Граф Виктор Модестович Виельгорский не терпел рано вставать. Всякий раз приход утра воспринимался им как досадное недоразумение: ведь так хорошо было спать, нежась в мягкой постели, и видеть цветные сны, и тут — на тебе! — через плотные ткани портьер тусклым светом пробивается новый день, обещавший многочисленные заботы и треволнения. Уже проснувшись, Виктор Модестович долго лежал с закрытыми глазами, удерживая себя в приятной сладкой дреме, покудова не заходил в его спальню камердинер Филимоныч и не начинал, ворча что-то себе под нос, раздвигать бордовые бархатные шторы, пропуская в графскую спальню солнечный свет. Виктор Модестович морщился, приоткрывал один глаз и почти с ненавистью смотрел в согбенную спину старого камердинера. Так было всегда, так было и сегодня. Наконец, граф открыл оба глаза и с явной укоризной в голосе посетовал Филимонычу:

— Ну, что ты так рано, старик? Еще только рассвело…

— Ка-а-абы, только рассвело, — не оборачиваясь и продолжая заниматься шторами, ворчливо ответил камердинер. — Уж полдень скоро, барин, а вы все почивать изволите. А дела стоят не деланы.

— Какие дела, Филимоныч? — зевая, спросил Виельгорский.

— Разные, барские, — повернулся к нему камердинер. — К примеру, главноуправляющий вашими имениями господин Попов недели три как должен был уже вернуться, а его и посейчас нетути. А равно как и денежек с ваших имений. А ну как он не приедет вовсе — на что жить-то станете?

— Что значит «не приедет вовсе»? — озадаченно спросил Виктор Модестович и приподнялся на локтях. — Ты на что намекаешь, старик?

— Ни на что я не намекаю, ваше сиятельство, — ответил камердинер, подходя к постели графа. — А только сказываю, что главноуправляющего вашего нет, а он должен был заявиться уже недели как три. — Филимоныч уперся выцветшими глазами прямо в глаза своему барину. — Вот где он может быть?

— Ну, не знаю… На ярмарке, возможно, — неуверенно произнес Виельгорский, признавая в душе, что Филимоныч прав. Но показать ему это значило проявить слабость. Он и так в последнее время верховодит в доме, будто он в нем самый главный…

— А на какой ярманке? — не унимался старый камердинер.

— В Нижнем или даже Берлине…

— Это с такими деньжищами он станет по ярманкам таскаться? Да еще заграничным… Этот Попов что, полоумный? — задал резонный вопрос Филимоныч.

— Не смей так говорить о дворянине! — нахмурил брови граф. — Ишь, волю взяли…

— Мы воли не брали, барин, — быстро парировал замечание Виельгорского старик. — И не просили даже. Нам ее государь император Александр Николаевич высочайше пожаловали…

Виктор Модестович промолчал. Спорить с камердинером было бесполезно: есть такая порода людей, с которыми в спор лучше не вступать. Им хоть кол на голове теши, а своего мнения они не изменят. Филимоныч относился именно к таким людям.

— Хоть даже на ярманку, — буркнул скорее про себя камердинер и снова посмотрел в глаза графу: — А вы его рази на ярманки какие посылали? А?

— Нет, не посылал, — вынужден был признаться граф. — И что ты от меня хочешь? — уже устало спросил Виктор Модестович, усаживаясь на край постели.

— Чтобы вы сходили к обер-полицмейстеру, — ответил Филимоныч. — И объяснили ему: дескать, человек пропал с большими деньгами. Пусть разыскивают. Они за это жалованье получают.

— А если я сегодня заявлю, а назавтра он объявится? Что тогда? — теперь уже граф посмотрел на камердинера в упор, что, впрочем, не возымело на старика никакого воздействия.

— Заявится, и слава богу, — спокойно ответил Филимоныч. — Скажете, мол, поторопились. Извинения принесете за беспокойство. Делов-то… А Попова опосля накажете…

В словах старика, конечно, был резон. Действительно, Илья Яковлевич Попов давно уже должен был вернуться из своей ревизионной поездки по имениям графа, собрав доходы и предоставив ему отчет. А от него не было ни слуху ни духу, равно как и его самого. Такого никогда еще не случалось за все семь лет, как Попов стал главноуправляющим всеми шестью имениями графа Виельгорского.

Загулял?

На него такое не похоже. Попов в пристрастии к горячительным напиткам замечен не был. Дамы? К женскому полу относился более чем сдержанно, поскольку когда-то сильно был ими обижен. Лет двенадцать тому назад он влюбился в одну барышню по фамилии Шибуньская, и та, говорят, тоже была к нему неравнодушна. Дело дошло даже до помолвки, и вот когда до венчания оставалось меньше месяца, эта Шибуньская изменила ему с каким-то пройдохой-ротмистром, чему Попов был почти свидетель.

Заявившись к девице с букетом белых роз за два часа до назначенного свидания, он застал парочку совершенно раздетыми у нее в спальне в тот самый момент, когда соитие их завершилось бурными криками и стонами с ее стороны и рычанием — с его.

— Илюша, ты? — только и смогла сказать Шибуньская, увидев жениха в проеме дверей, и зарыла лицо в подушки, покамест ротмистр одевался и приводил себя в порядок.

Попов не стал вызывать ротмистра на дуэль. Ведь, по сути, виноват был не он, а Шибуньская, которая попрала и помолвку, а вместе с ней честь господина Попова и его любовь к ней. «Сучка не захочет — кобель не вскочит». Такая поговорка как нельзя лучше отражала всю ситуацию, произошедшую с Шибуньской и ротмистром. Вследствие этого, не дождавшись, покуда ротмистр оденется и покинет апартаменты Шибуньской, Илья Яковлевич молча снял обручальное кольцо и бросил его на столик у кровати. Услышав звук падающего металла и, догадавшись, что произошло, Шибуньская отняла лицо от подушек и с мольбой посмотрела на Попова:

— Илюша, ты все превратно понял… Мы только… Не уходи, прошу тебя… Илюша…

Женщина театрально простерла к нему руки, но Илья Яковлевич, развернувшись на каблуках, вышел из спальни, которая заполнилась рыданиями. Но они его уже мало трогали. С тех пор Попов с недоверием относился к дамам и не сходился ни с одной, хотя среди них встречались девушки достойные и могли составить ему пару. Как говорится, обжегшись на молоке, дуешь и на воду…

А может, Попов проиграл деньги в банк или штос и теперь боится показываться графу на глаза? Тоже маловероятно, поскольку Попов влечения к картам и вообще к азартным играм не имел и весьма ответственно относился к деньгам, как чужим, так и личным.

Случилось несчастие? А вот это вполне могло произойти. И камердинер, по сути, был прав, когда сказал ему, что надо обратиться в полицию. Только вот какое имеет право он, мужик, указывать, как поступать ему, графу Виельгорскому, предки которого несли дворянские службы в Царстве Польском и владели имениями на Волыни еще в середине четырнадцатого века?

— Ну что, барин, одеваться будем? — прервал мысли Виктора Модестовича Филимоныч. — Или, может, до заката будете мечтать?

Граф хмуро посмотрел на своего камердинера и ответил:

— Ступай, сам оденусь.

И принялся за свой туалет…

Тучи над головой обер-полицмейстера Власовского продолжали неумолимо сгущаться. Мало того, что трагедию на Ходынке после коронации новоиспеченного государя императора Николая Александровича повесили почему-то на него, так еще газетчики пронюхали, что погибли вовсе не тысяча триста восемьдесят девять человек, а более четырех тысяч. А ведь задавленных на Ходынском поле, мертвых и раненых, везли не по Петербургскому шоссе, а кругом, через Хорошево, чтоб от глаз иностранцев и репортеров-газетчиков подальше. Так распорядился его высочество Сергей Александрович…

Пронюхали все-таки щелкоперы! И пошла статья за статьей, где его поносили все кому не лень. Дескать, главный виновник трагедии он, московский обер-полицмейстер Власовский. Теперь ему точно не сносить головы. И заступничество вдовствующей матушки императрицы не поможет, которая всегда относилась к нему благосклонно. А не он ли предупреждал великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатора московского, о возможности такого исхода?

— Ведь затопчут они друг друга, ежели им разрешить такие гуляния, да еще с дармовым угощением, — говорил Александр Александрович его высочеству, — поскольку народ наш на дармовщинку крепко падок, ломиться начнет, а на поле рвы да волчьи ямы не засыпаны.

— Так засыпьте, — спокойно отвечал великий князь.

— Какими силами, ваше высочество? Дайте хоть солдат парочку рот.

— Солдаты нужны для парадов, — отрезал Сергей Александрович. — Обходитесь своими силами.

А какими прикажете силами? Теми, что остались в его распоряжении? Архивариусы да бумагоперекладыватели? Три десятка полицейских чинов, которые и лопаты-то в руках никогда не держали? Ведь весь огромный штат московских полицейских, самых деятельных и могущих, был задействован по охране мест проезда и проживания иностранцев и прочих высокопоставленных гостей Москвы, которых было не счесть, по устному распоряжению самого Сергея Александровича. И как же он, Власовский, мог пренебречь распоряжением своего непосредственного начальника?

Восемнадцатого мая, по первому солнцу, едва глотнув кофею и не обещая супруге явиться ни к завтраку, ни к обеду, обер-полицмейстер отправился на Ходынское поле. Болела душа, ломило сердце, предчувствуя беду. И она случилась… К Ходынке можно было прорваться только через волостное село Всехсвятское Московского уезда. То, что он увидел, сразу сообщило о масштабах катастрофы. Вопли, стоны и проклятия слышались отовсюду и сливались в один протяжный гул, от которого забегали по коже мурашки. И всюду была пыль. Она стояла столбом от тысяч и тысяч бегущих ног. Казачий кордон был с легкостью смят и затоптан. Власовский переглянулся со своим помощником Рудневым и увидел в его глазах ужас.

