Вернер, Яшма

До кислотных дач / Яшма Вернер. — Москва: МИФ, 2025. — (Романы МИФ. Лихое место).

ISBN 978-5-00250-371-1

Когда двери дома закрываются и музыка становится громче, я спиной прижимаюсь к стене рядом с лестницей. Вытягиваю руку с бутылкой холодного нефильтрованного. Считаю до десяти. Это точно сработает. Внутренние часы никогда не подводят. Их можно настроить хоть по Москве, хоть по Лондону — он все равно спустится. Заберет свое пиво, разомнет шею и, потрепав меня по голове, как бездомную собаку, пропадет среди танцующих.

Он вихрь, что любого закружит в танце. Ему бесполезно сопротивляться. Его шутки нравятся всем; даже если они совсем не смешные, он сам будет смеяться так, что остаться в стороне не получится. Когда он кладет руку мне на плечо, пытаясь успокоить или поддержать, я чувствую себя дома.

Он называет это уличной магией. Я зову это врожденной харизмой.

Несмотря на то, что у рыжих души нет, у этого рыжего самое большое сердце из всех, кого я знал. Но совершенно нет совести. Это отчетливо читается по бесстыжим голубым глазам.

— Ты уборку на чердаке затеял? — Он стоит на первой ступеньке, уперевшись в угол стены. Меня это больше не пугает. Он направляет хищный взгляд в сторону моего пива, и я отдаю послушно, забирая пустую бутылку, чтобы не разбил.

— Да. У тебя там пыльно. И я вещи хотел разобрать. — Еще хотел мышей погонять, но об этом я говорить не стал. Обидится.

Я поворачиваю голову — он изучает толпу в комнате. Ждет послушно уже какой рейв подряд, но они так и не приходят. Сидит от заката до рассвета на своей лестнице, нервно ковыряет заусенцы и бьет бутылки, теряя концентрацию.

Прямо как сейчас. Бутылка разбивается, но этикетка не дает осколкам разлететься по полу. Сразу поднимается запах пива, который смешивается с дымом и чужими духами.

Пустую ставлю у стены, опускаюсь на корточки, чтобы осколки в ладонь собрать.

— Прости, Малой. — Он ковыряет пол, пытаясь хоть за один уцепиться. Я бы сам собрал, но верю, что рано или поздно у него получится. Верю, как в маленького ребенка, которому сказали нарисовать маму, а он нарисовал овал с двумя палками. Рыжий хотя бы старается, учится, приспосабливается.

— Знаешь, это больше не бесит. — Я ему улыбаюсь, не поднимая головы.

Раньше за ним бегать надо было, останавливать и ловить вещи, которые сыпались из рук. Иногда он на чердаке громыхает, и раньше это спать мешало жутко. Потом он фокус показал. Говорил: мол, дай мне бутылку, и она не упадет. Уверял, что снова может держать предметы. Получилось не сразу, но спустя разбитый ящик мы оба поняли, что прогресс есть. Дальше фокусов стало больше. Рыжий научился разговаривать с другими. В основном травил анекдоты и даже позволял поплакать на своем широком плече. Включал и выключал свет, орал на весь дом, а потом снова распробовал вкус еды.

Я с интересом спросил, как он ее переваривает. Рыжий в ответ пожал плечами и продолжил вилкой наяривать оливье.

Когда последний видимый осколок оказывается в моей ладони, я делаю шаг в сторону танцующих, и он хватает меня за плечо.

— Будь аккуратней, — говорим мы одновременно.

— Я знаю, Рыжий. Понял уже.

Понял, что в круг заходить нельзя. Понял, что тут в своем уме люди на час и не больше, что разговаривать с ними бесполезно, а еще понял, что свет и музыку лучше не выключать. Мне до сих пор снятся кошмары, но это было ценным уроком, который я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Мне тоже пришлось учиться и приспосабливаться, только я делал это на ходу, методом проб и не самых приятных ошибок.

В конце концов, если бы я сказал, что живу в доме с привидениями, кто бы мне поверил?

— Нет, это моя любимая ваза. — Рыжий сидит в куче целлофановых пакетов, будто на троне. Абсолютный царь ничего и всего сразу.

— Тебе эта ваза не нужна. — Пытаюсь оспорить, но тщетно. На каждую вещь, которую я хочу выкинуть, он говорит мне свое «нет» и рассказывает историю.

— Я спер ее из коммуналки в центре Питера, когда был в гостях у лучшего друга.

— Ты украл вазу у друга и гордишься этим?

— Да нет же! — Он подскакивает, меняя расслабленную позу. Садится ближе, чтобы я прямо прочувствовал всю ее значимость. — Эта ваза его сварливой соседки, что дышать не давала. Ну, я и взял… чтобы было куда цветы ставить. Чего ты опять глаза закатываешь?

— Есть здесь что-то, чего ты не украл?

Рыжий замолкает. Я сдаюсь, откладываю вазу в сторону, к тем вещам, которые оставлю. Когда оборачиваюсь, Рыжего уже нет. Иногда он напоминает капризного ребенка. С ним бывает сложно выстроить диалог. Он любит закрываться и прятаться. Его излюбленная тактика — отшутиться и сразу же перевести тему. Моя излюбленная тактика — все это схавать и дальше играть в слепого сапера, который не способен определить цвет проводов на ощупь.

— Не обижайся. — Я говорю это в пустоту, зная прекрасно, что он слышит.

— Сам будто святой.

Из кучи на меня сваливается мешок — тяжелый, доверху набитый вещами. Хорошо, что мягкий. Плохо, что приходится обниматься с ним на пыльном скрипучем полу. Смотрю в деревянный потолок и думаю о том, как сильно устал. От прокрастинации меня отвлекают тихий писк и легкое шуршание когтистых лапок по полу. Рядом пробегает мышь, я подскакиваю. Рыжий принимается хохотать до слез.

У меня сердце будто в пятки уходит. Я понимаю прекрасно, что мышь боится меня сильнее, чем я ее, но каждый раз дергаюсь, как в первый. Мне не нравится лишняя живность, я вырос в стерильных условиях, и для меня любой паук — враг чистоты и порядка.

— Враги порядка тут совсем не пауки с мышами.

— Можешь, пожалуйста, не лезть мне в голову?

— Я это не контролирую. — Рыжий руками разводит и пожимает плечами. — Просто слышу, и все.

— Просто слышишь, просто сны мои видишь… У тебя всегда все просто.

— Нет. Было бы все просто, я бы не был мертв.

Это его обаяние, природный талант — говорить самые грустные вещи так, будто это шутка. Только смешного в них для меня мало. Раньше я думал, что ему свернули шею, — он слишком часто ей хрустит. А потом поднялся на чердак, увидел сломанную балку, на которую был намотан кусок веревки. Люди не от хорошей жизни таким занимаются.

Мне в лицо летит свитер. Шерстяной и колючий. У меня аллергия на шерсть. От секундного прикосновения я не умру, но когда сыпь полезет, будет неприятно. Этот свитер я сворачиваю аккуратно и убираю в коробку для вещей. Ладони и щеки сразу же начинают чесаться.

Выкидывать что-то в век разумного потребления — глупость. Буду раздавать, продавать. Может, кому-то эти вещи еще пригодятся. Арендодатели обещали скидку, если получится разгрести весь хлам. Из пакета рядом вытаскиваю старенький анорак, который сейчас на Рыжем. Ретро JAKO с красными, темно-зелеными и белыми вставками. За такой даже сейчас убьют.

— Я был уверен, что меня в нем закопают. — Рыжий отзывается прямо у меня над ухом. Голос звучит недовольно, будто его последнюю просьбу так никто и не выполнил.

— А ты при жизни классические костюмы носил?

— Ты за кого меня принимаешь?

Рыжий всем своим видом показывает, что этот вопрос для него оскорбителен.

За того самого друга отца, которого в девяностых зацепила шальная пуля. У друга отца каждая история начинается со слов: «Вот когда мы с Мишкой…»

Пока я разглядываю артефакт, Рыжий садится напротив.

— Откуда узнал? — Его тон меняется. Рыжий больше не шут, теперь он — король.

— Говорил же: не лезь ко мне в голову.

Вспоминаю, как его могила выглядит. Невысокая металлическая оградка, выкрашенная в самый уродский оттенок голубой эмали. Травы по пояс, потому что к нему никто не ходит. Насколько там фотка стремная? Скорее всего, из паспорта, обычно для фото люди так не позируют. Огорожено огромное место, но рядом никто не закопан. Только Рыжий лежит под землей на глубине двух метров, а поблизости — железный столик с косой деревянной скамейкой.

— Суки. — Он вскакивает с места.

Я аккуратно сворачиваю анорак, думаю, в какую коробку его определить. Ни в одну не подходит. Анорак остается лежать рядом, пока остальные пакеты и мешки пустеют, а коробки заполняются.

До вечера Миша, он же Рыжий, больше ни слова не говорит. Рыжим он представился сам, когда я впервые его увидел. Он сидел, выглядел грустным и сначала не отвечал. Думал, что я не с ним, а с кем-то другим разговариваю, ведь раньше его никто не видел. Минут через двадцать он уже вовсю шутил и повторял, что ждет друзей. О друзьях Рыжего я знаю мало. Обрывки историй, которые он сам рассказывал. Такие, как, например, причина, по которой я должен оставить вазу.

Вся его жизнь — это пазл, который мне совсем не хотелось и до сих пор не хочется собирать. Но нужные детали каждый раз попадаются под руку.

Подписывая коробку с зимними вещами, я оборачиваюсь к нему. Он смотрит в окно. На этом огромном чердаке старой советской дачи он выглядит ничтожно маленьким — несмотря на широкие плечи, рост под два метра и огромные ладони, если сравнивать с моими.

— Ты уверен, что они когда-нибудь придут?

Смотреть на его муки ожидания больно. Он как верный пес, которого бросили, но любящее безвозмездно и вопреки сердце не осознает предательства.

— Каждый, кто умер здесь, в доме, рано или поздно вернется.

— Мне нужно начертить круг из соли, повесить иконки на стену или крест на дверь?

На мой вопрос Рыжий вздыхает.

— Эти будут не опасны. Остальные и так тебя не особо трогают.

— А могут трогать по-особенному?

Миша молчит, я больше не спрашиваю. Ответ кажется очевидным. Конечно, могут. Конечно, будут, если не перестану в душу лезть без спроса и устраивать там раскопки, на которые никто разрешения не давал и бумажки нужные не подписывал. Я, кстати, не археолог. Даже если у меня под носом сокровище лежать будет, я его пропущу, а самой своей великой драгоценностью назову обычный мусор.

И если о мусоре говорить. То, что действительно им является, одним мешком скидываю на этаж ниже. Коробки аккуратно расставляю, чтобы освободить пространство чердака. Олимпийку прячу в старенький пустой комод, чтобы не погрызли мыши. Рыжий этому не сопротивляется, молча смотрит, как я спускаюсь.

— Выключи свет, пожалуйста, — прошу я.

Стою у лестницы, держась за деревянную ступеньку, заглядываю в открытый люк. Закрывать не хочу: крышка от него весит целую тонну.

— И спокойной ночи!

В ответ тишина. Только лампочка пару раз моргает, как и свет во всем доме. Слышу тихий, но до боли знакомый хлопок и понимаю: завтра мне нужна будет новая лампочка.

Про себя бурчу, что можно было и рукой по выключателю клацнуть. Всего-то пальчиком нажать. Но если дело не касается бутылки пива, то зачем зря напрягаться?

Мешок оставляю у забора. Мусор вывозят по воскресеньям, до этого времени в пакетах любят рыться собаки, и надоедливая соседка каждый раз ругается: мол, это мой мусор, она потом по всей дороге собирает, потому что он у меня с ночи стоит, а выносить пакеты надо утром. Я что, похож на человека, который встает утром в воскресенье, чтобы выкинуть мусор? Мне даже на работу вставать тяжело. На общих созвонах присутствую лишь номинально и делаю вид, что слушаю. На самом деле я все еще сплю. Почему меня до сих пор не уволили, одному только богу известно.

Возвращаюсь в дом. За работу сажусь уже в кровати. Притаскиваю в спальню тарелку с бутербродами и кружку чая. Трачу часа три, потом глаза болеть начинают, и я захлопываю ноутбук. Снимаю очки, тру пальцами веки, а когда вновь их открываю, то в комнате свет потолочный горит. Морщусь недовольно, под скрип пружин встаю с кровати. Выключателем клацаю, но ничего не меняется. Еще раз вверх-вниз. Безуспешно. Обратно очки надеваю, открываю дверь спальни и понимаю, что свет горит везде.

— Рыжий, мне счета оплачивать потом. Прекращай. Если загнался, давай поговорим.

Я вглядываюсь в конец коридора. Люк в потолке открыт, свет на чердаке горит так же ярко, несмотря на взорванную лампочку. Расстроился, а может, злится. К сожалению, залезть к Мише в голову, как он залезает в мою, я не могу.

Его рыжая башка появляется тут же. Он свешивается вниз и возмущенно смотрит на меня.

— Это не я.

— Здесь еще кто-то есть?

Он наваливается со спины, подбородком упирается в мою голову. Шикает, чтобы я молчал, и прислушивается. Кроме гула перегруженных проводов, своего и чужого дыхания, я ничего не слышу. Рыжий, кажется, тоже. Он в смятении затаскивает меня в комнату, закрывает дверь и пропадает. Лампочка моргает, но не гаснет. Разгорается ярче, потом тускнеет и приходит в норму. Так происходит раз десять. По скачкам напряжения можно отслеживать, как Миша перемещается из одной комнаты в другую.

Такого раньше не было. Разное было, и многое Рыжему пришлось объяснять мне на пальцах. Но то, что происходит сейчас, будто его самого пугает, а если страшно ему, то я должен бояться еще сильнее.

Он возвращается в комнату, держит указательный палец у рта и головой отрицательно машет, давая понять, что никого и ничего не нашел. Когда на потолке взрывается лампочка и светильник на тумбе гаснет, я вздрагиваю, закрываю голову руками.

Я многих вещей научился не бояться. Пришлось. Но полностью искоренить в себе страх невозможно. Бояться жизненно важно, так же как и помнить правило «бей или беги». Я бы сказал, что только мертвые страха не чувствуют, но сейчас Рыжий не дает этой теории право на жизнь.

В воцарившейся темноте первое, что я слышу, — это плач. Жалобный, но тихий. Таким в фильмах ужасов пугают или в хоррор-играх приманивают жертв. Тянешься помочь, а потом половину твоего лица отгрызает неведомая хрень, которую даже разглядеть не получается. У меня от этого плача мурашки по коже. Меня передергивает, как от холода, и я за Рыжего прячусь инстинктивно. Он не запрещает, наоборот, прикрывает меня рукой. Мы так и стоим. Я, вцепившись в его анорак, и он, не двигаясь, как сторожевой пес, вслушиваясь в каждый всхлип.

— Хватит… — Сквозь плач разбираю слова, дергаю Рыжего за рукав. — Прошу… Хватит…

Каждое новое слово звучит четче и громче предыдущего. «Хватит. Прошу. Отпусти». Слова повторяются по кругу, потом голос стихает до шепота и снова превращается в плач. Рыжий делает шаг в сторону двери, но я тяну его обратно. Мне страшно выпускать его анорак из рук.

— Я и так мертвый, что мне будет? — шепотом говорит он, но я протестую.

— А я живой и не хочу жить один со всеми, кто здесь умер.

Рыжий меня не слушает, проворачивает фокус с исчезновением. Я по инерции делаю три шага назад, пока не упираюсь спиной в стену. По закрытой двери начинают скрести, а когда раздаются удары, я вздрагиваю. Снова, снова и снова. Стук сменяется плачем, мольбами и возней. Будто тот, кто под дверью сидит, не может подняться на ноги и повернуть ручку, а просто ее ковыряет. Эти звуки противные, чавкающие, булькающие и хрустящие. Будто размороженную курицу пытаются разделать голыми руками.

Я слышу пронзительный визг, закрываю уши и глаза зажмуриваю. Лампа на тумбочке у кровати снова загорается.

В этот раз свет не гаснет. Я жду, пока Рыжий вернется. Проходит час, но его все нет. Я зову его, он не отвечает, прошу моргнуть светом, но ничего не меняется. Сомневаюсь еще минут пять. Безуспешно ищу в себе смелость, которой никогда не отличался. Наконец любопытство пересиливает страх. Я хватаюсь за дверную ручку, но инстинкт самосохранения срабатывает вовремя. Отхожу от двери, под кровать заглядываю. Возвращаюсь уже с молотком, которым недавно забивал торчавший в тумбочке гвоздь.

Одной рукой открываю дверь, второй замахиваюсь, но в коридоре никого. Только воняет болотом и тянется вниз по лестнице мокрый грязный след.

До рассвета заснуть не смог. Так и просидел в обнимку с молотком в дальнем углу спальни, уставившись на след. Сколько бы я ни уговаривал себя лечь спать, расслабиться, не думать о произошедшем, — не получалось. Каждый шорох за окном, каждый скрип в доме выталкивали из сна. Уставшие глаза болели, будто в них песка насыпали. Только с первыми солнечными лучами, бьющими в окно, я решился выползти из своего укрытия.

Обошел все комнаты в доме и выключил свет, который горел с ночи, а потом пробежался в поисках тряпки для пола. Предыдущую я выкинул, потому что в руки ее брать было противно. Она отдала свою тряпичную жизнь во имя чистоты и порядка. Ее подвиг мы никогда не забудем…

Новую тряпку пришлось сделать из старого полотенца. Другой, купленной про запас в магазине, не оказалось. Я не был готов к тому количеству пыли. Не рассчитал, сколько квадратных метров придется отмыть. На помощь тряпке подоспело ведро с водой и «Мистер Пропер». Задача этой троицы — и моих длинных рук — отмыть засохшую грязь и не повредить паркет, которому и так плоховато. Сначала дело показалось легким, но через пару минут в позе на четвереньках заныла поясница. Вот вам и прелесть удаленной работы и сидячего образа жизни. Бодрое начало перешло в очень вялый конец: остатки грязи я отскребал ногтями, сидя на коленях.

Когда отмывал тряпку с ведром в ванной, наконец нашел щетку. Вычистил грязь из царапин на двери, оставленных после ночного визита. С этим тоже было непросто, как и с тем, чтобы выковырять частички грязи из-под ногтей и отмыть ладони от запаха моющего средства.

Завтракал я без особого аппетита и без изысков: просто доел вчерашний бутерброд. Хлеб подсох, колбаса немного заветрилась, но отправить в помойку не поднялась рука. С горячим чаем вкусно все.

— Рыжий? — зову я.

В ответ тишина.

За все утро я на него так ни разу и не наткнулся. Звал его стабильно раз в час, а может, и чаще, но без толку. Меня не отпускало чувство, будто с ним не все в порядке. Но он ведь и так мертвый, да? Что может с ним случиться? Вдруг та дверь, через которую он туда-сюда ходит, больше не откроется? Если он больше не придет, смогу ли я жить тут и дальше, без него? Мне хотелось ремонт сделать. Косметический хотя бы, потому что у меня не самые прямые руки и не всегда казалось, что растут они из плеч.

В первую пятницу месяца, когда я только переехал в дом, ко мне без спроса и приглашения завалился народ. Какие-то люди обнимали меня, будто мы с ними знакомы сто лет. Говорили, что нужно бы собираться чаще, и то и дело интересовались, почему это я не при параде. В гостиной расставили всю мебель вдоль стен, чтобы освободить побольше места, спрятали все, что можно разбить. А я наблюдал и ни черта не понимал. Попытался их выгнать, но одна из девушек, хрупкая на вид, схватила меня за руку и сжала с такой силой, что суставы захрустели. Заставила меня опуститься перед ней на колени и выслушать очень внимательно: «Одно простое правило — гостей из этого дома никто и никогда не выгоняет». Затем улыбнулась, отпустила мою руку и вручила бутылку ледяного пива — приложить к больному месту вместо льда.

Когда рассказал это Рыжему, он только ухмыльнулся и заявил, что я понравился Даче и что, если не буду мешать, она меня не тронет. Музыка орала так, что стены вибрировали, но я отчетливо слышал каждое его слово.

— Что значит — не тронет?

— Будешь жить.

Его ответ мало что объяснял.

Эту мучительно долгую пятницу я провожу в компании Левы. Весь день я пытался с ним поговорить, задавал вопросы. Он внимательно слушал, но отвечал односложно либо просто молчал. Мне показалось, что это их с Рыжим общая черта — держаться на расстоянии вытянутой руки и кормить собеседника лишь обрывками информации. Когда голод слишком сильный, то и этого хватит. Будто по объедкам можно понять вкус основного блюда.

В отличие от Рыжего, цвета Левиной олимпийки — красный, белый и темно-синий. На спине огромные буквы СССР, на груди вышит герб, рукав прожжен, но бережно зашит нитками в тон.

В отличие от Рыжего, он всегда стоит на одном месте, там же, где и я, и наблюдает. Он не танцует, не пытается обойти всех и поговорить. Ему неинтересно происходящее, он видел все это сотни раз. Он играет по правилам, не злит Дачу, не выводит людей из транса — просто ждет, когда все закончится.

Я тоже жду, но немного другого. Послушно сижу на ступеньках со второй бутылкой теплого пива в руках. Она давно нагрелась от удушающе затхлого воздуха, жара чужих тел и моих ладоней. Никуда не лезу, никого не злю.

Когда я сказал Леве, что Рыжий их ждал, он никак не отреагировал. Продолжил смотреть в никуда и лишь изредка моргал. Он выглядел истощенным не только физически, но и эмоционально. Казалось, ему безразличны мои слова, и пока он Мишу своими глазами не увидит, то и радости ему никакой не будет.

Мне хотелось спросить об остальных. О тех, кто еще может вернуться, о том, зачем Дача сама так старается, но быстро понял, что и эти вопросы останутся без ответа. Будто ворошить прошлое больнее, чем существовать между двух миров.

— Призраки чувствуют боль? — Я решаюсь на очередной вопрос в пустоту. Ненавижу просто сидеть и ждать. Это изводит меня.

— Свою — да, — тихо отвечает Лева, протягивает руку и задирает рукав. — Ущипни.

Ставлю бутылку рядом, послушно щипаю его за руку. Сначала легонько — ухватиться почти не за что, — потом сильнее. Он отдергивает руку, опускает рукав, потирает предплечье.

— Определенно.

Вспоминаю Мишу, то, когда видел его в последний раз, его изодранное в кровь лицо. Мне становится не по себе. Защищая меня, он испытал реальную боль. Не понимаю, как все это будет заживать. Надо ли призракам раны обрабатывать? Могут ли они умереть повторно от заражения крови? Или все это — уместные допущения камерного мирка, созданного для них Дачей? Умереть повторно не даст, а вот почувствовать боль, голод и все остальное заставит. Просто потому, что так хочет. Чтобы даже после смерти жизнь не казалась медом.

— Да и призрак — это, наверное, не то понятие. — Лева вздыхает, поворачивается ко мне, опирается плечом на стену. — Те, кого ты видел днем, включая Мишу, не были призраками. Призрак — это что-то неосязаемое. Я вот вполне себе осязаем, но, в отличие от них, в своем уме и при своих воспоминаниях. Они же… лишь те, кого Дача сожрала и теперь мучает.

По его словам, Дача любой труп из своих недр может вытащить, нарядить как захочет, сценарий дать и заставить плясать под свою дудку, как сейчас это происходит на импровизированном танцполе. Пока мы сидим в укрытии стен и вибраций, что чувствуются от пола, кто-то прощается с жизнью. Чем болезненней и мучительней, тем для нее слаще и вкуснее.

— То, что ты видел днем, не для твоих глаз было. Это представление Дача устроила для меня.

Отрываю взгляд от Левы, оборачиваюсь на пустую лестницу, снова на него глаза перевожу. Он смотрит в пустоту, следит за тем, что от меня скрыто. Он будто видит чуть больше и о многом умалчивает — специально, но не со зла.

Просто так надо. Но, как говорят, — просто так ничего не бывает.

В этой же, совсем незнакомой, толпе среди живых иногда мелькают и те, кто давно мертв. С утра, под видом родных и близких, они пытались навести в доме порядок. За них сразу цепляется взгляд. Пока другие танцуют, они лавируют между тел или смотрят сквозь толпу. Будто живые и настоящие.

Мне самому казаться начинает, что каждого из них я знаю. И девушку с длинными темными волосами, и снующих мимо парней.

— Рыжий был бы в ярости, — отзываюсь, наблюдая за происходящим. — А что чувствуешь ты?

— Вину.

Для меня вина и муки совести — чувства сходные. Но если совесть любит драть когтями спину и обсасывать до костей пятки, то вина предпочитает ковырять изнутри, обламывая ногти о костяной каркас грудной клетки. Оба чувства въедливые, оба мешают спать. Очень часто они приходят за ручку, будто парочка влюбленных, и наваливаются всем весом.

Удовольствие от такого могут получать только самые отбитые.

Лева на отбитого не был похож. Он скорее прибит. Потому и такой отстраненный. Молчать рядом с ним оказалось проще, чем с Рыжим, а завести диалог — практически невозможно. От этого ощущение было такое, будто ночь продлится вечность.

Когда открываю бутылку пива, свет моргает. Пью сам с собой за упокой не чокаясь, хотя понимаю прекрасно, что здесь ушедшим в мир иной покой может только сниться. Хотя откуда мне знать наверняка? Достоверные факты находятся не в моей голове, а в головах Левы и Миши. Только, чтобы эти факты вытащить, надо рискнуть своей шкурой: попасть в беду либо совсем уж надоесть. Последнее у меня получалось крайне редко — всего дважды, и снова кого-то злить не хотелось. Нет у меня эмоционального ресурса, чтобы противостоять этой злости.

Даче, впрочем, достаточно было сожрать кого-то одного. Она барышня скромная и головы обычно не теряет, но когда счетчик жертв перевалил за три, напрягся даже Лева. Дача на этом не остановилась. Она благополучно захавала еще двоих. Этот ее ужин обошелся в пять человеческих жизней.

Показалось, что музыка стала громче, и я поднялся на ноги. Лева пытался мне что-то сказать, но я не расслышал. Впервые Дача заглушала тех, кто общался между собой. Это казалось неправильным даже для того, кто видит больше и знает о ней почти все.

Доски под ногами танцующих заскрипели, будто заурчала ее довольная, набитая до отвала утроба. Я словно находился внутри ее желудка; тяжелый влажный воздух оседал в легких кислотой. Она будто отрыгнула запах крови, протухшей воды и ила. Букет этих ароматов заполнил собой каждый уголок дома.

Утренние призраки прошлого смотрели на нас неотрывно. Они улыбались, скалясь черными от грязи зубами. Та самая девушка, которая чуть не вывихнула мне руку, держала белый сетевой фильтр. Я сразу понял, что мрак с тишиной не сулят ничего хорошего, когда в доме закрыты двери.

Ей нельзя мешать. Нельзя выключать свет. Нельзя останавливать музыку.

Хватаю Леву за рукав и пытаюсь утянуть его наверх, спрятаться, как делал всегда. Забиться в угол и просто ждать, пока кто-то спасет или пока Дача наиграется. Он же не боится ни своих призраков прошлого, ни толпы, которая еще жива и подыскивает, кого бы затянуть в центр круга.

Лева, в отличие от Рыжего, не прыгал в пространстве, не исчезал и не заканчивал за меня фразы. Лишь однажды он подтвердил догадку, будто читает мои мысли, и то ткнув пальцем в небо. К мертвецам он идет своим шагом, пока те продолжают хищно скалиться в мою сторону. Свет гаснет, и меня тут же за ногу с лестницы стягивают. По полу тащат. Вижу лишь темноту, пока над головой не нависают десятки глаз. Из открытых ртов что-то капает прямо на лицо, и я зажмуриваюсь с отвращением. Думаю, что они меня сейчас разорвут, но вместо этого чувствую, как на грудь со всего размаха наступают. Я будто слышу, как трещат мои ребра; открываю глаза, только когда снова звучит музыка. Танцующим все равно, что у них на полу, под ногами, человек. Им даже лучше, если они затопчут меня заживо. Они как мясорубка, их цель — прожевать меня и выплюнуть на тот свет.

Подняться тяжело, каждый норовит сбить меня с ног, наступить и оставить лежать на мокром грязном полу. Вынырнуть наружу сложнее, чем зайти внутрь. Их будто в сотню раз больше, чем в действительности, и разорвать круг получается, только когда Лева вытаскивает меня за руку.

Стою перед ним на коленях, как перед апостолом, и пытаюсь отдышаться. Сначала вдох, потом выдох, спокойный, размеренный, чтобы остатки кислорода в комнате не драли глотку, но каждая попытка отзывается болью в грудной клетке. В затылок стреляет, будто по голове бьют лопатой.

Мне не хочется оставаться тут до утра. Этот безобразный макабр не для меня. Я не вывожу такие пляски ни физически, ни морально. Отдать Даче душу или потерять голову с каждой секундой кажется все более реальной перспективой. Для этого созданы все условия, но каждый раз я упорно пытаюсь дотянуть до рассвета.

Лева — мужик, может, и классный, но к лику святых не причислен ни мной, ни Дачей, а потому я сам на ноги встаю и тащусь по лестнице. На втором этаже в ванной смываю с лица смесь тины, грязи и слюней. Голову засовываю под ледяную воду и дышу свободней, потому что кислорода здесь больше.

Лева рядом появляется совсем не внезапно. Слышу его тяжелые шаги, он стучит трижды, останавливается у открытой нараспашку двери.

— Ты как? — спрашивает он. Я молча показываю большой палец вверх. — Могу спросить?

Выключаю воду, остаюсь на прежнем месте — стою, нагнувшись над раковиной, чтобы ледяная вода не стекала за шиворот. Кивком разрешаю задавать любые вопросы. Мне, в отличие от них, скрывать почти нечего, да и не имеет никакого смысла.

— Когда ты переехал, как быстро Рыжий вышел с тобой на связь?

— Через неделю, — отвечаю не думая, потом добавляю: — Плюс-минус.

— Тогда понятно. Я говорил, что ты ее бесишь, помнишь?

— Да. Днем.

— Моя гипотеза в том, что она не считает тебя за хозяина. Ты для нее гость. Как и вся толпа внизу.

Распрямляю затекшую спину и поворачиваюсь к Леве.

— Поэтому она так сильно хочет тебя сожрать. — Лева произносит это таким будничным тоном, будто эта ситуация — нечто само собой разумеющееся. — Понимаешь… Дача не трогает своих хозяев. Она соблюдает договоренности. Ты, если совсем примитивно объяснять, заключаешь сделку с дьяволом. Здесь действует не мой договор, и уж точно не твой.

— Чей?

— Скоро узнаем.

Его «скоро узнаем» звучит как насмешка. Колкая, она вонзается в кожу булавкой — до самых костей. Скребет по ним, вычерчивая горькую правду в духе «Марк, какой же ты тупой».

Не тупой, просто слепой. Как котенок, которого бросила кошка: едва держусь на слабых лапах, ору из своей коробки, бесцельно тычась мордочкой в картонные углы. Все еще надеюсь, что кто-то заметит, поможет или что мама-кошка вернется. Животные, в отличие от людей, не бросают.

Время до рассвета провожу на лестнице второго этажа, пока Лева упрямо играет свою роль в гостиной внизу. Включаю в наушниках свою музыку, изолируюсь от Дачи и не реагирую на ее недовольные скрипы, вибрации и хлопки дверьми. Когда она становится навязчивее, я закрываю глаза. Для меня ее больше нет. Она исчерпала свой лимит. На сегодня с меня хватит.

Басы перестали раскачивать дом. Дача открыла двери, и люди, смеясь, начали разбредаться кто куда — где их все еще ждали и помнили. После первой такой пятницы я думал, что стану одним из пропавших, мертвых и забытых. Но работа, которую никто не отменял, даже если тебя пыталась сожрать неведомая болотная нечисть, дала понять, что я живее всех живых.

Да и про арендную плату мне тоже напоминают регулярно.

Как бы ни хрена себе повод для существования.

Поднимаясь на ватные ноги, чувствую себя выжатым. Существую будто на автопилоте. Меня не волнуют беспорядок в гостиной, мокрые полы и грязь, которую тянут за собой отродья, тоже приглашенные Дачей в гости. У меня нет настроения на уборку.

Прохожу на кухню мимо Левы и Рыжего, чтобы поставить чайник. Они бурно выясняют, кто в их длинной и запутанной истории крайний, но я не слышу ни единого слова: наушники просто пушка. Здесь я лишь случайный наблюдатель, которому права голоса не давали. Друзья они друг другу, родня или заклятые враги — меня не касается. Я, как говорится, не море, чтобы волноваться из-за чужих отношений.

Рыжий, схватив Леву за грудки, кидает его на стол. Спасаю свою кружку чая и поражаюсь тому, насколько этот стол крепкий. Заглядываю под него: ножки даже не разъезжаются. Для меня эта немая сцена немного комична.

Я не включаюсь в диалог до того момента, пока на кухне не появляется еще один мужчина. Он оттаскивает Рыжего от Левы, тот отлетает к кухонной тумбе и оседает на пол. Лева, лежа на столе, пытается отдышаться. Картина почти библейская. Мне становится интересно. Ставлю музыку на паузу, вытаскиваю наушник из уха.

— Вы спятили оба? Что на вас нашло?

У новенького голос такой приятный, будто теплом окутывает. На нем тоже олимпийка, только голубая, с фиолетовыми вставками — настолько затертая и грязная, будто ее месяцами таскали не снимая.

Ему никто не отвечает. Рыжий и Лева смотрят удивленно, будто не ожидали увидеть его снова.

Я встаю и руку протягиваю.

— Марк, очень приятно, — говорю с усталой улыбкой. Такой… просто для галочки.

— Кирилл, — представляется новый старый гость, игнорируя мою ладонь.

Возвращаюсь на свое место, беру телефон, чтобы закрыть музыкальное приложение. Это, как и обстановка вокруг, явно приводит Кирилла в замешательство — его карие глаза расширяются и кажутся неестественно огромными.

Рыжий подумать ему не дает, налетает с объятиями. Он рад Кириллу сильнее, чем Леве, который наконец-то соскребает себя со стола и покашливает для приличия, напоминая о своем присутствии. Радость на лице Рыжего за секунду сменяется яростью. Он готов продолжить спор и рвется в драку, но Кирилл его останавливает, занимает позицию рефери, не подпуская бойцов друг к другу.

Я бы поставил на Мишу. Лева проигрывает по весовой категории. Он со своей флегматичностью Рыжему совсем не соперник. Скорее, боксерская груша.

— Стоп! — Кирилл повышает голос. — Давайте по очереди.

— Ну, если коротко, то Лева считает, будто Рыжий подписал с Дачей договор и по условиям она воскрешает всех вас, снова собирая вместе. — Руки поднимаю, сразу готовясь защищаться. — Это как я понял.

— Воскрешает? — переспрашивает Кирилл.

— Ну да. Из мертвых, — отвечаю совершенно спокойно.

Кирилл бледнеет как поганка, а я с лицом капустной кочерыжки продолжаю пить свой чай.

— Ты не помнишь, как умер? — как можно аккуратнее интересуется Рыжий, хотя аккуратность в этом вопросе, наверное, невозможна. Тон у него становится мягким, голос звучит тише.

— Я вообще не помню, чтобы кто-то умирал…

Повисает неловкое молчание. Конфликт отходит на второй план, а Кир садится за стол напротив меня. По его лицу непонятно, но, похоже, так действует шок. Он долго пытается принять факт собственной — и не только — смерти, и наше чаепитие затягивается. Иногда Кирилл задает вопросы Рыжему или Леве. Иногда даже мне. Вопросов ко мне всего два, и они самые простые: кто я такой и откуда взялся. В остальное я даже не лезу.

— А драка вам зачем нужна была? — наконец спрашивает Кир.

— Миша не умеет по-другому отстаивать свою правду, — коротко отвечает Лева, а потом добавляет: — Драка была нужна только ему.

Кирилл смотрит на Рыжего с укором, будто он в этом доме воплощение совести, а ее рыжий-бесстыжий давно потерял. Под его взглядом Миша точно нашкодивший пес, которому очень стыдно. Еще немного — хвостом вилять начнет и по команде лапу даст.

— Вспылил. Как и всегда… Ну а кому приятно будет узнать, что по нему не скучали, а просто обвинили во всех грехах и спихнули на него ответственность?

