «и в хвост и в гриву». Был ранен. Скоро обещают отпуск, и они обязательно увидятся. А пока посылает им свой денежный аттестат и небольшую посылку. Всех крепко обнимает, а Ваське шлёт персональный привет…