— Вот что, — обратился к своему помощнику Власовский. — Вы попробуйте осадить толпу и позаботьтесь о раненых. Пошлите кого-нибудь объявить тревогу в пожарные команды. Пусть мчатся сюда с обозами и везут раненых в больницы. А трупы в морги, — добавил Власовский. — Я мчусь к губернатору. Буду просить помощь.

…Адъютант ни в какую не желал будить великого князя. Наконец, часу в восьмом градоначальник пробудился и вышел, пахнув на Власовского таким похмельным амбре, что обер-полицмейстеру стало дурно.

После нескольких минут препирательств с августейшим градоначальником Власовскому удалось все же выпросить у него три роты солдат. Правда, нестроевых. Но было уже поздно…

Несмотря на то, что афиши о народном гулянии на Ходынском поле и бесплатной выдаче подарков в честь коронации государя императора Николая Второго были расклеены по городу только 17 мая, уже 16 мая народ из Москвы и ее пригородов стал стекаться на Ходынку и «занимать места» поближе к выстроенным ста пятидесяти буфетам. В пять часов пополудни 16 мая комендант Ходынского лагеря капитан Львович, имеющий в своем распоряжении до полусотни солдат-караульных и дюжину казаков, опасаясь столь мощного наплыва народа, телеграфировал в распорядительное отделение канцелярии обер-полицмейстера о скоплении народа на Ходынском поле и просил прислать «для поддержания должного порядка» три десятка казаков и несколько околоточных надзирателей. Власовскому о просьбе капитана Львовича доложили, но где ему было взять казаков? Александр Александрович немедленно снесся с генерал-губернатором и получил отказ. «Людей нет, все задействованы на празднествах», — таков был ответ Сергея Александровича.

Люди гуляли, пели песни, веселились; звуки гармоники раздавались то тут, то там. Многие пришли с семьями, детьми в расчете получить побольше подарков.

К десяти вечера 16-го числа скопление людей стало принимать угрожающие размеры, а к полуночи, по сведениям капитана Львовича, толпу людей можно было считать уже десятками тысяч. К утру 17 мая на Ходынском поле собралось уже несколько сотен тысяч человек. А народ между тем продолжал прибывать. Несколько урядников и квартальных надзирателей, откомандированных в распоряжение лагерного коменданта Львовича, конечно, с такой ситуацией не справлялись.

Несколько раз Власовскому телефонировал по поручению министра императорского Двора кремлевский полицмейстер подполковник Солини. Прибывший вечером 17 мая на Ходынское поле, Казимир Иванович ужаснулся людскому столпотворению и телефонировал министру Двора графу Воронцову-Дашкову, что четырехсот тысяч подарков, приготовленных к выдаче москвичам по случаю коронации государя императора Николая Александровича, может не хватить. Министр распорядился учредить казачьи кордоны, дабы закрыть доступ на Ходынское поле, о чем полицмейстер Солини и телефонировал обер-полицмейстеру.

— И где я найду вам казаков? — едва не заорал на подполковника Солини Александр Александрович, однако же поспешил в театр, где находился в это время великий князь и по совместительству московский генерал-губернатор, не без труда проник в его ложу и выпросил-таки сотню казаков для оцепления Ходынки.

Эта сотня казаков была прислана вместе с полицмейстером полковником бароном Будбергом и чиновником особых поручений подполковником Померанцевым в распоряжение капитана Львовича. Передав казаков коменданту Ходынки, Андрей Романович Будберг и подполковник Померанцев преспокойно отъехали в Москву почивать.

Казаки с народом не справились. Тогда лагерный комендант Львович по личному почину вызвал для охранения буфетов и поддержания порядка на поле сначала роту Самогитского полка, а затем еще и батальон Московского полка. Но «внедриться» в толпу народа солдаты не смогли: люди были столь спрессованы, что некоторые шустряки, дабы пробраться к буфетам поближе, вскарабкивались на плечи друг друга и уже по головам стоящих сплошной массой людей добирались до проходов к буфетам.

От дыхания такого количества людей над полем повисло облако, для многих кажущееся зловещим. Из толпы стали выбрасывать первые трупы мужчин и женщин, задавленных насмерть. На линейках они отвозились в больницы или морги, но это были лишь «цветочки». «Ягодки» начались позже, когда количество людей на поле достигло полумиллиона человек и стало ясно, что на всех подарков не хватит…

— Надлежит немедленно начать раздачу угощений, иначе они все снесут! — орал в телефонную мембрану капитан Львович, уже доведенный до белого каления.

— Я не могу отдать такого распоряжения! — заорал в ответ Александр Александрович. — Есть приказ начать раздачу подарков в десять утра. Снеситесь с начальником «Особого установления» его превосходительством Бером! Он там всем командует.

Действительный статский советник Бер, каковому Министерством Императорского Двора было поручено устройство народного праздника, прибыл на Ходынское поле в пять утра. Когда он обходил буфеты и на его глазах толпа выкинула в один из межбуфетных проходов труп раздавленного мужика с выпученными глазами и вывалившимся языком, он, перекрестившись, разрешил начать выдачу подарков и угощений.

Вот тут-то и началось то, что увидели обер-полицмейстер Власовский с помощником Рудневым, когда приехали по первому солнышку на Ходынское поле…

И вот он под следствием. И с ним производит дознание судебный следователь по важнейшим делам, статский советник Кейзер. А коли заварилось следствие и дознание, стало быть, возможен и суд, и уж точно увольнение с должности, так и не дождавшись генерал-майорского чина.

А не он ли, полковник Власовский, как только вступил в должность московского обер-полицмейстера в 1891 году, водворил в Москве порядок, которого никогда не было даже при генерале Козлове в бытность его обер-полицмейстером?

Не он ли искоренил царящее в полиции кумовство и взяточничество? Выгнав из полицейских частей и участков Москвы ко псам нечистых на руку приставов и квартальных надзирателей и набрав новых, строжайше запретив брать, под угрозой уголовного наказания, даже подношения в виде штофа водки или куска пирога.

Не он ли, полковник Власовский, заставил домовладельцев под страхом бьющего по карману штрафа и ареста на срок от одного до трех месяцев вычистить наконец выгребные и помойные ямы, сделав Москву в буквальном смысле слова чище?

Не он ли отрегулировал извозчичье движение по Москве, обязав кучеров держаться правой стороны и не слезать с козел во время остановок? Не он разве выставил городовых на перекрестки, с тем чтобы следили и регулировали уличное движение, оторвав их от разлюбезных бесед с кухарками и прочей домовой прислугой?

Не он разве, предприняв неимоверные усилия и дойдя до самого генерал-губернатора, обновил и модернизирован пожарный парк, на что вовсе не обращал никакого внимания прежний обер-полицмейстер Козлов? Э-эх!

Естественно, не всем нравились его нововведения. Крутые и энергичные действия Сан Саныча заставили говорить о нем всю Москву, а кое-кто просто спал и видел, как его выпроваживают с должности. Ну вот — пожалте — дождались. Радуйтесь теперь, злыдни. Теперь он единственный виноватый в произошедшей трагедии на Ходынском поле.

Александр Александрович поднял взор на судебного следователя:

— Я что, единственно виноватый в ходынской трагедии?

— Действия членов «Особого установления» действительного статского советника Бера, гражданского инженера, архитектора Николя, чиновника особых поручений «Особого установления» полковника Иванова и титулярного советника Петрова тоже находятся в сфере нашего внимания, — вполне дружелюбно ответил Кейзер. — Но речь в данный момент идет конкретно о вашем участии или неучастии в этом деле, господин обер-полицмейстер. И этот вопрос крайне важный в определении вашей вины в столь ужасной трагедии.

— Так, стало быть, не я один виновен в том… что произошло? — посмотрел на судебного следователя Власовский.

— Не вы один, — признал Кейзер.

— Это радует, — констатировал Александр Александрович. — Но всех собак вы все же повесите на меня, так? — Власовский с прищуром посмотрел на следователя и добавил: — Как же: обер-полицмейстер отвечает за все! Вот уж иные многие возрадуются! Нет, возликуют! Особенно нерадивые владельцы домов и усадеб, некоторые полицейские чины и поголовно все московские извозчики…

— Без вины виноватых не бывает, господин обер-полицмейстер, — задвигал бумагами, разложенными на столе, судебный следователь по особо важным делам. — Итак, с вашего позволения, давайте продолжим: площадь для народного гуляния не была ограждена забором с устройством надлежащего числа выходов и входов, что препятствовало бы излишнему поступлению людей на площадь гуляния и предупредило бы встречное движение толп народа к буфетам. Кроме того…

— Устройство заборов и ограждений входило в обязанности «Особого установления», — парировал претензию судебного следователя обер-полицмейстер Власовский, не дав следователю договорить. — Это инженерный архитектор Николя должен был устроить и забор, и выходы-входы, но никоим образом не я.

— Должен был, — кивнул Кейзер. — А вы обязаны были проследить за этим, и ежели работы не были закончены — дать знать.

— Кому дать знать? — не без иронии спросил судебного следователя полковник Власовский. — Этому самому инженеру Николя? А сам он разве об этом не знал?

— Не только господину инженеру Николя, — ответил судебный следователь по важнейшим делам и, немного помолчав, произнес: — Господину генерал-губернатору, к примеру.

— Генерал-губернатору? — не без иронии переспросил Александр Александрович. — А разве вы не знаете… — Тут Власовский хотел добавить, что ему, одинаково, как и любому другому, чем жаловаться великому князю и что-либо просить у него, легче сделаться балериной Императорского театра и танцевать Офелию. Поскольку мало того, что к Сергею Александровичу не пробиться, а тем более что-либо выпросить для дела, так еще и головомойку немалую можно схлопотать незаслуженно за причиненное его высочеству «беспричинное» беспокойство.