— Ты и ответственность — понятия противоположные. — Лева говорит так, как будто констатирует факт, но с этим я бы мог поспорить. — А вот то, что ты сначала стреляешь, а потом целишься, всем известно.

Рыжему есть что возразить, он рот открывает, но тут же передумывает и крепко сжимает зубы.

— Я тебя вообще не узнаю… — Кирилл обращается к Леве. — Какая разница, кто и что подписал с Дачей, если, по сути, мы все мертвы?

— Кроме него. — Рыжий указывает в мою сторону. — Он живой.

Я рукой машу нелепо, мол, да. Это я.

— Забавный факт: несмотря на свою живость… если так выразиться можно, терять мне, как и вам, нечего. Просто она меня пугает до усрачки. А так нормально.

Кир моим словам усмехается, Рыжий треплет меня по волосам, и я на секунду чувствую себя частью этой странной неблагополучной семьи, а потом снова замечаю Левино выражение лица: ничего, кроме вселенской муки. Сначала он казался мне нормальным. Почти таким же, как Рыжий, только сдержаннее и лет на десять взрослее. Теперь у меня от него мурашки бегут и волосы на руках встают дыбом. По энергетике он сходен с любимцами Дачи. Теми, кто переламывает себе ноги и руки, сворачивает шеи, но настойчиво ползет к тебе, чтобы сожрать.

Об этом я никому не говорю. Лишь закрепляю ощущения, пытаюсь отделить реальность от того, что подает на ужин дом. В меню у шеф-повара позиций столько, что можно стать первым колонизатором Марса, конкретно отлетев в моменте. Ни один астронавт не догонит.

А может, у меня просто крыша едет. В любом случае у меня было время посидеть и подумать. Одному, в тишине и в безопасности, которой здесь не существует. Просто когда настолько сильно устаешь, что даже дышать становится слишком трудной задачей, об угрозах извне забываешь. Ну, сожрут и сожрут, че бубнить-то?

Прикрываю глаза от усталости, вполуха слушаю их разговор. Когда голова соскальзывает с ладони и я лбом чуть не ударяюсь о стол, то понимаю, что давно упустил нить диалога.

Рыжий смеется, а Кирилл сидит так, что лбом бы я все равно не ударился: он почти через весь стол протянулся и подстраховал, выставив ладони над предположительным местом соприкосновения со столешницей.

— Малой, а ты слабенький, оказывается. — Рыжий на меня поглядывает через плечо, пока тарахтит посудой у тумбы.

— Отстань от ребенка.

— Никакой он не ребенок. У вас всего пять лет разницы.

— Да ладно…

Я пытаюсь заставить мозги снова работать, а глаза — открыться.

— Двадцать пять годиков, — бормочу себе под нос и понимаю, что Левы на кухне не хватает. Головой кручу, думая, что просто его не заметил.

— Он покурить вышел. Больше никто не пропал и не появлялся, — заверяет Рыжий, снова садясь рядом.

— Вы смогли договориться?

— Вроде того… — без особой уверенности отвечает Кир, поглядывая на Мишу. — Шел бы ты спать. Мы тут сами уберем.

От этих слов Рыжий давится кофе, но под строгим взглядом Кирилла соглашается. Меня это поражает.

— А научишь на него так же влиять?

— Придет с опытом.

На этой не самой утешительной, но хотя бы спокойной ноте я поднимаюсь с места и тащу свою тушу в кровать. Рыжий прав: для такой мясорубки за одну ночь я слабоват. Прав и Кирилл… привыкну со временем. Выработаю иммунитет.

В конце концов, даже самые умелые фокусники начинают повторяться и повторять за другими. Когда-нибудь и Дача покажет мне то, что больше не затронет за живое.

Дача скрипит по-другому. Она живет и дышит, будто настоящая весна вот-вот доползет до наших краев, сотрет с неба всю серость и распустит первые цветы на деревьях. Даче нравятся сгустки энергии, упакованные в человеческие скафандры; они стекаются из разных углов комнаты и создают иллюзию прежней жизни.

Каждый раз, когда Дача в восторге, я в упадке. Мы две противоположности, которые не притягиваются, а испытывают отвращение к положительным эмоциям друг друга. Я не знаю этого наверняка, просто чувствую себя еще паршивее, чем до того момента, когда голова коснулась подушки. Ощущаю каждый свой синяк, каждую ноющую мышцу… и головную боль, из-за которой не хочется открывать глаза.

Либо вчерашний замес не прошел бесследно, либо мы действительно на дух не переносим друг друга.

Оба варианта могут быть верны.

Оба варианта мне не нравятся.

Но, как водится здесь, — ты не выбираешь свою судьбу. Начинаю думать, что не такая уж и плохая перспектива — быть ею съеденным. Ты в трансе, почти в анабиозе и вряд ли что-то почувствуешь, перед тем как уйти в никуда. Гораздо неприятнее, когда она тебя силой тащит, чтобы вскрыть заживо. Мне вот не понравилось. Я такого подката с ее стороны не оценил.

Все же Лева прав был: я бешу ее так сильно, что гуманизм в мою сторону не работает. Музыка никак на меня не влияет, я не поддаюсь ритму и не заступаю в проклятый круг. Инстинкт самосохранения работает идеально. Они не знают, что умрут. Я знаю, что умереть может каждый.

Как приятно не быть исключением из правил.

— Темы у тебя, конечно, для утренних размышлений — параша полная.

Рыжий себе не изменяет. Он появляется из ниоткуда и падает поперек кровати. Мой позвоночник хрустит под тяжестью его веса, дышать становится труднее. Грудная клетка не готова к такой физической нагрузке — могу и вовсе остаться без ребер. Он ведет себя так, будто мы в детском лагере, а я из тех ребят, что отказываются вставать по команде вожатого, и меня любыми способами надо поднять.

— Я в детском лагере никогда не был, — заверяет Рыжий.

Уважение к личным границам все еще ноль из десяти.

— Когда ты перестанешь мои мысли читать?

— Ты громко думаешь, Малой. С первого этажа слышно.

В дверь стучат трижды, я не успеваю ничего ответить. Попытка поднять вместе с собой Рыжего, чтобы скинуть его со спины, заканчивается провалом. Он берет вторую подушку и устраивается поудобней, а я глубже проваливаюсь в матрас.

— Миша, ты его раздавишь. — Голос Кирилла все такой же мягкий и вкрадчивый. Я на секунду забыл, что их теперь трое.

— Малой, тебе тяжело?

— Да, — хриплю я.

— Видишь, ему не тяжело.

У меня получается с усилием приподняться на локтях и вылезти из-под Рыжего, но я практически сваливаюсь на пол. Иначе никак не вышло бы. Все, что ему под руку попадает, оказывается в ловушке. Если он сам не захочет, из нее не выбраться.

Кирилл учтиво мнется на пороге. Уважение к личным границам — десять из десяти. Пусть эта оценка пойдет плюсом к его карме и зачтется при всех жизнях до и после.

— Как спалось? — интересуется Кир, протягивая мне руку, чтобы я не сидел на полу.

Я поднимаюсь на ноги и понимаю, что на правую наступать больнее. Мышцы ноют, заставляя вспомнить, как меня тащили под пресс, чтобы сделать отбивную. Воспоминания не самые радужные, но они хотя бы есть. Из этого можно будет вынести опыт, стать умнее — или забить болт и плыть по течению.

— Нормально, — отвечаю честно.

Заснул, проснулся. Все. Никаких кошмаров, никаких мук совести. Крепкий здоровый сон, в процессе которого организм должен был набраться сил, но будто растерял их все за секунду до пробуждения.

— Кир, у него матрас… Как ты говорил?

— Ортопедический.

— Во! Точно. Ты должен попробовать.

Рыжий ладонью стучит рядом с собой. Кирилл косится на него, как на непослушного ребенка, потом смотрит на меня и показывает пальцем в сторону кровати. Странный способ попросить разрешения, но я киваю:

— Валяй. В ваше время таких не было.

Мне забавно видеть, как они радуются таким с виду обычным вещам. Рыжий был в восторге от большого холодильника и электрического чайника, закипания которого не нужно ждать целую вечность (в их время такие тоже были, но тогда это считалось скорее предметом роскоши), а еще намертво влипал в ленту шортсов. За свой телефон мне пришлось с ним драться. Его любимая категория — всякие автоприколы. У меня до сих пор криво работают рекомендации.

Кирилл сначала осторожно на кровать садится, а потом ложится, как Ленин в мавзолее, скрестив руки на груди. По его довольной улыбке понимаю, что ему нравится.

— Кайф, скажи?

— Обалдеть просто…

Наследие СССР остается кайфовать на кровати, а я ухожу в ванную чистить зубы. Зеркало здоровается со мной отражением моей измученной рожи, а зубная паста выжигает ментоловой свежестью все прикусы на щеках. Ничего нового, но каждый раз морщусь и стараюсь ледяной водой прополоскать рот. Думаю, что в следующий раз буду теплой умываться, но забываю об этом к черту. Так же, как и о своем отражении, каким бы кривым оно ни было.

Все не так плохо, как мне пытается внушить эта стекляшка. Я себя жалеть не стану. Рано нос вешать, распускать сопли и плакать, что я к маме хочу. Не хочу. Она на том свете; коли я туда попаду, будет ждать меня не с объятиями, а с мухобойкой, которую еще дед из сухой палки и куска шины делал.

Ремень? Розги? Мухобойка. Вот современные методы воспитания.

— Рыжий, — возвращаюсь в спальню и останавливаюсь в дверях, — тебя в детстве били?

Кирилл над моим вопросом смеется, а Миша переворачивается на живот и начинает ногами махать туда-сюда, будто он на анапском пляже под палящим солнцем загорает.

— О да, — отвечает он с улыбкой. — Ну я, мягко говоря, наверное, по-другому и не понимал. У моей мамы был шикарный кожаный ремешок от какого-то платья. Тонкий такой, с красивой бляшкой.

— Жесть, как он больно лупил. — Кирилл морщится.

— Да. Мы когда толпой ко мне домой заваливались, то все под раздачу попадали.

— Потому что все мы ей как родные.

— Ну либо она просто без разбора ремнем махала, я не знаю.

— Да нет. — Проходивший мимо Лева притормаживает у двери. Поворачиваюсь к нему. Сегодня он ходит намного тише, будто крадется. — Просто у Миши тупая привычка была прятаться за всеми подряд. Целилась она всегда только в него.

Я усмехаюсь, представляя эту сцену. Рыжий мечется от одного к другому, а мать за ним бегает и лупит всех подряд — чтобы неповадно было и для профилактики. Очень карикатурно, в духе советских комедий.

— Я просто любимый сын, — тихо произносит Рыжий, но смех Кирилла выдает его с потрохами.

— Вы братья?

Лева только улыбается и спускается, снова оставляя нас втроем. Такой он весь загадочный, что аж тошно…

— Не родные. Долгая история, — неохотно отвечает Миша и сразу же соскакивает с темы. — Я просто особенный.

Я человек неконфликтный. В моей душе не осталось того, что можно поджечь одной спичкой, а потом наблюдать, как все вокруг пожирает огонь. Вместо убранных полей — непроходимые болота. В этих топях я прячу людей, страхи и ненависть. Окружающих это не задевает.

Не должно было задевать.

Лева, будто умелый манипулятор, свою правду транслирует тем, кто знал его при жизни и после смерти рядом остался. На фоне уверенного, жизнью потрепанного мужика я выгляжу как дрожащая овечка. Должен был бежать от стаи волков, а испугался собственного пастуха…

Мне даже разговаривать с ним не хочется. Хочется ударить, проверить, может ли ожившее в стенах дома снова умереть и на этот раз упокоиться навсегда.

Тело инстинктивно подается вперед, но Рыжий каждый раз меня останавливает. Кириллу от раздора в доме дурно. С закрытыми глазами он потирает виски, пока я готовлюсь вцепиться зубами в чужую длинную шею.

Я человек неконфликтный, но иногда в жизни все идет не по плану.

— Супер. Поговорили. Расходимся. — Рыжий берет меня за плечи, подталкивает в сторону лестницы, а Кирилла оставляет с Левой.

Когда я, сопротивляясь, оборачиваюсь, Миша всем видом показывает, что поговорить надо с глазу на глаз. Произносит беззвучно: шагай, — и я нехотя слушаюсь.

Мы поднимаемся на чердак, где из свидетелей только коробки, пыль с пауками да изредка пробегающие мыши. Рыжий крышку люка закрывает, выдыхает и смотрит на меня.

— Он врет, — заявляю сразу, пока Миша не начал оправдывать своего глубоко и совершенно неясно чем травмированного родственника. Они не родня даже!

— Эй, — одергивает Рыжий, я извиняюсь и виновато замолкаю. — Я знаю, что он врет. Я тут мысли всех читать могу, только в его голове несколько голосов. Фоновая каша, набор букв, а не мысли, понимаешь?

— Нет. Я ни черта не понимаю. Не знаю, как работают ваши способности.

— Когда ты думаешь, я слышу только тебя. Как будто ты вслух произносишь. То же самое с Кириллом, но его слышно тише. А с Левой… там кавардак. Там хор: кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то орет от счастья. Его собственного голоса в этой какофонии как будто нет. — Рыжий бессильно руками разводит.

Не хотел бы я такой набор в своей голове. Себя любимого хватает до степени «хоть стой, хоть падай».

— Если он с Дачей связан, это могут быть ее голоса?

Рыжий задумывается.

— Я не знаю. Даже если так, он никогда не признается.

— Почему? Это больше не его бремя, не его вина. Ничего из того, что здесь происходит, не относится к нему напрямую. Что с ним не так?

Миша молчит, не зная, как ответить правильно, а я прекрасно понимаю, что никакого правильного или безопасного ответа не существует. Общение с Левой для меня — как игра в сапера. Ошибешься одним вопросом или словом — на пузатом экране сразу вылезет куча мин. Лева не дает никаких подсказок, никак не сигнализирует о наличии поблизости триггера. Мне нужны ответы, советы и лазейки. Нужны, чтобы понимать и выживать тут среди давно мертвых.

Рыжий вздыхает, сбивая меня с мысли. Его виноватая рожа заставляет заткнуться даже мой внутренний голос.

— Прости. Мы попробуем его разговорить… Хоть что-нибудь полезное сделаем.

— Вы и не обязаны.

Вот так легко до меня доходит самая простая истина в сложившейся ситуации. Никто из них не обязан мне помогать, говорить со мной и защищать. Я могу спрашивать, но отвечать на мои вопросы или нет — это их выбор.

Выбор Левы — молчать. С каждым новым днем в его компании это становится все очевиднее. Стоит ли мне обижаться? Нет, хотя очень хочется. Как взрослый человек, я должен полагаться на себя, на свою голову и свои знания. Пусть они скудные, а подводных камней — и осталось куда больше, это только моя проблема.

— Малой… ты мне давно не чужой человек. Я за тебя головой отвечаю, как старший. Веришь?

— Верю.

Рыжий мизинец протягивает, и я улыбаюсь.

— Серьезно? Клятва на мизинцах?

— Чтобы больше не смел во мне сомневаться.

— Ладно. — Я соглашаюсь, но с небольшим условием. — Обещай, что перестанешь недоговаривать.

Выражение лица у Рыжего меняется. Становится чуть разочарованным, что ли, будто он слегка в смятении. Я уже свои слова обратно забрать хочу. К черту всю эту правду, длинные рассказы о прошлом и расставление точек над буквами. Только сказать ничего не успеваю: Миша за мой мизинец цепляется своим.

Один в поле не воин, а самоубийца.

Как иронично, что этот союз сопротивления состоит из висельника и будущего трупа.

— Как легко ты на себе крест ставишь.

— Да. Могильный.

Он меня по голове треплет, как непослушную собаку, которую отлупить хочется за то, что любимые тапки сожрала, но новая школа кинологов советует не применять к животному насилия. Животное этого не поймет, а хозяин лишится еще одной пары тапок. Если доверия хочется, то запугивать не имеет смысла: кнут здесь не сработает, нужно использовать пряник. Желательно тульский, несколько месяцев пролежавший в шкафу.

— Откуда у тебя эта дедовская привычка? — спрашиваю и поправляю выжженные блондом волосы, которые сыплются с меня каждый раз, когда Рыжий касается моей головы своей огромной лапой.

— Потому что ты противный. Я тебя так нейтрализую. — На моем лице вопрос немой. — Хорошо, объясню, раз тебе интересно. Ты плывешь каждый раз, когда тебя врасплох застают. Нарушение, как ты выражаешься, твоих личных границ для меня — гарантия твоей настоящей реакции, а не той, которую ты выдаешь осмысленно.

Задумываюсь на секунду, а Рыжий тут же добавляет:

— Ну, ты не успеваешь состроить из себя черт пойми что.

Пока я это наблюдение перевариваю, он открывает для меня чердак и, отсалютовав, исчезает в тот же миг.

После этого я перестаю соображать. В голове — ни одной мысли, зрение расфокусируется. Первое, о чем думаю, — как же тут темно, а второе — что это совершенно не мешает. Глаза быстро привыкают к мраку, а тусклый свет луны из пыльного окна освещает все, что нужно. Четкие контуры и полная ясность взгляда — это все равно не моя тема.

Под этим лунным светом внутри распускается поганое желание забыться. По-хорошему, остановить бы все процессы и перезагрузить систему — но людей, к сожалению, сбросить до заводских настроек невозможно. Кроме тех, кто из жизненной мясорубки выходит еле живым, а потом пытается на больничной койке научиться самостоятельно, без аппаратов, дышать, жевать и глотать. Вот вам и принудительное завершение работы во всей красе.

Подо мной шуршат пакеты с вещами. Я на них, как на троне, сижу — такой же король абсолютного ничего. Властитель пыли и собственного уныния. Просто мерзость, до чего же я могу быть жалок и как сильно люблю себя жалеть.

С этим пора завязывать.

Собираюсь с мыслями и только тогда спускаюсь, не в силах больше терпеть голод. В гостиной натыкаюсь на картину в стиле гротеск. Лева, как обухом по голове прибитый, сидит на диване, а Рыжий с Кириллом стоят неподвижно напротив и смотрят на него будто с опаской.

Перевожу взгляд на них, потом на Леву, потом снова на них.

— Ему плохо, что ли?

За последние пару дней впервые вижу Леву в таком отстраненном состоянии. Да и Рыжего с Кириллом такими перепуганными — тоже.

— Не совсем, — тихо отвечает Рыжий. — Он скорее не в себе. Метафорически или буквально, мы пока не поняли.

— В него типа демон вселился? — уточняю я, но Кириллу мой вопрос не нравится.

— Это не смешно.

— Да тут никто и не шутит. Я серьезно спрашиваю. Перекрестить пробовали? Шипит?

Рыжий бьет меня по плечу, когда я ближе к ним подхожу.

— Перегибаешь.

Я извиняюсь, хотя если фильмам верить, то способ рабочий. «Отче наш» под биточек зачитать и устроить аквадискотеку со святой водой. Того и гляди бесовщина вся выйдет и чужие голоса замолкнут. Вера исцеляет не только душу, но и тело.

Лева поднимает голову, мы втроем синхронно прижимаемся к стене, выжидаем молча. Гостиная оказывается большой, поэтому со своего места я ни хрена не вижу, что Левино лицо выражает. Щурюсь, пытаюсь разглядеть; в этот момент он встает и уходит наверх. Совершенно молча, не обращая на нас никакого внимания.

— Кроме шуток, что случилось? — спрашиваю шепотом.

— Если скажу, что он по потолку ползал и проклинал нас, ты поверишь? — так же шепотом отвечает Рыжий. Теперь я даю ему тычка, обозначая, что ответ меня не устраивает.

— Если честно, то я в любую хрень поверю. В эту тоже.

— Да хватит вам! — возмущенным шепотом одергивает нас Кирилл.

Лева возвращается, и я вжимаюсь в стену. Миша тоже отступает и заслоняет меня плечом, Кирилл же не двигается с места, будто не успевает среагировать. Лева протягивает мне мои очки, которые все это время валялись где-то в спальне.

Рыжий оглядывается, кивает: мол, давай, бери. Я забираю очки, надеваю и зажмуриваюсь: глаза режет от того, каким четким становится мир. Пока я привыкаю к выкрученной на максимум резкости, Лева все так же стоит напротив. Его лицо ничего не выражает, и это жутко. Единственное, что изменилось, — слева появилось красное пятно под скулой, там, куда пришелся мой удар.

— Спасибо.

Он рот открывает, чтобы что-то сказать в ответ на мою благодарность, но тут же захлопывает и, морщась, закрывает глаза. Рыжий делает к нему шаг, полностью прячет меня за спину, а Кирилл занимает позу для перехвата. Мы будто к побегу готовимся, хотя я, вообще-то, готовился к ужину.

Лева руку поднимает, жестом просит подождать, мол, сейчас отпустит, но морщится еще сильнее. Этот с виду болевой спазм вызывает у него нервную улыбку.

— Перестань, — тихо говорит Лева, и я не понимаю, к кому он обращается, пока он сам не поясняет: — Миш, чем сильнее ты стараешься, тем громче фоновый шум. Хватит.

— Я это не контролирую.

— Контролируешь, хватит врать!

Лицо Левы искажается от злости, становится уродливой маской. Бледная кожа краснеет, на лбу и шее выступают вены. Он крепко сжимает челюсть, но напряжение в руках не дает сжаться кулакам. Рыжий в этот момент даже не моргает. Он безмятежен, как айсберг в океане. Он прекрасно знает, что ему достаточно просто плыть по течению, чтобы топить корабли. Где был этот его самоконтроль, когда они впервые встретились?

— Тебе нужно отдохнуть, Лев. Нам всем. — Рыжий касается его плеча. — Я сосредоточусь на ком-нибудь другом, хорошо?

Лева кивает, и мы с Киром почти одновременно выдыхаем. Говорят, что иногда между людьми появляется напряжение, которое стоящий рядом может ощутить. Оно либо как статическое электричество, и все кругом искрится, либо как промышленный пресс, что жмет больше нормы и гнет металл, — но тут мясо и кости.

Вышедшего из себя Леву получается нейтрализовать. Он извиняется, в том числе передо мной, и уходит отдыхать. Я в ответ лишь киваю.

Да только легче от этого никому не становится. Семейный ужин сопровождают постоянные нервные попытки вслушаться в любой шорох. Мы ждем подвоха из любого угла, и даже бьющийся о стекло мотылек, прилетевший на яркий свет, вызывает у нас подозрения.

Я смотрю на мотылька и представляю самых жутких монстров, которые из него могли бы получиться. Может, он вырастет под два метра ростом, продолжит биться головой в окно, когда разобьет, выловит нас по одному, а после сядет за стол и как ни в чем не бывало примется за трапезу. Возможно, он любит мозги и будет смаковать каждый кусочек, выедая их ложечкой из наших вскрытых черепушек.

— Теперь я понимаю, почему ты так хреново спишь. — Рыжий роняет ложку в тарелку и откидывается на спинку стула. — Кашу лучше ешь.

— Хорошо, пап. Тефтели, кстати, огонь. Кто готовил?

— Кирилл. — Наблюдая за мотыльком, Миша добавляет: — Он умеет человечину разделывать. Соседка, правда, жестковата оказалась.

Теперь ложку в тарелку роняю я.

— Он шутит, — тут же говорит Кир. — Во-первых, мы не каннибалы. Во-вторых, у тебя в холодильнике куча продуктов, которые ты не ешь. Чем ты питаешься вообще?

— Бутербродами и энергетиками, — отвечает вместо меня Рыжий. — Иногда лапшу какую-то в тазике. Как ты ее называешь?

— Доширак. Лапша быстрого приготовления.

— Какая гадость. Ты себе желудок посадишь, — родительским тоном произносит Кир.

Я улыбаюсь, глядя в свою тарелку, и вспоминаю, как меня точно так же отчитывала мама. Ей жутко не нравился мой распорядок дня и то, что ее борщу я предпочитал бутерброд, который ел прямо в коридоре, пока завязывал шнурки. Казалось, сейчас она скрестит руки на груди, встанет перед дверью и никуда не выпустит, пока тарелки с первым и вторым не опустеют. Только мама забывала, что я — не отец. Большого желания впихивать в себя первое, второе и компот у меня никогда не было. Ее же нечеловеческое стремление меня накормить и одеть потеплее всегда раздражало. Но потом я начал по этому скучать. Хотелось и борща, и фирменных вареников, и даже компота из сухофруктов. Хотелось прийти домой и просто услышать: «Кушать будешь?» Только спрашивать больше некому.

Суп с лапшой я терпеть не мог из-за неимоверного количества укропа, но когда маму забрали в больницу, жрал его как не в себя и ревел как последняя тварь. Тогда мне по телефону сказали, что сделали все возможное. Остальное будет зависеть от нее.

Из воспоминаний меня выдергивает Кирилл. Он кладет ладонь мне на плечо и, в отличие от моих, его ладонь горячая. Наверное, моя улыбка слишком быстро стерлась, а мой пустой взгляд, направленный на раскуроченную вилкой тефтельку, беспокоил его.

— Ты в порядке?

Его вопрос вводит меня в ступор. Можно ответить честно, а можно до бесконечности врать себе и окружающим.

— Нет. — Мой выбор пал на правду, которую тяжело жевать по жизни. — Но, наверное, могло быть гораздо хуже.

Или будет хуже. Зависит от того, какое будет настроение у Дачи.

— Перелом — это не смерть. Понимаешь, Марк?

Я киваю. Мой психолог — приятная женщина за сорок. Ей важен зрительный контакт, я же постоянно его избегаю. Она не принуждает смотреть в монитор, но из раза в раз в клиентской записи отмечает, что мне некомфортно. В этом она права, но дело не в нашей с ней онлайн-консультации.

Повернув голову вбок, вижу бесконечный коридор открытых дверей, где бродят десятки копий Левы. Этот лабиринт появился внезапно и не подчинялся никакой логике. Рыжему повезло застрять на чердаке, а может, он на улице, — если честно, я так и не понял. Я же из комнаты решил не выходить. Работа и встреча с психологом на какой-то момент показались мне гораздо важнее очередного прикола Дачи, которому нет объяснения. Просто настроение у нее такое… Озорная она сегодня.

За окнами в попытках попасть обратно в дом в третий раз пролетает Рыжий.

— У тебя там все в порядке? Мы можем перенести сеанс, в этом нет ничего страшного.

Скидываю с плеч плед и поднимаюсь, отодвинув стул в сторону. Окна в моей комнате не открываются, но я все равно слышу, как сильно Миша недоволен сложившейся ситуацией. Мы до сих пор так и не узнали, где Кирилл. Если Лева хотя бы на одном этаже со мной, а Рыжий застрял снаружи, то вот Кир…

— Знаете, я, наверное, с ума схожу.

Возвращаюсь на место, подъезжаю вплотную к столу, поднимаю голову и наконец-то смотрю прямо в камеру. Анастасия Александровна сегодня выглядит прекрасно. Однажды мы обсуждали рамки, в которые нас загоняет общество. Один из ее ярких примеров — это возраст. Никто не понимает женщин за сорок, которые предпочитают длинные волосы, яркие цвета и современные фасоны. Она обмолвилась, что с детства обожает розовый цвет, но перестала его носить, потому что это несерьезно. Я усмехнулся и сказал, что розовый — просто цвет, который может влиять на настроение, но никак не на знания или приобретенный опыт.

Сегодня Анастасия Александровна в розовой блузке, которая ей очень идет.

— Почему ты так решил? — Картинка с ее стороны зависла, едва заметно начал фонить звук.

— Я вижу то, чего нет. Наверное, это можно назвать галлюцинациями, но для меня это реальность. Причем страшная.

Повисает тишина. Кажется, что контакт с той стороны оборвался. Чувствую тревожную необходимость оправдаться.

— Ну, это как кошмары наяву. Что-то вроде сонного паралича и игр разума… Анастасия Александровна, вы тут? — С тревогой смотрю на колесико загрузки.

— Перелом — это не смерть. Понимаешь, Марк? — уже в четвертый раз повторяет психолог. Ее тон такой же спокойный, как и тогда, когда я орал, что живу в проклятом доме и он хочет меня убить.

Я отпиваю энергетик из банки, уже теплый и приторный. Морщусь, как от крепкого алкоголя, и захлопываю крышку ноутбука.

Ясно. Понятно.

Лева, устав ходить по кругу, просто сидит в дверном проеме. Мне до него дверей надо пройти штук пятнадцать, но, сделав всего один шаг из комнаты, я оказываюсь прямо перед ним. Он смотрит на меня, часто моргая, и тут же вскакивает.

Ну кто же знал, что так можно?

— Раньше выйти не мог? — спрашивает он осипшим голосом. Я пожимаю плечами и прохожу мимо в сторону лестницы.

— Я правил игры не знаю. Это с тобой дом разговаривает, разве нет? Че сразу не сказал, как цикл сломать?

Может, я и не сломал цикл, может, круг и не замыкался, а лишь начался новый виток бесконечной спирали, по которой нас будут гонять, пока мы совсем не отчаемся. Это ведь только маринад. Она нас пропитает усталостью, страхом, злобой и бессилием, а потом хорошенько прожарит со всех сторон до румяной корочки.

Bon appétit!

— Ты теперь мне всегда хамить будешь? — Лева идет за мной, как тень отца Гамлета.

— Хм… — Я останавливаюсь и делаю вид, будто обдумываю его слова. Стучу ногой, и мои огромные тапки в виде лап смешно шлепают по полу. — Да. Я тебе не доверяю, я тебя не уважаю, и вообще, ты очень странный тип. Весь такой не такой. Прямо вылитый скрытый злодей, который в финале предаст главных героев.

— Да что за…

Звук дверного звонка эхом раскатывается по первому этажу. Мне казалось, что он не работает. Смотрю на свои часы и вижу уведомление о том, что курьер подъехал.

— Еда!

Забыв о Леве, бегу к двери. Прямо за спиной курьера стоит помятый и недовольный Рыжий.

— Он меня не видит, прикинь.

На возглас Рыжего я никак не реагирую. Только курьеру киваю, когда он уточняет данные по заказу и оплате.

— У вас тут ловит плохо, — бурчит курьер, когда я прикладываю карточку к терминалу.

— Бывает иногда. Дайте ему чуть подумать.

Мы в напряженном молчании стоим минуты две. Они кажутся бесконечными. Курьер отходит в сторону, надеясь, что у забора сигнал будет лучше.

— Можно? — Рыжий на карточку указывает, но я загоняю его в дом, как непослушную собаку, которая норовит сбежать.

— Не сейчас, блин.

— Все! — победно кричит курьер. — Прошла оплата.

— Какое счастье. Спасибо вам огромное!

Я все четыре пакета, до отказа набитые, хватаю и волоку в дом. Рыжий тут же бросается помогать. Мне буркнуть хочется, чтобы он шел Кирилла искать, но тот сам выползает. Именно что выползает. На нем лица нет. Даже представить трудно, куда его закинуло и по каким кругам гоняло.

— Как я устал… — Он на полу остается лежать, перевернувшись на спину и раскинув руки. — Что это вообще было?

— Доброе утро! — говорю я с улыбкой во все лицо.

— На хрен такое доброе утро, вот что я вам скажу.

На Рыжего оборачиваюсь, когда он с характерным звуком открывает банку пива.

Главное безошибочно обнаружено.

— Помните, я говорил, что пить бросил? — спрашивает Кир.

— Я нет, — отвечаю честно: в момент этого разговора я, вероятнее всего, еще даже зачат не был.

— Было дело, — не без раздражения отзывается Лева. Миша просто кивает.

— Забудьте. Сегодня вечером, пожалуй, нажрусь.

Я усмехаюсь, хотя Кирилл совсем не шутит. Про себя легендарный отрывок продолжаю, что день сегодня длинный, жаркий, и от начала до конца, каждую минуту, вероятнее всего, будет полная…

— И правда. Зачем ждать пятницу? Устроим свою вечеринку.

Рыжий только руки собирается поднять, чтобы порадоваться моему предложению, как Лева вставляет свои пять копеек:

— Вы спятили? Хотите еще беды на себя навлечь?

— Ну а что? Вы уже мертвые, хоть и начинаете все больше походить на живых, а мне конец в любом случае. В пятницу или раньше — может, она меня к обеду добьет?

— Что тебе наговорили?

— Перелом — это не смерть. Понимаешь, Лев?

По его лицу вижу, что он ничего не понимает и что его начинает напрягать мое рвение кошмарить. Он хмурится с того самого момента, как я вышел из комнаты.

— Забей, блин. Я работать пойду. Разберете пакеты, если скучно станет?

Поднявшись на второй этаж, оглядываюсь. Надеюсь, что пространство и время больше не будут неестественно растягиваться или сужаться. А если и будут, то я не хочу этого видеть, поэтому закрываю дверь в комнату.

За четыре часа работы я делаю то, что мог бы сделать за пятнадцать минут. Почему? Почему все то, что было для меня совершенно обычным, теперь кажется такой дикостью? В брюхе у Дачи просто жить, работать, оплачивать счета и есть кажется такой чушью. Вся бытовая рутина на фоне ее выкрутасов — полная ересь. Еще бы ремонт затеять, чтобы наверняка выглядеть как псих.

Зачем изображать из себя нормального? Потому что привык. Наверное, это единственный ответ, который можно дать. Быть нормальным, нормально себя вести, нормально и приземленно думать.

Для Дачи вот нормально людей хавать. Нечисть всякую призывать. Воскрешать людей.

Может, Лева и не станет главным злодеем. Может, им буду я, когда окончательно займу место паровозика, который не смог.

Мне часто снятся кошмары. Но самым страшным в них оказывается не происходящее, а осознание того, что я сплю и не могу пробудиться. Повторяю сам себе: «Просыпайся», пытаюсь закричать, но понимаю, что нем как рыба. В такие моменты кажется, что действительно теряешь голос. Я становлюсь капитаном тонущего лайнера, паршиво подготовленного к долгому плаванию. Команда не проверила наличие шлюпок и сигнальных ракет, и, как назло, нет связи, нельзя подать радиосигнал о бедствии — ни Mayday, ни короткий SOS ближайшему судну. Медленно, под тяжелый скрип и гул металла и звуки паники на борту я иду ко дну вместе с командой и пассажирами.

В реальной жизни все обвинили бы экипаж и компанию, которой принадлежит судно. А тут получается, что я сам себе и экипаж, и компания, и паникующие в предчувствии смерти пассажиры.

Из дурацкого сна, где на груди сидит переломанная тварь и не дает мне даже пальцем пошевелить, меня выдергивает Рыжий. Я, словно палками битый, еле глаза открываю. Должен бы подскочить, будто ужаленный, но могу только голову повернуть и под нос промычать что-то нечленораздельное, отдаленно напоминающее «спасибо».

— Порядок? — спрашивает он.

Я сажусь в кровати. Все тело ломит, и ноет грудь, будто на ней действительно сидело ожившее подобие человека. Оно заискивающе смотрело мне в глаза и утробно рокотало, пытаясь выдавить из себя не то слова, не то крик.

О том, что Рыжий по чужим снам бродить умеет, я узнал не так давно. Мне всегда казалось, что читать мысли и ходить по снам — это разные способности, между собой они никак не связаны. Да и он об этом никогда не упоминал: повода не было. Я обычно либо сплю как убитый, либо игнорирую само понятие сна. Есть такая дурацкая тема, что чем дольше сон оттягиваешь, тем медленнее идет время, и новый день начинается позже и не так болезненно. По крайней мере, я в это вполне верю.

— Нормально, — наконец могу выговорить я.

— Ого, басить умеешь.

Я усмехаюсь, а он улыбается, садится рядом на кровати. Я чувствую себя ребенком, к которому приходят взрослые, чтобы прогнать бабайку из-под кровати и еще какую-то хрень из шкафа. Сначала они не верят, а потом удивляются, что ты спать не хочешь или ревешь посреди ночи. Говорят, что призраков не существует, нет ничего потустороннего и ты один в комнате. Но стоит двери закрыться, кто-то остается смотреть из угла и ждать, пока ты высунешь из-под одеяла ногу, чтобы ее отгрызть.

— Я лет до пяти в кровать писался и просился к родителям спать, но меня не пускали… — тихо произносит Рыжий. — Угадай почему?

Протираю глаза, головой и плечом приваливаюсь к его спине. Держать собственное тело становится чертовски сложно.

— Потому что они просыпались в луже?

— Именно. Мама на работу раньше всех вставала. Она не высыпалась и злилась. В итоге со мной батя спал. Я на своей кровати, а он на полу. Он меня за руку держал, пока я не засну. Даже представить не могу, как она у него затекала. Стоило ему меня отпустить, я просыпался тут же.

История милая и забавная. Я смеюсь, отчего Рыжего потряхивает вместе со мной.

— Спасибо, что разбудил. Ты не спал?

— Ну… собирался.

Поднимаю руку, поворачивая запястье, чтобы посмотреть время. На часах 03:27. Раньше я верил, что все паранормальное начинает происходить с 03:15, потому что так в каком-то ужастике было. Но теперь точно знаю, что четкого распорядка дня у нечисти не существует. По крайней мере, для Дачи. Если у нее шаловливое настроение, то она и средь белого дня найдет как подгадить. Задевает ли меня это? Думаю, нет. Как любой живой организм, я адаптируюсь к условиям, которые задают. Где-то люди привыкли к морозам, где-то — к сырости, где-то — к палящему солнцу и сухому ветру. А я привыкаю к паранормальным явлениям, которые тяжело укладываются в голове.

— Уверен? — спрашивает Рыжий, и я не сразу понимаю, о чем он.

— А… думаешь, она еще может удивить?

— Я это знаю. Не расслабляйся.

— Звучит угрожающе.

— Извини. Я не со злым умыслом говорю.

— Понимаю, все хорошо.

На этом мы прощаемся. Рыжий уходит спать, а я сажусь за работу, чтобы закончить проект к утру, а на общем созвоне позалипать в камеру ноутбука.

Пасмурный рассвет тянется долго. В какой-то момент становится даже темнее, чем ночью. Хочется не то шторы раздвинуть, которых на окне и в помине нет, не то свет включить. Я остановился на втором варианте и клацнул выключателем настольной лампы.

— Марк, у тебя другой часовой пояс? — удивленно спросил начальник.

Хотелось ответить, что у меня другая временная петля, но я лишь сказал, что за окном дождь собирается.

Платят они, конечно, прилично для провинции, но не для столицы и полного переезда куда-нибудь в солнечный Таиланд хотя бы на пару месяцев… Хотя нет. Хватило бы. Только рисковать не хочется, да и думать в другой стране придется больше и наперед. Хотелось бы еще сказать, что и английский пригодится, но, судя по рассказам коллег, которые уезжали за границу в отпуск и застряли на ПМЖ, коммуникация там происходит чуть ли не на довербальном уровне. Ты вроде и с высшим образованием, и коммерческий директор, а изъясняешься жестами, тыкая пальцем в меню. Можешь знать французский, английский и даже китайский, если жить совсем скучно, но без знания тайского в настоящем Таиланде делать нечего. Сиди в своем спа-резорте и нападай на шведский стол, как дикий кабан.

Меня устраивает, что работу принимают без дополнительных вопросов, оговорок и правок. Я даже дышать свободней начинаю, наконец избавившись от груза ответственности и передав эту головную боль дальше.

Можно с уверенностью сказать, что созвон прошел хорошо.

Вот бы и оставшийся день прошел так же…

Трижды стучу по столу, чтобы не сглазить. Вдруг дверь открывается, мелодично поскрипывая ржавыми петлями. Ожидаю увидеть кого-то из своих, но в коридоре никого. Дверь чуть покачивается, то ли приглашая, то ли отпугивая, а потом захлопывается с такой силой, что в деревянных окнах дребезжат стекла. Я дергаюсь от шума и откатываюсь на стуле вглубь комнаты.

Хреновое приглашение, но я, как идиот, ведусь.

Дверь открываю рывком и замираю. За ней не привычный коридор с лестницей на первый этаж, а моя старенькая квартира, в которой я провел все свое детство. Неприятное чувство. Темный узкий коридорчик буквой Г, где, сделав два шага, сразу упираешься в дребезжащее трюмо с зеркалом. Естественный свет в этот закоулок попадает из крохотной кухни. На стенах — засаленные обои. Их содрать хотелось, как собственную кожу, но денег на ремонт всегда не хватало. Не до комфорта было. Главное — выжить.

Иду по коридору нехотя, сначала заглядываю на кухню. Здесь все такое же, как я помню. Даже борщ на плите еще теплый и нетронутый, будто сваренный утром. Электрический чайник стоит скорее для красоты: стоило нажать кнопку, и в квартире выбивало пробки и розетка плавилась.

— А что вы хотели? Тут проводка алюминиевая, советская, — говорил электрик. — Надо менять все.

Для нас поменять хоть что-то тогда приравнивалось к «поменять все и начать ремонт», который был нужен, но по-прежнему не вписывался в расписание. Поэтому чайник у нас был эмалированный, тошнотворного желтого оттенка. Мама отрыла его где-то в шкафу. Лучше так, чем кипятить воду в кастрюле.

Из кухни по тому же коридору перехожу в гостиную. В ней на удивление оживленно. По ковру ползаю маленький я, передвигая крохотную железную машинку. Она по инерции едет вперед, если оттянуть назад, и я упорно отправляю ее в сервант — во всю стену, от пола до потолка. Родители рядом отношения выясняют, не подбирая выражений. Я их не слушаю: таких взрослых слов еще не понимал. Как и не понимал той злобы, что между ними. Они о деньгах спорят, о том, кто больше для семьи делает, и о том, что с ребенком три года в декрете сидеть — не работа. Мама упрекает отца, что он сына хотел — и вот он я, забравший половину ее здоровья. Сижу играю с долбаной машинкой, которая теперь бьет не только по серванту, но и по их мозгам.

Всего этого я не помню. Я себя в детстве лет до шести не помню, да и потом лишь обрывками. Но помню машинку, маленькую и тяжелую. У мамы такую просил, чтобы сама по себе ездить могла, но она не покупала. Я не понимал почему, пока не увидел, как отец машинку эту выхватывает из моих рук, под нос ей сует и бросает не глядя. Машинка в меня прилетает. Точно в лоб, где у меня настоящего над бровью едва заметный шрам. Родители смотрят на меня в оцеплении, я молча смотрю на них, а потом рыдать начинаю. Так громко, что по ушам режет.

Мой плач становится оглушительным даже для меня, я закрываю уши руками и выхожу из гостиной. Возвращаюсь к входной двери: изнутри она выкрашена белой краской, а снаружи отделана черным кожзамом с кнопками. Открываю — на пороге стоят люди в кожаных куртках, заходят без приглашения, отталкивая меня к старенькому трюмо, которое под моим весом жалобно хрустит. Прикрепленное к нему большое зеркало отваливается, остается только накренившаяся тумбочка.

Люди в кожаных куртках уводят моего отца под руки; мама кричит, пытаясь расцепить железную хватку их грубых пальцев. Она за ними в подъезд выходит, соседей помочь просит; я следом иду по лестничным пролетам.

Меня ослепляет свет. Делаю шаг назад и возвращаюсь в полусумрак комнаты. За спиной все так же приглашающе открыта дверь.

Дышу как спортсмен после марафона, еле живым добравшийся до финиша. В груди скручивает, как если ступеньку пропустить, — только я сорвался ниже. Сейчас нетрудно догадаться, что стремные дядьки в кожанке — это не лучшие друзья твоего отца и что за бутылкой водки они обсуждают не былые деньки, а то, как один другого, живым или мертвым, закатает в фундамент очередной серой пятиэтажки, если этот другой долг не вернет. И что из этих двух или трех человек пьет только один. Тот, у которого жена и маленький сын в соседней комнате. Она — тупая слишком, а с сосунка брать нечего. Разве что пару игрушек, которые можно подогнать своим детям.

Мы на могилу к отцу ходили на Пасху и за неделю до, чтобы навести порядок. Его смерть для меня была чем-то, что я принял как должное. В моей голове его образ сохраняли лишь редкие фото из семейного альбома и тот портрет, что был прикручен шурупами к серому памятнику.

Мне не рассказывали о его смерти. «Ушел за хлебом и не вернулся» тоже не работало. Лишь бабушка по телефону напоминала матери, что сын — весь в отца. Она говорила, что гены не клопы, обещала приехать и свернуть мне шею, если я ее дочери продолжу жизнь портить, а в итоге не объявилась даже на ее похоронах. Если жива была к тому времени или жива до сих пор. В тот момент меня ломало и складывало в бумажного журавлика, поэтому ее угрозу я расценил как милость. Я бы тогда даже не сопротивлялся — хоть как-нибудь, да добейте.

— Малой, ты чего? — Рыжий растерянно стоит в дверях, и я сам теряюсь. Вроде и комната такая маленькая, а я по кускам в каждом углу валяюсь, где-то забытый.

Мне становится стыдно, будто самый изувеченный скелет из моего шкафа выпал совсем не вовремя и прятать больше нечего. К этому я не был готов… Я вообще не собирался это вспоминать, но оно на поверхности лежало. Дача копнула глубже, сунула мне под нос ответы на вопросы и те переменные, которых не хватало для решения уравнения под названием «Кто же ты такой?».

Как же мерзко выводить ответ: «Сын своего отца».

Рыжий обхватывает меня с такой силой, что дышать нечем. Раньше мне этого не хватало, но потом я решил, что вся эта поддержка мне на хрен не нужна. Тогда я себе врал безбожно, да и сейчас вру. Реву на плече Рыжего, как потерявшийся ребенок, наконец докричавшийся хоть до кого-то из взрослых.

Он рядом со мной на пол садится, по голове гладит успокаивающе, но меня только сильнее распирает, будто я был в завязке от любых эмоций три года и наконец-то дорвался. Кажется, будто слезам конца нет. Будто реву не я, а действительно тот самый малой, что получил по лбу железной машинкой. Так же громко, истошно, запойно.

Сначала даже легче становится, а потом пусто. Но пока я с этой пустотой не один на один — она не пугает.

Сохраняется ощущение, будто меня пожевали и выплюнули. Теперь я, несуразный, в чужих слюнях, сижу посреди комнаты на полу, как кукла, с которой стыдно отпустить ребенка в детский сад. Новые игрушки ему покупают и покупают, а он все носится со мной, продолжая гнуть в разные стороны руки и ноги. Я по-прежнему любимая игрушка, но меня не берегут. Меня грызли дворовые собаки, по мне проехалась машина, из моих синтетических волос вырезали жвачку, и теперь у меня лысина на полголовы.

Дача — ребенок, а я — кукла.

— Малой. — Рыжий проводит ладонью у меня перед носом, и я на мгновение ловлю связь с реальностью. Стою в ванной перед раковиной напротив зеркала, стараюсь в него не смотреть. — Умывайся, а то, если я тебе помогать начну, притоплю случайно.

Теплая вода касается моих холодных ладоней, и меня снова назад откидывает. Холодный январь, семь утра, я еле открываю глаза. Тогда умываться не хотелось, и единственным приятным моментом было залипнуть в ванной, грея руки под струей воды.

Щеки стягивает от слез, в глаза будто песка насыпали. Смываю сопли с лица, но лучше от этого не выгляжу. Руки вытираю о футболку и выхожу из ванной. Миша накидывает мне на плечи одеяло, в которое я тут же заворачиваюсь, заталкивает меня обратно в комнату — откисать — и занимает свободную правую сторону кровати. Позже подтягиваются Лева и Кирилл.

— Марк, ты самая грустная гусеница, которую я видел, — серьезно заявляет Кир.

— Ты видел много грустных гусениц? — уточняет Лева.

— Я вообще грустных гусениц не видел.

Я бы даже посмеялся, но нет сил… Просто лежу и смотрю на выпирающий угол тумбочки. Разговоры парней меня отвлекают, но сильнее всего действует запах пельменей.

— Марк… — Рыжий меня в бок тычет. — Пельмешку хочешь?

— Со сметанкой, — добавляет Кир.

У меня нет четкого ответа на этот вопрос, но живот отвечает вместо меня резким урчанием. Кое-как поворачиваюсь к Рыжему.

— Тебя с вилочки покормить? — спрашивает Миша.

Я хмурюсь. Руки у меня, вообще-то, есть, и где-то даже осталось немного гордости… По сусекам наскрести можно. На этот вечер хватит.

Прежде чем меня начинают кормить как ребенка, которому еще рано доверять колющие предметы, Кирилл протягивает мне тарелку. Приходится вылезти из своего кокона и стать, может, и не прекрасной бабочкой, но особью разумной, умеющей пользоваться столовыми приборами.

— Если что, это еда, и ее в рот класть надо, — подсказывает Рыжий.

Я в ответ перехватываю вилку как оружие и слабо колю его в бок.

— Не-не. Ты не понял. — Он садится в кровати и пододвигается ко мне. — Повторяй за мной: вилку — в пельмень, пельмень — в сметану, пельмень в сметане на вилке — в рот.

Я подыгрываю, но первый пельмень отдаю Рыжему. Тот заявляет, что хоть три порции съест, но следующий я должен съесть сам. Выбора нет, да и голод сильнее, чем желание придуриваться. В точности повторяю урок и через секунду слышу аплодисменты. Рыжий заявляет, что станет лучшим наставником, а из меня вырастет настоящий гений, если не перестану забывать про базовые потребности. Это веселит всех, включая меня.

Когда тарелка пустеет, Миша интересуется:

— Лучше?

Я киваю в ответ.

— Пельмени — это сила. А добавка есть?

Кир говорит, что сварил все, что было. Мы с Рыжим синхронно поворачиваемся в сторону Левы, который свою тарелку прячет за спину.

— Обойдетесь.

— Ну один дай, тебе для брата жалко?

— У тебя не желудок, а дыра черная.

— Тогда с ребенком поделись! — Рыжий показывает на меня и едва заметно подмигивает. Лева сдается не сразу, но честно отдает половину своей порции, мы с Рыжим хомячим ее на двоих.

— Детский сад, — вздыхает Лева.

Мы сдаем тарелки Кириллу, как ответственному по кухне, но посуду все равно мою я. Мне нужно чем-то занять руки, чтобы не думать, пока на кухне греется чайник. Как только домываю кастрюлю, Рыжий приносит еще две тарелки и четыре кружки. У меня немой вопрос: где он все это взял?

— В твоей комнате. Про пустые упаковки и банки, которые в каждом углу, я молчу.

— Не трогай там ничего больше!

— Поздно, Кир уже все собрал.

Мне становится стыдно. Будто мама десять раз просила прибраться в комнате, но на одиннадцатый сдалась и все сделала сама. С одной стороны, я возмущен нарушением личных границ, а с другой… я и сам бы мог. Не так уж и грязно там было.

— Малой, ты свинья. Уж извини.

От Мишиных слов Лева смеется в голос. Мог бы и заплакать от смеха для драматичности, но актер из него не настолько хороший.

— Не слушай его.

— Чего это не слушай?

— Эта комната сейчас в сто раз чище, чем когда была твоей. — Рыжий и хотел бы защититься, но от распиравшего его возмущения словно забыл, как дышать, и просто пару раз беззвучно открыл рот. — Даже порог переступить невозможно было: кругом вещи, бутылки, банки и посуда. Будто так сложно поесть на кухне. Но это еще полбеды, на самом деле самое мерзкое… — Договорить у Левы не получается. Рыжий затыкает ему рот ладонями и очень громко шепчет что-то про подрыв авторитета в глазах того, кому он пытается показать хороший пример.

Я наконец домываю посуду и, выключив воду и вытерев руки, радуюсь, что Кир возвращается без чашек и тарелок, лишь с мусорным пакетом, который почти весь набит банками из-под энергетиков.

— Теперь я понимаю, почему ты плохо спишь, — говорит он, заглядывая в пакет. В ответ лишь виновато пожимаю плечами. — Это точно не вредно?

— Со своим весом я могу выпить три банки за сутки… Если больше, то словлю тахикардию или паническую атаку. Или почки скрутит, потому что в туалет от них бегаешь часто.

Какое-то время Кирилл серьезно обдумывает мои слова, а потом серьезно заявляет: начатый ящик мне до конца месяца. Ни энергетиком больше он мне выпить не даст.

— Ну что ты как мама…

— Не мамкай.

— Кстати, Малой. Я сегодня у тебя на полу сплю, — заявляет Рыжий. — Завтра Кир, потом Лева.

— Слушайте, я всегда плохо сплю. Это не что-то сверхъестественное. Не надо меня караулить, — пытаюсь унять общую панику по поводу моих ночных кошмаров и хренового самочувствия, но прекрасно понимаю, что никакой паники нет. По крайней мере, ни у кого, кроме меня.

Я даже не замечаю сначала странного выражения их лиц, будто они знают что-то, чего не знаю я, а когда наконец обращаю внимание, то вопросы задавать поздно, потому что решение принято.

Думал, мне с моим отцом было тяжело, да и с обоими отчимами я не сошелся характерами, но когда в отеческой роли одновременно трое… вот это оказывается по-настоящему сложно. Особенно когда решения принимаются у меня за спиной, а меня потом просто ставят перед фактом. Проблема даже не в том, что три взрослых мужика берут меня на патронаж. Честно признаться, это даже лестно. Когда за меня так переживают, я действительно чувствую себя «своим»… Но мне даже пожаловаться некому! Они втроем — на одной стороне.

— Лева, ты тоже с ними? — Надеюсь хоть его перетянуть обратно, но Левин ответ рушит все мои надежды.

— Я это предложил… Ты для нее сейчас самый лакомый кусок. Нам тебя терять нельзя.

— Будешь меня защищать? Даже после того, как я сутки на тебя говнился и дал по роже?

— Да, Малой. Буду.

Сначала это показалось мне совпадением. В другой раз, когда я задремал на кухне за общим столом, сорвало кран. Вода была повсюду. Струя била в подвесной шкаф, и никто не мог подойти к нему, потому что во все стороны брызгал кипяток. У Рыжего получилось перекрыть воду в подвале только после того, как мы нашли газовый ключ. Я вычерпывал воду и трижды шлепнулся с тазиком, не донеся его до раковины.

Лева критическим взглядом окинул кухню, потом меня. Я искренне извинился, хотя меня никто не обвинял.

Когда птица выбила окно, мы убедились, что проблема во мне, но все равно снова уложили меня спать. Как сказал Рыжий, «чтобы закрепить эффект». К сожалению, в этот раз не было ни потопа, ни самопроизвольно включающейся техники, ни дезориентированных птиц.

Птичку, кстати, было жалко.

В финальный, четвертый, раз Дача согнала свору собак. Огромных, голодных и очень злобных. Меня оставили на секунду, и я проснулся от боли. Когда все прибежали на рычание и цокот когтей, я уже орал и катался по полу, держась за ногу. На ней остался вполне себе реальный след от собачьей пасти, а кровищи было столько, что пришлось мыть пол.

В моей аптечке нашлось всего два бинта, их не хватило бы, чтобы остановить кровотечение. Проблему решили как по методичке: ногу вверх — и с такой силой затянуть полотенце, чтобы укуса больше не чувствовалось. Так я и лежал на полу, закинув ногу на диван. Рядом сидели Рыжий и Лева, а Кир стоял перед теликом, не зная, куда себя деть.

— Ты, главное, сознание не теряй. — Рыжий мне улыбается, а у самого руки красные по самый локоть.

Его лапа опускается мне на плечо, и я понимаю, что никогда не отстираю эту футболку, более того — никогда ее не надену. Выкину, как только смогу встать.

— Эй… — Рыжий трясет меня.

— Да не сплю я. Глаза хоть закрыть можно? Плывет все.

— Я пойду руки помою. Не вырубайся.

Закатываю глаза, голову поворачиваю набок и упираюсь взглядом в когда-то белые кроссовки Левы. Они еще мокрые, как и половина вещей на нем. Только олимпийка одиноко сушится на двери.

— С вами такое было? — спрашиваю, чтобы хоть как-то заполнить тишину.

— Такого? Нет, — коротко отвечает Лева. Я почти уверен, что на этом разговор и закончится, но Лева продолжает: — Дача к нам так не относилась.

— Пугала иногда, но без фанатизма, — добавляет Кирилл.

— Как же славно быть мной. Просто восторг.

Лева на Кирилла смотрит, явно пытаясь подобрать слова, чтобы как-то меня утешить или обнадежить, но я и так все понимаю. Помню прекрасно, что они тут хозяевами были, и Дача их защищала, спасала, и вообще, каждый бы хотел в таком доме жить. Помню, что я тут никто. Просто залетный гость, которого воспринимают как угрозу. Было бы еще чему или кому угрожать. Эти трое хоть и призраки, но если сейчас мне кто-то из них от души по морде даст, то я вряд ли встану. В этой жизни точно нет.

— Отставить пессимизм. — Рыжий возвращается из кухни, где мыл руки, и садится на диван. Дотрагивается прямо до места укуса, и я его этой же ногой пинаю. — Шоковая терапия.

— Мудила! Больно же!

— Не делай так больше, — тихо просит Лева, рукой отодвигая от меня Мишу.

— Да пусть только попробует! — предупреждаю я. — В следующий раз ударю со всей силы, а если не ударю, то сам вцеплюсь ему в ногу.

— Вот видишь. Сразу боевой дух проснулся.

Кирилл просит не мучить меня, потому что я и так бледный, а если еще и сознание потеряю от боли, то черт знает, что может произойти. Я этот факт использую в свою защиту, мол, только тронь — вырублюсь на сутки. Пусть меня сожрут, но и вас собаки погоняют.

Рыжий самодовольно улыбается. Он добился того, чего хотел: я разозлился и отвлекся.

На то, чтобы остановить кровотечение, уходят два бинта, банка хлоргексидина и йод.

— Только в рану не лей, — предупреждает Кир.

— Да я еще даже крышку не открутил, — огрызается Миша.

Наконец нога оказывается полностью забинтованной. Меня поднимают, и я выдыхаю. Место укуса еще адски болит, но крови больше не видно.

— Вы так друг на друге натренировались? — Я разглядываю аккуратно наложенную повязку.

— У нас был хороший учитель, — отвечает Лева и, считав немой вопрос в моих глазах, добавляет: — Женя. Она хирургом стать хотела. Так что правильно обрабатывать раны и накладывать бинты мы научились у нее.

— Один раз налил ей на разбитую коленку перекись. Так по уху получил, что в голове звенело трое суток, — с улыбкой вспоминает Рыжий. — Я до сих пор на левое ухо туговат.

Кирилл покачивается на пятках и хихикает себе под нос.

— Только попробуй это вслух сказать, — предупреждает Рыжий. — Я не шучу, только рискни.

— Шутка про то, что ты не только на левое ухо туговат?

Лева изо всех сил старается не улыбаться, а вот Кир не сдерживается вовсе.

— Как дал бы тебе затрещину…

— Не обижайся, Рыжий. Спасибо большое. Вам всем.

Рыжий меня по волосам треплет, а потом просит Кирилла принести банку энергетика. Киру это не нравится, но идея не дать мне заснуть кажется куда безопаснее.

По крайней мере сутки я выдерживаю спокойно. Вторые тоже. На третьи сдаюсь — засыпаю, сам того не осознавая. В принципе, тема с депривацией сна никогда мне не подходила. Рано или поздно я засыпал. Иногда это было похоже на кому, я мог проспать двое суток и вовсе перестать соображать. Даже отчета не отдавал, сколько времени проходило, путался в часах и датах, и чтобы два плюс два сложить, требовалось бодрствовать часа три.

Самое тяжелое в таком режиме — это понимать, что ты хочешь спать, но тебе нельзя. Сходно с тем, когда после наркоза тебя в палату привозят, будят окончательно и оставляют одного с фразой: «Не спать».

Когда мне аппендикс вырезали, добрый хирург сказал, что если засну — умру. Тогда я чуть не обделался от страха, даже моргать не хотел, чтобы не дай бог не задремать. После отбоя я не лег, а когда в туалет пошел, медсестра меня отчитала. Во-первых, вставать еще было нельзя, а во-вторых, спать уже можно было. Врач с утра на обходе только посмеялся. С юмором мужик был.

Правда, его слова были больше связаны с тем, что мне ввели лошадиную дозу наркоза, а потому и отходняк у меня мог быть тяжелее. Отходняк действительно был фантастическим. Ту тишину в голове я до сих пор помню. Пришлось вслух рассказывать самому себе анекдоты и высчитывать площадь комнаты по квадратам на потолке.

Сейчас мне самому себя развлекать не приходится. Мне помогают усесться поудобнее в кресле, рассказывают пару глупых баек из прошлого. Мы играем в карты и в настольного «Менеджера» — неясно, где Рыжий его нарыл. В обеих партиях побеждает Лева. Меня это не удивляет, но Рыжего задевает. Проигрывать он явно не умеет и не любит. Да и как проигрывать, если читаешь мысли.

Отдав Леве во владение свои последние улицы в счет уплаты долга, он становится молчаливым наблюдателем. Впрочем, мы с Киром в игре тоже долго не задерживаемся. Каждый раз, когда я зеваю и моргаю дольше секунды, все на меня косятся. Сначала я заверял, что держусь, а потом был благодарен, когда меня звали громче, чем обычно.

В пятницу пошли третьи сутки без сна. Сказать, что к этому моменту я еле соображал, не сказать ничего. У меня пропал аппетит, раздражал яркий свет, абсолютно все звуки казались громче, чем они есть. Противнее всего было слышать, как Рыжий вгрызался в яблоко.

— Могу еще одно сожрать. Прям у тебя над ухом.

Он чавкал с таким упоением, что у меня глаз дергался.

— Только попробуй. Я тебя с ним в зубах запеку.

Кирилл отмечает, что беседы у нас стали короткими и жуткими, а у меня просто нет сил скрывать раздражение. Они хоть по очереди спят, а я нет. Я работал, играл, читал книжки и слушал музыку на полной громкости — за три часа получил больше шести уведомлений, что пора бы снизить звук. Мне даже костыль подогнали, чтобы я мог сам по себе бродить, но в только пределах комнаты.

У каждого депривация сна проходит по-разному. Кто-то так даже лечит депрессию или другие психические расстройства. Меня бы этот метод загнал в еще большее уныние. К началу третьих суток мне показалось, что я выдержу все. В какой-то момент даже нога болеть перестала и шум в голове прекратился. Но через пару часов я пожалел о подобной самоуверенности…

Головная боль сводила меня с ума. Она не купировалась таблетками, чуть стихала, когда я закрывал глаза, но в ту же секунду меня обязательно окликали, дотрагивались, тормошили. Моя усталость быстро перетекла в злость и раздражение. Я скрипел зубами, только бы не ляпнуть лишнего, и терпел.

Терпел даже то, что боковым зрением улавливал силуэты. В наушниках, сквозь музыку, я постоянно слышал, как меня зовут. Полностью расслабившись, ощущал чужие прикосновения.

Последней каплей стала чистка зубов. Я сплюнул пену и увидел кровь. Зубы вываливались из десен один за одним, стоило мне провести по ним языком. Такие кошмары по любым поверьям не сулили ничего хорошего: я слышал всякое, даже что умрет кто-то из близких. Я испугался бы сильнее, будь у меня близкие, о которых я действительно переживаю. Проблема лишь в том, что я не во сне, а наяву, и в раковине нет моей крови, а все зубы на месте.

Паршиво, когда собственный разум пытается обвести тебя вокруг пальца. Раньше я за таким тянулся. Огромные бабки отдавал, лишь бы ощутить, как пространство и время плавятся. Возьмите все, но засуньте меня в картину Дали, где циферблаты стекают по веткам…

Пробкой затыкаю слив раковины, набираю в нее воды до краев и опускаю туда лицо. Щеки неприятно щиплет холодом, будто вышел покурить в метель из душного помещения. Выныриваю, когда понимаю, что моих рук, которыми я крепко за раковину держусь, кто-то касается.

Рядом по-прежнему никого — только по уши мокрый я и мое кривое отражение.

Живым я себя все так же не чувствую, но остаться один не могу. Не принято, да и шансов снова отхватить у меня больше, чем если бы я был в толпе. Лестница становится моим злейшим врагом, а костыль — самой ненадежной опорой, которая уже успела натереть мне подмышку.

Орущая с двух сторон музыка кувалдой долбит меня по голове. Все, на что сил хватает, — устало сесть на верхнюю ступеньку. Ставлю костыль между собой и перилами. Обнимаю резные деревянные подпорки и прикрываю глаза, чтобы от такой какофонии меня не вывернуло.

Успокаивает лишь то, что бывало и хуже. Выдержал, вывез — значит, и с этим справлюсь.

От недосыпа трясутся руки и мысли сплетаются в запутанный клубок: за какую веревочку ни потяни — не размотаешь.

Пустое начало — пустой конец.

Каждый новый трек звучит как предыдущий и превращается в пыточную зацикленную версию. Чувствую, будто застрял. Лева то и дело поглядывает на часы, но это лишь нервирует: что изменится за пару минут? Откуда столько нетерпения?

Рыжего зову и вслух, и в голове, но тот не приходит.

Я не сплю. Я не могу заснуть.

На ноги поднимаюсь, хромаю до Левы, и когда он на часы снова смотрит, хватаю его за руку. На разбитом циферблате его часов нет стрелок. Если это фальшивка, то где настоящие? Почему Дача нас делит и что на этот раз хочет проверить?

У меня выхватывают опору в виде костыля, и, чтобы не грохнуться, я неуверенно наступаю на больную ногу. Теперь моя дополнительная конечность ходит по рукам над головами забывшихся в мошпите. Костыль танцует со всеми, а я гашу в себе желание присоединиться. Кажется, будто в погоне за легкой эйфорией парой незамысловатых движений смогу решить все свои проблемы. Они же счастливы, когда отдают последние силы на импровизированном танцполе, — значит, и я буду.

Как бы не так.

В этот огород я ни ногой. Мне эти грабли больше не по душе. Я зарекался ошибки прошлого не повторять, и в сотый раз получать по морде больше не буду.

— Либо сама на части рви, либо не трави душу, мразь.

Я перед ней беззащитный — хватай да доламывай. Чего стоит свернуть одному человеку шею, когда ради других дырявишь всю временную линию? Я проверял в интернете. Никто в этом районе никого не ищет. Нигде трупы не всплывают, да и вообще, тут чуть ли не самый экологически чистый поселок. Я бы поспорил, но мне в лицо улыбаться будут, когда запрут в белой комнате и завернут в смирительную рубашку.

Дача не принимает вызов. Ей будто впервые становится скучно со мной играть — либо я правил этой игры еще не понял.

Как только я начинаю подсказки искать, Дача сама меня по дому водить принимается. Светом моргает, двери открывает и даже толпу танцующих раздвигает, не пытаясь прожевать в смертельном мошпите.

На кухне она показывает мне кавардак. Здесь, как сказали бы, Мамай прошелся, но по факту больше похоже на драку. Повсюду кровь, битая посуда и перевернутая мебель. У тумб кухонных девушка — наверное, Женя. Я видел ее раньше, но в те моменты она казалась сильной и собранной, улыбалась. Сейчас она выглядит растерянной, суетится и дверцами кухонными хлопает так сильно, что те снова открываются.

Она выхватывает завязанный целлофановый пакет и с кухни выбегает, я хромаю за ней. С трудом преодолеваю первый лестничный пролет. Наверху сидит Рыжий, его кулаки сбиты, руки в крови и дрожат, будто силы в них больше не осталось. Над ним Лева стоит, разочарование на его лице описать невозможно. Я это раньше своими глазами видел. На меня так мама смотрела. Так смотрят на тех, кого уже нет мочи спасать, да и не хочется.

Третий, не считая меня, у стены стоит. У него руки на груди скрещены и кулаки так крепко сжаты, что могу поклясться, я слышу, как у него хрустят костяшки пальцев. Он мне незнаком.

Эта напряженная обстановка приводит меня в комнату Миши. В ней действительно бардак. В таком хаосе жить невозможно, но главное не это. Главное то, что Женя вместе с Кириллом и еще с одним парнем пытаются откачать того, кто едва дышит. Даже лица не разобрать — не уверен, что хоть один хирург смог бы из этого кровавого месива собрать что-то цельное. От этого зрелища меня мутит.

Оборачиваюсь и вижу, что Рыжий тоже смотрит на лежащего, но в его взгляде нет сочувствия — лишь беспомощность. Рыжий не рвется исправить ситуацию. Он сутулится и от этого кажется меньше ростом.

Я Дачу спросить хочу, зачем она мне это показывает, но не успеваю.

На мои плечи опускаются ладони, сжимают мягко, я поворачиваю голову и вижу ее. Там она отчаянно пытается кого-то спасти, а здесь отвлекает меня, чтобы в обморок не рухнул.

— Пошли, — спокойно говорит Женя. — Не на что тут глазеть.

— Ты… — Я мысль закончить не успеваю, да у меня бы и не получилось.

— Она, только уже мертвая. Да. — Женя берет меня за руку, и ее горячая ладонь обжигает мою холодную. — Пойдем.

Женя бросает взгляд на парня в черном адидасе, который у стены стоит, и, махнув в его сторону, спускается. Я так быстро не могу, но она ждет. Мою руку на свое плечо перекладывает.

— Опирайся, не бойся.

— Откуда ты тут?

Женя не отвечает.

Она подводит меня к входной двери и знакомит с Дэном. Это он в черной олимпийке и с крепко сжатыми кулаками. На дверь смотрю скептически, но Дэн без усилий ее открывает. Дверь поддается, будто у Дачи на этот счет никаких запретов нет.

— Совсем не выйдем, но в настоящее вернемся, — заверяет проводник, будто непроглядная темнота за дверью меня смущает.

Дополнительных вопросов не задаю. Не сейчас точно. Мое восприятие информации ограничено. Я как старый телефон, который отказывается работать, пока не установит обновление операционной системы, но для этого не хватает памяти. Даже мессенджер не открыть — представляете, насколько все плохо?

Позвонить тоже не получится. SMS и MMS? Как бы не так…

За порогом вместо темноты нас встречает гостиная. Снова оглушающая музыка и яркий свет, бьющий по глазам. Я зажмуриваюсь, и в этот момент меня стискивают так крепко, что становится трудно дышать. Даже пола под ногами не чувствую, потому что его нет. Рыжий меня приподнимает и осторожно ставит обратно, а Женя поддерживает — для равновесия. Опираюсь на ее плечо, как и было велено, без боязни. Она крепко сжимает мою правую руку, а левой обнимает за талию.

— Ты до усрачки меня напугал. — Рыжий обхватывает мое лицо ладонями, и с приплюснутыми щеками я становлюсь похож на хомяка. — Не делай так больше.

— Хорошо, — обещаю, хоть от меня ничего не зависит.

Дэн закрывает за нами дверь. Пока мы поднимаемся, вижу, как он оседает на пол, будто на это простое действие ушли последние силы.

— Не волнуйся. Рыжий его дотащит, — тихо говорит Женя.

Мне остается лишь ноги переставлять. Сейчас я не думаю, куда и как идти, — этим заняты другие, и от этого чуть легче.

Наконец моя задница касается кровати, но сесть прямо не получается. Я откидываюсь назад — каждый килограмм моего веса ощущается как тонна, настолько тяжелым я себе кажусь.

— Что с твоей ногой? — спрашивает Женя.

С трудом приподнимаю голову и замечаю, что она критическим взглядом оценивает проделанную ребятами работу. Тыльной стороной ладони касается кожи рядом с бинтами.

— Собака укусила, — коротко отвечаю я.

— Где ты ее нашел?

— Это она его нашла, — за меня объясняет Лева. Я поднимаю большой палец: да, все так и было.

— Давно он в таком состоянии? — теперь показываю три пальца. Лева опускает мою руку и садится рядом.

— Марк не спал трое суток. Сейчас, наверное, уже четвертые пошли. И ложиться ему нельзя. Как только он засыпает, происходит то, что мы не можем контролировать.

От усталости его слова кажутся слишком сложными, но понимать происходящее нужно не мне. Я-то уже все понял. Мне этот мир абсолютно понятен…

— Собака, что его укусила, была не одна. Но когда он проснулся, уже никого не было.

— Испугались, что я их тоже укушу.

— Антибиотик он принял. Какой был — но принял.

— Значит, бредит из-за недосыпа…

Я себя кое-как поднимаю, сажусь на кровати и сразу же взглядом упираюсь в Женю. Она сидит на корточках у моих ног.

— Похоже на то, что мы видели, да? — спрашиваю, потому что иначе не успокоюсь. Женя в ответ хмурится, в отражении ее зеленых глаз я выгляжу безумным.

— Отдыхай. — Она упирается ладонью мне в лоб и укладывает обратно. Я думаю, что говорить ей об этом неприятно.

— О чем говорить неприятно? — уточняет Рыжий, вернувшийся вместе с Дэном. Кирилл все это время незаметно стоит в дверях.