Хотел, но не сказал. А к чему? Ведь генерал-губернатору древней столицы уже официально и публично была объявлена благодарность от государя императора «за образцовое проведение торжеств по случаю коронации». И сколь ни ищи генерал-губернаторской вины в случившемся на Ходынском поле, он все равно останется чист, как младенец. Дядя государя императора не может быть ни в чем виновен по определению…

— Что, прошу прощения, я должен знать? — спросил судебный следователь по особо важным делам.

— Ничего, сударь, — не очень вежливо буркнул Власовский и уперся взглядом в окно.

— Хорошо. — Кейзер на грубость обер-полицмейстера поморщился, но, похоже, понял ее подоплеку и промолчал. — Кроме того, — продолжил он обвинительную часть дознания, — к вам трижды обращались чины «Особого установления» его превосходительство господин Бер, чиновник особых поручений полковник Иванов и титулярный советник Петров с предложением совместно обсудить меры об охранении благочиния и безопасности во время проведения народного гуляния на Ходынском поле. А вы что им ответили? — строго посмотрел на собеседника судебный следователь, как смотрит учитель на нерадивого ученика.

— И что я им ответил? — перевел взгляд от окна на Кейзера Александр Александрович.

— Вы ответили им, что забота о порядке во время проведения народного гуляния по случаю коронации государя императора касается исключительно полиции и вас одного, как обер-полицмейстера Москвы.

— Верно, — подтвердил Власовский ядовито. — А чем они могли мне помочь? Своей пустой болтовней?

На это уже не нашелся что сказать сам судебный следователь.

— Так просто сотрясать воздух я и сам умею, — добавил Александр Александрович. — А вот касательно дела… — Власовский не договорил и обиженно смолк.

Кейзер снял, потом снова надел большие очки в роговой оправе. Ему самому не нравилось делать то, что ему поручили. Сваливать всю вину на одного обер-полицмейстера, пусть даже он и хамоват и многим не нравится, — это уж слишком! Нет, «Дело полковника Власовского» — его последнее дело. А потом — в отставку. Хватит с него…

— Еще вменяется вам в вину то, что вы лично не присутствовали на поле во время прилива туда народа, а стало быть, и не приняли никаких мер по размещению на поле людей, что исключило бы давку и дальнейшую растерянность, а также и озлобление толпы. Таковое преступное бездействие московской полиции…

— А при чем тут, прошу прощения, московская полиция? — не выдержал нового напора Кейзера Власовский. — Местность, где произошла давка народа, находится в ведении третьего стана Московского уезда и к Москве никакого отношения не имеет.

— Значит, вы, господин обер-полицмейстер, вместе с уездным исправником и становым приставом должны были обеспечивать порядок на поле! — едва не взорвался судебный следователь. — Вот господин генерал Козлов приехал же на Ходынку, чтобы обеспечивать порядок, хотя давно уже как сложил с себя обязанности московского обер-полицмейстера. Поскольку он не мог оставаться равнодушным к возникшим беспорядкам и у него болела душа…

— Ну и что, обеспечил ваш генерал Козлов порядок? — посмотрел прямо в глаза Кейзеру Александр Александрович. — Там вообще ничего нельзя было поделать.

— Почему это вы так категоричны? — посмотрел на Власовского поверх очков Кейзер.

— Потому что народ так воспитали… Потому что угощение и подарки, которые намечалось раздать людям, — дармовые! А когда дают что-либо задарма, у нас всегда случается нечто подобное. Это как наводнение или ураган — ничего не поделаешь, хоть ты тресни. Понимаете меня? — сказал Александр Александрович.

— Как я вижу, с вами разговаривать бесполезно, — уже с видимым раздражением подвел итог дознания судебный следователь. — Вам в вину вменяется бездействие и халатное отношение к своим служебным обязанностям, приведшее к особо важным и печальным последствиям, что подпадает под действие статьи четыреста одиннадцатой и части второй статьи триста сорок первой Уложения о наказаниях. Вам это понятно, господин обер-полицмейстер?

— Более чем, — ответил Власовский.

— Тогда распишитесь здесь, — Кейзер указал на место протокола пальцем, — и здесь. И прошу вас не покидать город.

Судебный следователь по особо важным делам поднялся, глянул на портрет государя императора Николая Александровича, висевший в кабинете Власовского прямо над его головой, вздохнул и произнес:

— Прощайте, господин обер-полицмейстер, — Кейзер поднялся со стула.

— Что будет дальше? — вместо обычного прощания спросил Александр Александрович.

— Дальше я передам ваше дело в распоряжение господина прокурора Московской судебной палаты.

— А дальше? — тоже встал со своего кресла Власовский.

— Я не знаю, — просто ответил Кейзер.

— Но обер-полицмейстером мне больше не бывать? — продолжал спрашивать Александр Александрович.

— Полагаю, что да, — ответил судебный следователь. — Прощайте.

— Прощайте, — в тон ему ответил полковник Власовский и устало плюхнулся в кресло.

Секретарь постучал неслышно. Потом вошел и не решился заговорить, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства. Он так и стоял в дверях, покуда Власовский не заметил его и не произнес:

— Что еще?

— К вам граф Виельгорский, господин обер-полицмейстер.

— Зачем? — неожиданно для себя спросил Александр Александрович. А потом вспомнил, что он еще остается обер-полицмейстером Москвы, а должность эта обязывает принимать посетителей в рабочее время суток. Причем его сиятельство граф Виктор Модестович Виельгорский был еще и соседом: его усадьба стояла буквально наискосок от так называемого «Дома московского обер-полицмейстера» на Тверском бульваре.

«Вот и дом этот скоро придется освободить», — подумалось Власовскому. Вслух же на ответ секретаря, что господин Виельгорский прибыл по неотложному делу, Александр Александрович произнес:

— Проси.

— Слушаюсь…

Виктор Модестович в своих мягких штиблетах, похожих на домашние тапочки, над которыми потешалось пол-Москвы, неслышно прошел по ковру и остановился у стола хозяина кабинета.

— Доброе утро, — сказал Виельгорский и протянул Власовскому руку. — Какая сегодня замечательная погода, верно?

«Да какая погода, — хотел было ответить Александр Александрович, пожимая вялую ладонь графа. — Да и утро вовсе не доброе, и не утро уже, а полный день давно», — но промолчал и вместо этого сказал:

— Да-а… Присаживайтесь, Виктор Модестович.

— Благодарю, — учтиво произнес граф и нерешительно присел на краешек кресла.

— Что вас привело ко мне в столь… ранний час? — посмотрел на Виельгорского обер-полицмейстер. Ему нравился этот человек, тихий, спокойный и добродушный, хотя сам Власовский был полной противоположностью гостя. Так бывает: совершенно разные по характеру и не имеющие ничего общего люди испытывают симпатию друг к другу, на первый взгляд ни на чем не основанную. Но это лишь на первый взгляд. На самом деле между такими разными людьми есть что-то общее, что и притягивает их друг к другу. В данном случае это была честность…

— Понимаете, Александр Александрович, — начал, немного тушуясь, Виельгорский, — у меня пропал управляющий. Вернее, главноуправляющий всеми моими имениями. Поехал с ревизией имений и… пропал. Три недели, как он должен был вернуться. Филимоныч сказал, чтобы я обратился к вам, вот я и… обращаюсь.

— Кто этот — Филимоныч? — спросил покуда еще обер-полицмейстер и посмотрел на графа.

— Это мой камердинер, — еще более стушевался Виктор Модестович.

— А-а, — протянул Власовский. Он хотел улыбнуться — камердинер командует своим барином и говорит, что ему делать, — но счел это неуместным. Так бывает в старых дворянских домах Москвы, где камердинеры служат десятилетиями и выполняют роль и слуги, и дядьки. — Так этот ваш главноуправляющий должен был вернуться из ревизии имений с деньгами?

— Именно так, — подтвердил граф. — Но вы не подумайте, он человек честный, и чтобы он мог позволить себе присвоить чужие деньги, так это совершенно противоестественно и его характеру, и…

— Я покуда ничего не думаю, — не дал договорить гостю обер-полицмейстер. Он уже все понял: либо этого главноуправляющего убили, либо тот сбежал с деньгами, скажем, в Варшаву и далее благополучно перебрался за границу, и скорее всего, с любовницей…

— А сколько он должен был привести денег? — задал существенный вопрос Власовский, входя в роль полицейской ищейки, каковым, собственно, он и являлся.

— Семьдесят тысяч или около того, — ответил Виельгорский.

— То есть точную сумму вы не знаете? — поинтересовался обер-полицмейстер.

— Точная сумма могла быть установлена только после ревизии имений, — ответил граф. — Господин Попов, мой главноуправляющий, — пояснил Виктор Модестович, — с тем и поехал, чтобы провести эту ревизию и привезти мне отчеты и деньги.

— Ясно, — невесело произнес Власовский. — Что ж, попробуем разыскать вашего Попова, если он уже не в Ницце или не прохлаждается на Лазурном Берегу Франции с какой-нибудь молоденькой пышногрудой мамзелью, не обремененной моральными условностями…

— Что вы, что вы! — всплеснул руками Виктор Модестович. — Господин Попов — честнейший и благороднейший человек! Он никогда бы не позволил себе совершить подобное. Кроме того, он служит у меня восьмой год, и ему приходилось возить мне и более крупные суммы. И всегда все было копеечка в копеечку.

— Вы сказали: крупные суммы. А насколько крупные? — снова задал вопрос обер-полицмейстер.

— Он привозил мне и девяносто тысяч, и даже сто, — не сразу ответил Виельгорский. Было сразу видно, что человек он непрактический и счета деньгам не знает. А деньги, и верно, немалые. С такими сбежать — для некоторых одно удовольствие и неодолимый соблазн. Жить на них можно потом до скончания века и даже больше. То есть еще и детям останется, ежели они, конечно, имеются…

— У этого Попова есть семья, супруга, дети? — поинтересовался обер-полицмейстер.

— Нет, — ответил граф.

— Любовница, содержанка? — продолжал вести дознание Александр Александрович.