— Ни о чем. — Она обрубает дальнейший диалог, и никто с ней не спорит. — Даже не смей мне в голову лезть.

Всего через секунду я слышу голос Дэна. Он говорит Мише, что понятия не имеет, о чем речь. Он ничего не видел.

Все, что я понял, — это что мне повезло. Я мог бы бродить до рассвета по чужим воспоминаниям. Меня могли бы сожрать монстры или я сам бы умолял, чтобы меня сожрали. Никто не узнает, потому что до момента полного отчаяния я дойти не успел. Появился тот, кто умеет открывать запертые двери, и та, что не дает людям здесь умирать. Остался еще один, и если это не шанс на светлое будущее, то я отказываюсь от рассвета за окном.

Пусть эта пятница длится вечность. Пусть она проглотит каждого, кто сейчас на первом этаже.

Мне плевать, что будет завтра…

Вскакиваю с кровати и хромаю к двери. Нога ноет с новой силой, но я игнорирую боль, пытаясь наступать на нее как на здоровую. Открытые двери показывают пустые комнаты. В гостиную я вываливаюсь, больше не выдерживая нагрузки, которую себе даю.

Пол встречает меня жестоко, но другого ожидать не стоило. Первое, что вижу, — кроссовки Левы. Эти расплющенные говнодавы я из сотни узнаю. Он руками ко мне тянется, помогая встать, а я на его шее висну.

— Я боялся, что вас сожрали.

Лева в ответ не обнимает, но мне и не надо.

Женя оставляет тарелку на тумбочке рядом с телевизором и, вытерев о себя руки, перехватывает меня у Левы. Он явно не ожидал такого прилива чувств. Мы оставляем его в смятении. Жене тоже достается. Ее обнимать легче всех. Мы одного роста, и мне достаточно одной руки.

— Любвеобильный. Понятно, чего вы с Рыжим так спелись. — Она улыбается, и от ее улыбки в комнате как будто становится светлее.

— Я не особо тактильный. — Эта фраза ее удивляет, но я спешу добавить: — Просто рад вас видеть. Очень рад. Даже тебя! — Тычу пальцем в Дэна, на секунду забыв, как его зовут. — Спасибо, что спас.

— А ты забавный, — отзывается Дэн и уходит обратно на кухню.

— Его же Денис зовут? — спрашиваю у Жени, засомневавшись, и та согласно кивает.

— Я Женя. Свое имя помнишь?

— Марк, — отвечаю не задумываясь. — Это проверка, нет ли у меня амнезии?

— Ты с таким грохотом свалился…

— А Миша где? — перебиваю Женю, даже не замечая этого. Она меня осаживает, берет за плечи и заставляет сосредоточить внимание на себе. Обычно так делают, когда хотят сказать что-то плохое.

По лицам Левы и Кира понимаю: что-то не так.

— У нас было долгое утро и пара не самых приятных разговоров. Он куда-то ушел. Мы думали, он с тобой сидит, но, вероятнее всего, прячется, как обычно.

Я успокаиваюсь и выдерживаю весь осмотр. Даже соглашаюсь на перевязку, отложенную до тех пор, пока не приедет заказ из аптеки, потому что бинты закончились. Женя составляет список всего, что в моей аптечке просрочено, и чего, по ее мнению, не хватает. Кир проверяет холодильник. Список получается значительным — как по позициям, так и по чеку. Проверяю баланс карты и морщусь. Кормить пять ртов, не включая себя, оказывается накладно, да и лечиться — тоже.

Женю ценник удивляет не меньше моего, но пересказывать историю рубля долго. Не девальвация, как в их времена, и на том спасибо. Помню, как все детство мне мозг ломало, что у нас холодильник на кухне за три миллиона, а в летний лагерь меня отправить дорого. Два и два не складывалось, пока я не подрос. Каждый в то время побывал в шкуре миллионера…

Вручаю Леве свою карточку, он озадаченно смотрит сначала на меня, потом на кусок пластика. Вспоминаю, что последний раз, когда я принимал доставку у курьера, тот Рыжего не видел. Либо тотально не обращал на него внимания.

Карточку забираю.

— Забудь.

— Что с ней делать-то надо было?

— Приложить. Прикладываешь к специальному терминалу, и с нее списывается нужная сумма, — отвечаю коротко.

— Там все твои деньги? — уточняет Лева.

— Да.

— Это надежно?

— Какой же ты дед… — бурчу себе под нос, пытаясь найти на полу второй тапок. Он оказывается под кроватью.

Лева спускается к остальным. Я оставляю часы на зарядке, с телефоном в кармане иду в единственное место, где может прятаться Рыжий.

Меня останавливает только лестница на чердак — по ней я не залезу даже при всем желании. Прошу Мишу спуститься самому, если он вообще меня слышит и хочет поговорить.

С чердака не доносится ни звука: о своем присутствии он никак не заявляет. По всей видимости, на беседу он не настроен, а навязываться я не хочу.

Хромаю обратно в комнату, прикрываю дверь и не глядя бросаю телефон на кровать. Слышу тихую ругань, поворачиваюсь и вижу, как Рыжий одной рукой лоб потирает, в другой держит мой телефон.

— Увесистая хрень, хоть по ней и не скажешь, — сообщает он. Я улыбаюсь, забираю телефон и сажусь рядом. Вид у Рыжего не самый радостный.

— Поругались? — предполагаю я, потому что заставал в действии его взрывной характер.

— По-настоящему злым ты меня еще не видел.

Мне и не хотелось бы. Как не хотелось бы быть свидетелем или участником ситуации, которая могла к этому привести. Я плохо успокаиваю людей и паршиво подбираю слова. Если Миша потеряет голову от ярости, скорее всего, я не смогу вмешаться.

— Проехали. — Он тяжело вздыхает, собираясь уйти. Не исчезнуть, а именно уйти. Поэтому у меня получается его остановить. Я хватаю его за олимпийку и тяну обратно.

— Я не собирался тебя осуждать.

— Я понял, ты просто не знаешь, что делать. Никто не знает.

— Рыжий…

— Если что, я не агрессирую. Это просто факт.

Снова пытаюсь придумать, как спросить об увиденном ночью.

— Можешь не ломать голову. Женя рассказала, где и как тебя нашла…

— Поэтому поссорились?

— Не. Она моя бывшая. Мы всегда в ссоре. Я для нее агрессивный мудак, а для меня она истеричная сука. Тут уже ничего не поменяешь. Мы пытались наладить отношения, но вариантов всегда было два: либо ссора, либо секс.

— Интересная у вас динамика.

— Я просто Скорпион, а она Дева.

— О боже… Она Дева?

— Прикинь.

— Кошмар. Но то, что ты Скорпион, еще хуже.

Я не особо верю в астрологию, но и не отрицаю, что звезды способны влиять на жизни людей. Как минимум я метеозависимый человек, а потому для меня и такое явление, как гороскопы, вполне имеет право быть. Вот кто точно не похож на человека, который верит звездам, так это Миша.

— Я и не верю, но тут хрен поспоришь.

Рыжий падает на кровать, и я подпрыгиваю на ней.

Мы молчим какое-то время. Наконец Рыжий спокойно заявляет: у него были свои причины, и единственное, о чем действительно он сожалеет, так это о том, что подпустил такого человека к своей семье. Грубо говоря, пригрел змею на шее.

Они работали вместе. Конечно, в те золотые времена работой это сложно было назвать, но деньги платили. Больше их ничего не волновало. Так проходил месяц за месяцем, и Миша прикипел к нему душой. Все они были чем-то похожи, поэтому он и познакомил Мишу с остальными. Встретили тепло, много и долго болтали, но Миша в гости больше не напрашивался, а они не звали без повода. Так получилось.

— А как его звали?

Над моим вопросом Рыжий задумывается, но на самом деле просто не хочет отвечать. Произносит через силу, словно одно имя может накликать беду:

— Паша.

Когда Павлик остался без крыши над головой, они приютили его на время. Единогласно решили на общем совете. Так он стал к ним еще ближе. Накопив денег, он съехал, как и обещал. Работал он как волк: мог сутками не появляться, а дома заваливался спать на пару часов и шел на следующую шабашку. После переезда его звали в гости чаще, доверяли как родному, но в один из вечеров Пашу переклинило.

— Это как?

— Не знаю. Его будто подменили. Он начал вести себя хуже меня. Это сразу всем в глаза бросилось. К Женьке приставал, на других бычил. Скинули все на избыток спирта в организме и, уложив его спать, простили и забыли.

Дальше — больше. Он то отстранялся, то прилипал, как муха. Его штормило по настроению туда-сюда, и попытки узнать, что с ним происходит, успехом не увенчивались. В один прекрасный вечер на перекуре Паша заявил, что сдаст всю их компанию в мусарню и за все их незаконные дела уедут они далеко и надолго.

— Сильнее всех его почему-то выбешивал Лева. На него у Паши были особые планы. Я предложил Паше как следует подумать над своими словами.

— Он не подумал?

— Подумал даже слишком хорошо. Возможно, он пытался спасти свою шкуру, и скажи он мне это в лицо — история могла бы закончиться иначе.

Но она закончилась так, как закончилась.

Это даже нельзя было назвать дракой. Рыжий признается, что Паша на меня чем-то похож. Что он его под крыло взял, чтобы помочь. Даже работу нормальную подкидывал. Ту, где ему колени не выбьют и решето из него не сделают. На этом Паша и держался. Потом решил, будто стал лучше, чем они, а значит, имеет право учить жизни и высмеивать. Только учить кого-то чему-то было непосредственной обязанностью одного Кирилла, да и то в рабочее время. А Паша лишь тявкал, причем без разбора.

— Меня остановить смогли, когда он в принципе перестал какие-либо звуки издавать. Дальше ты видел. Вот и вся история.

— Он выжил?

— Честно? Понятия не имею. Но думаю, если и жив, то ест до сих пор через трубочку. Главное, что он тут не сдох. Не хотелось бы увидеть его рожу еще раз.

Единственное, что зацепило меня во всей истории, — сам факт, что они когда-то жили. У них были свои проблемы, свои отношения внутри этого дома, о которых я до сих пор имею очень скудное представление. Я напрочь забыл, что Рыжий наложил на себя руки и что-то его до этого довело. Другие же приходили сюда умирать, потому что не могли иначе. Я принимал это как должное, как неотъемлемую часть дерьма, в котором оказался…

Выяснять всю подноготную мне и в голову не приходило.

— Получается, ты их защищал?

— Это слабо похоже на защиту, но… — Миша осекается. — Последнее, чего мне хотелось, — чтобы кто-то пострадал из-за моей ошибки. Хоть человек, которого я привел в дом, хоть я сам. Но, пытаясь исправить ситуацию, я всегда усугублял ее, выкручивал на максимум.

— Тебе бы в то время к психотерапевту хорошему…

— Не принято было.

— Да-да, депрессии не существовало. Поэтому одна половина отцов моего поколения спилась, а другая прикидывалась елочной игрушкой. Извини…

— Ты прав. Батя из меня получился бы отвратительный.

На самом деле я так не думал. Да, Рыжий не святой, но мало кто без греха. Будь он моим отцом, дал бы понять, что свою семью защищать — это нормально, а вот подставлять их под удар необдуманными поступками — нет. Показал бы на собственном примере, что это может сломать жизнь — если не других, то твою собственную…

Рыжий слегка бьет меня кулаком по коленке.

— Дай помечтать. У меня гештальт не закрыт. Я безотцовщина.

— У тебя есть отец.

— Я его не помню… И если честно, не хотел бы видеть то, что мне показали. Мне легче думать, что я сам по себе такой неудачный получился, а не копирую его неосознанно.

Рыжий приподнимается на локте, поворачивается ко мне боком.

— Разве это ничего не расставило по полкам? Ни на один вопрос не ответило?

— Намекаешь, что все здесь не просто так происходит? Это было бы логично, — предполагаю я. Миша поджимает губы, будто это самое очевидное, что может быть. — Тогда получается, что ты меня опекаешь, чтобы искупить ошибки прошлого?

Он вздыхает тяжело, не решаясь ответить.

— Знаешь, что самое паршивое в моем характере?

— Что?

— Я не считаю это ошибкой или грехом.

Я удивляюсь, но эти слова запросто могут быть и самообманом.

— Пусть так. Я правда хочу, чтобы ты выжил.

— А если я такой же, как Паша?

Мой вопрос заставляет Рыжего искренне рассмеяться.

— Я знаю, о чем ты думаешь каждую секунду. Знаю, что ты чувствовал и делал, когда болела мама, знаю, как тяжело ты перенес ее похороны. Знаю, почему ты сюда переехал и что люди тебя пугают сильнее, чем Дача. Да что там… я даже знаю, какие видео ты по ночам смотришь.

— Не продолжай!

— Поверь, я провел так много времени в твоей голове до того, как мы встретились, что знаю, как звали твою первую любовь в детском саду.

Мне становится интересно, и я молча жду, пока Рыжий произнесет имя.

— Нет, не знаю. Ты не помнишь, как ходил в детский сад. Это странно.

— Это не странно. Просто происходило много дерьма, которое моя память заблокировала.

— Если ты боишься, что у меня сорвет башню и ты можешь оказаться на месте Паши, то я приму это. Только дай знать.

— Хорошо.

Рыжий протягивает мне руку, а я ему в ответ — мизинец. На его лице появляется улыбка.

— Раз одной клятвы было мало, время второй.

— Ладно. — Он садится, полностью поворачиваясь ко мне. — Что я должен пообещать?

— Я обещаю, что не буду в тебе сомневаться.

— Хорошо, я тоже не буду в тебе сомневаться.

Миша почти хватается за мой мизинец, но я отдергиваю руку.

— Нет. Ты не понял. Ты сам не будешь в себе сомневаться.

— Это ты от психолога подцепил?

Его вопрос закономерен, но четкого ответа у меня нет.

— Если ты начнешь сомневаться, когда от твоих решений будет зависеть моя судьба, то я сдохну.

— Ощущаю моральное давление.

— Добро пожаловать в мою жизнь. Я застрял в съемном доме, полном мертвых чуваков.

— Ты даже не пытался выбраться.

— А у меня получится?

— Нет.

— Так и на хрен силы тратить?

На этом мы и договариваемся. Теперь ни у кого из нас двоих нет возможности сомневаться в Рыжем. Это звучит странно, но поднимает ему настроение, а значит, увеличивает общие шансы на прояснение ситуации.

Себе я даю обещание, что больше никто в этом доме не сможет поставить под сомнение слова и действия друг друга. Иначе это будет прямым путем к провалу.

Они вроде люди взрослые, но ссорятся иногда как дети малые. Проблему высасывают из пальца, предъявляют друг другу за ошибки прошлого, как будто они в загробной жизни вес имеют, и если точки над Ё не расставить, то карточный домик рассыплется к чертям собачьим. И все у них тихо было, хорошо и спокойно, пока мы с Рыжим не вернулись в общую компанию. Все, чего я хотел, — познакомиться с теми, чьи имена только что узнал, а этот бес как катализатор всех проблем мироздания. Ему просто дышать достаточно, чтобы крайним стать.

Весь этот процесс как игра в твистер. Кто-то стрелку крутит, и вместо того, чтобы руку поставить на синий круг, выдвигает все новые и новые претензии.

— Вы меня одну оставили, а теперь говорите, что повлиять ни на что не могли? — У Жени голос садится, она хрипеть начинает, а я так и не сумел ни слова вставить. Просто некогда было. — Круто, по вашему мнению, из меня крайнюю делать, чтобы это дерьмо расхлебывать?

Я окружающих задумчивым взглядом окидываю и задаю самый логичный из возможных вопросов, хотя меня и не спрашивают. Другим уже крыть нечем — возможно, это мой звездный час.

— А вы сами выбирали, в каком порядке умирать? — В ответ гробовая тишина. Удивлен ли я? Абсолютно нет. — Окей. Может, была какая-то причина, по которой ты просто должна была стать последней, и никто в этом не виноват?

Из всей компании глаза на меня поднимает только Денис. Судя по тому, как они появлялись в доме, он тоже не из числа первых, а значит, знает чуть больше. Я среди них могу быть Шерлоком или Эркюлем Пуаро.

Мыслю — следовательно, существую… Или просто думаю. Не суть важно.

— Была, да? Денис, ничего рассказать не хочешь? — предлагаю я. Женя к нему поворачивается, но лица ее мне не видно. — Если это секрет какой-то, то, может, в нем и ответ?

— А ты тут самый умный, что ли? — Ее голос звучит твердо, как сталь. Дайте ей разрешение — и она мне врежет. Хотя я не уверен, что ей нужно на это разрешение.

— Как минимум не слабое звено точно.

Эту шутку никто не оценит, но я сам собой горд.

— Миш, а у тебя родственники еще есть, помимо Левы? Братья, сестры? — допытываюсь я.

— Он мне тоже не родной, но… нет. Я единственный ребенок в семье.

Я на Женю смотрю — та на меня.

— А на хрен ты спрашиваешь?

— Просто интересно, откуда у твоих родителей внучка, — роняю без лишних предисловий. Для меня это не новость. Они мне сами так Валю представили, когда я приезжал в первый раз дом смотреть. Она даже шагу за ворота не ступила, и в итоге с Риммой Николаевной я бродил под ручку в соло. Женщина очаровательная, но прилипчивая, прямо как сын. Увы, седая. Не удивлюсь, если рыжей шевелюрой Миша в мать.

Рыжий на этой фразе резко оседает. Мир для него будто подгружается заново. Бросаю на Дениса быстрый взгляд, Женя в поисках поддержки тоже поворачивается к нему. Не знаю, бросил он ей спасательный круг или нет, но этот корабль, как и мой, идет ко дну.

— Стоп. Я не понял, — совершенно искренне тупит Рыжий.

Я его не осуждаю. Тоже не мог сложить два плюс два, пока он не пересказал мне всю их с Женей историю отношений. Мало ли у него родни?

— У меня есть дочь?! — Его возглас такой оглушительный, что у меня в левом ухе звенеть начинает.

Соображает мужик. Не все потеряно.

— Это еще под вопросом, — осаживает его Женя.

— Блин, да там даже тест ДНК не нужен. Она твоя копия! — Я на Мишу указываю, и Женю это задевает. — Ростом с тебя примерно. Моя ровесница, рыжеволосая, голубоглазая, и твоя мать называет ее внучкой. Если они только не взяли ее из детского дома…

— Да замолчи ты уже!

И я слушаюсь — так же, как и все остальные. Мы молчим, пока Женя собирается с духом, чтобы рассказать свою историю или послать нас на хрен.

— Почему ты не говорила? — Миша первым нарушает тишину. Ему за это, впрочем, даже по лицу не прилетает. Женя лишь выдыхает тяжело и, усаживаясь на кресло, отвечает честно:

— Ну, ты умер, — она делает паузу и разводит руками, — не услышал бы с того света.

— А раньше ты не знала? Не могла позвонить?

— И что бы ты сделал? Передумал бы веревку мылом натирать? Я вообще не хотела тебе сообщать, ясно? Не хотела, чтобы она знала, что ты ее отец.

Жестоко, но в их ситуации, возможно, вполне оправданно. Не мне судить.

— Кто-то из вас был в курсе? — Рыжий обращается ко всем, кроме меня.

Кирилл отрицательно мотает головой. Кир, в отличие от остальных, когда вернулся, даже не помнил, что умер. Лева молчит. Дэн губы поджимает.

— Я знал, — признается Денис, — но это ничего не меняет.

— Лева? — напирает Миша.

— Я был немного занят тем, что очень мучительно подыхал… Меня этим фактом не обрадовали.

— А кто из вас склеил ласты вторым? — Я вмешиваюсь неожиданно даже для самого себя.

— Кирилл, — без лишних слов отвечает Лева. — Дальше был я, а потом…

— Потом Дэн, Саша и я, — ставит точку Женя.

Раньше я был уверен, что Дача воскрешает их по очереди, но теперь порядок их появления кажется случайным. Если не учитывать, что Лева первым внес раздор, Кирилл пришел, чтобы это все загасить, а Женя с Дэном — чтобы открыть мне дверь и вытащить из прошлого в настоящее.

Может ли это иметь смысл? И если да, то при каких обстоятельствах вернут последнего?

Что будет, когда не останется, кого воскрешать?

— Я папа… — бубнит Рыжий себе под нос.

— Скорее донор спермы, — огрызается Женя.

— Какая же ты противная.

— Я просто тебе не по зубам.

Воздух между ними почти искрит, и за этим даже неловко наблюдать. Мне становится не по себе, но я никуда не ухожу. Просто взгляд опускаю в пол и скрещиваю руки на груди.

Неожиданно вспоминаю про доставку, лезу в карман за телефоном. В приложении статус: «Ваш заказ собран и ожидает курьера», но никто его привозить не хочет. Я их не осуждаю. Тоже не потащился бы в такую даль.

— Ее зовут Валя… У нее твои фамилия и отчество. Мы с Сашей решили, что так будет проще для твоих родителей. Я оставила ее им перед тем, как… вернуться сюда.

Ее слова отвлекают меня от телефона и понижают градус неловкости до нуля, потому что звучат правдиво. У Жени на глазах выступают слезы, но никто не спешит ее жалеть.

— Я не была уверена, что Валя жива. — Она поворачивается ко мне. — Спасибо, что сказал.

Мне даже ответить нечего. Не успеваю кивнуть, мол, не за что, как она добавляет:

— Но язык у тебя как помело.

Вот тут я уже киваю. Согласен.

— Нестерова Валентина Михайловна… — произносит Рыжий. — Прям учительница начальных классов.

— Бабушка при рождении, — поддерживаю шутку я, и Женя кидает в меня подушку от кресла.

— Это не смешно!

— Ну, немного… но имя красивое.

Подбираю подушку и прикрываюсь ею, как щитом, чтобы больше ничего не прилетело. А если и прилетит, то хотя бы отбиться смогу.

Не хочется мне проверять, насколько у Жени тяжелая рука. Хватит с меня травм и побоев. Только спина перестала болеть, как голова начала; собаки дикие грызут ноги. Когда еще и свои лупить начнут, то точно все. Пиши пропало.

Пока остальные, немного расслабившись, болтают о своем, я смотрю на Леву. Он, сливаясь со стеной, так упорно в пол таращится, будто там скрыты все ответы на вопросы мироздания. В его голове явно что-то происходит, только Миша на это не обращает внимания. А если бы обратил, то смог бы услышать, о чем думает Лева, за всем тем хором, что обычно орет внутри его черепной коробки? Собственный брат для него — загадка, тогда как нас можно читать как открытую книгу.

Неожиданно Лева отрывает взгляд от пола и смотрит на меня. Теперь мне снова неловко.

— Валя тут была? — Когда он задает вопрос, все остальные замолкают.

— Я не знаю, — отвечаю честно.

При мне она в дом не заходила. Кажется, даже Римма Николаевна была здесь впервые с того дня, как ее сыновья погибли. Я, к сожалению, могу судить лишь по состоянию Дачи, и не больше. Если вековая паутина и беспорядок могут означать, что тут никого не было, пусть так оно и будет.

— За двадцать пять лет что угодно могло произойти. Бывала она тут маленькой или за год до того, как я заехал… Она не особо болтлива. Смотрела на меня, как на грязь из-под ногтей. Я явно не в ее вкусе.

— Слава богу, — отзывается Женя, и Рыжего это смешит. Вот так я потерял своего наставника, брата по оружию и единомышленника.

— Это ты к чему? — уточняет Кирилл.

Лева ответить не успевает. Во входную дверь долбят с такой силой, что стекла трясутся. Ударяют трижды, и грохот разносится по всей Даче. Будто за каждой закрытой дверью находится тот, кто сильно хочет выйти, но кого ни при каких условиях выпускать нельзя.

Открывать никто и не рвется. Мы затихаем, пока шум не прекращается. В бездействии проводим минут пять, пока Лева отмашку не дает. Только после этого я проверяю входную дверь. В глазок никого не видно, только с краю какая-то тень. Я сообщаю об этом остальным, меня, отодвинув назад, прячут за Женину спину и открывают дверь.

Там ничего необычного. Только заказ, который никто из курьеров брать не хотел. В приложении никакой информации, и деньги не списались.

В этот момент даже злиться на Дачу не хочется. Скорее надо благодарить за неожиданную халяву.

— Подгон.

У Рыжего улыбка во все тридцать два зуба, но я пакетов сторонюсь, будто внутри бактерия бубонной чумы.

— Да ладно тебе. — Женя моего скептицизма тоже не разделяет. — Когда-нибудь она и хорошее сделать должна. Для баланса.

Доверять Даче — все равно что с высоты в воду прыгать, не зная глубины. Может, повезет, а может, переломает так, что и вылавливать будет нечего. Этот подарок я воспринимаю как угрозу и хорошего не жду.

Другим бы тоже не советовал, но портить настроение своей паранойей не стал. В конце концов, проблемы нужно решать по мере их поступления, верно?

На втором этаже встречаю Кирилла. Он стоит под дверью Левиной комнаты и так сильно хмурится, что я даже без очков могу разглядеть каждую морщинку.

Забираю очки и подхожу к нему. После нескольких суток без них смотреть на мир больно. Глаза привыкают долго и мучительно. Хотелось бы очки вовсе не снимать, но я разобью их или потеряю под чьей-то задницей. Не замечать чего-то — приятнее, чем видеть каждую пылинку или веснушку на чужом лице.

Кирилл не обращает на меня внимания, он сам будто не здесь, а там, за дверью. Если вспомнить, какой способностью Дача его наградила, то становится очевидно, что он прислушивается. Только работают у него не уши, как у меня, а внутренний датчик чужих эмоций.

— Что-то случилось? — шепотом спрашиваю я, не надеясь на быстрый ответ, но Кирилл реагирует сразу же:

— Не понимаю пока.

Он хмурится не от усилий, которые прикладывает, а от замешательства.

— Неладное чувствуешь?

— Вообще ничего не чувствую. Как будто его и не существует вовсе.

Меня это не удивляет. Лева и яркие эмоции — что-то из параллельных вселенных, которые никогда не пересекаются. Ничего не чувствовать подходит ему как никому другому. Меня бы насторожило, скажи Кирилл такое обо мне или Рыжем, но Лева…

— Люди всегда что-то чувствуют, — так же шепотом продолжает Кир. — Никто из нас не исключение.

— А Дача?

Мой вопрос ставит Кира в тупик. Он смотрит на меня непонимающе.

— Ее я не чувствую.

Вместо того чтобы гадать, я стучу в закрытую дверь. Не открывают.

— Лева, зайти можно? — В ответ тишина. — Проведем тогда эксперимент. Я зайду, а ты проверишь, поменяются ли наши эмоции.

Ответа Кирилла я не дожидаюсь. Ручку прокручиваю и, попав в комнату, тут же дверь за собой закрываю. Первое, что за собой замечаю, — странное ощущение оторванности от мира. Как это объяснить, не знаю. Я будто оказался в самой глухой, но при этом безопасной части дома, где нет ни лишнего звука, ни взглядов с потолка. Даже собственное тело воспринимается по-другому.

Второе, самое характерное, — запах. Флешбэки бьют по носу крепко сжатым кулаком.

Сам Лева сидит на небольшом балкончике. Здесь только он. Признаюсь, я эту комнату хотел себе выбрать, но в ней жутковато было находиться и невозможно спать. Что-то вытравило меня отсюда, как таракана из пятиэтажки.

Когда я подхожу к балконной двери, Лева молча протягивает мне самокрутку.

— Спасибо, я бросил.

Мой отказ он принимает молча, продолжая то, что многие наизусть быстро запоминают. Поджег — сгорело — доставило. Проще, чем любая формула в физике или математике, а самозабвения на чужой морде хоть отбавляй.

— Ты стук слышал?

— Какой?

— Я в дверь стучал.

— А-а… Бесполезно это. Тут ничего не слышно.

Плюхаюсь рядом, погрызенную ногу вытягиваю, отодвигаю от себя одинокую пыльную занавеску. Возможно, происходящего в доме здесь и не слышно, но на улице приятно щебечут птицы. Создается ложное впечатление, будто я подобных звуков природы пару лет не слышал, настолько они завораживают в моменте.

Лева ко мне поворачивается, хмурится, а потом очки с меня стягивает и надевает на себя.

— Ого. — Его громкий смешок как раскат грома в этой умиротворяющей тишине. — Каждый листик на дереве вижу.

— Это первый? — Мой вопрос отвлекает его от созерцания. Лева наводит фокус на меня.

— Второй. Где-то третий был.

— Решил убиться?

— Волнуешься? — Он отдает мне очки. — Забирай, морда у тебя больно измученная. В расфокусе лучше выглядишь.

— Спасибо. — Я благодарно принимаю очки и вновь надеваю себе на нос. — Это Кирилл под дверью волнуется.

Лева лишь кивает, будто Кирилл — единственный, кто за него переживать может, и это было очевидно.

— Ты про Валю спрашивал… Зачем? — Он на меня смотрит долго, потом за пачкой тянется. Ошметок прошлого фильтра сбрасывает в импровизированную пепельницу — банку из-под горошка. Предчувствую неприлично долгую и не самую приятную беседу.

— Кто-то должен был эту дрянь раскочегарить… Возможно, это сделала она.

— Хочешь сказать, Валя — новая хозяйка? — В ответ на мое предположение Лева лишь плечами пожимает. — А это не могут быть ваши родители?

Тяжело вздохнув, Лева ноги к себе подтягивает и меняет позу. Даже в лице преображается, будто предположение настолько абсурдное, что могло прийти в голову только полному болвану. Для меня же версия вполне рабочая, как и вариант с Валей. Родители хотят вернуть своих детей, а брошенный ребенок хочет вернуть родителей. В первом случае Дача возвращает только Мишу и Леву, во втором — Женю и Мишу. Зачем вытаскивать с того света всех?

— Я думал об этом. — Левины слова звучат как чистосердечное признание. — И каждый раз не сходится. Самый очевидный ответ — Миша. То дерьмо, в котором ты оказался, вполне мог бы подложить этот идиот, но мертвым с Дачей не договориться. Теперь я это понял…

— Остаются только живые?

— Да. Если бы это была мама или отец, они бы сами тут поселились, а не сдавали дом. Если это Валя — я не понимаю, как она ушла. Почему не живет здесь, почему ее сюда не тянет? Из этого дома нельзя сбежать, понимаешь? Просто выйти и начать жить свою лучшую жизнь… Нет. Она этого не позволит.

Какой-то замкнутый круг.

А может, и не круг вовсе. Скорее абстрактная невнятная фигура с непроизносимым названием. И все мы в нее вписаны — так же абстрактно и невнятно.

Дача долго стояла пустой. Брошенная, ненужная, доживающая последние дни. Не дом в целом, а то, что внутри него сидит. Хватило бы у Дачи сил на те фокусы, что она вытворяет, в одиночестве и голоде? Это сейчас она людей пожирает заживо, и в ней постоянно живая душа обитает. Если ей негативные эмоции нравятся, если ей это кайф доставляет, тогда я ее обеспечил с запасом, как самый заботливый и дотошный поставщик. От меня негатива столько, что жрать и жрать. Неограниченный запас в лице молодого представителя очередного потерянного поколения.

Вкуснятина.

— О чем задумался?

Вопрос Левы ставит меня в тупик. Я привык, что с Рыжим и говорить не надо — просто думаешь, а тебе отвечают. Сначала я сопротивлялся, гнал его от себя с этой бесячей до одури способностью, а теперь привык к тому, как легко строятся диалоги, когда слова не нужно произносить вслух.

— О том, что Дача была в упадке. Может, поэтому она и не смогла тут никого удержать до меня. — Из своих воспоминаний пытаюсь вытащить более четкую формулировку, но все как в тумане. — А меня Рыжий просил никаких договоров с ней не заключать и диалогов не вести.

Его лицо после моих слов надо видеть. С такой рожей Лева стал бы новым мемом, который разлетелся бы по каждой социальной сети, где можно обмениваться картинками. К сожалению, из-за того, что разговор мы ведем на серьезных щах, мне даже смеяться не хочется.

Я просто это на всю жизнь запомнил и отложил.

Лева снова собирает себя в кучу. С его длинными ногами на узком балкончике это непросто, как и думать ясно. Мысли похожи на остывшую карамель, которую можно мять и тянуть, придавая ей разные формы, но вот слепить что-то цельное удается с трудом. Вот почему у меня чаще всего была на все нестандартная точка зрения. В какой-то момент решаешь не просто перевернуть медаль и посмотреть обратную сторону — ты изучаешь ее под микроскопом, на свету, в темноте, бросаешь в воду, скидываешь с высоты и даже кладешь под проезжающий поезд.

Лева, вероятнее всего, уже разглядывает то, что удалось найти между рельсов где-то среди гальки.

— Ты с ней на диалог вышел?

— Сложно назвать диалогом ситуацию, когда необъяснимое нечто предлагает тебе присесть на стул за огромным круглым столом, а призрак Рыжего говорит этого не делать. — Судя по выражению лица Левы, мой ответ его не удовлетворил, поэтому добавляю: — Нет. Я с ней не говорил.

— Дерьмово.

— Вас не поймешь. Один говорит, «не делай», а другой — «дурак, что не сделал».

Одной затяжкой докуривает самокрутку — объему его легких можно только позавидовать.

— Черное и белое, — коротко отвечает Лева.

— Разные точки зрения. Давно уже понял.

— Пусть и самым хреновым образом, но мы хотя бы понимали, что тут происходит.

— Хочешь сказать, что договор с Дачей — это меньшее из зол?

— Для меня страшнее всего неизвестность. А для тебя?

Знал бы я ответ — не брал бы паузу.

Теперь я искренне не знаю, чего боюсь сильнее. Мой страх — совокупность факторов, а не конкретное явление, предмет или действие. Если сложить все, что меня отталкивает, то сумма станет моим главным страхом.

Для меня неизвестность — это каждый новый день. Боязнь просыпаться по утрам — все равно что боязнь засыпать, ведь во сне наступает неизвестность. Что угодно может произойти, пока мы спим, и мы никак на это не влияем. Более того — мы можем об этом даже не узнать…

— Я не знаю, — отвечаю честно. Времени думать о таких глобальных штуках у меня нет. Да и не хочется. О новых ужасах я узнаю в моменте или не узнаю вовсе. Пока я живу под крышей этого дома, каждый новый прикол Дачи для меня страшнее предыдущего. Но я не боюсь ее.

Как говорили великие, тебе не страшно только потому, что тебя еще не пугали.

Дальше по плану — стать говном на ногах и продолжать думать, что в стакане вода.

Сам себе усмехаюсь.

— Что?

— Да вспомнил одну прописную истину, которая из головы вылетела. — Смотрю на Леву с улыбкой, а он на меня — все с тем же вопросом на лице. — Слишком много думать — плохо. Так что, знаешь… неизвестность иногда лучше знания. Неизвестность не может разочаровать, а вот знание — вполне. Вроде и благо, но по факту — единственная пуля в барабане.

Вот вам и сектор «Приз». Дырка насквозь и мозги по стенкам.

— Кстати, — я поднимаюсь, чтобы закрыть тему и уйти, — я же говорил, что там Кирилл волнуется?

— Оставь дверь открытой. Пусть заходит.

Из комнаты выхожу и, как велено было, дверь не затворяю. Киваю дежурившему Кириллу. Пересказывать бесполезно. Пусть сам спросит, как у Левы дела, учитывая, что именно этот момент мы с ним толком и не обсудили. Получается, что рассказывать мне и нечего.

Кир приглашение принимает. Возможно, моя эмоциональная аура не располагает к дополнительным вопросам.

Теперь даже не знаю, где дышать легче. В отдельной чужой вселенной, где нет ни одного лишнего звука, или там, где с потолка смотрят и постоянно кого-то слышно.

Пора собираться на ужин, но я застреваю у ноутбука. Рабочий чат прорывает нескончаемым потоком сообщений, задач и вопросов. Они срочные, потому что так решили за нас. Они не могут подождать ни часа, ни минуты, и это самое мерзкое, что может быть в удаленной работе. Особенно когда платят не за отработанные часы, а за проект.

Глаза закатываю, когда в четвертый раз отвечаю на один и тот же вопрос. Им неважно, пишу я кратко или разъясняю все технические подробности, — все равно не поймут. В момент отчаяния вставляю текст в переводчик и с русского прошу перевести на русский. Вдруг это я потек кровлей и на самом деле в своей голове давно перешел на эльфийский или двоичный код.