— Н-нет, — не очень уверенно ответил Виктор Модестович и печально улыбнулся, что не ускользнуло от внимательного взора Сан Саныча. Впрочем, от его взора никогда и ничего не ускользало…

— Нет или не знаете? — уточнил свой вопрос главный полицейский Москвы. То есть покуда главный. А это означает, что он на службе. И будет служить, пока ему не укажут на дверь, что, по всей вероятности, в скором времени и произойдет…

— Я, конечно, не знаю, — осторожно начал Виельгорский, поскольку тема было весьма деликатного и даже щекотливого свойства. — Но мне думается — нет, поскольку у него была одна женщина, которая его… обманула. И после этого… — Граф замолчал, не зная, как сказать.

— И после этого он с женщинами… был крайне осторожен, так? — подобрал-таки деликатные слова для обозначения означенной ситуации Александр Александрович.

— Именно так, — согласился с обер-полицмейстером Виктор Модестович, облегченно выдохнув.

— Ясно, — констатировал Власовский и на короткое время замолчал.

— И что мы будем делать? — поднял на него глаза граф Виельгорский, прервав паузу.

— Мы? — внутренне усмехнулся Александр Александрович. — Мы начнем расследование. И для этого вам непременно надлежит вызвать к себе управляющего того имения, которое Попов ревизировал последним, после чего и пропал. Только не затягивайте с этим делом, граф, поскольку меня… меня могут перевести.

— Это было бы весьма печально, — так отозвался на последнюю фразу Виктор Модестович.

— Мне тоже, — признался полковник Власовский. — Итак, вы вызываете как можно скорее управляющего последнего имения, которое посетил ваш честнейший и благороднейший господин Попов, и разговариваете с ним на предмет, когда этот Попов у него был, сколько вез денег, когда уехал из имения и кто этому был свидетелем. А потом с ним поговорю я… Только, когда будете его вызывать, не говорите о пропаже вашего главноуправляющего. Назовите ему какую-нибудь иную причину. Мол, отчетность желаете проверить или еще что. А то он подготовится, что ему отвечать, а что нет, и это будет не дознание, а игра в кошки-мышки…

— Я вас понял, — ответил граф Виельгорский, поднимаясь с кресла. — Благодарю вас за участие, господин полковник. Сегодня же велю телеграфировать в Павловское, чтобы управляющий немедля прибыл ко мне с подробнейшим отчетом.

— Вот и славно. А далеко это ваше Павловское? — поинтересовался Сан Саныч.

— Нет, в Рязанской губернии, днях в двух от Москвы, — ответил Виктор Модестович.

— Значит, мы прощаемся всего на два дня, — улыбнулся графу обер-полицмейстер. Он был уже в «своей тарелке», ведь любое дело успокаивает и снимает душевный груз текущих неприятностей. — Как только приедет этот ваш управляющий, дайте мне знать.

— Непременно, — ответил граф Виельгорский и, попрощавшись с любезнейшим Александром Александровичем, покинул его кабинет. Ему было неловко: он, как и все порядочные люди, умел просить за кого-то и не умел просить за себя.

Виктор Модестович был последним из славного рода графов Виельгорских, происхождения польско-литовского, известного по летописям ни много ни мало еще с середины четырнадцатого века. А ведь еще пятьдесят лет назад их — Виельгорских — насчитывалось шестеро: были живы два дяди-музыканта, Михаил и Матвей Юрьевичи, и дети Михаила от Луизы Бирон: Аполлинария, Софья, Михаил и Анна.

Первым умер во цвете лет Михаил Михайлович, статский советник тридцати трех лет, от чего пошатнулось здоровье и самого Михаила Юрьевича. Пережил он сына всего-то на одиннадцать месяцев и скончался в Петербурге в чине кравчего, то бишь, по нынешним меркам, в придворной должности обер-шенка, чина второго класса.

В 1861 году ушла в мир иной Анна Михайловна, будучи супругой князя Александра Шаховского, тайная и несбыточная страсть известного сочинителя Николая Гоголя.

В 1866 году в Ницце почил в бозе Матвей Юрьевич, сенатор и виолончелист, исполнявший музыкальные вещицы на виолончели Страдивариуса. Ее он перед смертью завещал композитору Карлу Давыдову, будущему директору Санкт-Петербургской консерватории.

Потом бренный мир покинула Софья Михайловна, в супружестве Соллогуб, а двенадцать лет назад ушла и Аполлинария Михайловна Веневитинова, супруга брата известного стихосложителя.

Виктор Модестович остался один. Имения Матвея Юрьевича и сына Михаила Юрьевича — Михаила Михайловича — перешли в его юридическое владение, поскольку Вельгорские и Велегурские были хоть и родственны Виельгорским, но все-таки других ветвей, а потому в наследовании недвижимости умерших и уж слишком дальних родственников никакого юридического и морального права не имели. А ветвь графа Юрия Виельгорского, к которой принадлежали все Виельгорские, — пресеклась. Хотя нет, он-то, Виктор Модестович, еще остался. Хотя и был, к сожалению, бездетен.

Вместе с двумя имениями, что достались от отца, Модеста Юрьевича, во владение графа Виктора Модестовича перешли одно имение дяди Матвея и два имения двоюродного брата Михаила Михайловича, в том числе и поместье Павловское в Рязанской губернии. Оно-то и являлось последним, которое должен был посетить с ревизией главноуправляющий всеми имениями графа Виктора Модестовича Виельгорского господин Илья Яковлевич Попов перед самым отъездом в Москву.

— Значит, так, старый, — сказал Филимонычу вернувшийся от обер-полицмейстера Власовского Виктор Модестович, — ступай-ка ты на телеграф и вызови ко мне безотлагательно моего управляющего павловским имением… этого… как его… Киржацкого… Кирмацкого…

— Козицкого, — подсказал барину камердинер с некоторой укоризной. Вот ведь до чего беспутая голова: не помнит фамилию одного из тех, кто тебя кормит. Ну, что с таким барином поделаешь?!

— Да, господина Козицкого, — повторил за Филимонычем Виктор Модестович. — Скажи ему, чтобы прибыл как можно скорее, поскольку… поскольку…

— Поскольку Попов пропал? — снова подсказал Филимоныч.

— Нет, — раздумчиво произнес Виельгорский, вспомнив, о чем его предупреждал Власовский. — Скажи, барин-де отчетность желает проверить. За последние два года. Да, именно так.

— Еще какие-либо распоряжения от вашего сиятельства будут? — спросил камердинер, вытянувшись в струнку, ежели можно так сказать применительно к старику.

Виктор Модестович с некоторым недоумением и недоверием посмотрел на Филимоныча:

— А ты чего так со мной разговариваешь?

— Недопонял, ваше сиятельство, — сморгнул камердинер.

— Сиятельством меня называешь, — пристально глянул на Филимоныча Виельгорский. — Распоряжений требуешь. А не далее как утром поносил меня, ворчал и прямо командовал мною…

— Так то ж для дела, ваше сиятельство, — преданно глядя в глаза барина, ответствовал камердинер. — Чтобы оно сдвинулось. А теперича, когда я вижу, что дело стало двигаться, пошто же мне на вас ворчать? — с великим удивлением произнес Филимоныч. — Да и не командовал я николи вами. Разве ж слугам положено барами командовать? — Филимоныч переменил тон на крайне возмущенный и даже негодующий. — Это что ж тогда получится? Несуразица какая-то. Ежели, стало быть, слуги барами станут командовать. Не-е-ет, ваше сиятельство, слугам барами командовать никак не можно. Потому как такое дело будет противуестественно, то есть против естества, Богом, природою и государем императором нашим установленного…

Камердинер снова сморгнул. Хитрый он был, бестия, хоть и старый. И любил пошутить. А над кем шутить, ежели во всем доме он да граф. Да еще кухарка Марфа. Но она не в счет: тупая как валенок. Глупая то есть. С такой шутки шутковать неинтересно.

Виельгорский скосил на него глаза. Ишь, умничает. Разошелся, старый. Вот шельма: с барином своим, с графом Российской империи, шуткует. Ну, погоди ж ты у меня… А впрочем, старик он неплохой. Да и дело свое знает превосходно. Пусть себе… Сколько он в камердинерах? Лет тридцать? Да, пожалуй, что поболее будет. Его ведь еще батюшка покойный, царствие ему небесное, произвел из старших лакеев в камердинеры. А годов-то ему сколько? Граф непроизвольно хмыкнул и отвел от Филимоныча взор: наверное, за шестьдесят… Да нет, более. Под семьдесят — точно. Если не за семьдесят… Ладно, не до счету тут.

— Ступай себе, — отмахнулся граф.

— Так, стало быть, более никаких распоряжений от вашего сиятельства не поступит? — спросил Филимоныч.

— Не поступит, — в тон камердинеру ответил Виктор Модестович.

— Стало быть, я пошел?

— Иди же!.. Да, вот что, старик, — остановил его уже в дверях Виельгорский. — Ты меня, когда мы не на людях, вашим сиятельством не зови, пожалуйста.

— Это отчего же? — прищурил выцветшие глаза Филимоныч.

— Не зови, и все, — отрезал граф.

Но Филимоныч его резкого тона не принял:

— Да отчего же, ваше сиятельство, не звать вас вашим сиятельством? Ежели б я, к примеру, был бы графом, то непременно бы заставлял всех своих слуг величать меня никак не иначе, нежели «вашим сиятельством». Это же… звучит! Нет, ваше сиятельство, — продолжал шутковать старик, — я вас непременно буду звать так, поскольку преисполнен уважения и почитания и помимо прочего…

— Не зови, я сказал! — повторил граф, перебив камердинера, и даже притопнул ногой. — Неловко мне… Да и… ступай ты наконец!

— Слушаюсь! — произнес бодро камердинер и хотел было добавить «ваше сиятельство», но передумал.

Во-первых, потому, что во всем, даже в шутках, нужно знать свою меру. А во-вторых, незачем почем зря злить барина. Он хоть и граф, а все равно что дитя. Рохля, одним словом, хотя уже за сорок годков пробило. А еще добрый он, что по нынешним временам качество весьма редкое…

Самсон Николаевич Козицкий пребывал в любовной истоме. А все Настька… Чудо-девка! До чего сладка, зараза, просто спасу нет. Вот сейчас вроде и силы на исходе, да и желание на нуле, а посмотрит эдак с хитринкой или нет, с призывом в глазах, тронет за грудь, проведет ласково по дремлющим чреслам — и вот, нате вам! Опять возгорается желание.

Славно! Нет, господа, что ни говорите, а женщина — самое настоящее чудо природы. Пусть даже это будет деревенская девица вроде Настьки. Высокая грудь, без единого изъяна лицо, длинные крепкие ноги… Ведь от всего этого голова идет кругом, наступает дрожание в коленках и появляется холодок в животе! А округлые линии женских форм? Ведь именно они сводят с ума мужчин, поскольку сокрыты одеждами, что заставляет усиленно работать воображение и домысливать о пикантностях женской фигуры.

Самсон Николаевич повернулся на бок и положил ладонь на бедро Настасьи, а лицом уткнулся в ее грудь. Она пахла сеном и яблоками.

До чего же сладкая баба! Нет, не баба. Настасья на бабу не похожа. Бабы вон с коромыслами по селу ходят. Семечки лузгают. Сплетничают. Лаются меж собой. А эта не такая. Есть в ней что-то затаенно благородное, что ли. Даже непонятно, откуда среди навоза такая краса выискалась.

Козицкий помял грудь Настькину, придвинувшись еще теснее, и тут в окошко флигеля легонько стукнули.

— Не обращай внимания, — сбившимся дыханием шепнул Козицкий Настасье, которая от звука встрепенулась и навострила ушки. — Нас здесь нет.

— Да как же нет, когда все знают, что вы здесь, — шепнула она Самсону Николаевичу в самое ухо, обдав его щеку жарким дыханием. Похоже, что ей тоже было сладко с таким мужчиной, как Козицкий.

Стук повторился уже настойчивей.

— Господин управляющий! — проговорил громко за окном голос.

— Вот ведь неймется кому-то, — в сердцах произнес Козицкий и приподнялся, дабы взглянуть в окно. Но оно было зашторено, и пришлось вставать. Настрой был испорчен, так что ничего не оставалось делать, как растворить штору и столкнуться через два стекла с виноватым взглядом Никанора Ивановича, помощника телеграфиста, которому в обязанность входило разносить телеграммы. На вопросительный взор Козицкого Никанор Иванович помахал телеграфным бланком и добавил:

— Вам срочная телеграмма!

Козицкий приподнял брови, что могло означать как удивление, так и легкий испуг. Он распахнул окно, расписался в получении послания и принял небольшой плотный лист. Когда он прочитал содержание этого листа, брови его опустились на место.

— Что там? — заинтересованно спросила Настасья, поскольку, будучи его сожительницей, полагала, что имеет право знать, как обстоят дела у ее мужчины и что его беспокоит. А то, что Козицкий обеспокоен, было заметно.

— Граф Виельгорский требуют приехать с отчетом…

— И чо? — приподнялась на локтях Настасья.

— Да ничо! — передразнил ее Самсон Николаевич. — Ехать надо, вот и все!

— Ну так едь, коли надобно, — резонно заметила ему женщина и стала одеваться.

Козицкий пристально посмотрел на нее. Вот ведь бабы, а? Все им нипочем, а на вид — такие нежные и мягкие создания…

«А-а, — подумал Самсон Николаевич, — завтра поеду. Надо еще отчеты вечерком до ума довести…»

— А ты что это одеваешься? — посмотрел на полюбовницу Козицкий.

— А что? — вопросительно посмотрела на Самсона Николаевича Настасья, словно не поняла вопроса. Но одеваться перестала.

«Вот ведь бестии, — подумалось Козицкому, — до чего ж хитры! С этой Настасьей надо быть поосторожнее, никогда не знаешь, что у нее там на уме». И то была последняя более-менее здравая мысль, поскольку кровь прилила к голове и тотчас прогнала все думки. Кроме разъединственной, про которую говорить вслух не принято.

Обер-полицмейстер Александр Власовский тщательно побрился, чернющие усы без единого седого волоска подкрутил колечками, взгляд строгий — дескать, все вижу, все примечаю! — и сел в свою пролетку на паре с пристяжной, — это когда одна гнедая запряжена в оглобли, а другая пристегнута справа на свободных постромках. Да непременно рысью, с ветерком! А рядом на сиденье с грозным обер-полицмейстером — полицейский чин в статском из канцелярских бумагоперекладывателей, но с каллиграфическим почерком. Это чтобы всех нарушителей порядка, будь они хоть статские советники, да хоть и генералы — брать на карандаш! Записывать в особую книжку, которую зловреды да нарушители благочиния и должного устроения прозвали «паскудкой». Чтобы все в Москве знали — жив еще обер-полицмейстер Александр Власовский, и не только жив, но и продолжает в своей должности исправно нести службу, как и полагается государственному служащему в большом офицерском звании. А далее — как Бог даст…

Вот выискался и первый нарушитель. Извозчик с нумером сорок четыре на спине. Едет по самой середке, будто он один на дороге. А ведь велено было строжайше: держаться правой стороны. На карандаш его, бестию! А покудова:

— Сто-о-ой!

Голос у Власовского зычный, такой, что все прохожие оглядываются, а некоторые даже вздрагивают. Знать, рыльце в пушку, коли окрика полицейского пугаются. Ничего, господа хорошие, и до вас доберемся, поскольку не дремлет бдительное обер-полицмейстерское око и все примечает.

— Ты пошто, скотина, посередке улицы едешь?

— Дыкть, это, господин…

— Молчать, плут! Сегодня же явишься в свой участок для уплаты штрафу! Рупь с полтиною, скажешь, на меня, мол, господин обер-полицмейстер наложил за нарушение проезда…

— Дыкть, господин обер-полицмейстер, я ж этого…

— А будешь противиться — в каталажку упеку! У меня с этим скоро! Понял меня?

— Дыкть, это, по-онял… Как не понять…

— Смотри, проверю…

И дальше по Москве, рысью! Порядок блюсти.

Это что? Обертки конфектные подле парадной?

— Чей дом, кто здесь дворник?

— Я дворник, — откликается немолодой татарин.

— Ты дворник? Пошто тротуар перед домом не убран, морда?

— Вщера убран. Сёдни убран.

— Как это — убран? Где — убран? А это что за фантики конфектные? Откуда они? С неба свалились? А, по мне, хоть и с неба. Валяются фантики?

— Валятся. Девки бросал. Минута назад не был.

— Не было минуту назад? А может, не минуту, а полный час они тут уже валяются? И разве тебе только по утрам надлежит убираться? Тебе полные сутки надлежит убираться и за чистотою вверенного участка следить! Немедля явишься в свой участок и заплатишь трешницу штрафу! Мол, обер-полицмейстер наложил…

— Много, хосяин.

— Много? Ах, так ты спорить! Недовольство, стало быть, проявляешь?! Власти законной противишься?! Пять рублей заплатишь, коли противишься. Как зовут?

— Сайфулла.

— Ступай-ка, Сайфулла, прямиком в участок. А коли не сходишь — в арестантский дом определю, потому как сам, самолично проверю, ходил ты в участок или нет, и отдал ли штраф или только пообещал. Понял меня, морда твоя стоеросовая?! Что молчишь? Понял?

— Как не понять.

— То-то…

И так — до самого вечера. А ночью — проверка околоточных да городовых. Чтоб не спали. Чтоб на своих положенных местах находились непременно. Чтоб службу несли бдительно и неукоснительно, как Устав полицейской службы каждому чину полицейскому прописывает.

В пятом часу пополуночи только и вернулся. Супружница давно спала, экономка тоже.

Александр Александрович пошарил на кухне. Нашел пирог с кашею и печенкой гусиною. Съел едва не половину. Врачеватели сказывают, под самый сон плотно есть — здоровью вредить. Дескать, желудок тоже отдыхать должен, и загружать его ночью не следует. Как и выпивать по ночам тоже весьма вредно. Но то сказывают, а тут — реальность. Две стопочки очищенной хорошо под пирог пошли. За ними следом — и третья. Ну, и отпустило. Весь день и вечер как пружина собран — как еще слабину организму и мозгам дать? Только пищею да водочкой…

Обер-полицмейстер лег спать у себя в кабинете, не раздеваясь, поскольку в половине восьмого должен быть непременно на ногах: в четверть девятого надлежит в управе рапорты от полицмейстеров принимать, что там у них в отделениях за истекшие сутки произошло и какие надлежащие меры для устранения законопреступлений и иных нарушений порядка и благочиния ими были приняты.

Уснул Власовский не сразу — донимали всяческие невеселые мысли. К примеру, кого назначат на его место, когда с должности попросят? И как скоро это произойдет. Его помощника Рудакова? Сомнительно. Вроде бы тот тоже не шибко отличился в лучшую сторону при событиях на Ходынском поле. Нет, не светит Рудакову обер-полицмейстерское место. Может, полковника барона Будберга? Так Андрей Романович тоже судебными да прокурорскими чинами мурыжится по делу о ходынской трагедии. Так что и ему не бывать покудова обер-полицмейстером московским. Солини? Вполне вероятно. При дворе примелькался, в Ходынском деле не замаран, генерал-губернатор к нему благоволит. Впрочем, какое его, полковника Власовского, дело, кого назначат обер-полицмейстером? Да никакого!