— Малой. — Голос Рыжего за спиной сбивает меня с мысли.

— Щас, сообщение допишу. Одну секунду…

— Малой… а у этой твоей приблуды экран разве не должен светиться?

Я к Мише поворачиваюсь, потом снова на ноутбук смотрю — а он выключен. Мог уйти в спящий, могла сесть батарея, но он и так на зарядке. Нажимаю кнопку включения, и, пока грузится, проверяю рабочие чаты с телефона. Ни одного сообщения за сегодня.

Возможно, интернет подтормаживает.

Возможно, я сам выдумал себе проблемы, но, кроме ноутбука и телефона, проверить сеть мне негде.

— С тобой все нормально?

Не знаю, как ответить на этот вопрос.

Молча проверяю еще раз, чтобы убедиться, что все это время я, как поехавший, сидел за выключенным ноутбуком и общался сам с собой. Сам задавал себе вопросы, сам на них отвечал. Вот она — имитация бурной деятельности во всей своей красе.

Если это не сбой в работе приложения и не проблемы с подключением к сети, то у меня для себя плохие новости.

— Слушай, мне какие-то подсказки нужны, потому что я не понимаю. То есть, очевидно, произошло что-то из ряда вон, но… — Рыжий поддержать пытается, а я лишь вздыхаю и поднимаюсь с места.

— Не бери в голову.

— Тогда пошли есть! — С этими словами он выталкивает меня из комнаты.

То же происходит совсем рядом. Кирилл вытаскивает Леву из его берлоги. Миша радуется тому, что за столом будут присутствовать все и никто от ужина не увиливает. Хотя могли бы. Судя по Леве, аппетит у него отсутствует, что странно.

Впрочем, спуститься вместе со всеми у меня не получается. Лева специально тормозит, а потом останавливает меня.

— Если в чем-то не уверен, спроси других, — шепчет он, наклонившись ко мне.

И этот совет мог быть хорошим, если бы я знал, в чем не уверен. Пока Рыжий не появился, у меня не было никаких сомнений в происходящем.

— Как ты…

— Это секрет.

На его лице появляется довольная улыбка, и сразу откуда-то рвение к жизни просыпается, аппетит разыгрывается. Он как лучик солнца в глаз. Вроде и больно, неприятно, а с другой стороны, раз за окном погода хорошая, значит, не все потеряно.

Я устал.

Снова. Все там же, все тем же составом. Я и четыре стены.

Поспать не вышло. Очень хотелось, но получилось лишь на сорок минут. Усталость песка насыпала под веки. Больно моргать, неудобно лежать, и душит так, будто на улице аномальная жара.

Всей своей потной тушей к простыням липну и понять не могу, как опять до такого докатился. Ответы ищу до рассвета, а когда освещение в комнате меняться перестает, то и я перестаю следить за временем.

Мне кажется, что я так весь день провожу, только перекатываюсь изредка с одного бока на другой, но время в этом доме — понятие эфемерное. Да и когда кажется — креститься надо. Вряд ли это отпугнет всю бесятину, проживающую в этих деревянных стенах, но вера — штука мощная и опасная.

Оставлю как козырь в рукаве.

За все утро не смог вспомнить, как в комнате оказался и чем вечер закончился. Последнее, что было, — громко. Дальше только усталость, от которой ломит тело, и въедливое чувство фатальной ошибки. Будто подвел всех. Но как?

Это лишь воспоминание. Просто обрывок прошлого.

— Не спишь? — Лева заходит без стука, поэтому я замечаю его, только когда он голос подает. Он бы хоть тапочки носил, чтобы шаркать ими. Так ведь реально как привидение ходит, и не слышно его.

На кровати приподнимаюсь со скрипом — то ли своих суставов, то ли старого каркаса. Машу рукой, здороваясь.

— Ты как?

— Устал.

Больше мне сказать нечего.

Из этой усталости я связан спицами самой дотошной бабушкой с болезнью Паркинсона. Столько времени, сил — и все впустую. Ни один ребенок эту вязаную куклу в руки не возьмет. И зачем она так старалась?

— Чего тебя так размазало?

— Хотелось бы мне описать в красках… но я не знаю.

Обратно на кровать ложусь: сидеть сил нет. Слышу, как Лева стул перекатывает от стола поближе к кровати и как тот под ним скрипит тихо.

Вдох делаю, чтобы легче стало, но не помогает.

Мы как два идиота — молчим, только это не напрягает.

— Там все переживают немного, так что мне нужно вернуться с какими-то новостями. — И эти его слова такое гадкое чувство вызывают… Близко к тому, когда тебе в лицо врут, хотя ты правду знаешь.

Оно закрепляется прочно, потому что, если бы волновались, Лева последним бы в эту дверь зашел. Если бы вообще зашел.

— Что вы видели? Как это со стороны выглядело?

— Как театральное представление. Мы просто смотрели, а Миша единственный понимал, что происходит, потому что…

— Потому что был в моей голове. — Я ухмыляюсь. — Значит, меня хотят о Вале расспросить?

Взгляд перевожу с потолка на Леву. Отвечать ему не надо. На лбу написано черным перманентным маркером и несколько раз жирно обведено.

— Ну, не знаю. Пусть письмо ей напишут, позвонят, эсэмэску кинут. — Его мой ответ смешит, но чувств я не разделяю. — Можешь передать, что сообщить мне нечего. Он и так все знает.

Лева не уходит, потому что, по его мнению, разговор еще не окончен.

— Какая у Жени фамилия? — Вопрос вроде простой для того, кто больше десяти лет человека знает, но напротив меня происходит мучительный мыслительный процесс. — Вариантов, что ли, много?

— Два.

— Ну?

— Глоба или Суховеева.

Хорошо, что Валя рыжая и я видел ее вживую. Пара минут уходит, чтобы долистать до нужной странички контактов.

Мне подняться приходится. Я подхожу к Леве, даю свой телефон и объясняю, как фотки листать, если им захочется на дочку с разных ракурсов посмотреть.

— Все, иди. Вот им ответ. Влево-вправо пальцем листать. Если закроют, то пусть тыкают на любую — и она снова откроется. Могут любоваться на то, что создали, сколько хотят. Хоть себе пусть оставят, пока телефон не сядет.

Лева на меня смотрит, потом на телефон и снова на меня. Резко захотелось ему в лицо заорать: «Да что опять не так?» — но я сдерживаюсь. Бессмысленно злиться на него. Вообще, все это на хрен бессмысленно. Когда уже из этого хаоса хоть как-то порядок родится и все обретет смысл?

Иисус, если ты есть…

— Что тебя так напугало? — Вопрос не загоняет в тупик, но заставляет вернуться к воспоминаниям.

— Ребенок.

— Ты боишься детей?

— Лева, ради всего святого, что осталось в стенах этого дома… Какая на хрен разница?

— Ты себя со стороны не видел в тот момент. Кир тебя еле успокоил.

— Почему тебе это важно?

— Потому что мне не насрать на тех, кто живет под крышей моего дома. — Он на меня снизу вверх смотрит и нелепо мой телефон сжимает в ладони. В его руке он кажется меньше, чем есть на самом деле.

Со мной будто тот же фокус происходит.

Телефон возвращается мне в руки, а сам я сажусь на кровать.

— Не знаю, сколько раз она тут была, но тогда Дача ей приглашение сделала. Так же, как и мне когда-то, помнишь, я рассказывал? — Лева в ответ кивает. — Я ее на руки взял, чтобы остановить. Не думал, что смогу, но хотя бы попытался, иначе не смог бы Рыжему и Жене в глаза смотреть. А потом она из моих рук выпала… — До сих ощущаю это. Так же, как и мертвую хватку Дэна, который на грудь давил будто не локтем, а всей тяжестью бытия. — Она заплакала. Римма Николаевна закричала. Потом ты сказал, чтобы меня отпустили и… это было как услышать миллион голосов одновременно. И так громко, что больно. Я ни слова понять не мог. А потом стало тихо…

Его рука на моем плече тяжелая, но я ее не скидываю.

— Откисай. Принесу тебе что-нибудь поесть.

Я усмехаюсь. Пусть его забота и приятна, но это странно.

— Я тебя не понимаю. Когда все на одной стороне, ты на другой. Если все придут спросить, как у меня дела, ты даже в комнату не зайдешь. Но стоит одному остаться, ты тут как тут…

— Разные точки зрения, помнишь?

— Значит, я все же где-то просчитался.

— Нет. Тебя не винят. Они… — Лева слова подбирает, и это меня напрягает. Он будто раздумывает, как сообщить горькую правду, но так, чтобы прошло по касательной, а не насквозь и в лоб. — В общем, помнишь, я вел себя странно и ты шутил, что меня перекрестить надо?

— Да. Ты мне потом очки принес, хотя не видел меня в них ни разу. Жутко было.

— Извини, если напугал, но теперь их пугаешь ты.

Я выпадаю.

Метафорично, буквально — без разницы как. Меня просто вышвыривает из реальности, в которой меня энное количество недель кошмарит нечто под кодовым названием «Дача». Где меня запугивают галлюцинациями, пытаются сгрызть, затоптать и где пространство и время порой не поддаются законам физики. Где со мной разговаривают умершие от проклятья и обреченные вернуться… И эти мертвые, пережившие то же, что и я сейчас, сами боятся меня.

— Это же бред просто. — Я смеяться начинаю — не то от абсурда, не то в накатывающей истерике.

— Не совсем. — Замечаю, как Лева буквально на секунду кулаки сжимает. — Я соврал. Миша тебя больше не слышит. Кирилл не чувствует твоих эмоций. В тот вечер ты успокоился сам.

— Уйди.

— Марк, мы пытаемся разобраться…

— Уйди!

Дверь спальни распахивается, с грохотом врезаясь в стену.

Я и Дача в ожидании, когда Лева переступит порог, выйдет в коридор и этот диалог заглохнет раз и навсегда.

Лева уходит, и находиться наедине с собой становится невозможно. Приходится метаться из угла в угол, с кровати на стул и просто стоять в разных частях замкнутого пространства. Только бы уйти от фантомного ощущения, что тебя норовят обнять против твоей воли.

У меня будто появляется назойливый фанат или фанатка, которому лишь бы прижаться покрепче да придушить посильнее.

Если еще один призрак хочет со мной познакомиться, то пусть выходит. Пусть вместе со всеми садится за стол, присоединяется к компании. Неадекватным сталкером здесь только одно существо быть может, и к рандеву с Дачей я совсем не готов. Более того, я от этого факта в ужасе. Тихом, кромешном, беспросветном.

Когда спины снова касаются, меня передергивает. Я ужом на сковородке извиваюсь, лишь бы перестать это чувствовать. Это ненормально, неправильно, в конце концов, просто нечестно. Нельзя выворачивать игру в свою пользу, не объяснив правил, или менять их на ходу.

Делаю шаг вперед, когда сзади налетают. Теперь не выкручусь, не уйду. В этих объятиях столько силы, что они ребра сдавливают. Это неприятно, больно, и спину жжет ледяным сквозняком. Он тянет затхлый запах пыли, сырости и плесени.

— Что тебе надо?

Дача с ответом не торопится. Она ослабляет хватку. Меня коробит. Кажется, что я чувствую ее, и меньше всего на свете мне хотелось бы ей понравиться. Быть на одной волне с монстром — все равно что быть монстром.

Обида еле живым червяком проползает под кожей где-то в районе груди. Эта обида не моя, и за сказанное я не буду извиняться. Не перейду на ее сторону, не стану играть по ее правилам.

Она это знает. Я это знаю.

Без четкого ответа Дача уходит. Отпускает меня и забирает с собой все сквозняки, которые есть в доме. Только ощущение чужого присутствия не отпускает. Если раньше она молча следила за каждым, подключая все спрятанные в стенах глаза и уши, то сейчас Дача остается со мной ворохом непрошеных переживаний. Фальшивым чувством нормальности, которой здесь даже и не пахнет.

Все как должно быть и идет по плану, только по какому, я все еще не понял.

Хотелось бы верить, что я шахматная фигура на доске, которая заранее знает, как и куда ей ходить. Но по факту я лишь болтик огромного механизма, который работает без моего ведома. Мысли о том, что я положил этому кошмару начало, больше нет. Не появись тут я, Дача нашла бы другого идиота. Вопрос лишь в том, протянул бы он столько же, сколько я. Получилось бы у него разжалобить окружающих, чтобы те стали ему помогать? Или, надкуси его Дача, он сразу же сломался бы?

Я либо фартовый, либо манипулятор от рождения и даже не подозревал этого.

Сам себе ухмыляюсь, будто гадость задумал, она же — величайшая шалость века. Но, по сути, в голове ни единой годной мысли, как из этого болота выкарабкаться и остаться сухим.

Заговорщические планы — не моя сильная сторона. Да и плетение интриг — последнее, в чем я смог бы преуспеть. Оставлю это более взрослым, более опытным и более мертвым, чем я.

Кстати, о мертвых взрослых…

Прислушиваюсь, надеясь уловить хоть какие-то звуки, похожие на кипящую в доме жизнь. Пусть это будут разговоры, громыхание посудой или передвигание стульев, но вокруг меня словно вакуум. Только в голове орет внутренний голос, отдаленно похожий на мой собственный.

Я будто снова у Левы в комнате, но до умиротворения далековато. Здесь пасмурно, птицы за окном молчат, а может, их пение перекрывает шум ветра и скрип деревьев.

Обстановка совсем не по кайфу, поэтому я меняю дислокацию.

Почему-то в моей голове Рыжий был закреплен за комнатой, в которой умер, а значит, чердак — его место силы. Потревожь место — вылезет и сама сила. Только на практике это не сработало. В любом случае на чердаке гораздо спокойнее. Я бы сказал, уютнее. Будто огромная слепая зона прямо под носом у вездесущего монстра.

В какой-то момент получается даже выдохнуть, расслабиться. Когда появляется Рыжий, я понимаю, что выдох занял целый день. За окном успело стемнеть, и эта мимолетная гармония от слияния с бесконечным-вечным длилась несколько часов, которых я даже не заметил.

Миша не садится рядом, а ложится на пол, как-то совсем обессиленно. Это подтверждает и то, что он ничего не говорит. Молчание — недоступная ему добродетель. Он из тех, кому всегда есть что ответить или рассказать.

Мне непривычно начинать диалог первому.

— Лева сказал, что я заставил вас понервничать. — Не намеренно, но я перефразирую его слова о том, что теперь они меня боятся. В ответ на это Рыжий фыркает. Он будто недовольный кот, чье любимое место заняли и, более того, посмели до него дотронуться.

— Понервничать… Я чуть не обделался. Твое немое шоу добавило мне не только морщин, но и седины. Не делай так больше.

Я был бы рад пообещать ему, что больше так не буду, но все мои похождения во времени зависят не от меня.

— Может, я научусь это контролировать…

— Будь аккуратен. — Рыжий садится, задевая меня плечом. — Если нужна помощь — кричи.

— Значит, ты действительно меня не слышишь?

— Вы с Левой местами поменялись. Не знаю почему и не хочу знать… Просто будь осторожен. Любой союз с ней, — Рыжий пальцем указывает в пол, — до добра не доведет.

В нашей ситуации добра мало. Много препятствий, путаницы, непонимания и страха, а вот добра — на дне солонки. И то слиплось камнем, даже ложкой не расковырять. Мне бы хотелось разбить этот камень и закончить в этом доме добром, только я слишком далеко вперед не заглядываю.

— Извини, — тихо говорю я, и Рыжий морду воротит, морщась, будто я его ущипнул за самое больное место. — Надеюсь, это не приведет к новым проблемам…

— Куда тебе еще больше? Ты нас еле вывозишь.

— Тоже верно.

— Все. Меня твоя постная мина доконает сейчас. — Он хватается за сердце. — Довел, доволен?

— Тебе реально плохо? — Подрываюсь инстинктивно, чтобы побежать за помощью.

Миша косится на меня какое-то время, не выходя из образа, а потом отмахивается:

— Не, прошло.

Я выдыхаю, мышечное напряжение резко уходит, и хочется снова сесть или упасть, но я продолжаю стоять. Либо действительно оказываюсь более стойким, либо тяга самовнушения.

— Дурак, — почти шепотом отзываюсь на его выходку. — Это месть?

— Это лишь ноль целых девять сотых того, что я ощутил, когда ты выпал из моего поля. Сложно назвать легкое переживание местью. Для мести нужно что-то более масштабное, понимаешь?

— Не подкидывай ей идей. — Рыжий жестом свои слова ловит, сжимает их в кулак и прячет под анорак через расстегнутую молнию ворота. — Ты ничего не слышал.

Киваю, принимая то, что следующую неделю я нем, глух и слеп.

Следующие пару дней было подозрительно тихо. Дача будто забывала развернуть уши у стен и открыть глаза на потолке. Нам ничего не оставалось, кроме как просто жить. Кому-то (в моем лице) — работать, кому-то — наводить порядок во дворе, а кому-то — поддерживать сам дом и контролировать, чтобы от голода никто повторно не склеил ласты.

За это время я успел поговорить со всеми, включая Дениса, для которого каждое произнесенное им слово имеет вес. Это, конечно, метафорическая догадка, оправдание его неразговорчивости. Впрочем, реальная причина его отстраненности до банальности проста: он мне не доверяет. По его мнению, я перейду на сторону зла и стану самым гнусным злодеем из всех злодеев, по очереди предав каждого.

Только метание ножей в человеческие спины — не моя спортивная дисциплина.

Я чемпион по самобичеванию и серебряный призер по прокрастинации. Единственный человек из живых или некогда мертвых, которому я могу причинить вред, — это я сам.

Денис к моей правде отнесся скептически, но спорить не стал.

— Будь по-твоему. Но если сменишь курс, я вышвырну тебя за дверь, и больше ты ее открыть не сможешь.

Это действительно было бы угрозой, если бы он не сидел, как нахохлившийся воробей, на дереве под дождем. Буквально — на дереве, но без каких-либо осадков. Единственное, что значения придавало, это хмурый взгляд и ржавая наполовину пила, которой он отвратительно пилил сухие ветки.

— Честно, это больше похоже на предложение помощи…

Дэн ухмыляется.

— Ты просто за пределами дома в пятницу не оказывался.

— А что в пятницу?

— Для каждого свое. Я лишь пару раз свидетелем был… — Он замолкает, прикладывая больше усилий к распилке. Дерево под ним раскачивается. — Во-первых, мира за пределами дома не существует. Лишь чернота, в которой тебя никто не услышит и тем более не спасет. Во-вторых, Дача играет со страхами и потерями людей. Создает для каждого персональный ад, доводит до исступления, выжимая все до последней капли.

— А в-третьих?

— Съедает заживо. Ветка!

Сухая коряга падает мне под ноги, перестукивая мелкими сучками. Звук походит на мелодию какого-нибудь старинного народного инструмента, который был забыт всем миром.

— Ничего нового…

Корягу я хватаю за место спила и тяну по остаткам газона к огромной куче, которая вместе с прошлогодней листвой и другой мелочовкой сегодня вечером будет приговорена к сожжению.

Я даже не вспомню, чья это была идея. Она будто всем в голову пришла одновременно, потому что посиделки у костра поддержали единогласно. Меня, кстати, не спрашивали. Я по умолчанию иду в комплекте, как подарок к любому движу, который происходит в этом доме.

Хотят они того или нет — я участвую.

Закинув ветку в кучу и успев три раза поцарапаться, отряхиваю ладони. Неприятно, что под отросшими ногтями скопилась грязь, которую я машинально хочу выскрести любыми подручными средствами. Основным инструментом становится самая мелкая, криво сломанная палка.

— Ну ты и белоручка… — с усмешкой подмечает Дэн, с легкостью закидывая поверх моей еще одну сухую ветку, хоть она и больше предыдущей.

— Просто не люблю, когда под ногтями грязь.

— Так обрежь их.

— Не хочу.

— В носу же ковыряться больно.

— Зато спину чесать удобно.

— Вас если со стороны послушать, такую бредятину обсуждаете.

Я на Рыжего оборачиваюсь. Он стоит неподалеку с тележкой, в которой возвышается огромная гора листьев.

Тарантиновский диалог, получается…

— Че ты до Малого докопался? Свои вон под корень сгрыз и доволен. Знаешь, сколько там микробов? — Дэн закатывает глаза и уходит, показывая Рыжему язык на прощание. Им будто не по тридцать лет, а по пять.

— Если что, мы не ругались, — предупреждаю я.

— У Дэна разгон с нуля до «снесу тебе табло» — одна сотая секунды.

Меня эта информация удивляет. У них с Рыжим как у лучших друзей — больше общего, чем кажется на первый взгляд.

— Быстрее, чем «Феррари». Прям Молния Маккуин.

— Кто? — уточняет он, даже не глядя на меня. Занят вываливанием листвы в общую кучу.

— Мультик такой есть… «Тачки» называется. Там главного героя так звали. Он гонщиком был.

— Интересный?

— Мне нравится.

Когда последний листочек отправляется к остальным и Миша подзывает меня жестом, я послушно топаю за ним. Рукава закатываю повыше, чтобы не сползали, и готовлюсь к новому заданию, но Рыжий только тележку паркует. На общем собрании выясняется, что делать больше нечего, да и солнце уже садится. Еще полчаса, и темнота наступит хоть глаз выколи.

Я подмечаю, что Денис всегда заходит последним, но при этом дверь открывает первым. Какой-то сверхъестественный дворецкий. Я улыбаюсь, а он не понимает, чего мне так весело: это видно по его хмурой морде и пристальному взгляду голубых глаз.

— Только пошути как-нибудь. В бубен дам, — предупреждает Дэн.

Я от такого предложения отказываюсь. Моя голова — не лучший музыкальный инструмент. Поэтому шутка смешит только меня и остается умирать в моем сознании.

В новом прошлом я каждый раз попадаю в один и тот же момент.

В новом прошлом не зарастают раны и остаются предметы, которые я беру с собой.

В новом прошлом день откатывается назад ровно в 22:55 по часам, которые дал мне Миша.

Семь дней вымотали меня в ноль. Усталость грузом повисла на ногах, сковала плечи и упрямо тащит вниз. Хочется отдать себя на растерзание любой твари, что появится первой. Даже самой безобидной. Даже если бы она решила отщипывать от меня по кусочку. Даже если бы это продлилось весь этот гребаный день…

К восьмому кругу я не ожидаю ничего нового.

Первое, что бросается в глаза, — полное солнечное затмение. Дэна с пилой на дереве нет, да и сам двор кажется заброшенным. Сухостоя после зимы по пояс, и поросль молодых деревьев почти на каждом шагу.

Дача выглядит зловеще. Провал в крыше, выбитые стекла и сломанная, почти отвалившаяся входная дверь.

Признаки того, что Дача никому не нужна и никто за ней не следит. Исписанные стены, разносортный мусор — начиная с того, что пытались растащить, и заканчивая тем, что приносили сами «гости», но больше всего пустых бутылок и использованных шприцев. Если обобщать, Дача стала бомжатником и притоном — два в одном.

— И что ты хочешь мне этим сказать?

Свой вопрос я задаю вслух и получаю ответ — протяжный скрип, скорее похожий на жалобный стон.

Нет.

Не поведусь, не клюну. Внутри и ноги моей не будет. Я останусь здесь — стоять, сидеть, гулять, любоваться редким природным явлением. Если ей поболтать хочется, то пусть другой способ придумывает. Я никуда не тороплюсь. Сегодня точно.

Единственное, зачем я к дому приближаюсь, — это чтобы на полуразвалившемся крыльце сесть.

Спустя почти десяток дней я так и не понял, для чего гонять меня по кругу. Что мне нужно сделать? Помочь кому-то или себе? Может, пора перейти на темную сторону и стать злодеем? А может, просто сдаться и молить о пощаде?

Сработает ли все это?..

— Ладно… Чтобы решить задачу и получить ответ, надо найти условие.

— А если не найдешь?

— А если я мимо смотрю?

— Ну и что у тебя есть?

— Только время. Двадцать два пятьдесят пять.

— Время как время…

— Так вот же.

— А может…

— Что?

— Не. Ерунда.

— Да говори, блин, тут любая ерунда может быть важной!

— Может, это чье-то время рождения?

— И че, мне натальную карту сделать, чтобы выяснить, кто у кого в каком доме сидит?

— Отвергаешь — предлагай.

Я заканчиваю безумный диалог с самим собой, задумчиво разглядываю часы на руке.

Они всегда к вечеру спешат на час десять… Это же не просто так.

На ноги поднимаюсь, отхожу от крыльца и, пробравшись через заросли, снова смотрю на провалившуюся крышу, туда, где расположен чердак. Он находится ровно посередине, и со стороны это выглядит совсем безнадежно. При большом желании можно пролезть куда угодно, но стоит ли оно того?

Взгляд опускаю на покосившуюся дверь.

Будь ты неладна…

Дверь приходится тянуть на себя с силой. Она чертит полукруг по неровному деревянному крыльцу. Внутри все еще хуже, чем снаружи. Если бы кто-то предложил подобное спасать, то я бы однозначно предложил все сжечь.

— Так что ты понял? — спрашиваю сам себя, но уже сидя на лестнице, что ведет на второй этаж.

Мимо себя поднимаюсь по ступеням и в себя же взглядом упираюсь, но уже наверху.

— Ну и? Что за интрига-то? — смотреть на себя со стороны немного дико. Совсем не похоже на то, что показывает зеркало.

— Это не время рождения. Это время смерти.

Под ногой ломается ступенька — я проваливаюсь в пустоту почти по самое колено. Сталкиваюсь с собой нос к носу. Кривая ухмылка и безумный взгляд дают понять, что рядом со мной недруг.

Замираю перед собой так же, как перед дикой собакой, что скалит пасть.

— Тик-так, Марк. Тик-так.

Зубами щелкает прямо перед моим лицом и пропадает. Я на часы оглядываюсь, держась рукой за перила. Секундная стрелка предательски стоит на месте.

Если одни разряжаются, то другие нужно заводить.

Дерьмо.

Вытащить ногу оказывается не так просто. Она застряла, за что-то зацепившись, а поломанные доски сложились по типу китайской ловушки. Внутрь можно — наружу нельзя. Мысли гениальнее, чем доломать до конца, мне в голову не приходит. Так получается освободить побольше места и скинуть мешающие обломки.

Почему всегда одна и та же нога?

Теперь на джинсах красуется огромная дырка. Прямо от протертой коленки до окантовки снизу, которую пришлось порвать. Если под ноги смотреть не начну, останусь без конечности и без штанов.

Соберись, Марк. Соберись.

Марш-бросок до чердака оказывается неимоверно сложным. Сначала приходится разгрести проход, потом из подручных средств соорудить лестницу взамен сломанной. Первая попытка проваливается, потому что все, в кучу мной сваленное, под ногами рассыпается, как только я налегаю на крышку. Я лечу следом, но теперь падать мягче. Главное — не в сторону перил.

На второй попытке приходится искать что-то более надежное. В доме, где буквально разваливается все, к чему я прикасаюсь, это непросто. Мне удается вытащить из спальни Левы тяжеленный комод и найти целый стул на первом этаже, который способен меня выдержать. Крышка, заставленная чем-то, лишь приподнимается, не открываясь полностью. Приходится помучиться. Сантиметр за сантиметром сдвигаю ее вбок, упираясь плечом и обеими руками.

Стоило додуматься до этого раньше. Почему именно сейчас и именно в этом дне?

— Ты долго. — Снова сам себя пугаю собственной рожей. Коленки подгибаются, я рефлекторно почти опускаюсь на корточки, с трудом сохраняя равновесие. — Тик-так, Марк. Тик-так.

Сверху что-то падает. С таким грохотом, что в тишине слышно, как сыплется пыль с потолка.

Последнее, о чем я подумать успеваю, — это о Рыжем, который сорвался с веревки и лежал так, пока его не нашли.

Одиннадцатый круг не дает мне даже возможности поразмыслить.

Сразу же присуждаю ему первое место в рейтинге странности. Здесь каждый персонаж отвергает логику и законы здравого смысла. Дача выворачивает уже близкие мне образы так, что меня тошнит от одного взгляда. Все они становятся маньяками, психопатами из хоррор-игр. Тут мне и венок из чьих-то кишок на шею повесили, будто я приехал отдыхать на Гавайи, и тухлятины под нос сунули зловонной, от которой желудок свело в момент.

Ободранные и грязные, они выпадали из реальности, пребывая в каком-то ошалелом экстазе. За руки меня танцевать тянули, норовили облизать, словно я десерт. Мне стоило бежать, но я будто прирос стопами к скрипучему полу и просто наблюдал за творящимся вокруг безумием.

Мне не страшно. Я не понимаю, почему это происходит.

Для меня главным было то, что они ненастоящие. Тени, что они отбрасывали, выдавали их сущность. Каждый был порождением Дачи и каждый в своей мании хотел оторвать от меня кусок пожирнее. Выяснить это было тяжело, потому что каждый разговаривал невнятно. Лева ужасно картавил, проглатывая большую часть звуков. Женя шепелявила, будто лишилась всех зубов, а Дэн и общался лишь выкриками, словно обезьяна в зоопарке. Кирилл шептал под нос. Миша молчал, кружась под лампочкой, как заблудший мотылек. Единственный, чья речь была членораздельной, оказался мне незнаком. Женя упоминала Сашу. Возможно, он был последним, кто еще не вернулся, и именно к его появлению я отнесся настороженно. Он отбрасывал самую маленькую и при этом самую нечеловеческую тень и дольше всех не сводил с меня взгляда своих черных глаз.

Я отвлекся от него, когда на меня налетела Женя. Сбила с ног, уложила на пол и залезла сверху.

— Мне нравятся твои глаза. — Ее грязные руки с обломанными ногтями беспорядочно водили по моему лицу. Мне пришлось отвести их силой. — Я сожру их первыми. Сожру. Сожру. Сожру.

Кирилл рядом тихо примерялся отрезать от меня голень или бедро. Кто-то изъявил желание отужинать моей печенью, а потом завязалась небольшая потасовка, потому что Женя хотела быть первой. Ей важно было не только забрать мои глаза, но и раньше других приступить к разделыванию туши. Как гиена, она кинулась защищать свою добычу.

Пока они катались по полу, выдирая друг другу остатки волос и кусаясь, я снял с себя ожерелье из кишок и отполз в сторону. Их шумная возня привлекла внимание. Даже Рыжий, который до этого момента пребывал в астрале, с любопытством наблюдал за тем, кто выиграет право первым в меня вцепиться.

Под этот шум я пытался уползти подальше. Двигался ровно вдоль стен, стараясь не издавать лишних звуков, чтобы никакая мразь не напала на меня со спины.

Рукой нащупываю первую ступеньку лестницы, ведущей наверх, как вдруг Женя победно вскрикивает. У нее в руке клок волос Кира, который так и не поднимается с пола. Женя безошибочно определяет мое новое местоположение и указывает на меня пальцем, сообщая остальным, что я готовлю побег.

Я стартую вверх по лестнице, как олимпийский чемпион. Они же не торопятся, прекрасно зная, что любую дверь возьмут количеством. Так я сам себя в очередной раз загоняю на чердак и, чтобы хоть как-то забаррикадироваться, с грохотом опрокидываю на крышку холодильник «ЗиЛ». Для надежности я наваливаю на него все, что кажется мне тяжелым, а снизу уже бесперебойно стучат. Они не просто толкают крышку люка в надежде открыть его — они поднимают такой шум, что кажется, будто я стою под работающим винтом вертолета.

Я пытаюсь отвлечься, зажимаю уши ладонями, но это совершенно не помогает. Каждой клеткой тела, которая соприкасается с полом, я чувствую, как они тарабанят, и не понимаю, почему силы у них не заканчиваются. Страшнее всего в этой ситуации — незнание, сколько времени мне придется терпеть этот день.

Я цепенею, когда на меня наушники надевают, и грохот перекрывает мягкое, немного хриплое звучание музыки. Сбоку замечаю чужие руки — они держат кассетный плеер. Эти руки ни с какими другими не спутаешь. У Рыжего все ладони в полосах и белесых шрамах. У него неуклюжие пальцы, и средний на левой руке не сгибается полностью.

Песня заканчивается быстро, и плеер выплевывает кнопку Play. Первая сторона кассеты закончилась. Снимаю наушники, всем корпусом поворачиваюсь к Рыжему — вполне себе реальному.

— Эта моя любимая была. — Голос уставший, сиплый. Его почти не слышно из-за шума.

Рыжий выглядит измотанным. Он напоминает сгоревшую до самого конца спичку, которая сломается и осыплется, если тронуть. В нем сейчас ни намека на неисчерпаемую энергию. Отсутствует вся придурковатость. Он сутулится и кажется меньше, хотя обычно всегда держит спину прямо, а плечи расправленными.

Оглядываясь вокруг, я вижу, что рядом с ним есть все. Табуретка, веревка и полное отчаяние.

— Они успокоятся к утру… Выходить советую сразу. У тебя будет не больше пяти минут. Беги сломя голову и не оглядывайся.

Его не останавливает и не смущает мое присутствие. Миша не задает ни одного вопроса, будто ему уже совершенно неинтересно то, что происходит или будет происходить дальше. Последнее, что он делает, — это переворачивает кассету и сует мне в руки плеер.

— Подожди… — Я не могу его остановить или отговорить, но сразу же бросаюсь следом. Если это прошлое, то, как в случае с Валей, я могу поменять свое настоящее. Вряд ли кардинально, но все же шанс есть.

Я смотрю на часы на его запястье. Те же, что теперь у меня. Слова встают болезненным комом в горле.

— Почему?

Мой вопрос вызывает у него усмешку. Кривую и горькую.

— Здесь невозможно выжить в одиночку.

— А как же Лева или Кир? Как же все остальные?

Я смотрю на него сейчас и не верю, что он может быть таким слабым. Не верю, что его можно подвести к этому шагу.

— Один при смерти, второй видеть меня не хочет. Этот дом… Он сводит с ума. Все выходят и заходят, а я сижу как собака на цепи и жду, что хозяева вернутся, но никто сюда больше не хочет. И я больше не хочу тут быть. Ни с теми, что внизу, ни с той, которая повсюду. Я устал…

Его голос дребезжит от надломов, он будто стекло, что идет трещинами и осыпается осколками. Совсем разваливается и упрямо не чинится изолентой, которой можно склеить все. Я хочу снять его, встряхнуть, обнять и рассказать, что сейчас все они вместе. Что он не один, и каждый из них сожалеет об ошибках прошлого…

Но я отпускаю его руку, когда на мои, удерживающие, капают чужие слезы. И пусть под моими ногами есть пол, но в данный момент я его не чувствую. В данный момент у меня так же выбивают почву из-под ног, и перестает хватать воздуха.

Мне больно.

Я не могу дышать.

Надев обратно наушники и вытерев щеки, я ощущаю, что снизу продолжают ломиться, вижу, как холодильник на крышке люка подпрыгивает.

Его любимая песня — Disorder от Joy Division.

Она же последняя на этой стороне кассеты.

Я понимаю, что все заканчивается, когда по коже снова пробегают мурашки и живот скручивает. На этот раз не от тошноты, а от голода. Мне хочется есть, в туалет и спать. Желательно все сразу.

В этот раз я остаюсь на чердаке. Старенький «ЗиЛ» спокойно подпирает стенку, люк открыт.

Плеер в карман засовываю, оставаясь в наушниках, сползаю по лестнице и сразу же тащу свое тело в ванную. От греха подальше закрываюсь. Кассета полностью посвящена Joy Division — Иэн Кертис продолжает петь, даже когда я вынимаю наушники, оставляя их висеть на шее. «Стоп» нажимаю, когда выхожу из ванной комнаты. Сразу становится тихо, только едва слышно, как на первом этаже работает телевизор.

Мне поразительно спокойно. За время, проведенное в кольце одного дня, я немного отвык от положительных эмоций. Мною владели тревога, отвращение, отчаяние и даже страх… Без всего этого негатива собственное тело ощущается килограммов на двадцать легче — перенапряжение не сковывает движения. Сегодня мне не нужно вслушиваться, всматриваться и готовиться к забегу на выживание.

На сегодня точно все.

Спустившись на первый этаж, первым делом вижу Рыжего. Он сидит на лестнице и поворачивается ко мне, когда я сажусь рядом. Мое присутствие его удивляет, а меня его — радует.

На разобранном диване вперемешку дрыхнут Кир, Женя и Дэн. Они спят так, будто прилегли, обессиленные, на минутку и вот-вот подскочат на ноги. То, что их сон крепче, чем кажется, выдает чей-то тихий храп.