Обед, как обычно, принесли в половине третьего из «Эрмитажа», что стоял, как было известно всем москвичам, на углу Трубной и Петровского бульвара. Семь блюд, в том числе и знаменитый салат покойного Люсьена Оливье из двух рябчиков, телячьего языка, раков и паюсной икры, дымились паром в кастрюльках, салатницах, рыбницах и глиняных горшочках. Как все эти яства уместились в утробе обер-полицмейстера, не отличающегося ни ростом, ни дородностью, ведает лишь сам Господь, однако втиснулись, причем Сан Саныч не приобрел форму шара и не раздулся до размеров небольшого слоника. Даже живот не округлился, что и вовсе являлось чудом. В общем, он выглядел таким, как и прежде.

После обеда последовал отдых до шести вечера, опять-таки на диване и не раздеваясь. Служба у полицейских чинов такая — могут истребовать в любую минуту, так что раздеваться-одеваться некогда. Бывают случаи, когда на счету каждая минута, особенно ежели пожар или смертоубийство важного человека, когда личное присутствие обер-полицмейстера при дознании если и не обязательно, то непременно желательно. У графа Виельгорского был не пожар и, как он надеялся, не смертоубийство, поэтому, зная по-соседски привычки полковника Власовского, он заявился к нему в четверть шестого, когда обер-полицмейстер, оправившись от послеобеденного сна, должен находиться уже на службе, иначе сказать, у себя в кабинете.

Так оно и случилось. Когда Виктор Модестович вошел в кабинет Власовского, тот был уже погружен в работу. Александр Александрович, часто макая ручку в чернильницу, что указывало на кипевшее у него внутри возмущение и негодование, писал приказ по полицейскому управлению, то есть на все сорок участков Москвы:

«Сего дня, июня второго числа одна тысяча восемьсот девяносто шестого года, около четырех часов утра, околоточный Петровско-Разумовского участка Шандыбин отказался отрапортовать мне о состоянии дел на участке, поскольку, отстегнувши шашку, которую легко можно было у него изъять злоумышленным способом, спал, улегшись верхней частью тела на стол…»

Указав графу на кресло у стола, Власовский в очередной раз обмакнул перо ручки в чернила и дописал:

«Считаю действия околоточного надзирателя Степана Григорьева Шандыбина вопиющими в смысле отношения к своим обязанностям блюстителя законопорядка и налагаю на него штраф в размере месячного довольствия. При повторении подобного нарушения околоточный Шандыбин будет отправлен в отставку в принудительном порядке с записью в его послужной список.

Обер-полицмейстер г. Москвы полковник А. А. Власовский».

Расписавшись, Александр Александрович промокнул написанное и поднял глаза на Виельгорского:

— Слушаю вас, Виктор Модестович.

— Он приехал, — скорее доложил, нежели произнес обычным тоном Виельгорский.

— Кто? — поднял брови Власовский и тут же вспомнил, о ком идет речь. — Ваш управляющий имением Павловское, я так понимаю?

— Да, — подтвердил граф.

— Это хорошо, — отложил приказ в сторону обер-полицмейстер. — Вы уже разговаривали с ним?

— Ну, так, в общих чертах, — как-то неопределенно ответил Виктор Модестович.

— Что значит — «в общих чертах»? — посмотрел на графа Власовский. — Вы проверили отчетность?

— Проверил, — не очень твердо сказал Виельгорский. — Все как будто бы в порядке.

— Как будто или в порядке? — переспросил Александр Александрович чуточку раздраженно. Его всегда раздражала неопределенность в ответах. А точнее, даже злила…

— В порядке, — заверил его граф Виельгорский.

— А спрашивали, когда ваш главноуправляющий уехал из имения? — строго посмотрел на Виктора Модестовича обер-полицмейстер.

— Да, — ответил граф.

— И что он сказал?

— Он сказал, что седьмого мая.

— Кто это видел, вы поинтересовались? — задал новый вопрос Александр Александрович.

— Да, — ответил граф.

— И что же он вам ответил?

— Он ответил, что он сам может это подтвердить. Еще лодочник, который перевозил Попова через Павловку…

— Павловка — это река? — уточнил Власовский.

— Да, — ответил Виктор Модестович. — А потом главноуправляющий сел на поезд до Москвы на станции Ряженка.

— А где он жил, ваш главноуправляющий? — задал вопрос обер-полицмейстер.

— Он снимал меблированные комнаты с пансионом в Малом Власьевском переулке. Знаете, такой особнячок с мезонином…

— Владелец этих меблирашек Яков Шибуньский? — припомнил имя хозяина дома Власовский. Он частенько заезжал в тихие арбатские закоулки, вследствие этого знал владельцев особняков наперечет.

— Кажется, да, — неуверенно ответил Виктор Модестович.

— Что ж, — проговорил Александр Александрович. — Первоначальную информацию по вашему делу я получил. — Теперь мне надлежит самому побеседовать с этим вашим управляющим… как его?

— Козицкий, — охотно подсказал Виельгорский.

— Именно. Вы знаете, где он сейчас находится?

— Конечно… — Граф немного стушевался, что, конечно, не ускользнуло от внимания обер-полицмейстера.

— У вас еще что-то ко мне есть?

— А вы намерены сами заниматься моим делом? — глядя мимо Власовского, спросил Виктор Модестович.

— А почему нет? Вы же сами этого хотели? — немного удивился Александр Александрович.

— Может, поручите мое дело кому-нибудь иному? — продолжал смотреть мимо обер-полицмейстера Виельгорский.

— Да отчего же? — не понимал неловкости графа Александр Александрович.

— Ну, может, вы будете слишком заняты…

— Вы о чем, граф? — удивленно поднял брови Власовский. — Я всегда занят. Но ваше дело непосредственно касается нашего ведомства. Пропал человек, и мы обязаны его отыскать. Или найти причину его столь неожиданного исчезновения…

— Прошу покорнейше извинить меня, но… я слышал, что у вас неприятности в связи с этой… ходынской трагедией, — тихо ответил Виктор Модестович. — Вот я и подумал, что, возможно, у вас не будет хватать времени на расследование пропажи моего главноуправляющего…

— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся Александр Александрович. — Спешу вас уверить, что ваше беспокойство совершенно напрасно. Я изыщу время для исполнения моих служебных обязанностей, как бы меня… ни отвлекали какие-либо посторонние… занятия. И покуда я нахожусь в должности обер-полицмейстера Москвы, я буду исполнять ее в полной и должной мере, можете не сомневаться…

— Да я и не сомневаюсь, Александр Александрович, — чувствуя себя виноватым, едва не всплеснул руками Виельгорский. — Просто мне, признаюсь, неловко… обращаться к вам со своими проблемами, когда у вас полно проблем своих…

— Еще раз ответствую вам, милейший граф, — произнес обер-полицмейстер, ничуть не лукавя, когда назвал Виельгорского «милейшим», — что вы отнюдь не должны чувствовать никакой неловкости. Сегодня же я открою ваше дело по всей юридической форме. И можете не сомневаться, никакие обстоятельства не позволят мне отнестись к нему халатно или без должного внимания. Если ваш главноуправляющий жив — мы его отыщем, пусть даже он проживает ныне на Африканском континенте. Если же его уже нет в живых, — развел он руками, — мы отыщем виновника и накажем злодея по всей строгости российских законов. Возможно, мы отыщем и ваши деньги. На это нужны лишь время и терпение…

— Благодарю вас, Александр Александрович, и еще раз прошу вас покорнейше меня извинить…

— Вам не в чем извиняться, — заверил Власовский собеседника. — Итак, где сейчас этот Козицкий?

— У меня, — просто ответил граф. — Чай пьет.

Власовский нажал кнопку звонка.

— Слушаю? — мгновенно появился в дверях дежурный офицер.

— Капитан, проследуйте сейчас вместе с графом Виельгорским до его дома и приведите оттуда некоего управляющего имением господина Козицкого. Цели привода покудова ему не открывайте, скажите, что с ним желает побеседовать московский обер-полицмейстер.

— Слушаюсь.

— Ступайте, капитан.

— Не знаю, Александр Александрович, как вас и благодарить, — смущенно произнес Виктор Модестович, поднимаясь с кресла. — Буду надеяться, что ваши неприятности окажутся не столь трудными и вскоре пройдут, как утренний туман.

— А вы, оказывается, поэт, батенька. Ну, дай-то Бог, — ответил Власовский, совсем не разделяя надежды любезного графа…

Полицейский офицер не явился неожиданностью для Самсона Николаевича Козицкого. Он уже понял по расспросам графа, что тот обеспокоен исчезновением своего главноуправляющего и, главное, тем, что Попов исчез вместе с деньгами. Козицкий был человеком практическим, поэтому полагал, что граф Виельгорский расстроен более всего утратой денег, нежели пропажей живого человека. Словом, господин Козицкий судил по себе. Впрочем, мы все в той или иной степени судим по себе, и в этом-то заключается наша наиглавнейшая ошибка, а порой и глупость…

— К господину полицмейстеру? — переспросил Самсон Николаевич у посыльного, допивая вторую чашку чая. — Отчего же нет, — спокойно добавил он, — коли они меня ждут-с. Идемте.

Произнеся эти слова, Козицкий немного осуждающе посмотрел на графа, и Виктору Модестовичу стало снова немного неловко. Вот она, беда российской интеллигенции: им всегда неловко. Неловко просить. Еще более неловко — требовать. Неловко назвать глупца дураком и неловко дать сдачи, когда ударили по щеке. Отсюда, милостивые судари, разброд и шатания в ее рядах, а зачастую и неопределенность в политических взглядах. А она (упаси Боже!) может довести и до худшего: противуправительственных настроений. Далее уж и некуда…

Когда дежурный офицер и Козицкий поднялись на второй этаж «Дома московского обер-полицмейстера» и, постучавшись, вошли в кабинет, полковник Власовский в глубокой задумчивости смотрел в окно. Его одолевали мысли о собственной судьбе — что же с ним будет далее, и неужто ему не дадут дослужиться до генерала с пенсионом в три с половиной тысячи в год. Это более чем профессорское жалованье позволило бы прикупить домик в Замоскворечье и жить в собственное удовольствие, ведь ему нет еще и полных пятидесяти четырех лет.