— Давно вернулся? — полушепотом спрашивает Миша.

— Минут пятнадцать назад. Долго меня не было?

— Три дня… Мы почти не надеялись тебя найти.

Знать, что они меня искали, приятно. Это вселяет надежду. Я снимаю наушники с шеи, достаю из кармана плеер, который еле в него влез, и возвращаю хозяину.

— Подгон тебе. Из прошлого.

Рыжий смотрит так, будто глазам своим не верит. Наверное, я бы тоже не поверил, если бы не прожил здесь такое количество времени и не общался с ними каждый день. Разумеется, это все еще может быть неправдой, а все происходящее здесь — лишь выдуманным мной мирком… Фантазия у меня отвратительная. Лучше бы по радужным лугам гулял и с единорогами дружил.

Плеер в руках Рыжего кажется мне маленьким.

— Как новый. Где ты его нашел?

— Ты сам мне его дал. — Показываю ему правую руку, на запястье которой надежно закреплены его часы. — И это тоже.

— Здорово тебя помотало… — грустно улыбаясь, заключает Миша. Я с ним согласен полностью. Путешествие выдалось славным, богатым на впечатления и эмоции. Жаль только, эмоции сплошь негативные. Лучше бы что-нибудь веселенькое показали.

Рыжий вынимает из плеера кассету, проверяет и вставляет обратно. Она будто разархивирует в его голове не самое приятное воспоминание, свидетелем которого мне еще и пришлось стать.

Слов, кроме матерных, у него не находится. У меня из приличных в запасе тоже ничего подходящего.

— Как это вообще… — Миша немного потерянным выглядит, будто вот-вот оправдываться начнет, только эти оправдания никому из нас не нужны. Мне достаточно того, что я видел.

— Я могу быть неправ, но… Они должны знать, что ты их не бросал.

— Разве?

— Да. — Рыжий не разделяет моей уверенности. — Ты не нравишься ей. Думаю, что Лева это легко подтвердит. Дача хотела сломать тебя первым, чтобы потом были силы перейти к остальным… Ты не слабое звено, Рыжий. Ты первая жертва.

Пожалуй, именно эта информация должна была стать приоритетной во всем этом длительном путешествии. Такая демонстрация большого зла. Типа смотри, что умею, как могу… Свожу людей с ума и довожу до отчаяния, бесплатно. Онлайн, без СМС и регистрации.

— Бред какой-то. — Миша упирается, будто ему понравилась роль виновника во всех бедах.

— Как же ты любишь брать все на себя. За это я тебя уважаю, но и врезать тебе хочется…

Он моим словам не верит, как и я сам. Спорить с Рыжим — значит заведомо проиграть.

Все важные решения и дальнейшие разговоры мы оставляем на утро. Нужно, как говорят, переспать с мыслью, переварить, обдумать. И уже со свежей головой рубить с плеча. Рыжий точно не станет готовить речь. Одна надежда, что у него не оборвется связь мозга с языком. То же и ко мне относится. Сколько бы я ни обдумывал, что хочу сказать, всегда в итоге приходится импровизировать. Иногда удачно и чаще всего правильно.

Услышав, как у меня живот урчит, Рыжий добродушно усмехается и тащит меня на кухню, чтобы накормить. Я не сопротивляюсь, так как есть хочется зверски. Даже если события, происходящие в доме, мистические, то я вполне себе живой и реальный. Моей физиологии никто поблажки не давал.

— Ты мало того что бледный, как стена беленая, так еще и отощал совсем, — очень в тему замечает Миша, ставя передо мной тарелку с борщом и передавая толстый кусок черного хлеба. Ювелирный срез.

— Меня девять дней там гоняло. Пусть и неполных… — Я на суп накидываюсь и некультурно продолжаю говорить с набитым ртом: — Нормально не мог поесть.

— По тебе видно.

Наверное, со стороны я выгляжу как дикарь, но от Рыжего получаю единственное замечание, что прежде чем проглотить, жевать надо чуть медленней. По его словам, после вынужденной голодовки все может полезть обратно, но стоит отметить, что такого аппетита у меня не было давно. Я бы сейчас даже миску холодца навернул без отвращения. Любую хрень мне подсунь — и я слопаю.

С тарелкой борща я справляюсь быстрее, чем Рыжий успевает отрезать второй кусок хлеба. Добавку получаю так же без вопросов, но с уговором, что начну растягивать удовольствие.

— Ты в армейке, наверное, первый из столовки вылетал…

— Нет. Я не служил.

— Отмазали?

— Справка из наркологички не пропустила.

— Точно. Прости.

Только начинаю чувствовать вкус, как вторая порция заканчивается, и приходится идти мыть за собой посуду. Рядом Миша хлеб в пакет убирает, и я прошу мне еще кусок отрезать. На этом мы расходимся.

Рыжий остается в гостиной со спящими ребятами, а я, прихватив хлеб, уползаю к себе.

Разгребать гостиную оказывается не так сложно, как смириться с назойливым ощущением, что за спиной кто-то стоит и заглядывает через плечо. Дача как любопытный ребенок — с интересом лезет ко всему, до чего дотрагивается моя рука. Ей нужна и важна каждая мелочь. Для нее все имеет сакральный смысл, который до меня не доходит. Не пробивают ее сигналы мою обшивку. Не так мы с ней близки, чтобы обмениваться внутренними мирами, читать мысли друг друга и дышать в унисон.

Мне не хочется такой близости, но она не спрашивает. Ей не нужно разрешение, чтобы стать моей тенью и ходить со мной нога в ногу, превратив меня в идиотски карикатурного Питера Пэна со своими потерянными в экзистенциальном кризисе мертвыми мужиками и Женей.

Я ругаюсь с ней молча, выстраиваю в голове конструктивные монологи, пока стою напротив стены и наблюдаю за тем, как она меня передразнивает. То прикинется маленькой и беззащитной, то вырастет в огромное теневое чудище. Она устраивает целый театр, разыгрывая различные сценки, которые либо дублируют мои слова, либо, в редких случаях, выражают ее реакцию. В основном Дача отрицает все мною сказанное и намного реже соглашается. Успевает даже обидеться, и мне становится стыдно, когда вижу очередную проекцию: она пытается взять меня за руку, но я каждый раз отталкиваю ее и убегаю.

— С ней непросто вести диалог. — Голос Левы ее отпугивает. Дача прячется, сливаясь с моим силуэтом.

— У тебя получалось? — Мне не помешала бы любая подсказка. Даже по типу «читай между строк».

— Ты и сам должен был догадаться, что нет.

— Какой же из тебя паршивый наставник… — В ответ на мои слова Лева улыбается.

— Да, согласен. Просто суть нашей взаимосвязи была в другом.

Мне становится не по себе. Появляется мерзкое чувство, будто я смотрю видео (и, не дай бог, делаю вживую), как из-под века вытаскивают длинный волос, полностью ушедший за глазное яблоко. Меня передергивает, Лева это замечает.

— Ты в порядке?

— Да. Ощущение такое, будто дальше ты скажешь что-то максимально противное.

Сказанное мной заставляет его задуматься.

— Это твое ощущение или ее?

— Не знаю, — честно отвечаю я, не в силах сейчас отделить свое от чужого.

От этого напряженного и туго идущего разговора меня отвлекает шум с чердака, на котором уже продолжительное время торчат все остальные. Лева тоже был с ними, но, очевидно, ему надоела их компания. Он быстро устает от чьего-то присутствия и редко может продержаться до конца. Его социальная батарейка изношена. С большей вероятностью емкость аккумулятора составляет около 28 %. Если бы он не был мертвым, то работал исключительно от зарядки.

— Что они там делают?

— Готовят сюрприз, но я этого не говорил.

Я киваю.

— Так, а что там наверху происходит? — снова спрашиваю, делая вид, что мой мозг отвергает функцию краткосрочной памяти.

Это заставляет Леву улыбнуться. Пожав плечами, он покидает поле моего зрения. Дача себя долго ждать не заставляет. Стоит мне снова повернуться к стене, как она демонстрирует мне то, что в наше время назвали бы безответной любовью. Свое вырванное из груди сердце она топчет с такой экспрессией, что еще чуть-чуть, и я услышу, как оно чавкает под ее ногами.

Сцена из лучшей «мыло-драмы», которую с радостью крутили бы по телику, и каждый себя в ней узнал бы. Вот вам несчастная и брошенная, а буквально минуту назад тут был главный пожиратель вот таких отбивных из сердец. Половина зрительниц проклинала бы его, а другая облизывала бы экраны и отдала все, лишь бы их сердца успели поваляться у него под ногами.

Даче присудили бы «Оскар» за лучшую женскую роль, а Леве… Не знаю. Можно на вилы.

Тень задумчиво склоняет голову, прислушиваясь к моим словам.

— Не вздумай это реализовывать, — уже вслух говорю я, чтобы звучало убедительно, но она убегает, отклеившись от меня, будто часики тикают и времени на заточку вил осталось крайне мало.

Какая же она…

В Рыжего упираюсь — он со спины подкрался незаметно. Душа в пятки уходит, и визг испуга застревает где-то в горле. Из-за этого я даже дар речи теряю и бешусь молча, размахивая руками и всем видом показывая, какая же это паршивая идея — вот так к людям подкрадываться. Только Рыжего это не волнует совсем. Судя по хитрому выражению его лица, он считает, что, какую бы хрень он дальше ни вытворил, я его прощу.

— Не делай так больше.

— Буду, — без зазрения совести отвечает Миша. — Лезь на чердак.

Мое желание ударить его растет в геометрической прогрессии. Наверное, здесь это признак крепнущей дружбы. Иначе я не могу объяснить то, что, хоть я и привязался к нему, переживаю за него и доверяю ему, мне нестерпимо хочется дать с кулака по его веснушчатой наглой роже. Собственно, в этом и заключается Мишина харизма.

В игре «поцеловать — жениться — убить» он один из немногих, кто выбьет хет-трик.

Я же послушно иду за своим сюрпризом, но залезть на чердак полностью не решаюсь, когда вижу, как все глупо выстроились шеренгой, словно на утреннике. Их прям распирает от предвкушения. Всех, кроме Дэна… Судя по его лицу, он бы сейчас бахнул граммов сто, а не занимался всей этой херней. Эта вселенская мука (не путать с зерновой, рисовой и гречневой) достойна картины эпохи Ренессанса.

— Че это вы удумали? — спрашиваю с опаской.

— Залезай давай, — командует Рыжий, и, по сути, мне ничего не остается, кроме как послушаться. Можно было бы и сбежать, но это уже какие-то крысиные мысли…

Сюрприз в том, что взамен моей цветастой куртки из масс-маркета мне вручают лимитированный в наши времена раритет. И вся эта продолжительная возня была для того, чтобы подобрать мне олимпийку. Ее, аккуратно свернутую, вручает мне Рыжий. Первое, что в глаза бросается, — основной цвет. Что-то вроде морской волны. На грани между синим и темно-бирюзовым. Из главных акцентов — желтая внутренняя отделка воротника. Желтые, красные и бирюзовые полосы. Развернув ее полностью, я понимаю, что окончательное решение, скорее всего, принял Миша. В моих руках анорак, и если честно, я их в жизни не носил.

— Ну, как тебе? — нетерпеливо интересуется Рыжий, и я не знаю, что ответить. У меня слов нет.

Я молча расстегиваю молнию и надеваю анорак. Хочется с ним срастись.

— Мне нравится, — улыбаюсь, как идиот, и кручусь перед ними, как перед зеркалом.

— Добро пожаловать в семью, Малой.

После этой фразы должны были запеть ангелы, заиграть райская музыка и снова встать солнце, но, кроме внутреннего детского восторга и смиренного одобрения окружающих, никаких чудес не происходит. Как говорится, спасибо и на этом. Как бонус я получаю объятия от Жени и Кирилла, а Лева просит глупостей не делать и быть аккуратнее. Хотелось спросить: куда еще аккуратнее? Но очевидно, что нет предела совершенству.

Рыжий же наблюдает со стороны — как гордая мама-утка за своими утятами, которые научились плавать. Обманчиво-счастливый момент для всех рушится, когда замечаю постную мину Дениса. Он смотрит на меня так, будто я очередные грабли, на которые наступает не только Рыжий, но и они все. Наступают по очереди, потому что в семье все поровну.

В своей догадке убеждаюсь, когда официальная часть заканчивается. Все понемногу ретируются с чердака, потому что торчать тут дальше не имеет никакого смысла, и я должен уходить следующим. Это было бы логично, но порой очевидные вещи приходится выискивать в недрах мысли и додумывать, притягивая за уши.

— Считаешь это очередной ошибкой? — Анорак свой поправляю, в котором тону, хотя предполагалось, что он должен стать спасательным кругом.

— Да, — коротко отвечает Денис.

— Дэн, мы это обсуждали… — Попытка Рыжего защититься проваливается.

— Да. Ты, как всегда, никого, кроме себя и согласных с тобой, не слушаешь. Ведь в этом доме есть только твое мнение и неправильное. Посмотри на него! — Дэн в мою сторону указывает, снимая свой внутренний блок в виде скрещенных на груди руках. — Кто он? Что он? С ним Дача дружбу водит, а ты это игнорируешь.

В его претензии есть смысл. Я вроде как небезопасен стал с того момента, как Дача закрыла доступ к моей голове и моим эмоциям.

— В Леве тебя это не пугало? — спрашиваю.

— Лева мой друг, мой названый брат, которого я знаю от макушки до пяток. А с тобой я знаком несколько недель, и если бы не они со своим зашкаливающим чувством справедливости, — его экспрессивная мимика полностью сходит на нет, — я бы и пальцем ради тебя не пошевелил.

Не самая приятная информация, но, очевидно, нужная. Лучше знать, что ты не нравишься человеку, чем потом теряться в догадках о причинах его странного поведения.

— Не понимаю, что мы делим… — Миша не хотел вступать в этот диалог. — Он живой. — Указывает на меня. — Мы, — указывает на себя одной рукой и второй на Дэна, — мертвые. Извини, что мудрость «один раз живем» оказалась ложью. Но у нас для этой жизни вариантов немного. Дэн, мы в любом случае не воскреснем. Понимаешь? Неужели умирать во второй раз так же страшно?

— Иди ты.

По лицу Дениса видно, что сказать он хотел гораздо больше, чем произнес. Добавляет красок и то, как, уходя, он задевает меня плечом. Не случайно, а вполне целенаправленно.

Больно, кстати.

— Он немного нервный в последнее время.

— Остальные точно были согласны?

— Если бы я здесь был один со всем тем небольшим, но совместно нажитым багажом, ты задал бы этот вопрос?

Ответ очевиден. Я бы о таком даже не задумался. Проблема большой семьи в том, что нужно учитывать мнение каждого, и даже один несогласный имеет больший вес, чем все согласившиеся.

Чисто по-человечески мне обидно. Это задевает меня за живое.

Я единственный, кому здесь угрожает смерть. Единственный, кто может еще хоть что-то потерять, и единственный, кто принял все как должное. Я расту, становясь лучшей версией себя, — не ною, не жалуюсь, не прошусь к мамочке. Без обид, мам, но на тот свет мне рано. Как лучшая версия себя, я игнорирую боль и свои потребности. Даже страхам своим в лицо смотрю, не зажмурившись. А кто-то, не побывав со мной ни в одном замесе и всего раз открыв мне дверь, решил, что я чего-то в этом доме недостоин.

Будь на моем месте Валя… он бы даже не думал. Неважно, что бы она говорила и как бы себя вела, — одного факта, что это плоть и кровь Жени, ему бы хватило, чтобы согласиться.

— Злишься? — после моего продолжительного молчания интересуется Миша.

— Я в бешенстве. — Ответ вызывает на его лице одобрительную улыбку, будто мой гнев — праведный.

— Ну, хоть кто-то со мной в одной лодке. — Он кладет ладонь мне на плечо, и я снова будто у него под крылом оказываюсь. Хочется указать ему пальцем на обидчика — чтобы он вон тому по роже дал. И пока большая собачка будет грызть глотки и рычать, маленькая будет наблюдать, подтявкивая и радостно виляя хвостом.

— Ладно. Пошел он…

Я тут в разных позах корячусь не ради одобрения Дэна. И даже не ради одобрения Рыжего. Ради себя в первую очередь, как бы эгоистично ни звучало.

Моя программа-минимум на каждый день — выжить.

Программа-максимум — выжить, никого не подставив под удар.

А потом уже скандалы, интриги и расследования…

Договорившись, что Дэна трогать не будем, чтобы лишний раз не провоцировать друг друга, мы спускаемся с чердака. Время поджимает. Единственное замечание, которое Рыжему делаю, что убрать наверху ему самому придется. Он же шутит, что в прошлый раз у нас вышла хорошая групповая работа и надо повторить.

— Ты про то, что сидел и говорил, чтобы я ничего трогал?

— Да, но ты меня не слушал и вон какой порядок навел. По чистоте ты тут главный.

Я не успеваю спросить, с чего бы это. В целом этот вопрос никакого веса уже не имеет. Стоит Мише крышку люка опустить, как все двери на втором этаже открываются одновременно. Резко, с силой ударяясь о стены, но не захлопываясь обратно. Внутри комнат — кромешная темнота, и не слышно ни звука. Только тихая возня и шепот с первого этажа.

Рыжий замирает, держится за дверную ручку, толком не успев отцепиться ни от нее, ни от лестницы. Смотрю себе под ноги в полной уверенности, что это не проделки Дачи. Она спокойна абсолютно, у нее мысли лишь о предстоящем веселье и вкусном ужине. Она в нетерпении, и даже наш задушевный диалог с Рыжим никак ее эмоционально не выбил.

— Марк… — тихо зовет Миша.

— Там кто-то есть? — шепотом спрашиваю, не поднимая головы.

— Пока нет. Чего она хочет?

— Это не она. Пошли отсюда.

— На первом этаже бежать некуда.

— Там буквально выход, Миша. Сможешь выйти во двор.

Вспоминаю, что хоть кто-то должен остаться внутри, чтобы другие вышли. Живой или мертвый — сейчас, возможно, неважно.

Дача будто в себя приходит. Ее предвкушение сменяется раздражением, даже злостью. Кто-то смеет трогать ее фигурки и менять правила, которые она устанавливает. Я бы тоже злился. Да я и так злюсь, не до конца понимая происходящего и не задаваясь вопросами, которые настырными тараканами лезут изо всех щелей. Приходится с включенным светом сидеть: в темноте невыносимо.

В темноте…

Шаг вперед делаю, и Рыжий меня тут же хватает. Он с лестницы не то что спускается — спрыгивает, лишь бы не дать этой темноте сожрать меня, хотя никто из нас не знает, на что Дача еще способна.

— Спятил?

— Я останусь, а ты скажи другим, и уходите, если что-то произойдет.

— В героя играешь? — возмущается Миша, а я улыбаюсь ему в ответ.

— Беру с тебя пример.

Мои слова на мгновение вгоняют его в ступор, и этого мне хватает, чтобы вырваться и нырнуть в одну из комнат. Я выбираю берлогу Левы, потому что пространство моей комнаты работает по-другому. Из темноты вижу Мишу, а вот он меня из вида теряет, как только свет из коридора перестает падать мне на ноги. Он уходит быстро, просто исчезая, а я по сторонам оглядываюсь. Комната никак не меняется. В ней темно. Никого нет. Двери не заперты. В туалет заглядываю, потом в свою спальню. Ничего и никого.

Дачи тоже рядом нет. Сейчас моя тень принадлежит только мне.

Все двери за собой закрываю и перед тем, как спуститься, проверяю все напоследок. Все остается на своих местах, пока я не отворачиваюсь. Слышу протяжный скрип. Его наверняка и на первом этаже слышно, потому что внизу все смолкает: ребята прислушиваются, как и я.

Это не похоже на обычные шаги. Будто кто-то перебирает огромным количеством лап. Я стараюсь как можно тише по лестнице спускаться. На последних ступеньках меня встречает Лева и останавливает, активно размахивая руками. Я стою неподвижно, пока не замечаю, что мою тень невнятное нечто пожирает своей. Голову поднимаю машинально, совершенно не задумываясь, хочу ли я видеть того, кто вышел на прогулку, когда его совсем не ждали.

Единственное, что успеваю понять: рано. На рейв еще даже никто не пришел.

Задрав голову, встречаюсь взглядом с чем-то паукообразным, таким же вывернутым и отвратительным, как и каждый дачный питомец. Она из людей лепит все, что ей хочется. На меня несколько пар глаз смотрят с лица, что из трех состоит. Из огромной пасти капают слюни.

Понимаю, что оно бросится сейчас, но вместо «бей и беги» неожиданно срабатывает другой механизм защиты — «замри». Ноги намертво прилипают к полу и становятся чужими. Меня в жар бросает, а от нехватки воздуха начинает кружиться голова. Выдох делаю, и, прежде чем тварь спрыгивает сверху, меня с места срывают и за собой тянут, не давая подумать.

Слышно, как скрипит и трещит лестница под существом, когда то с грохотом спрыгивает вниз. Оно верещит разочарованно. Пока за нами не закрывается дверь, вижу Рыжего, который эту же дверь закрывает изнутри. Руку выдергиваю, бросаюсь обратно к двери, но она не поддается на мои уговоры.

Не поддастся она и Рыжему.

Ровно в девять двери закрываются — и открываются с первыми лучами звезды по имени Солнце.

По двери ладонью ударяю беспомощно, и внутри по всему дому свет гаснет. К окну бросаюсь, но из-за шторы не видно ничего. Ничего не слышно, и первый, к кому обращаюсь, это Дэн.

— Открой дверь, — прошу, но он в мою сторону даже не смотрит.

— Не могу.

— Ты издеваешься? Это буквально смысл твоего пребывания здесь!

— Я же сказал — не могу.

Камень в него кидаю, который подбираю среди пожухлой травы. Кидаю со всей силы и не жалею о том, что он впечатывается ему в лицо. Не жалею, что это больно и что злость становится моей главной эмоцией.

Передо мной Кирилл выскакивает, как только Дэн в мою сторону направляется.

— Он не может открыть двери, пока не пройдет хотя бы час, — объясняет Лева.

— А ты попроси Дачу, чтобы она его не жрала повторно. Того и гляди твоя подружка новая хоть раз на нашей стороне сыграет.

— Если бы вы не разбежались, потому что лучшей жизни для себя хотели, он бы жив был!

Обвинение, мной в лицо брошенное, оказывается кирпичом, который прилетает по голове каждому. Из колеи выбивает даже Кирилла, который Дэна еще удерживает, но уже не для того, чтобы меня защитить.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, — произносит Женя.

— Я не понимаю? Это я здесь живу. Это мой дом. Мои продукты. Мои деньги! И вы сидите на моей шее, абсолютно мертвые и совершенно бесполезные. Думаете, умнее меня, потому что старше? Учить меня можете? Решать, доверять мне или нет? Это я решать должен. Это мой выбор жить с вами, кормить вас и спать, не думая о том, что вы мной накормите дом.

На мою сторону неожиданно переходит Лева. Он буквально встает за моим плечом, пока остальные смотрят, хлопая ресницами. Только я ему не верю. Никому из них тут больше не верю. Отказываюсь воспринимать их как семью и друзей, хотя радовался этому как дурак.

Проще одному жить. Проще свои ошибки делать и платить за них самому. Лучше от одиночества на стены лезть, чем за каждого такого идиота переживать и загоняться, почему же я не вписываюсь. Я не инородный предмет, чтобы меня всем организмом отвергать. Я не преследую целей, которые бы не вязались с их принципами.

В конце концов, политика «все за одного» — это их политика. Только она, походу, зависит от того, кто этот самый один…

— Будь там она, бежал бы первый. — Бью Дэна словами больнее, чем камнем, который я в него бросил. Лева одергивает меня с такой силой, что я кажусь себе тряпичной куклой.

— Если ты можешь сделать хоть что-то полезное для него, просто сделай.

— Тронешь меня еще раз — без трубок больше дышать не сможешь. — Слова не мои, но моим голосом озвученные. По Леве видно, что сказанное мной подействовало отрезвляюще.

Он руки вмиг убирает, а я ухожу от всех, чтобы обойти дом с другой стороны. В мертвой тишине ограниченного непроглядной темнотой пространства мои шаги кажутся оглушающе громкими. Шуршание травы под ногами выводит из себя, и хочется собрать отдельный плейлист для драки с полудохлым газоном.

Дыхательная гимнастика не помогает от ярости, ее с трудом получается контролировать. Хоть башкой об стену бейся, хоть руки ломай, чтобы полегчало.

Дача от меня прыгает туда-сюда, и ощущение это не из приятных. Будто постоянно кто-то под спину толкает и из-под земли стучит. Будто ступеньку за ступенькой пропускаешь.

У меня из-за злости первая идея — самая идиотская. Булыжник огромный в стекло кинуть и посмотреть, что будет. Насколько далеко он отлетит и попадет ли в меня рикошетом? Или просто свалится на скрипучее крыльцо? Но стоит мне камень над головой занести, как дверная ручка тихо щелкает.

Непригодившееся орудие осторожно кладу себе под ноги. Шаг за порог делаю, и первое, что мне хочется, это свет включить, но электричества нет. Клацает вхолостую выключатель, привлекая внимание нечеловека-паука. Тварь по лестнице сползает медленно и реагирует только на скрип последних ступеней под своими ногами.

Слепой, получается.

Чтобы убедиться, на корточки присаживаюсь и тихо с себя кроссовки снимаю. Первую кидаю в кухню, она грохочет где-то у холодильника, и тварь бросается туда не задумываясь. Я же перепрыгиваю скрипучие ступеньки и застываю на месте, понимая прекрасно, что она куда-то сюда поползет, а после кидаю вторую кроссовку в стену, где диван стоит. Она попадает в картину и сваливается вместе с ней. Паук бросается в угол и, врезавшись в него со всего размаху, отлетает на диван, а потом на пол. Пока тварь сама вокруг себя шум создает, я добираюсь до второго этажа и снова затихаю. В моих карманах пусто, и поблизости нет ни одного предмета, который может издать хоть какой-то звук. Остались только часы…

Вспоминаю о них, лишь когда к лестнице чердачной подхожу. Чтобы люк открыть, придется шуметь, поэтому часы снимаю с запястья. Приподнимаю крышку, проверяя, что затея это не бесполезная. Крышка поддается, и я застываю, наблюдая за быстрыми движениями изуродованных ног. Бросаю часы вниз, но это не срабатывает. Слишком тихий удар, тварь его не слышит, и все, что мне остается, — это карабкаться вверх. Рожей упираюсь в незнакомое лицо — его обладатель прижимает палец к своим губам. Помогает мне удержать равновесие, чтобы я не слетел вниз, а я обращаю внимание на рукав — бело-бирюзовая олимпийка.

Мне жестами объяснять приходится, что предмет нужен громыхающий, чтобы отвлечь. Изображаю нечто квадратное, показываю, как кидаю, а тварь убегает за подачкой. Незнакомец следит за моей пантомимой внимательно и в сторону отходит. Замечаю, что он, как и я, без обуви, а за ним в отдалении лежит Рыжий.

Он обрубленную цепь приносит; за верхнее звено придерживая, осторожно опускает ее вниз, между мной и люком, и только потом передает в руки. Три пальца показывает, потом два; когда вижу один — швыряю цепь в пролет. Она тарахтит звеньями, и этого шума оказывается вполне достаточно, чтобы паучище уползло, а я за это время с чужой помощью успел залезть на чердак и закрыть за собой крышку люка.

На цыпочках к Рыжему подбегаю и за плечо тормошу. Он дышит, но других признаков жизни не подает, лежит в полной отключке. Незнакомец жестами объясняет, что Миша головой ударился и вырубился. Это понять было проще всего. Ответ на мой немой вопрос, как он его сюда затащил, понять гораздо сложнее. Диалог на языке жестов у нас не клеится, поэтому незнакомец берет меня за руку и принимается выводить по букве на ладони.

Наш общий с Рыжим спаситель — Саня, и рядом с ним я как за щитом.

Мне хочется спросить: «Где ж ты раньше был, Саня?» А потом понял, что Саня тут — единственная помощь, на которую была способна Дача, устроив рейв не для живых, а для мертвых.

Можно было бы обсудить ситуацию, поделиться планами на выходные и решить, какое мясо брать на шашлык, но вместо этого мы с Саней от каждого шороха в полной тишине вздрагиваем. Паукообразное нечто все еще по дому ползает и упрямо со второго этажа не спускается. Я от пола чувствую, как оно по потолку медленно ногами перебирает, и не верю, что мы тут до утра просидим, а остальные продолжат спокойно тусоваться на улице, даже не подозревая, в какую ловушку мы себя загнали.

Взглядом упираюсь в старенький холодильник «ЗиЛ» и осознаю, что если его сюда затащить смогли, то и наш новый питомец залезет. По той остервенелости, с которой он кидается на шум, предполагаю, что он плевать хотел на свою целостность. Оторвет себе лапу или руку и даже не заметит.

Главное — сожрать кого-нибудь.

Кормом для паука мне становиться не хочется. Я вообще не люблю пауков. Лапки, глаза, паутина… Меня от одной мысли о них передергивает. Саня на меня смотрит вопросительно, головой указывая вверх. Отмахиваюсь, чтобы очередной распальцовкой ненароком еще одно чудовище не призвать. Чидори не работает, теневые клоны не создаются, да и техника копирования мне недоступна… Чего понапрасну гнуть суставы?

Дача в спину толкает, и я оборачиваюсь, надеясь на хорошие новости, только ничего положительного не чувствую. Какая-то сплошная безнадега вокруг. Сейчас бы до часов добраться, чтобы время откатить, но они валяются где-то между первым и вторым этажом. Дверь здесь всего одна, и ведет она прямиком в пустое гнилое брюхо.

Мне в голову отбитая идея приходит.

Пальцем по полу стучу, прислушиваясь. Паучок лапками перебирает, вибрация расходится по всему полу и отдает в тело. Стучу кулаком — тварь в ответ в потолок ударяет и хрипит истошно. Смотрю на Саню, который следит за мной внимательно, и вижу в его взгляде понимание. Как минимум его лицо прямого вопроса — «Ты поехавший?» — не выражает. Саня и сам о пол долбить руками может, но мы находим фомку и старый алюминиевый таз, который он будет беспощадно избивать, а я в это время попытаюсь часы свои найти. Или попробую хотя бы остальным сигнал подать либо дверь закрыть, чтобы тварь на улицу не выползла.

Проще было бы Дачу попросить, но она как будто в прострации. Ее словно сотни чертей где-то таскают и разрывают в разные стороны. Я уже благодарен ей за Рыжего. Остальное как-нибудь вывезем.

Саня не церемонится. Уходит в самый дальний угол, таз швыряет на пол дном вверх и принимается колотить по нему без остановки. Поднимается такой колокольный звон, что любой приход позавидует. Не удивлюсь, если окажется, что Саня был барабанщиком какой-нибудь подвальной группы с названием «ООО „Гаражный кооператив“».

Наш потолочный житель на приманку клюет, и теперь главное, чтобы план сработал как надо и тварь, в попытке пролезть на чердак, не продолбила потолок. Торможу лишь однажды, когда крышку люка открываю и проверяю, не ползет ли тварь обратно. Дальше уже как в лучших играх-бродилках про паркур. По лестнице я не спускаюсь, а почти пролетаю, перепрыгивая через ступеньки и забывая, что не все мое детство прошло на улице. Нырять с забора в кучу свежевыпавшего снега — это не то же, что ползать по поручню. В детстве ни инстинкта самосохранения не было, ни страха высоты. В детстве я не думал, что это может быть не сугроб, а занесенная снегом бетонная плита над теплотрассой с металлическим люком, о который я переломаю себе конечности. Я вообще не думал, что делаю и для чего. Сейчас я стараюсь руководствоваться тем же правилом.

Я кот.

У меня девять жизней.

Звучит как бред, но уверенности в том, что мои новые друзья — а теперь уже семья — не выдуманные, у меня по-прежнему нет.

Приземление получается удачным, а вот найти часы в темноте с моим зрением оказывается гораздо сложнее, чем представлялось. В какой-то момент я просто лихорадочно начинаю руками по полу шерудить, пока часы сами под пальцы не попадут. Саня же ни на миг оборотов не сбавляет.

В итоге часы оказываются между перекладинами перил. Я их подбираю, на ноги встаю и понимаю, что мне в затылок дышат. По коже мурашки пробегают, на лбу пот выступает. Хочется верить, что это реакция на хаотичные и энергозатратные поиски, но если кто-то спросит: «Испугались?» — я отвечу: «Обосрался».

В этот раз меня к полу не примагничивает, и тело на сигналы мозга реагирует. Я лишь голову поворачиваю и боковым зрением вижу, что никого нет. К перилам отшатываюсь и, держась за них, до первого этажа добираюсь. Шаг в сторону приоткрытой двери делаю, и тут же распахивается входная.

Мы с Дэном взглядом пересекаемся, и я торможу.

— Дверь не закрывай, — говорю громко, стараясь перекричать алюминиевый тазик. Кто бы мог подумать, что в наши руки попадет оружие массового поражения в виде таза и Сани с фомкой.

У меня от этой какофонии не на шутку начинает болеть голова.

— Как только я спущусь, готовьтесь.

На вопрос «К чему?» ответить уже не успеваю. Ноги сами тащат меня обратно наверх. Сначала в комнату, за телефоном и старой колонкой, что ждала своего часа, а потом обратно. Тварь упорно потолок роет, и если прислушаться, то слышно, как она уже по дереву шкрябает, а значит, еще чуть-чуть, и там засияет дыра.

Телефон подключаю к колонке и, трек перемотав на середину, нажимаю на Play.

Секс. Гнев. Новый русский рейв.

Колонка от баса дребезжать начинает, а ее звук перекрывает алюминиевый звон. Когда паук на мне полностью сосредотачивается, деру даю из последних сил. На первом этаже колонку выбрасываю в открытую дверь, а остальные в стены вжимаются, чтобы не задело. Мне неприятно прилетает одной из восьми ног в челюсть, но не смертельно и не так больно, как могло бы быть.

Наш новый безумный питомец вылетает на улицу вслед за колонкой, а Дэн закрывает дверь. Лева страхует вторую. Музыка с улицы играет совсем недолго, соединение с колонкой быстро обрывается.

— Ты в порядке? — Женя подходит ко мне, и я руки перед собой выставляю, давая понять, что ближе не надо.

Меня хватает только на то, чтобы показать большой палец вверх. Гравитация, как самая бессердечная сука, притягивает меня к полу, на который я ложусь, как после лютого захода в слэм. Усталость есть, в рожу получил, музыка была. Смело можно сказать: «Засчитано».

— Где Рыжий? — тут же спрашивает Кирилл.

— С Саней наверху.

— Саша тут? — На вопрос Жени киваю.

Паук в дверь ударяется, и Дэн от нее отскакивает. Я лишь голову поворачиваю на шум. Еще один удар, а потом раздаются вопли, стремительно удаляющиеся в неизвестном направлении. На эту ночь, как и на любую с пятницы на субботу, все, что за забором, для нас не существует.

Все поднимаются по лестнице. Со мной только Лева остается. Он смотрит на меня сверху вниз, и первое, о чем я думаю, — что сейчас получу с ноги в лицо. Не знаю, откуда в моей голове эта мысль, но я вижу примерно ту же картину, что мне Дача показывала. Только вместо сердца — моя голова, и под его старыми белыми кроссами мои мозги.

Мы смотрим друг на друга молча. Не сказать, что это вызывает у меня сильный дискомфорт, скорее смятение. Он мог бы задать любой вопрос, подать руку или уже раздавить меня, как таракана, но продолжает сверлить взглядом, который я не могу понять. На его лице напрочь отсутствуют эмоции — либо они мне недоступны.

Лева сейчас как код, который нельзя считать.

— Че уставился? — спрашиваю, не выдержав возникшего напряжения. — Ты или руку дай, или добей.

Сказанное мной не заставляет его пошевелиться. Ни один мускул не дергается. Создается ощущение, что он не дышит.

Даже когда включается музыка и зажигается свет, он никак не реагирует. Я же вздрагиваю, такого поворота не ожидая.

На ноги поднимаюсь быстрее, чем мне бы хотелось. Готовлюсь к тому, что толпа потянется на танцпол из разных углов, и это автоматически расширит гостиную до неплохого такого клуба с вместительностью минимум две сотни человек.