А вдруг отдадут под суд? Что тогда? Лишение чинов и состояния… о худшем не хотелось и думать. Нет, не может такого быть! Матушка-императрица не даст его в обиду, заступится за него перед государем. Да и великий князь, пожалуй, замолвит словечко перед государем императором, потому как, если его, обер-полицмейстера Власовского, признают виновным по суду, стало быть, судить надобно и генерал-губернатора. А это родной дядюшка государя. Император Николай Александрович суда над ним не допустит, поскольку скандал может выйти резонансным. На всю Европу прогремит! А то и до Северо-Американских Соединенных Штатов докатится. Подобного скандала дом Романовых попытается избежать всеми силами, пусть даже он и будет проходить под девизом: «У нас в России перед законом все равны, и неотвратимого наказания не избежать ни крестьянину, ни князю».

Ан нет, великий князь уже избежал наказания и даже более того, вскоре был всемилостивейше и с благодарностью пожалован, несмотря на то, что за ходынскую трагедию был ответствен более всех обер— и просто полицмейстеров, а также прочих чиновников Министерства Императорского Двора, поскольку исполняет должность генерал-губернатора Москвы.

Там, в Европах, случись подобная трагедия, так должностные лица сами с себя обязанности складывают и в отставку уходят, поскольку либо совесть, либо общественное мнение занимать им далее подобную должность не позволяют. В России такая практика отсутствует… «Вот так, господа, — думал Власовский, — не равны у нас все перед законом. Никогда такого не было в России и, надо полагать, не будет». А его, обер-полицмейстера Власовского, скорее всего, уволят с должности «без прошения». Стало быть — все, конец карьере! Не видать ему генерал-майорского чина как собственных ушей… Но начатые дела он всенепременно доведет до конца, таким уж он уродился.

— Господин полковник, ваше приказание выполнено, — отчеканил капитан. — Разрешите идти?

— Ступайте, — не оборачиваясь от окна, произнес Александр Александрович. — А вы, господин Козицкий, присаживайтесь к столу, — тут обер-полицмейстер обернулся и вонзил столь острый взгляд в управляющего имением Павловское, что Самсона Николаевича пронзил противный холодок. Казалось, что Власовский видит всего его, и сквозь него, и еще далее на три аршина в землю под ним…

— Благодарствуйте, — только и смог сказать управляющий.

Появился канцелярский секретарь. Он потихоньку, едва не на цыпочках, прошел за отдельный столик в углу обширного обер-полицмейстерского кабинета, достал из кожаного портфеля с двумя большими защелками стопочку бумаги, ручку с длинным металлическим пером, скляницу-непроливашку с чернилами; все это аккуратно разложил на столе и надел сатиновые нарукавники, — дескать, готов к исполнению обязанностей.

Александр Александрович неторопливо, по-хозяйски прошел к своему креслу, сел, поерзал, устраиваясь удобнее, и снова вонзил свой взгляд в Козицкого.

— Я позвал вас сюда, — официальным голосом начал Власовский, — дабы провести дознание по делу о пропаже главноуправляющего имениями графа Виктора Модестовича Виельгорского господина Попова. Вы привлечены к дознанию в качестве свидетеля и обязаны отвечать на все вопросы правдиво, без лжи и злонамеренности увести дознание в сторону. Предупреждаю, что дача ложных свидетельских показаний, равно как и сознательный увод дознания и, соответственно, следствия по данному делу, является нарушением закона и карается вплоть до заключения в арестантский дом и высылки в арестантские роты. Вам это понятно?

— Да, — кивнул Козицкий.

— Тогда начнем…

С этими словами обер-полицмейстера секретарь быстро окунул перо в чернила и застыл над чистым листом. А Власовский задал первый вопрос:

— Ваше имя и фамилия?

— Самсон Николаевич Козицкий.

— Происхождение? — задал следующий вопрос обер-полицмейстер.

— Из мещан Тамбовской губернии, — ответил Козицкий.

— Ваш возраст?

— Тридцать шесть лет.

— Вероисповедание?

— Православное, — столь же уверенно отвечал Козицкий. Вопросы были несложные.

— Национальность?

— Русский, — немного помедлив, ответил Самсон Николаевич.

Обер-полицмейстер кинул взор в сторону секретаря: успевает ли?

Секретарь едва кивнул, похоже, успевал.

— Как давно вы служите управляющим у господина Виельгорского? — продолжил задавать вопросы полковник Власовский.

— Два года без малого, — ответил Козицкий.

— Сколько вам граф положил жалованья? — поинтересовался Александр Александрович, внимательно наблюдая за управляющим.

Тот вскинул голову:

— Понимаете, господин обер-полицмейстер, — замялся Самсон Николаевич, — этот вопрос находится в сугубо конфиденциальной плоскости, и мне бы не хотелось, чтобы мои договорные обязательства были бы нарушены мною в отношении к господину графу, поскольку…

— Довольно! — не дал договорить управляющему Власовский. — Мне известно, в какой плоскости находится данный вопрос, но все же попрошу вас ответить, поскольку вы обязаны, как свидетель, отвечать на любые задаваемые мною вопросы. Кроме того, далее этого кабинета ваши доверительные сведения не распространятся, смею вас уверить.

— Но вы же записываете мои показания, — нахмурившись, посмотрел в сторону секретаря Козицкий.

— Записываем, — согласился обер-полицмейстер. — Для порядка. Однако читать их буду только я… Итак, — весьма безапелляционно продолжил задавать вопросы обер-полицмейстер, — какое годовое жалованье вам платил за службу управляющего граф Виельгорский?

— Триста пятьдесят рублей, — неохотно ответил Козицкий.

— Хм, — немного удивленно посмотрел на Самсона Николаевича Власовский. — А вам не кажется, господин управляющий, что это, скажем так… несколько маловато?

— Кажется, — почти с вызовом ответил Козицкий.

— Тогда почему же вы согласились? — задал вполне резонный вопрос Александр Александрович и снова вонзил свой острый взор в управляющего. Казалось, он вот-вот собирается разложить свидетеля на атомы и молекулы…

Исправник Рязанского уезда надворный советник Павел Ильич Уфимцев получил депешу от московского обер-полицмейстера Власовского вечером третьего июня. Прочел. Потом перечитал еще раз — более основательно и медленно.

Александр Александрович просил Уфимцева помочь в выяснении личности Самсона Козицкого в связи с пропажей главноуправляющего имениями графа Виельгорского Попова.

«Делать мне боле нечего, как московский полиции помогать», — так поначалу подумал Павел Ильич, что было обычным брюзжанием человека в летах: Уфимцеву на днях должно было стукнуть шестьдесят восемь. Конечно, в его возрасте можно было уже находиться в отставке, причем с полным пенсионом за более чем тридцатипятилетнюю выслугу лет, но стариканом Павел Ильич был еще бодрым и весьма деятельным, могущим заткнуть за пояс иных прочих уездных исправников, моложе его вдвое, равно как и становых приставов, спящих и видевших себя на его месте.

Кроме того, немаловажное значение имел опыт — штука не сравнимая ни с чем, даже с юридическими университетскими знаниями. Годов десять-пятнадцать назад надворного советника Уфимцева не единожды приглашали перебраться в Рязань и занять должность помощника полицмейстера, однако Павел Ильич завсегда отнекивался. Конечно, занять такую должность, да еще в губернском городе совсем недалеко от Москвы, значило сделать существенный шаг по карьерной лестнице, но Уфимцева это прельщало мало. В своем уезде он был единоличным начальником, а там, в Рязани, ему надлежало быть только помощником начальника. Да еще над этим начальником других начальников — уйма! Кроме того, он знал в своем уезде всех волостных старшин, всех сотских и десятских, не говоря уже об урядниках и становых приставах, которые находились у него в непосредственном подчинении. Не зря говорят, что лучше быть первым на деревне, нежели незнамо каким в городе. Слава богу, приглашения на должность помощника рязанского полицмейстера прекратились (очевидно, Павла Ильича по возрасту уже перестали считать перспективным), ибо всякий раз Уфимцеву было неловко отказывать, как будто он делал какое-то бестактное дело или бессовестно врал. А врать уездный исправник не умел, да и не любил. Ибо опасался угодить в неловкую ситуацию, а то и запутаться, что не однажды с ним случалось по молодости лет, когда одновременно ухаживал за двумя, а то и за тремя дамами. Особенно неловко получается, когда называешь ее другим именем. Вот и приходится тогда краснеть и оправдываться.

Знал уездный исправник и всех фартовых в своем уезде, да и не только в своем. И, конечно, имел знакомство с людьми уважаемыми и значимыми: земскими судьями и заседателями, помещиками, их управляющими, прокурорскими чинами и судьями Окружного суда и предводителем дворянства Леонидом Матвеевичем Муромцевым, с которым находился в давней дружбе.

Малость поворчав, Павел Ильич еще раз прочел депешу московского обер-полицмейстера, и на сей раз его реакция на прочитанное была совершенно иной. Ибо одно дело поворчать и подумать, и совершенно иное — совершить действие…

«Конечно, — решил Уфимцев, — как не помочь товарищу по службе, коли тот просит. Без нужды московский обер-полицмейстер не стал бы обращаться к младшему по чину с нижайшей просьбой. А коли так, нужно посодействовать». Правда, мещанина Козицкого он знал шапочно. Виделись, кажется, разика два, когда Павел Ильич приезжал в село по служебной надобности, уж и не помнит, по какой именно. Особого впечатления павловский управляющий на исправника не произвел, так себе… ни рыба ни мясо. Но такие и есть самые опасные: на первый взгляд, весьма простецкие, как бы «никакие», иначе — ничего собой не представляющие, а на поверку выясняется, что это самые скользкие ребята; такого возьмешь, да не ухватишь. Вот разве что за жабры. Однако чтобы хватать за жабры, нужны весьма веские основания.