Лева руку резко вытягивает, указывая на входную дверь, и я от него шаг назад делаю. Мне эта дверь до звезды, если честно. Ее сейчас только Денис открыть может, а учитывая, кого мы совсем недавно на улицу выкинули, особого желания впускать незваных гостей у меня нет. Если ему паучка жалко стало, пусть его собой кормит и предупреждает об этом заранее.

— Твоя зверушка? — спрашиваю, на ответ не надеясь, но Лева голову вбок склоняет.

Если бы у него сейчас шея хрустнула, клянусь, я бы бросился наверх со всех ног и заорал во все горло. Но за музыкой ничего не слышно, а само движение было плавным и неестественным. Люди так не двигаются.

То, что с Левой снова не все окей, без дополнительных вопросов понятно. Только в прошлый раз в его странном поведении Дача была виновата, а что с ним сейчас происходит, неизвестно. Как назло, рядом никого. Ни ребят, ни Дачи.

К двери подхожу и берусь за ручку с полной уверенностью, что она мне не поддастся. Но дверь распахивается, и меня прохладным воздухом обдает, а потом толпой сносит, как горной речкой после дождя. Этот поток меня зажевывает, и пока Лева стоит неподвижно, я стараюсь удержаться на плаву. Если меня к полу придавит, если все эти ноги по мне пройдут, то я стану самой нежной отбивной, которую только могут подать в мишленовском ресторане. Я буду во рту таять и в брюхе перевариваться незаметно.

Толпе в этот момент я оказываюсь не нужен. Она сносит меня, съедает у лестницы и отрыгивает у противоположной стены. Игровая зона негласно делится на две части. На одном берегу я, на другом — все остальные.

Перед тем как дверь снова закрывается, вижу, что народ бежит со второго этажа и через другую дверь, что ведет во двор. Меня это удивляет. При мне такого еще не было. Я о таком ни от кого не слышал, и, судя по ошалевшим знакомым лицам, которые появляются на лестнице, удивлен не я один.

Кирилл говорит что-то, но я его не слышу. Его полностью заглушает музыка. Такого тоже никогда не было. Раньше даже голос повышать не приходилось, а теперь я всеми силами пытаюсь дать понять, что мне ни хрена не слышно. Связь у Кира с Дэном тоже нарушена. Они друг к другу тянутся, гнутся и одно ухо закрывают, чтобы разобрать сказанное.

Эта тусовка полностью вышла из-под контроля. Какой бы раньше она ни была, сейчас мутирует в процессе. Я знал, чего ждать, если в гущу событий кинуться, и видел тропки, по которым можно пройти сквозь эту чащу безопасно. Сейчас будто ни сантиметра свободного пространства, а значит, гуща, она же центр, — везде.

Залезешь — сдохнешь.

О Леве, который с места не двигался, пока меня с ног снести пытались, я забыл. Мысль о том, что его старые призрачные кости уже хрустят у кого-то под кроссовками, загоняет меня в одинокое кресло в углу. Пока вдоль стены полз, в меня впечатались дважды, и один раз в эту стену прямо перед моим носом кто-то влетел. От его головы на светлой стене остался кровавый след. Чужое лицо, что лишь на секунду увидеть получилось, мягко сказать, было обезумевшим, но таким счастливым…

Поднявшись над танцующими как в последний раз гостями, принимаюсь искать глазами Леву. Мне хочется найти неподвижную высокую фигуру в олимпийке с огромными буквами на спине — нерушимую скалу с маяком, но ничего и близко похожего в этом океане человеческих тел не наблюдается.

От попытки всмотреться, разглядеть и различить при постоянно меняющемся тусклом освещении начинают болеть не только глаза, но и голова. Я устал анализировать, и мой мозг принимается додумывать то, что не подвластно моему стремительно ухудшающемуся зрению. Система под названием «Марк» в максимальном перегрузе, а это только начало.

С кресла слезаю и будто на дно опускаюсь. Здесь темно, душно, со всех сторон давит. Слева стена, справа толпа, от которой отскакивают инертные частицы в виде отдельных людей. Они бьются друг об друга и обо все подряд и беспорядочно перемещаются. Из этого хаоса рано или поздно должен родиться порядок. Так заверяют законы термодинамики и вселенной и Ницше. Нужно лишь дожить.

Вдоль стены, пока не пришибло, пробираюсь на темную кухню и сразу же спотыкаюсь. Ноги путаются, но мне удается удержать равновесие, чтобы на пол не улететь. Разворачиваюсь, на пол смотрю и в отблесках света вижу Левин олимпос. С пола его поднимаю, ничего не понимая, и в руках верчу.

— Рано или поздно все это закончится, — звучит из темноты голос, и пока его хозяйка сама на свет не выходит, не узнаю, чей он.

На ее лице невозмутимое спокойствие, тогда как на моем — паника. Валя смотрит на меня с презрением и ничем его не маскирует. Ее взгляд тяжелый и к полу меня жмет, будто она управляет гравитацией в этой комнате. На ней анорак Рыжего, который от времени выцвел и растянулся. Про таких говорят: маленькая, хрупкая, но я бы про нее сказал: сука. Холодная, бессердечная и самоуверенная.

Она олимпийку Левы из моих рук забирает и по трем белым полоскам, что от крови стали красными, пальцами проводит.

— Не его я сломать хотела, но ты крепче оказался… Жаль. — Она олимпос комкает в руках, замахивается, чтобы зашвырнуть в толпу, но я перехватить успеваю. Ловлю за рукав в последний момент.

— Монолог главного злодея будет? — Я спокойствие сохранить пытаюсь, а у самого руки трясутся, пока олимпийку на весу сворачиваю. Меня какие-то чувства переполняют, только я им определения дать не могу.

— Нет, — отвечает она твердо и коротко.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю так, будто мы случайно встретились в одной очереди за рафом на кокосовом. Это стоит мне немалых усилий, но, похоже, обмануть у меня получается только себя. У Вали мой вопрос вызывает смешок.

— Пришла с ними попрощаться. Еще тупые вопросы будут?

— Да, много. Целый список есть.

— Выкинь его тогда.

— Ты просто квинтэссенция всего самого дерьмового от своих родителей.

Когда она поворачивается в мою сторону, мне резко хочется забрать свои слова обратно. Валя смотрит так, как будто сейчас нож под ребра воткнет и пойдет по своим делам дальше, пока я тут на полу буду богу душу отдавать. С большим омерзением на меня еще ни один человек не смотрел, хотя поводов за свою жизнь я давал предостаточно.

— Ты меня не знаешь, чтобы так говорить…

— И слава богу, мать. Приколы эти твои за гранью. Может, к психологу сходишь? Но сначала, — я сую ей в лицо Левину олимпийку, но не отдаю, — деда верни.

— Не могу понять, ты идиот или прикидываешься?

— Идиот. Где дед?

— Мертв.

— Мертвое умереть не может. Куда ты его дела?

Она улыбается как отбитая, мне от этого не по себе, но пускать ее дальше я не хочу. Не должно ее здесь быть.

— Потанцуем? — приглашает она и за руку меня хватает.

Я среагировать не успеваю и не вырываюсь, потому что толпа перед ней расступается, как вода перед Моисеем. У меня мозг включается лишь в тот момент, когда ее пальцы отпускают мое запястье и толпа смыкается. Я ощущаю на себе то же, что могли бы ощутить манекены, на которых проводят краш-тесты.

Лобовое столкновение на скорости больше ста километров в час.

Переворот автомобиля при вылете с трассы.

Удар спереди и сзади, превращающий металл в блин, а человека — в суповой набор.

Боковой удар.

От боли уже дышать невозможно. Я крепко зажмуренные глаза открываю и вижу, как ко мне тянутся десятки рук. Кажется, что отбитое ногами мясо сейчас разорвут, но они обнимают меня и утягивают глубоко. Под пол, под землю, на самое дно.

Тут поразительно спокойно, над головой звездное небо, но почувствовать что-то большее мешают боль и вода, затекающая в уши. Еще кровь из ноздрей. Если у меня шанс вернуться будет, как у других, я сам себе обещаю, что голову ей отгрызу, и неважно, сколько времени это займет и сколько зубов я потеряю, хрустя шейными позвонками.

Краем глаза замечаю Леву. Он руку мою берет, но я этого не чувствую. Не слышу, что он говорит, по губам читать не умею. Это останется для меня посмертной загадкой.

По сути, на Даче умирать не страшно. Безусловно, больно, даже тупо как-то, но совсем не страшно…

Совсем не…

Я от крика своего глохну, на пол сваливаюсь и в ковер утыкаюсь рожей.

Меня от боли корчит. От эмоций, которые нельзя выплеснуть. От всего, что на тот короткий миг замуровалось в мое переломанном теле и не находило выхода, металось по нейронным связям от одного отдела мозга к другому.

На мои вопли сбегаются, разогнуть пытаются, но я упрямо сворачиваюсь обратно. Меня засыпают вопросами, и ни на один я не даю ответа.

Кажется, проходит бесконечное количество времени, прежде чем начинает отпускать. Скручивало резко, навалилось все и сразу, а уходит теперь постепенно. Сначала по одной сваливают эмоции. Неторопливо собираются, прощаются и вальяжно шагают к выходу. С болью мы сидим дольше всех. Тут вам и физическая, и моральная… Близняшки, которые мучают до конца. Они не чувствуют вины, а когда обещают вернуться, меня снова бросает в холодный пот.

Вздрагиваю, и навалившийся сверху Кирилл крепче меня обхватывает. Если его эмпатия и работает, то словами не получится описать наш совместно пережитый опыт.

Через какое-то время разгибаю себя сам. Сажусь на ковер, который до этого впитывал все мои сопли и слюни, и по лицам понимаю, что мне нужно с чего-то начать рассказ, но не могу найти ни одного подходящего слова.

Наконец замечаю, что в комнате все это время со мной были только Миша и Кирилл. Замечаю, что на Кире рубашка с брюками и выглядит он так, будто только с работы пришел. Рыжий же в футболке, прошедшей Афганскую войну, и во вьетнамских трениках. Не потому, что они сделаны во Вьетнаме несчастными вьетнамскими детьми, а потому, что по своему убитому состоянию от футболки мало чем отличались.

— Малой, кто ты на хер такой и что тут делаешь? — Рыжий очевидный вопрос задает, а я очевидно теряюсь, потому что к таким прыжкам по временным отрезкам все еще не привык.

— Терминатор, — выдаю первое, что приходит в голову. Как моя жизнь докатилась до того, что я должен не спасти, а убить Сару Коннор?

— Считаю до трех. Ты либо отвечаешь на вопрос, либо…

— Стой-стой-стой! — Руками машу. Мне угрожать не надо. — Меня зовут Марк, я из будущего. Меня здесь на рейве затоптали насмерть, я провалился под пол, а до того, как я умер, Лева перевел часы назад, чтобы я вернулся в прошлое и остановил безумие, которое там творилось. Олимпийка на мне — ваш подарок, а еще… — Рыжему часы показываю, такие же, что и у него на руке, — это твои часы.

Он даже не думает. За шкирку меня хватает, поднимает с пола и волочит к выходу, а я сопротивляюсь.

— Рыжий, подожди, это важно!

— Хватит с меня наркоманов. — Он дверь открывает, и силы в нем столько, что мои попытки вырваться имеют нулевой эффект. — Вали откуда приполз!

Вот так просто за пару движений я оказываюсь за порогом. Перед моим носом дверь захлопывается, и меня это возмущает.

Давай, Марк, думай. Думай!

Первое, что в голову приходит, — это время опять перемотать, но разбитые часы стоят, а из заводного механизма выпадает головка. Теперь все, о чем я думаю, можно описать лишь самым отборным и извращенным матом. Я душу целовал этой рыжей барышне с наклонностями Теда Банди, что породили такие хорошие люди. Если меня никто не послушает и никто мне не поверит, клянусь, дождусь момента, когда она родится, и…

Дверь открывается, и я тут же оборачиваюсь.

— Ты русский язык не понимаешь, что ли? — нетерпеливо интересуется Миша. У него выражение лица такое, что предвижу: через двадцать секунд я получу по роже и буду собирать свои зубы в траве.

— Понимаю, но мне правда нужно с вами поговорить, даже если вы не хотите меня слушать, потому что все мной сказанное прозвучит как бред сумасшедшего. — За голову хватаюсь: мне кажется, она сейчас взорвется. — Просто я умер, но выжил, и теперь у меня бардак в мыслях, и я не могу нормально строить предложения.

— Слушай, я не знаю, кто ты и откуда, — Рыжий голос понижает, говорит спокойно, вкрадчиво, — но это твой последний шанс уйти отсюда целым.

— Честно? Да хоть по частям в лес вывози. Я тут не для себя мысли в кучу собрать пытаюсь, а для тебя и всех тех, кого ты называешь семьей!

— Голос на меня не повышай, огрызок. — Эти слова заставляют меня захлопнуть варежку.

— Миш… — Кирилла я за Рыжим не вижу, но четко слышу и знаю, что он где-то за его спиной стоит. — Лева все равно завтра приедет. Пусть он ему эту ахинею расскажет.

— И что мне с ним делать прикажешь? Пустить в дом? Стол накрыть?

— Для начала хотя бы не бей.

Такое начало меня вполне устроит, но в их разговор я не лезу. Мне и возможности не дают, потому что дверь снова закрывается. Там тет-а-тет, в который меня не приглашали.

На крыльце сижу долго. От разговора Кирилла и Миши доносятся лишь обрывки, и то когда он идти начинает на повышенных тонах. Меня на какой-то момент захлестывает бессилие. Я будто ребенок — мама с папой за стеной опять что-то делят, а я в этот момент спать должен.

Так что пока там мою судьбу решают, приходится смиренно ждать. Чего героя из себя корчить, если я даже цели своей тут не знаю. Мне нужно уговорить Женю не рожать? Рыжему сказать, чтобы перестал прикидываться люстрой? А может, помешать Леве общаться с Дачей изначально?

Какой из вариантов правильный? И есть ли он?

Потрясающий был план, а главное — надежный, как швейцарские часы…

Вердикт оглашен, и если перестану корчить из себя клоуна, то пойму, что обстановка вокруг удручающая.

Меня наконец пускают в дом, и по Мише видно, что мое присутствие ему не нравится. Прохожу небольшой допрос, где даю максимально короткие, но информативные ответы, и мне позволяют остаться на ночь. Хотя, если честно, после произошедшего сон под открытым небом — не такая уж и ужасная перспектива.

Свое отношение к будущему и к Даче этим двоим я показал. Остаются еще четверо.

Кирилл уезжает озадаченным. Признался, что если бы не работа, то остался бы, а вот Рыжему от меня бежать некуда. Мне от него, кстати, тоже.

Атмосфера между нами как на Венере. Давит и молчание, и стены.

Никто из нас двоих обстановку разряжать не собирается. Я не знаю как, а Рыжему важно, чтобы я не чувствовал себя как дома. Несмотря на весь уют: теплый приглушенный свет торшера и роскошный диван-книжку, обитый чем-то вроде бархата. Совсем новенький…

Темно-зеленую обивку глажу ладонью, и тут мне по голове прилетает подушкой, а сверху падает одеяло.

— Спать тут будешь. С остальным сам разберешься.

Руки-ноги есть, не маленький уже. Диван простыней застелю и найду, какой стороной одеяла укрыться.

Думал я, пока ногой не застрял в дырке пододеяльника. Ловушка дьявола захлопнулась, когда раздался треск ткани в полной тишине. Радовало то, что Миша этого не слышал. Я бы от него получил по башке, как от самого нетерпеливого отца. Вот так вот учит меня самостоятельности, а я имущество порчу. Раритеты уничтожаю…

Хочется заснуть поскорее, но как ни верчусь, пытаясь устроиться поудобнее, сон не идет. Глаза болят, птички за окном петь начинаюсь, светает, а я все кручу в голове мысль о том, что мог сказать мне Лева. Перебрал все, на что способен мой мозг, включая самые абсурдные версии, которые вслух произносить стремно.

Засыпаю, когда в гостиной совсем светло становится. Только в сон проваливаюсь, как меня принимаются будить. Первая реакция — сопротивление. Даже век не размыкаю и переворачиваюсь на другой бок. Только Рыжий не церемонится: воды в лицо плеснул — и готово.

Проснулся, умылся, попил. Три дела за раз.

Мой взгляд встречается с его, таким же недовольным. Без доброго утра и каких-либо других вступительных слов он на журнальный столик кладет нитки с иголкой. Рядом с ними кружка чая и бутерброд.

Нашу игру в молчанку прерываю я.

— Рыжий, у тебя зрение хорошее? — Хриплю сильнее обычного. Миша из кухни выглядывает с бутербродом в руке. — Нитку вдеть не могу.

— Ты еще и слепой до кучи?

— А ты грубый, но я же в рожу тебе это не говорю… — Мои слова его никак не трогают. Он бутерброд зажимает зубами и просовывает нитку сбоку иголки.

Я такие первый раз в жизни вижу и мучаюсь кошмарно. Нитка вылетает каждые три, а то и два стежка. Пытка какая-то…

Симулятор скуки начинается, когда Рыжий выходит во двор. Из окна я вижу, что он ковыряется в машине, а через открытую форточку слышу, как сильно его эта железяка бесит. Я же убрал свое спальное место, съел что дали, помыл за собой посуду и осмотрелся. Сначала любопытно находить различия между двумя домами, а потом начинает клонить в сон.

Кажется, что ожидание длится вечность. Это хуже, чем очередь в поликлинике, но маты Рыжего наполняют день магией. Особенно то, в какой манере он подбирает слова, стараясь не повторяться. Похоже на тренировку для мозга.

Больше всего отличий я нахожу не в обстановке дома, а в Леве. Я бы не узнал его, если бы не олимпийка. Ту его версию, которую я знал, охарактеризовать очень просто: бледная белобрысая двухметровая шпала с грустным лицом. Живой Лева, который сейчас напротив меня стоит и протягивает руку, коротко стрижен и выкрашен в медный. У него шире плечи, он спину прямо держит, и глаза его блестят. Руки в мозолях и мелких порезах. Рукопожатие крепкое — даже пальцы немного сводит…

Он здоровается со мной и уходит на кухню. Оттуда возвращается со стулом, ставит его спинкой вперед и садится ко мне лицом.

— Итак, я тебя очень внимательно слушаю. — Он не врет, потому что взгляда от меня не отводит. Я тоже смотрю неотрывно, только и думая о том, как же сильно болезнь меняет людей.

— Ты полностью отличаешься от того Левы, с которым я знаком…

— Чем же?

— Всем… — коротко отвечаю я, а потом начинаю длинный пересказ всей истории, в которую вляпался.

Начинаю с самого начала, и Лева ни разу меня не перебивает. У него даже выражение лица почти не меняется. Он лишь изредка глаза в сторону отводит, будто размышляя над услышанным. Я вываливаю на него все, что знаю, и все, что получилось собрать воедино. Нет смысла утаивать ни одной детали, потому что мне если не подсознательно, то хоть с чьей-то помощью, кроме божьей, нужно понять, что делать.

Когда я заканчиваю рассказ, мы молчим какое-то время.

— Про рак пока никому не говори, — единственное, о чем просит Лева. Ни вопроса, ни уточнения. — Они не знают. Я еще не набрался смелости сообщить.

Мне ничего не остается, кроме как кивнуть. И чем дольше он молчит, обдумывая мою историю, тем больше эмоций появляется на его лице. Он выходит за рамки своей невозмутимости. Сначала коленкой трясет, пальцами хрустит, заламывая их, а потом и вовсе подрывается с места. Еще немного, и начнет круги нарезать по гостиной.

Это нас и отличает друг от друга: ему для концентрации нужно что-то делать, чтобы как-то переваривать полученный объем информации, а меня из своей головы нужно вытягивать. Думал бы я с закрытыми глазами, меня давно бы приняли за мертвого.

— Так. — На этом моменте Лева выдыхает и снова делает глубокий вдох. — Начнем по порядку. Договора, как ты выразился, я ни с кем не заключал. Никаких рейвов, вечеринок и тусовок, кроме тех, что Рыжий от скуки устраивает, здесь нет.

Тут я понимаю, каким конченым сказочником выглядел в глазах остальных. Понимаю прекрасно, почему за шиворот выволокли, но не понимаю, почему разрешили остаться. Миша — не добрая душа. Сейчас ему важнее безопасность, а я — непосредственная угроза. Если его уговорил Кирилл, то… Сколько же в его связке ключей, чтобы успеть за такой короткий промежуток подобрать нужный?..

— Значит, я просто умереть должен? — Вопрос Левы застает меня врасплох. Настолько прямая формулировка вынуждает меня начать подбирать слова. — Тогда ничего этого не произойдет?

— Я не уверен… — Мой ответ честный. Сработает это или нет, я узнаю, лишь когда вернусь, а пока у меня нет никаких гарантий. Перехватить пост Левы может любой. Валя все еще может появиться на свет и сойти с ума в своем желании растоптать всех чужими ногами. — Дача… Она вообще дает о себе знать?

— Да. — Лева снова напротив меня садится. — Сначала я думал, что это из-за болезни. Ну, хрен его знает. Таблетки так влияют, капельницы… Я даже до конца не понимал, чем болею. Никто не говорил. Слышал только от медсестер бесконечное: «Сейчас пару уколов сделаем — и будешь как новенький». — Он берет паузу и кашлять начинает. — В общем, все на свое состояние скидывал, а потом замечать начал, как Миша по вечерам на потолок косится. Ему все время кажется, будто кто-то ходит, а мне — что за спиной стоит и ночью, когда я сплю, смотрит. Просыпаюсь от этого без конца. Ощущение такое…

— Будто с ума сходишь? — предполагаю, заканчивая за него фразу, и Лева кивает.

— Они нехотя, но признались по очереди, что в доме всегда есть кто-то еще, и этот кто-то как будто никому не рад. Сейчас их сюда затянуть можно только пивом и накрытым столом…

— А Женя с Мишей сейчас в каких отношениях?

— Черт их разберешь. То в десны сосутся, то дерутся.

— Но Женю с Дэном свести надо.

Лева усмехается, хотя мне не до шуток. Мое дело маленькое. Всех предупредить, убедить в этих стенах не размножаться и свалить в свое время, чтобы расхлебывать последствия, какими бы они ни были.

— Я серьезно.

— Сваха из меня паршивая, ты уж извини. С кем какие отношения строить, они сами решают.

— Тогда появится Валя и все останется как есть.

— Давай просто дом сожгу. — Он говорит это так легко, не задумываясь, что я ему не верю. — Нет дома — нет проблем.

— Но это же…

— Ну а что? Я все равно сдохну, а Рыжему в любом случае пора свое жилье искать. Я от него устал. Надо только ценные шмотки забрать и документы.

— Безумный план.

А другого у нас и нет.

Если дом не сгорит, если это только сильнее разозлит Дачу, то она даст о себе знать более явным способом. Тогда все без исключения осознают масштаб бедствия, или же от нас самих ничего не останется.

Вот вам загадка о двух стульях. Выбирайте сами.

Я как банный лист приклеился к Леве. Ходил за ним весь день, весь день мы разговаривали, и к вечеру я понял, как тяжело ему дается суета, которую я создаю. Когда нужно много двигаться, общаться и дышать правильно, чтобы этим воздухом не давиться, Лева не вывозит. Так я узнал, что он делает вид, будто срывается по работе и сутки проводит на стройках, хотя на самом деле пытается добиться хоть какого-то диагноза, не говоря уже о лечении. Ради ответов ему даже в столицу съездить пришлось. По его словам, там врачи более черствые и потому охотнее выносят смертные приговоры. Тут его жалеют, да и мало чем по факту могут помочь.

— Знаешь, в моем времени и не такую дрянь лечат. — Я улыбаюсь, стараясь Леву как-то приободрить, пока он изо всех сил борется с одышкой.

— Был бы рад заболеть в старости, дотянув до твоего времени.

— Нечего было с детства по стройкам мотаться. Еще скажи, что никто не знает, до чего асбест доводит?

Лева кивает. Я в крайней степени изумления смотрю на него.

— Об этом никто не говорит. В утренних газетах не пишут… Чтобы такую информацию узнать, надо заболеть.

— Как хорошо жить с интернетом под рукой.

— С чем?

— Если простыми словами, то с энциклопедией, где собраны миллиарды ответов на триллионы вопросов. И разные люди рассказывают свои истории, выражают мнение. И почти все имеют к ней доступ — от дворника до какого-нибудь доктора наук.

— Полезная, наверное, штука.

— Доживи — и узнаешь. — Передаю ему папку с документами, и Лева сует ее в чемодан.

Эти сборы выглядят глупо, как и сама затея. Особенно глупо, что все это мы проворачиваем за спинами остальных. Пока что о плане «сгорел сарай — гори и хата» знаем только мы. Поздним вечером за общим столом должны узнать и остальные. Миша обещал забрать Женю с Дэном. Саня доберется с Кириллом на пару.

— Не волнуешься?

— Тяжело сказать. Меня трясет, и я задыхаюсь по умолчанию, но не думаю, что это дастся мне просто.

— Может, другой способ есть? — Я не сдаюсь. В какой-то степени я тоже потеряю дом. Потеряю семью, которую внезапно и недавно нашел. Пусть они все из мира мертвых, но…

— Обсудим это. Твое появление — важный повод собраться всем без исключения.

— Это из-за Рыжего?

Лева снова молча кивает.

Я заставляю себя заткнуться на время. Оставить его в покое, чтобы остались силы рассказать остальным. До конца дня становлюсь его руками и ногами. Так он хоть как-то сэкономит силы, а я хоть в чем-то почувствую себя полезным. Стоит признать, что, родись я на пару десятилетий раньше, не выжил бы. Пусть эпоха оставила отпечаток лишь в стенах одного дома, но какая же она давящая. Может, я себя и обманываю, но того факта, что для лечения рака уже есть целые готовые методики, а диагностика не составляет огромного труда с затягиванием процесса, заставляет меня верить в хоть сколь-нибудь радужное будущее. Как минимум без различного рода опухолей. Да и с интернетом под рукой спокойнее. Всегда можно узнать, сколько времени кашу варить и почему задница болит…

Сейчас же у меня, как в детстве, всего один справочник для ответов на все глупые вопросы, поэтому я иду к Леве. Он как на кровати сидел, так и прилег, просто откинувшись назад.

— Сколько перловку варить надо? — Он молчит, не двигаясь, и за эти секунд тридцать я успеваю знатно наложить в штаны. Даже ближе подхожу, чтобы проверить, дышит он или нет. Лева на локтях приподнимается и устало смотрит на меня, глаза трет. Пока я на кухне возился, он просто задремал.

— Минут тридцать. Ты готовить уже начал, что ли?

— Ты заснул, а я думал, что ты уже умер. Не пугай так.

— Рано ты меня в покойники записал…

— Да кто вас знает? Все мужики вашего поколения странные. После тоже не лучше. Все поголовно здоровые, счастливые, а потом кого-то в лесополосе с дерева снимают, кого-то от бутылки оторвать не могут.

Мы смотрим друг на друга долго и молча.

— Тридцать минут. Я сейчас приду.

Время я засекаю на часах в гостиной, потому что в Левино обещание прийти верю слабо. Когда меня, словно масло, по кровати размазывает, я обычно вру и продолжаю лежать до талого. Лева же слово держит, но на то, чтобы собрать себя в кучу, у него уходит дополнительных десять минут.

В итоге перловка варится почти час, и к моменту ее готовности моя смена на кухне заканчивается. Лева берется за нож и половник, а я сижу за столом и плачу над луком.

— Да не реви ты. Хорошо все будет, — с улыбкой говорит Лева, наблюдая за моими страданиями.

— Не лук, а тварь какая-то. На, понюхай. — Я ему под нос тарелку сую, и Лева тут же отворачивается, будто это не лук, а чеснок, а он — вампир.

Продолжая обливаться слезами, молча думаю о том, к какому клану причислил бы обитателей Дачи. Каллены или Квилеты? Была бы у них кожа убийцы или они предпочли бы выть на луну?.. Это отвлекает меня от происходящего. Так проще дожить до решающего момента, когда меня признают поехавшим, а Леву — внушаемым. Либо мы все дружно возьмемся за руки и, напевая «Гори-гори ясно», начнем водить хороводы вокруг горящей Дачи. В глубине души я надеюсь на третий вариант развития событий. Желательно со счастливым концом, где никто не умрет. Такое ведь тоже иногда бывает…

Дрожащими руками развязываю двойной узел на рукавах анорака и в воду под ногами его окунаю полностью. Он обратно на тело налезает тяжело, липнет противно, но я не сдаюсь. С него вода течет, зато вместо запаха болота теперь только густой дым, лениво ползущий вверх, к звездам. Это совершенно абсурдная авантюра, которая может всех нас погубить, но мыслить здраво уже поздно.

— Что ты задумал? — Рыжий руку мне на плечо кладет и сжимает крепко, чтобы на месте удержать. Только удерживать меня не надо, я еще никуда не рвусь.

— Нам нужно в дом. — Мой короткий ответ вызывает недоумение что у него, что у Кирилла. — Там остальные остаться могли, и если мы где-то между, то они вполне живые и задыхаются от дыма.

— Они могут быть там? — спрашивает Кир, и я киваю. Правда это или нет, узнаем, когда окажемся внутри.

— Это верная смерть. — Рыжий любит очевидные вещи говорить. Факты констатировать.

— А мы сейчас, по-твоему, живы?

Он на меня смотрит вопросительно.

— По-твоему, это место похоже на реальный мир? Мы тут на границе. Можешь вернуться, а можешь остаться, и о тебе никто не узнает и не вспомнит. Сюда каждый уходил, кого Дача пожирала. Если грубо, мы у нее в брюхе. А знаешь, что происходит с мирами, создатель которых погибает? Они разрушаются, Рыжий. Не станет Дачи — не будет и этого места.

Он руку с моего плеча убирает, и я замечаю наконец, что ему страшно. Поразительно, как такой вспыльчивый человек может бояться родной стихии. Сам же после себя оставляет выжженные пустыри, а сейчас противится, будто никто и никогда из-за него при жизни не устраивал ментальное самосожжение.

Если верить общему мнению, полагаться на то, что знаю я сам, то Мишу лишь время исправить может. К сожалению, он это время только после смерти получил. Одиночество, в котором остается ждать и думать, чтобы казаться живым, заставило его провести огромную работу над ошибками. Сейчас я вижу лишь потенциал того человека, которого так упрямо ставил себе в пример.

— Если не выйду, советую идти следом. — Мне сказать им больше нечего. Не прощаться же, в самом деле?

Может, я сейчас большую ошибку совершаю, не желая идти у страха на поводу, а они остаются там, где и должны, чтобы вернуться. Может, никакого правильного решения и нет вовсе, и уже никто из нас не увидит ни одного нового рассвета. Чего время на пустые догадки тратить, когда практика для ошибок и новых шишек прямо перед носом? Стоит, объятая пламенем, жаром обдает и трещит, готовая в любой момент развалиться, прогорев дотла.

В открытую дверь залетаю и сразу же воротник до ушей натягиваю, чтобы не сожгло и дышать хоть как-то можно было. В оранжевом зареве огня все видно, но вот дым выедает глаза. Через прищур и слезы обзор гораздо хуже. Несусь сначала на кухню. Скатерть медленно дотлевает на столе, стулья лениво коптятся рядом. К полу тянусь, опускаюсь на колени и понимаю, что никого и ничего тут нет.

Выхожу в зал, сразу кричать начинаю, звать, надеясь, что хоть кто-то отзовется, но вокруг только шум от огня. Вместо второго этажа, куда по привычке вечно несут ноги, я остаюсь на первом и все проверяю. Двери открываю с помощью рукава, потому что до раскаленных ручек не дотронуться. С каждой новой пустой комнатой понимаю, что дышать становится сложнее, а значит, времени все меньше и меньше.

Время впервые не тянется, а пролетает совсем незаметно. Хочется, чтобы оно и вовсе остановилось. Пусть я и не уверен в том, что в лимбе, созданном Дачей, оно существует.

В экстремальных ситуациях нужно сохранять спокойствие, но оно дается с трудом, когда легкие разрывает, а глаза застилает дымом. Если не бегать хаотично, бездумно проверяя каждый угол, до которого можно дотронуться хотя бы взглядом, то первое, что хочется сделать, — забиться в угол и самому начать ждать помощи извне. Только такая опция даже рассматриваться не может. Я сам эта помощь. Я хочу ей быть.

Стоя перед дверью и вглядываясь в комнату, замечаю, как мимо проносится Рыжий. Он даже не думает, мчится на второй этаж. Кирилл же, прикрывая лицо рукавом, останавливается, замечая меня. Не думая, я указываю наверх. Вдвоем им будет проще. Если задержимся здесь чуть дольше, то можем не успеть.

Кирилл так же быстро убегает по лестнице, как до этого Миша. Я Сашу нахожу, только когда по второму кругу в комнаты заглядывать начинаю. Он за кроватью лежал, рядом с горящими шторами. Мне поднять его сил не хватает, я могу его лишь тащить. По коридору до выхода, надеясь, что вместе с дымом в его легких найдется место для кислорода.

Мне стоит только в дверях появиться, как Саню тут же перехватывают, а меня за руку берут и тащат от входа. Крыша крыльца за нашими спинами осыпается, и от грохота досок, которые хаотично складываются уродливой пирамидой, я глохну. Женя пытается до меня докричаться, но я не слышу. Мне совершенно не хочется смотреть на ее заплаканное лицо. Она с меня переключается, когда Денис кладет на траву Сашу. Он мертвее мертвого выглядит. Если ему можно помочь, то внимания в этот момент он достоин сильнее, чем я.

У меня колени подкашиваются, но я упорно продолжаю себя на ногах держать. За Дэна хватаюсь и утащить за собой пытаюсь, потому что там на втором этаже есть еще Кирилл и Миша.

— Там остальные остались. Их вытащить надо! — Дэн меня останавливает, за плечи сжимает крепко и встряхивает хорошенько.

— Нет там больше проходов. Оба завалило… Все.

Я ему не верю. Не хочу и отказываюсь.

Упрямо, как ребенок, из его рук выкручиваюсь и бегу туда, куда считаю нужным. Пока тело двигается, мне нужно сделать еще совсем немного.

Второго выхода действительно больше нет. Денис прав, его завалило. Я как коршун вокруг дома начинаю кружить, заглядываю в окна, надеясь увидеть кого-то или что-то. Мне не нужна причина продолжать, но нужен веский повод сдаться.

Останавливаюсь, когда под ногой стекло хрустит. На осколки смотрю и среди них да травы часы замечаю. В окне второго этажа, где стекол нет, огонь хозяйничает как у себя дома. Ему там внутри места мало, он охотно лезет наружу и выше по стене упрямо ползет к крыше. Там если и живой кто-то был, давно уже обуглился. От этой мысли меня передергивает.

Сломанные часы в карман убираю, а новые в руках оставляю. Возвращаюсь с ними. С ними на землю сажусь, пока рядом Женя плачет у Сани на груди. Он дышать так и не начал, и тут ни я, ни Дэн помочь уже ничем не сможем.

Если в смену Жени никто не умирал, значит, теперь ее смена окончена.

Мне не хочется думать о том, что у истории может быть такой паршивый конец. Он, бесспорно, лучше, чем предыдущий. Здесь хоть кто-то выжил, и вроде радоваться надо, но я не могу. Мне проще бы было остаться под завалами или с той стороны, чем слышать, как Женя оплакивает ушедших. Ей снова выбирать всем костюмы для похорон — если останется что предавать земле. Ей снова смотреть всем в глаза, отвечать за поминки и венки, подливать всем валерьянки, чтобы сердце не кололо. Да, рядом с ней будет Дэн, но в сухом остатке…

В сухом остатке, может, так и должно было быть изначально?

Мне себя с земли поднять сложно. Тело тяжелое, медленное и ноет без остановки. Закончилась моя адреналиновая гонка, и все последствия этого непростого приключения повылезали наружу, но мне сил нужно совсем немного. Маленький рывок, чтобы меня услышали.

Перед Женей сажусь, стараясь на Саню не смотреть.

— Я Леве рассказывал, что в моем времени у каждого из вас способности есть, которые с домом связаны. — Сначала никто из живых на мой рассказ не реагирует. — Когда двери Дачи закрывались, только Денис мог их открыть. Ты, Жень… Рядом с тобой умереть невозможно было. Кирилл всех на эмоциональном уровне уравновешивает, не давая закрыться в себе… А я могу время отматывать.

— Что за бред ты несешь? — Дэн даже не поворачивается. — Оставь нас уже в покое!

— Если ты можешь что-то поменять, то меняй, — неожиданно и совершенно спокойно говорит Женя. — Я лучше с ними умру, чем тут останусь.

— Жека, прекрати. — Он ее к себе прижимает, отрывая от Саши и будто от меня пряча.

— Не хочу я этой спокойной и нормальной жизни, как ты! — Будь у нее сил чуть больше, она бы из цепких объятий выкрутилась, а пока только брыкается. — Работа — дом — работа. Хватит с меня, наелась. Возвращаться в пустую квартиру, где тебе ни хрена не принадлежит, и знать, что уйти из нее больше некуда… я не хочу.

Дэн ее в макушку целует, щекой прижимается, продолжая крепко обнимать, пока она повторяет одно и то же. Она не хочет, и я не хочу. Оставаться тут без имени, пытаться существовать, прикидываясь другим человеком, и бежать за советом на могилу, где оградка окрашена в тошнотворно-голубой цвет… Мне в любом случае как-то возвращаться придется. Я в любом случае куда-то вернусь.

Больше всего мне не хотелось бы оказаться в настоящем, где вместо Дачи пустырь, а под травой по пояс — выжженная земля.

Было бы правильно оставить все как есть, но когда-то один человек вбил в голову моего поколения мысль о том, что Вселенная действительно бесконечна, а значит, есть куча копий нашей планеты… Может, и у меня есть куча копий тех мест, где я могу начать заново. Может, я могу любую копию превратить в оригинал и занять место того Марка, который все это дерьмо даже не начинал расхлебывать. Того, кто только переезд затеял и постоянно ищет подходящие варианты, просматривая одно объявление за другим. Или того Марка, которому анальгин все еще помогает от боли.

Мне хочется дать обещание, что я все исправлю. Хочется обнять, но вместо этого я стрелки на часах перевожу вперед. Не знаю, о чем нужно думать, чтобы попасть в определенный отрезок временной линии. Ни к часам, ни к этому подарку Дачи мне не оставили инструкцию, но, пока они тикают, а я дышу, есть шанс наломать еще парочку дров.

— Потанцуем? — приглашает Валя, за руку меня хватает и тащит в толпу. Я перехватываю ее запястье, тяну на себя.

Ее кожа кажется белоснежной на фоне моих пальцев, измазанных сажей и грязью. Я сжимаю ее лицо в ладонях и безумно хочу свернуть шею. Как выбить из ее головы всю дурь, что заставила начать этот последний рейв? Но это лишь самообман. Выбить ей хочется лишь мозги.

Может она мне в голову залезть или нет, но даже один мой вид вызывает у нее смех и жалость. Только сострадания в этой жалости нет. Ее смех злорадный, колючий и под кожу лезет острыми иголками. В отличие от меня, она полностью собой довольна.

— Мы так вечность продолжать можем. — Ее пальцы сжимаются на запястьях рук, которыми я держу ее лицо, и ощущение такое, будто мои кости сдавливает прессом. Я отпускаю ее рефлекторно, не в силах больше удерживать. — Видел бы ты свое лицо. Столько ненависти, столько злости…

— Понравилось?

— Да. Только они тебе не помогут. Вам вообще ничего не поможет. — Если бы меня спросили, как выглядит зло, я бы назвал ее имя. — Знаешь, что самое прекрасное в этой ночи?

— Плейлист.

Я не собираюсь ей подыгрывать. Не сейчас как минимум.

— Ты забавный. — С ее лица улыбка не сходит. — Самое прекрасное в этой ночи то, что ты сам во всем виноват, Марк. Когда-то давно ты создал монстра из маленькой девочки, оставив ее один на один с собственными демонами.

Она крутится рядом со мной, как перед зеркалом. Она излучает обожание к себе, от которого меня сейчас вывернет ей же под ноги.

— Нравится результат?

— Кто же знал…

— Дача ничего не делает просто так, Марк. Она всегда будет на стороне тех, кого признала своими хозяевами, но еще яростнее она будет защищать своего ребенка… — Валя дает время мне подумать, но я никак не реагирую, и она указывает на себя: — Меня, Марк. Включай голову. Мы так далеко не уедем.

— Куда дальше, если это последняя ночь и ты меня уже убивала?

— В этот раз я постараюсь лучше.

У меня от Вали мурашки по коже. Она пугает меня похлеще, чем Дача и ее питомцы. Все, что случилось до встречи с ней, — это детский утренник. А теперь никаких стихов на табуретке и танца снежинок. Сидите все, ради бога, дома.

Валя делает шаг вперед, я — два назад. Эти догонялки закончатся очень быстро, если Дача не вспомнит, кого выбрала себе в любимчики. Вале не нужен дом. Валя в этих стенах ради мести всем тем, кто ее на произвол судьбы бросил. Никакая волшебная сила любви не исправит настолько больную голову. Плевать она хотела на рейвы, на стены, на историю. На способ пропитания Дачи, Вале, скорее всего, тоже класть и еще сверху маслом помазать. Она сама тут ничего не оставит, да еще до кучи саму Дачу сожрет, чтобы наверняка стать самой могущественной и злобной мразью во всех существующих вселенных.

Скриньте.

Упрямо зову Дачу внутри своей головы, но сигналы до нее не доходят. Все, что мне остается, — это гонять себя вокруг кухонного стола, чтобы Валя не могла до меня дотянуться. Но только долго так продолжаться не может.

— Просто прими, что ты сам все испортил. — Валя налегает на стол руками.

— Да это не проблема в целом. — В этой ситуации принять правду — самое простое, что я могу сделать. В принципе, я ее уже принял. Сейчас как подействует! Долбанет по мне, как ничего до этого не долбило, и размажет. И вот пока не размазало, надо думать, надо изворачиваться. Такой у меня путь ниндзя.

— Время тянешь?

— Тяну? Дорогуша, я им управляю.

Строю из себя черт знает что, потому что воспринимать происходящее всерьез больше не могу. От меня почти ничего уже не осталось. Мое общее число стремится к отрицательному значению.

На помощь извне я уже не рассчитываю. Мои часики тикают, и когда крысиные бега подойдут к завершению, шансов на воскрешение может уже не остаться. Я либо сейчас убегаю, либо Валя от меня мокрого места не оставит, а мне еще остальных спасать. Рано нам всем на тот свет отправляться.

Мы стоим напротив и следим за каждым вдохом друг друга. Ее цель — поймать, а моя — сбежать как можно дальше. Стул со скрипом отодвигается от стола, и это моментально приковывает наше внимание. Я смотрю на него, потом на Валю, она тоже ко мне поворачивается. Мы как в свадебном конкурсе от тамады, бросаемся к стулу, хотя музыка до сих пор играет.

Наверное, это можно назвать чудом, а может, мне стоит благодарить свои ноги, потому что они очевидно длиннее, чем у Вали, но я успеваю первым.

Перед тем как она скинула бы меня на пол, Дача вышвыривает мое тело туда, где, кроме этой кухни, больше ничего не существует. Меня окружает тишина и темнота, керосиновая лампа на столе — единственный источник света. Если бы в прошлый раз пожар начался отсюда, то дом не сгорел бы по периметру. Горели бы кухня, гостиная и комнаты этажом выше. И было бы проще в пожар бросаться.

За столом я не чувствую себя в одиночестве. Знаю, что Дача где-то рядом, что ей страшно и что она чувствует себя беспомощной. Это как между двух огней разрываться, не зная, что выбрать. Впервые за долгое время я чувствую Дачу так четко. Ее эмоции будто дополняют картину этого мира и дают больше информации, чем прямой диалог, на который с ней выйти порой невозможно. В стенах этого дома она существо безмолвное и иногда совершенно нелогичное. По крайней мере, я так думал, когда она гонялась за мной обезумевшей и сорвавшейся с поводка собакой. То в толпу затащит, то в ногу вцепится… а все лишь для того, чтобы прокормить себя. Чем-то, что по привычке в ее мистическом организме усваивается, потому что счастья вокруг было до ничтожного мало. Проще выбрать другой рацион и никогда больше голода не испытывать…

— Я хочу заключить договор. — Произношу это вслух, и самому не верится. Я из прошлого себе настоящему сейчас бы хорошенько по лицу врезал. Орал бы, что Миша запретил, что вокруг пальца обведут и кинут и что сдохну тут…

Хотя все там будем, че бубнить-то.

Главное, что над вечной дилеммой ада и рая запариваться больше не нужно. Никуда я из этих стен не вылезу. Извините, черти с котлами, простите, пушистые облачка, но этот дом и его жители мне милее любых священных писаний, по которым всем предначертано жить.

Я выискиваю Дачу глазами, как нечто живое, надеясь, что сейчас она себя покажет, но ее руки ложатся мне на плечи. Холодные и едва ощутимые. Она без этого дома, сама по себе, будто и не весит ничего. Впервые от ее прикосновения меня не передергивает. Я не чувствую к ней ни отвращения, ни страха. Дача меня со спины обнимает и мое имя произносит. Слова даются ей тяжело, хриплый голос еле слышен.

Ничего хорошего от нашего слияния я не жду. Не обманываю себя заранее, что делаю это не зря. Внутри головы все взрывается бесконечным шумом. В этой какофонии смешиваются голоса прошлого и настоящего. Они оглушают своими криками, плачем и молитвами, нашептанными себе под нос. За голосами приходят эмоции: они тянут меня в разные стороны, из угла в угол перекидывают.

Когда за этим ядерным взрывом приходит тишина, у меня создается мнимое ощущение, будто я познал всю суть бесконечности, которую Дача создает для других. И дом, который стоит под вечным звездным небом, на самом деле совсем не выход, а место проживания для тех, кто свой рассудок сумеет сохранить. Может, в самом доме и живет кто-то, но еще большее — вокруг него. Это живет и в том болоте, в камышах, которые тоже к звездам тянутся. Иногда они вылезают наружу. Их там столько прячется, что на каждого живого в этом доме хватит.

Думать об этом можно вечность, но у меня времени нет, чтобы собирать ответы на все вопросы, когда-либо возникшие в моей голове. Мне нужно возвращаться. Тушу лампу, освещающую кухню своим теплым светом, и нахожу себя уже в толпе.

Никто меня не трогает, не давит с разных сторон и не врезается. Сейчас я могу идти против потока или вместе с ним, и никаких последствий за это не ощутить. Я могу вернуться ко всем и предупредить их, но вместо этого возвращаюсь за олимпийкой Левы. Не хочу отдавать ее на съедение тем, кто проиграл свою битву с бесконечностью. Как бы обманчивы ни были мои впечатления от первого предсмертного визита, понятия времени там не существует. Там другая единица исчисления, и пока что она мне неподвластна и недоступна.

Валя из кухни не выходит, хотя может по дому передвигаться без последствий для здоровья. Сейчас она выглядит так, как будто ей впервые за долгое время плохо. Даже если она называет себя ребенком Дачи, у нее нет права так подло использовать свою родительницу против ее воли. У Дачи есть личность, она способна испытывать эмоции, любить и ненавидеть в равной степени. Я смело могу назвать ее живой.

— Что ты сделал, идиот? — Валя с трудом встает с четверенек, я олимпийку поднимаю с пола.

— Лишил тебя большей части силы, наверное. Она ведь с домом связана напрямую, и только тут ты можешь ее использовать.

Ей надо отдать должное. Все бы получилось, проживи она с нами хоть неделю и узнай, на что мы способны. Как там говорят… отчаянные времена требуют отчаянных мер?

— Ты теперь отсюда не выйдешь, в курсе?

— Благодаря тебе я убедился в том, что и не хочу отсюда уходить. Тебя эти стены злят, призраки прошлого вызывают в тебе ненависть. Для меня же Дача стала домом… местом, где пусть и через раз, но мне рады.

Мне Валю не жалко, но глубоко внутри я сочувствую ей, признаю свою вину в том, что усугубил ситуацию.

Возможно, с этого и стоит начать, а когда все немного успокоится — заняться Левой.

До этого момента я часы вслепую переводил, без малейшего понимания того, куда меня закинет. Теперь же все оказывается очевидным. Мне будто инструкцию выдали и пару раз показали в действии ту теорию, без которой пазл не складывался. Дача сама отведет меня туда, куда попрошу. Нужно лишь выбрать время и место.

Я выбрал тот момент, где Римма Николаевна решила, что у нее сил хватит вещи погибших сыновей разобрать. Тот момент, где Дача потянулась к маленькой девочке с большим потенциалом не чтобы напасть, как я думал, а чтобы защитить. И пока безутешная мать в очередной раз проливает слезы, я стою рядом с ее маленькой внучкой, жду подходящего момента. Тогда она казалась невинным ангелочком, но сейчас я вижу лишь повзрослевшее лицо собственной ошибки, а потому и близко не подхожу. Сейчас бы уметь телепортироваться, как Рыжий. Захотел — тут оказался, захотел — там. Но вместо этого мне своими ногами ходить приходится. Своими руками перебирать вещи в шкафу, до которых Римма Николаевна доберется еще нескоро, и найти на одной из вешалок анорак Миши.

Кроме глупых фоток, где глаза из-за вспышки отливают красным, у нее должно быть еще что-то. Оно пригодится. Так очевидные детскому мозгу два и два складывать будет проще.

Поэтому, когда Дача перед Валей стул отодвигает, той до него даже ползти не приходится. Я ее сам на него усаживаю и анорак отдаю в цепкие детские ручки.

— Я завидую тебе. — Не знаю, сколько слов эта мелкая успела выучить, но говорю я с ней так, будто мы на одном уровне развития. — Родители у тебя классные. Поэтому бабушку слушайся и, будь добра, не вырасти засранкой.

Медведя, который под ногами валяется, я поднимаю и кладу на стол, а когда шаги сверху слышу, понимаю, что больше мне делать тут нечего. Они сами разберутся. Увидев результат своими глазами, делаю вывод, что Дача неплохой воспитатель. Пока Валя здесь, в стенах дома, демоны в ее голове успокаиваются и замолкают. Значит, хотя бы у нее есть шанс на светлое будущее.

Со мной-то уже все понятно. Это мой осознанный выбор, другие варианты я даже не рассматриваю. Просто незачем. Пусть для кого-то жизнь — великое благо, но я лучше врасту в фундамент этого дома, чем во время очередного отпуска куплю путевку в санаторий.

Вся эта беготня добавила красок моему блеклому существованию. У меня появилась цель, и ее смысл предельно ясен. За меня сейчас можно разве что порадоваться. Единственное, что до сих пор заставляет меня грустить, так это то, что к жизни я никого не верну и счастливой старости им не обеспечу. В таком далеком прошлом спасти всех нереально, большую часть все равно придется потерять. Да, я участвовал лишь в одном варианте событий. Но самый удачный расклад будет лишь в том случае, где все они изначально пройдут мимо друг друга.

Только на этом отрезке времени судьбу переписать можно. Там я могу вмешаться и развести их по разным углам. Тогда дом вообще не узнает, кто его владелец, и будет стоять, пока не развалится, а землю не отберут в муниципалитет.

— Как же много ты знаешь…

К Даче обращаюсь, она мне все эти мысли в голову вкладывает. Поклясться могу, что слышал, как она довольно хихикает, прежде чем я закрываю дверь.

Вот настолько все плохо… Или же хорошо?

Ладно. С одним делом разобрались. Теперь к самому сложному.

К настоящему.

Здесь, очевидно, уже ни о каком последнем рейве и речи идти не может. Его некому устраивать, если в этот раз карты разыграны в верной последовательности…

Возвращаю себя в реальность в тот момент, когда разговор на кухне заканчивается. Мое появление выглядит странно. Вот я только что рядом со всеми сидел, из-за стола встал и пропал. На это обращают внимание сразу же, а я замечаю, что Лева, вопреки всему, сейчас единственный без олимпийки сидит. Да и на мне ее быть не должно. Мне ее чуть позже подарить хотели. Испортил сюрприз, получается.

К дверной арке подхожу не торопясь. Протягиваю Леве его пропажу и своим появлением вызываю вопросы.

— Как ты?.. — Рыжий указывает на меня, а потом на место, где я должен находиться. — И откуда у тебя?..

— Я ее весь день искал, — отзывается Лева, хочет еще что-то сказать, но замолкает. Его внимание пятна крови приковывают, которых там быть не должно.

— Малой, что происходит? — Уже более осознанно спрашивает Рыжий.

— Ну… Пришлось исправить то, что наломал.

— Другого выбора не было, значит? — Лева без слов весь контекст улавливает. На подсознательном уровне чувствует то, что другим придется объяснять на словах.

— Пришлось бы еще больше ошибок сделать. Не настолько я оказался железным.

Лева кивает одобрительно, я на Рыжего смотрю и думаю, какое же у него лицо сейчас глупое.

— Сам ты глуп… — Недоумение на его лице сменяется удивлением. — Е-мое… Ты че натворил там?

— Много чего, как оказалось.

Главное, что связь снова восстановлена.

Обещаю все вечером рассказать, чтобы было за чем время скоротать, пока у стены тремся до утра. Да, рутину никто не отменял. Место все же заколдованное, если говорить грубо. Поменяются тут лишь правила, но об этом я тоже расскажу позже.

Пока что приходится подготовиться. Не знаю, чего я ожидал, но терпения ни у кого не хватает. Если Женя осторожно подходит пошушукаться вполголоса и вопросы задает абстрактные, чтобы примерную картину понимать, то остальные прут напролом как танки. Даже Кирилл не остается в стороне. Единственный, кто не достает, — Лева, которому и так все понятно. Для него результат важнее, чем все действия, что к нему привели. Они как дети, чьи подарки лежат под новогодней елкой. Лежат с двадцать шестого декабря, а им как-то до курантов дотерпеть надо.

Для них это пытка, а пытать я никого не хочу. Смысла в этом нет, а потому, если так распирает…

Выкладываю все свои приключения как есть. Только фрагменты, в которых Валя участвует, немного сглаживаю и лукавлю. О полной правде приходится даже не думать и отвлекаться на любую ерунду. Контролировать свои мысли — не самый простой процесс.

— Короче, пришлось на место все вернуть. И вот я тут. Снова с вами.

Вдруг меня обнимает Женя, и я немного теряюсь.

— Спасибо.

— Да не за что…

Если от Жени я получаю благодарность, то от Рыжего — значок, что я дурачок. По крайней мере, он не в восторге от того, что спасать меня больше не надо.

— Вроде рад, а вроде так вот… — Он ладонь чешет, сначала своими ногтями короткими, а потом зубами грызть начинает. Так я понимаю, что нахожусь в шаге от батиного подзатыльника.

— Заслуженно.

Мои слова не были призывом к действию, но затрещину я все же получаю. Аж затылок печет.

— Ну это прям десять из десяти, — отзывается Кир.

— А звук какой. Была бы девяточка, я чисто за это округлил бы смело. Браво. — Дэн хлопает очень наигранно, а Рыжий поклон делает в пол.

Мне больно, но я улыбаюсь. Вот так их забота работает. Бито немного, но как есть…

Упираться и злиться смысла нет. Быть нашкодившим ребенком, который поперек слова взрослого полез, даже приятно.

И пока мы спокойно дожидаемся вечера, возможно, впервые за все время, Дача суетится. Где-то скрипнет, где-то что-то уронит и светом постоянно моргает. Из-за перенапряжения вырубает телевизор, и с кухни слышно, как Миша недовольно бубнит. Его он обещал убрать в последнюю очередь, потому что залип в какой-то сериал.

Я же спокойно сахар в кружке с чаем размешиваю.

— И чего она так волнуется? — спрашивает Лева. Не конкретно у меня или у дома. Он этот вопрос задает всем, кто выбрал перекус вместо той ерунды, в которую затянуло Рыжего.

— Важные гости будут. — Я комнату оглядываю. — Переживает, что им не понравится.

— Им? — Уточняет Женя.

— Ну хоть один сюрприз вы можете себе не испортить?

— А нам наряжаться надо? — Кирилл рядом садится.

— Вы и так в парадном. Просто… расслабьтесь.

— Ты это серьезно сейчас? — На вопрос Дэна я просто киваю.

Я вполне серьезно. Не произойдет здесь больше ничего страшного. Только если банальная бытовуха по причине излишне выпитого. Плюс в том, что любую драку разнять можно, а вот вылезшего из ниоткуда монстра намного тяжелее прогнать обратно в никуда.

— Ну да е-мое, че вы так рано! — сетует Рыжий, когда дверь в дом открывается и освещение меняется на все еще непривычный глазу неон.

— Так говорят, что начало в девять. Нам подождать?

Смотрю на часы и удивляюсь, что Мише кто-то отвечает. Это в принципе удивляет всех и заставляет выйти из кухни.

— Не слушайте его, — подхватывает Женя. — Заходите.

— Это теперь каждый раз так будет? — спрашивает Лева, подходя ко мне ближе.

Не зомбированный народ, а нормальные люди, отдающие отчет происходящему, действительно выглядят дико. К этому нужно будет привыкнуть, как и к тому, что растаскивать по дому провода, пытаясь сбалансировать напряжение на одну розетку, отнюдь не легкое занятие.

— Думаю, да. Но все зависит от нее, — в сторону двери указываю.

Там Валя тащит с собой ящик пива, пока ее подруги озираются по сторонам и впихивают Жене флешку. Сегодня мне даже пришлось притащить свой ноутбук, надеясь, что его не разобьют одним неловким движением. А если это произойдет, то не страшно. Он мне, по сути, и не нужен больше.

— Как же я себе все тело отлежал. — Саня зевает, потягивается и на ступеньках застревает, цепляясь за выступ стены под потолком. — Здарова, народ.

Лева улыбается. Женя бросается Сане на шею. Валя передает ящик Рыжему, тот от нее взгляда оторвать не может. Она его по плечу хлопает, и только чудом этот ящик не летит на пол. Я бы не удержал, наверное, но тут поколение такое, что внутри себя копить будет, пока не прорвет.

— Так, сразу предупреждаю. — Голос Вали заставляет замолчать всех. Только Миша звенит бутылками, расставляя их на стол позади нас. — Если кто-нибудь что-то сломает, чинить будет за свой счет и своими кривыми руками. Ясно?

— Да чего ты сразу о плохом…

— Потому что я вас знаю. И за тех, кто по вашему приглашению пришел, вы головой отвечаете. Мне тут разборки не нужны. — Она на меня смотрит, а потом снова на своих друзей. — Мы тут, чтобы веселиться.

— Да мам…

— С тобой повеселишься!

Валя же, будучи совсем не робкого десятка, хватает Женю за руку и тащит на кухню. Рыжий так и стоит, уставившись на бутылки, обмотанные пленкой. Она Женю ставит рядом с Мишей, который оборачивается медленно и даже побаиваясь, а я Леву под руку беру и утягиваю. Все сказанное там должно остаться между ними. Нечего нам греть уши. Рыжий потом сам все выложит. Когда эмоции переполняют, его не остановить.

— Можно еще вопрос? — Лева издалека начинает, пока мы в сторону Сани идем, который уже вовсю с новыми людьми здоровается.

— Давай.

— Как ты это сделал?

— Это не я сделал, а она. Они, если быть точным.

— Хочешь сказать, Дача резко подобрела ко всем?

— Нет, Леви. — Мы останавливаемся. — Без обид, но вы были отвратительными хозяевами. Она относилась к вам так же, как и вы к ней. Знаешь, если долго думать, что ты в ловушке, то ты окажешься в ней. То же самое с Рыжим было. Ему все повторяли, что он хреновый, и он даже перестал пытаться быть собой.

Абсолютного зла не существует. Особенно в сердце того, кто очень хочет быть любим.

— Ребят, слушайте. — Саня как никогда вовремя. Он на флешку смотрит очень озадаченно. — Я так понимаю, что времени прошло валом, ну… после того, как мы дружно в ящик сыграли. Что с этой штукой делать?

Если раньше дом качало лютое рейвовое ретро, то сейчас ребята подсуетились. Только вот старый диджей, раздающий музло с кассеты, понятия не имеет, что такое флешка, и ноутбук видит первый раз в жизни. Я у Саши флешку забираю, вместо нее протягиваю руку.

— Я Марк, очень приятно.

— Саня, — он улыбается широко.

Начало хорошее.

Я сразу на него всю информацию не вываливаю. Говорю лишь то, что кассетами в наше время не пользуются, да и флешки на деле устарели. Предупреждаю, что вкусы у нас в музыке специфичные, и под «нами» имею в виду все молодое поколение. Нравится им или нет, но слушать придется. Ровно так же, как я часами слушал то, что сейчас по энергетике и биту никого особо не раскачает. Нам, искушенным слушателям, навалить надо всего и побольше. Сегодня меня с пола нужно будет соскребать.

Саня — внимательный слушатель, и он быстро понимает, что эта ответственность ему на хрен не нужна. Грациозный слив он проворачивает в мгновение ока. На его место приходит какой-то Леха, у которого аппаратура своя, и треки он собирал своими золотыми ручками.

Но стоит Лехе воткнуть вилку в розетку вместо знакомства, как полдома вырубает.

— Леша, ну твою мать!

— Так… А че теперь делать? — Леха на меня смотрит беспомощно.

— Брось вилку и больше ничего никуда не суй, — говорю и сам к Дэну разворачиваюсь, который и без слов все понимает — курс берет напрямую до щитка.

— Че тут все хлипкое такое?

— Привык в новостройке жить?

— Да не особо…

Денис рубильник выбитый обратно включает, и я уже сам по розеткам раскидываю все, что электропитания требует. Предупреждаю Леху, это лопоухое и несуразное нечто, чтобы под ноги смотрел и в проводах не путался.

— Какие еще указания будут?

Я голову поднимаю и на Валю смотрю снизу вверх.

— Остальное сама решай. Это твой дебют.

Она улыбается, и я оставляю их с Лехой, ухожу к тем, кто в их компании явно постарше. Поразительно, но они с восторгом наблюдают за происходящим и даже ни разу не жалуются. Шутят, смеются и пивко гасят довольно. Как же им мало нужно для счастья…

— Че думаешь? — Рядом с Рыжим сажусь на лестнице.

— Пока вообще не думаю, если честно. — Он ухмыляется. — Анорак — твоих рук дело?

— А что? Ей идет. Даже больше, чем тебе.

Миша меня локтем пихает, и, когда ухмылка с его лица сползает, я жалею, что не могу залезть к нему в голову.

— Дальше что будет? — спрашивает он, остальные тоже на этот вопрос реагируют.

— Честно? Понятия не имею. — Хотел бы сказать, что от Вали все зависит, но… — Ну, не загоняйтесь раньше времени, окей? Не портите ей движ. Лучше тряхните стариной и сделайте всех на танцполе. Когда, если не сегодня?

— Ставлю три банки пива на то, что Рыжий и двух песен подряд не вывезет. — Дэн собой доволен, как мартовский кот.

— Поддерживаю ставку. — Кирилл принимает пари.

— Ящик. — Миша себе цену знает. По морде видно. — Я вас всех уделаю.

— Два. — Женя ему руку протягивает. — И с танцпола я выйду последняя, после того, как вас всех вынесут.

— Лева, твоя ставка? — спрашиваю я.

— А его первого вынесут, — подключается Саня.

— Забери свои слова обратно, — просит Лева, но Саша от сказанного не отказывается.

В конце концов, когда они еще сыграют на два ящика пива, которое покупать не надо и можно просто вынести под шумок? Так, кстати, делать некрасиво, но я не осуждаю. За чужой счет пусть как угодно поступают. Если кому-то хватит смелости перед этим ОПГ права качать, тому я свечку за упокой поставлю, да и все.

Мое дело простое. Я разбиваю собой сложенные друг на друга руки, запуская спор.

Их рвение гасится, когда дверь дома не закрывается, а первый трек раскачивает не только толпу, но и каркас. Конкуренция между ними серьезная и так напугала их, что мне пришлось нырять первому, а потом подключать Валю с ее друзьями. Престарелые габберы раскачивались так туго, что я даже устать успел. Впрочем, сражаться им не со мной. Я здесь секундант, который расстояние отмеряет и подсчитывает потери. Мне главное — никого из вида не упустить, а если упущу с концами, то зачесть поражение.

Победитель оказывается очевиден, я пот со лба вытираю, на гудящих ногах выхожу на улицу. На крыльце весь пенсионерский клуб, кроме Сани.

— Даже завидую немного.

— Осталось только пиво стащить, — задумчиво добавляет Миша, чиркая зажигалкой.

Мы тихо посмеиваемся, и больше никто ничего не говорит. Момент получается каким-то особенным. Из открытых дверей музыку слышно, можно вот так просто выйти на улицу, воздухом свежим подышать… Вроде мелочь, но дорогого стоит.

Нашу идиллию прерывает Валя, хотя это сказано грубо. Она на крыльцо выходит и садится рядом с Женей, а та, не думая, прижимает ее к себе.

На душе так спокойно. Не верится, что с рассветом от этого даже воспоминаний не останется. Рыжий на меня оборачивается, а я сам себя матерю на чем белый свет стоит. Обещал же даже не думать об этом…

Он на этом не зацикливается, к себе подзывает, чтобы отвесить очередной отеческий подзатыльник. Легкий такой, чисто для галочки, и чтобы мысли грустные из головы выкинуть. Это помогло, теперь я думаю о том, как бы успеть пиво стащить. Нам еще победителя поздравлять, если у него моторчик не заглохнет.

Валя запрягает меня каждую пятницу. Вместо привета получаю тысячу и одно поручение, которые нужно выполнить к вечеру. Дача выдергивает меня раньше всех, как лишние руки, которые могут помочь. Чаще всего я появляюсь к обеду. Это ощущается как долгий сон в одном положении. Тело онемевшее, мысли путаются, и нужно какое-то время на раскачку. Дальше уже легче.

Еще легче становится, когда на помощь поспевает Леха. Он тоже приезжает одним из первых, потому что в графике у него выходной с пятницы на субботу. Священный отгул, за который он дрался до первой крови. По крайней мере, вайб от его истории был именно такой.

— А чего тут так пыльно? — спрашиваю я, сворачивая ковер в гостиной.

— Проводку меняли, но меня не было. Бабушка присматривала за электриками, и они тут срач развели, — отвечает Валя, не отвлекаясь от перестановки.

— У нас теперь будет нормальное электричество? — Леха с кухни выныривает, где бутылки по холодильнику распихивал. — Типа вот прям без приколов?

— Да, Леша, без приколов.

Он радуется, как маленький ребенок, а я немного ревниво отношусь к фразе «у нас». Мне возмутиться захотелось, поправить его, но я сдержался. Из последних сил стиснул зубы и промолчал. Это было сложно. Не ожидал от себя таких эмоций, но в какой-то момент понял, что чувствовал Рыжий, когда я впервые заявил свои права на Дачу. Да и остальные, думаю, ощущали нечто сходное.

— Он твой парень, что ли? — шепотом спрашиваю, таща ковер мимо Вали.

— Что? Нет. Боже. — Она морщится, будто лимон кислый съела, и отвечает мне так же шепотом: — Мы друзья. Он мне как брат. Туповатый, но милый. Прям как ты.

У меня даже ковер из рук выпал. Вот так заявление.

— Знаешь что…

— Ну что? — перебивает меня Валя, дернув головой вверх. Из-за того, насколько сильно она в такие моменты на отца своего похожа, спорить с ней сразу перехотелось. Пусть считает меня тупым. Так не нужно из себя последние силы выжимать, чтобы казаться умным.

А потому, засунув свой язык куда подальше и ничего не сказав в ответ, я утаскиваю этот несчастный ковер.

Возвращаясь, оказываюсь буквально в шаге от того, чтобы мне не вручили ведро с тряпкой, но меня спасает Леха. Спасает очень по-тупому, потому что становится нашим общим с Валей врагом. Буквально пара минут, но мы еще никогда не действовали так сплоченно и не стояли плечом к плечу так близко.

— А пенсионный фонд тоже будет? — совершенно не думая, интересуется Леша, и мы с Валей готовимся к нападению.

— Во-первых, так называть их имеем право только мы, — пальцем указываю сначала на нее, потом на себя.

— Во-вторых, имеешь что-то против? — спрашивает Валя, уже готовясь облить Леху водой из ведра.

— Нет. Там просто темное пиво в холодильник не влезло. Опустите в ведро и положите тряпку.

Все наши перепалки и подколы привели к тому, что все было готово до наступления темноты. Правда, если честно, после такой беготни и дотошности от Валентины Михайловны сил у меня на веселье не осталось. Никакой музыки, танцев и даже пива не хотелось совсем. Хотелось тишины и покоя в родных стенах.

Вот уж никогда не думал, что назову их родными и начну переживать за Валю, как за сестру. Тупую, но милую.

Стою на улице, и мне выпадает честь встречать каждого, кого ребята приглашают. У Вали есть свой золотой состав, а еще есть те, кого этот состав зовет с собой, просто чтобы классно провести время. Приятно наблюдать за тем, как одни танцуют, а другие обсуждают насущные проблемы, собравшись у костра. Приятно и то, что не нужно ни за кем следить. Им страшно подвести хозяйку дома, а потому все проходит настолько культурно, насколько вообще возможно. Может сложиться ложное впечатление, что эти ребята совсем не знают, что такое настоящий отдых. Так, по крайней мере, заявляет Миша.

Кстати, о Рыжем. Он своей лапой волосы мне ерошит, совсем не жалея силы. Иногда мне кажется, что он собирается их вырвать. Чем чаще он так делает, тем реже я пытаюсь навести на голове порядок и продолжаю ходить так, как будто меня током ударило.

Миша мне на плечи наваливается всем весом, так что перила, на которые я опирался, скрипят.

— Грустить тут будешь или ко всем пойдешь?

— Знаешь, как она меня загоняла? Я больше не вылезу первым, пока Дача вас не вернет. Сами тут бегайте. У нее прям пунктик какой-то. — Рыжий лишь улыбается моим словам. По его взгляду вижу, что информацию от меня он ждет совсем другую. — Они с Лешей не встречаются.

— Слава богу. — Он выдыхает с облегчением. — Он забавный, конечно…

— Но туповат?

— Если совсем грубо, то да.

Мимо нас Валя проносится с телефоном у уха, отходит чуть подальше, чтобы музыка не глушила и абонента на той стороне было лучше слышно.

— Да, поворот налево и дальше вам до Кислотных дач. Что? Нет! Просто прямо езжайте, мимо не проедете. Да, давай. Ждем. — Она звонок сбрасывает, телефон в карман убирает и взглядом недоверчивым в нас упирается. — Чего вы так смотрите?

Мы отворачиваемся, зачем-то пожимаем друг другу руки и тут же ретируемся в дом. Подальше от ее злости и каверзных вопросов, на которые еще не научились отвечать. Если я хоть как-то могу нейтрализовать Валю, то Рыжий только начинает познавать, что это такое, когда у тебя есть дочь. Ему бы пособие по тому, как общаться с детьми…

Сейчас через толпу танцующих пробираться легко. Здесь никто никому не навредит, а если ноги подведут и свалишься, тебе помогут подняться не задумываясь. Мне же остается лавировать между телами, стараясь никому не мешать. Прямо до лестницы, где у стеночки ждут все свои.

Наше время наступает каждую пятницу и длится до утра субботы. Пока басы заменяют ритм сердца, мы можем почувствовать себя живыми и нужными. В конце концов, мы у себя дома, а вам — до Кислотных дач. Ориентируйтесь на открытые ворота, припаркованные машины и музыку. Мимо точно не проскочите.

Спасибо вам, что дочитали.

Движ-тусе — за вдохновение и за то, что случайно встреченные на жизненном пути люди смогли стать семьей на долгое и долгое время.

МИФу — за то, что взяли к себе. Оля, спасибо за твое терпение. Алина, спасибо, что осветила «Дачи» и помогла им увидеть свет.

Бабуля, теперь ты официально можешь говорить всем, что твоя внучка — издающийся автор. Пусть деда тоже прочтет. Мама и папа, спасибо, что радовались каждой новости и поддерживали. Папа, надеюсь, что, когда выйдет аудиоверсия, ты обязательно ее послушаешь. Софа и Саша, вам отдельное спасибо, вы моя лучшая писательская семья. Без вас я бы не справилась.

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Литературный редактор Мария Фадеева

Арт-директор Валерия Шило

Иллюстрации на обложке и авантитуле палерни!

Леттеринг, оформление блока Валерия Шило

Корректоры Дарья Журавлёва, Надежда Лин

Цитата из песни «Зараза» — «Голограммы». Примечание редактора.