Лицо у этого управляющего Козицкого вроде бы добродушное, взгляд — ясный. Лицо — а это Павел Ильич знал по опыту — говорит о многом. Физиономистом исправник Уфимцев хоть и не был (о такой науке хотя и слышал, да не ведал), однако за свои годы, проведенные в полиции, людей различать научился и про человеческие типажи знал не по ученым книгам, а по своей богатейшей практике. Так что лицо Козицкого никак не говорило о том, что он какой-то маниак или закоренелый законопреступник. А вот что у него в душе крылось — так, поди, разбери! Душа — это самая загадочная составляющая сущности человека, которая всегда имеет собственный цвет. Она может быть черной или белой, а еще бывает серой. Разглядеть черную душу можно без труда, ну, или почти без труда. Тем более человеку с таким полицейским опытом, каковой имелся у уездного исправника. Белую тоже несложно, потому что она вся на виду. Но вот как разглядеть душу серую? Которая вот-вот почернеет? Непростое это занятие…

И вот теперь для удовлетворения просьбы московского обер-полицмейстера надлежало разобраться, что у этого Козицкого за душой и какого она цвета. А далее предстояло ответить на вопрос: а не причастен ли управляющий Самсон Николаевич Козицкий к исчезновению Попова, которого Уфимцев хорошо знал и весьма уважал, поскольку чувствовался в нем крепкий стержень и человеческое и дворянское благородство. Да, муторная это работа и совершенно неприятная — копаться в человеческой душе, так как никогда не знаешь, что в ней лежит: сокрытый клад или мусорная свалка.

Подняли послужной список Козицкого: все вроде бы гладенько, лишь одно махонькое обстоятельство привлекло внимание уездного исправника. До принятия должности управляющего имением Павловское у графа Виельгорского Самсон Николаевич служил управляющим подмосковным имением господина статского советника Кирилла Михайловича Неелова, брата сенатора, тайного советника Максима Михайловича Неелова. Служил всего-то ничего — лишь восемь месяцев. Вот это и насторожило Уфимцева…

Почему так мало служил, всего-то меньше года?

Что именно Козицкого не устроило в службе? А может быть, как раз наоборот: статского советника Неелова что-то не устроило в Козицком? Наверняка должны быть какие-то факты, что помогут пролить свет на личность Козицкого? А может, и нет ничего. Ведь господин статский советник выдал Козицкому прекрасную рекомендацию, по которой тот был принят на службу графом Виельгорским. Поди тут разберись!

Итак, первое. Следует переговорить с самим статским советником Кириллом Михайловичем Нееловым. И второе. Надо провести опрос жителей села Павловское относительно личности и характера самого Козицкого. «Пожалуй, в село отправлюсь сам, — решил Уфимцев. — А насчет статского советника Неелова, пусть уж сам московский обер-полицмейстер с ним разговаривает, ему это сподручнее, поскольку Нееловы — жители исконно московские, каковыми по сию пору и являются».

Порешив таким образом, исправник Уфимцев отписал полковнику Власовскому: касательно установления личности и характера управляющего Самсона Козицкого он займется на месте сам, а вы, дескать, господин обер-полицмейстер, отыщите московского жителя, статского советника господина Кирилла Михайловича Неелова, и побеседуйте с ним на предмет краткости срока службы у него управляющим этого самого Козицкого. После суммирования двух результатов, мол, личность господина управляющего Козицкого должна быть прояснена вполне обстоятельно, после чего, скорее всего, наступит и ясность, что в отношении его надлежит предпринимать далее.

Версия эта пришла неожиданно. Некто тайный осведомитель Степан Кирюшкин, а с недавнего времени личный секретный агент помощника московского обер-полицмейстера полковника Руднева, в одном из донесений своему шефу написал, что третьего дня его знакомец Никита Осипчук, пришедший к своей даме сердца Клавдии Никандровне Кочкиной, проживающей в меблированных комнатах Шибуньского, что в Малом Власьевском переулке, пошедши за кипятком, слышал, как на кухне две кухарки перемывали косточки владельцу меблирашек.

— Забогател наш Яша, — сказала одна кухарка другой. — Деньгами так и сорит.

— Да ты что? — удивилась другая кухарка. — Откуда у него деньги? С наших постояльцев, чай, шибко много не наживешь.

— Шибко не наживешь, — согласилась первая кухарка. — Однако же заиметь любовницу в Варшаве и ездить к ней, когда засвербит, денег у ево вполне хватает…

— Любовницу? В Варшаве? — ахнула и всплеснула руками другая кухарка. — Это ж сколько деньжищ надобно, чтоб ездить к ней, да еще содержать на всем готовом!

— И не говори, — продолжила первая. — А как ты думаешь, откудова у ево такие деньги взялись? С неба упали али как?

— Не ведаю, — покачала головой вторая и завороженно смотрела на первую, представляя, верно, как эти самые деньги, кружась и порхая, словно бабочки, сыплются с неба на землю.

— А я — знаю, — твердо и безапелляционно заявила первая кухарка.

Здесь, по рассказу секретного агента, его знакомец Никита Остапчук чем-то неосторожно бряцнул, и кухарки перешли на шепот, после чего Никите пришлось прислушиваться и подойти очень близко, спрятавшись за колонной, за которой стояла печь.

— Ну и откудова у нашего Яши деньги такие? — спросила вторая кухарка первую.

— Только ты, чур… Никому! — предупредила первая.

— Могила, — заверила первую кухарку вторая.

— Он нашего постояльца порешил, — недолго думая, выпалила баба. И выпучила на свою товарку глаза.

— Да ты чо? — выпучила в ответ зенки товарка.

— Точно! Помнишь этого, худого и длинного? Что в нумере с бархатными портьерами жил? — заговорщицки промолвила первая кухарка.

— Попов? — продолжала пучить глаза вторая.

— Да, Попов, — поддакнула первая. — Так вот. Сказывают, он главноуправляющим имениями графа какого-то знатного служил. Деньги ему с имениев возил в пузатом кожаном портфеле. Всегда в мае в наши меблирашки возвращался…

— Ну…

— Вот Яша наш ево и порешил. А деньги евоные, то есть графские, себе заграбастал и теперь ими, как хочет, и пользуется. Расшвыривает их направо-налево по своим полюбовницам…

— Не может быть, — ахнула вторая, и ее глаза едва не выскочили из орбит и не покатились шариками по полу.

— Может! — продолжила обличать Шибуньского первая кухарка. — Этот наш Яша все может!

— Да-а, — ошарашенно протянула вторая кухарка. — Во-от дела-а-а…

— Где он, Попов-то ентот? Он ведь, коли помнишь, завсегда в мае месяце возвращался! — задала вопрос первая кухарка и посмотрела прожигающим взглядом на товарку. — Ну, скажи мне, где?

— Нету, — ответила вторая, ответив подобным же взглядом.

— Вот то-то, нету, — снова прошептала заговорщицки первая. — Потому что гадский Яша ево порешил.

— А как же Яша мог ево порешить, ежели Попов в меблирашки-то не возвращался? — задала резонный вопрос вторая кухарка. На что немедля получила вполне резонный ответ, рассеивающий все возможные сомнения:

— Он ево, гад, ночью порешил. Попов приехал ночью с деньгами, чтобы, значит, наутро деньги господину своему отдать, поскольку не решился беспокоить графа ночью. Яша прознал про это, пришел к Попову и порешил его. Ударил по голове тяжелым. Два или три раза. Для верности. А потом закопал в саду…

— Нашем? — открыла рот вторая кухарка и снова выкатила глаза, слушая смертоубийственные страсти.

— Конечно, в нашем, а каком же? — заворчала на вторую кухарку первая. — Вот почему Попова никто не видел, как он возвернулся. Потому что Яша ево ночью убил…

Вторая кухарка продолжала охать и ахать, а первая молчала и время от времени добавляла в свой рассказ новые детали, будто сама все видела собственными глазами: как главноуправляющий Попов приехал ночью с большим коричневым саквояжем, как Шибуньский, заприметив этот саквояж, загорелся преступным умыслом завладеть деньгами и, придя в комнату к спящему Попову, убил его вывинченной из стула дубовой ножкой, ударив не два-три раза, а целых семь. А потом закопал труп Попова в саду, под старой развесистой яблоней…

Полковник Руднев, прочитав донесение секретного агента и выслушав его на словах, поспешил к Власовскому, поскольку знал, что тот принял дело об исчезновении главноуправляющего имениями графа Виельгорского Попова и взял его под личный контроль. А потом они оба поехали в меблирашки, чтобы побеседовать с их держателем Яковом Шмулевичем Шибуньским и этими двумя кухарками…

— Это черт знает что! — Яков Шмулевич был само негодование и возмущение. — Я ничего не знаю об исчезновении господина Попова! Еще вы бы спросили у меня, какое настоящее имя у Джека Потрошителя!

— А как, позвольте спросить, его настоящее имя? — строго посмотрел на держателя меблирашек помощник обер-полицмейстера полковник Руднев, задавший этот вопрос, как показалось Шибуньскому, на полном серьезе. На что, захлебнувшись от возмущения, Яков Шмулевич только и нашелся, что прошипеть сквозь зубы:

— Ну, знаете ли, господа…

— Не стоит так волноваться, господин Шибуньский, — сощурился Власовский. — Мы ведь вас только спрашиваем.

— Да, сугубо из чистого любопытства, — добавил Руднев без улыбки и даже малейшего намека на сарказм.

— А я вам только отвечаю! — тряся вторым подбородком, продолжал кипеть от негодования Яков Шмулевич. — Я ничего не знаю про исчезновение господина Попова. В дом мой он не возвращался, и где он находится в настоящее время, я не знаю и знать не желаю.

— А может, вы его в саду под яблонькой закопали? — притворно-ласково спросил полковник Руднев и наконец ядовито улыбнулся. — А денежки его, что он привез для его сиятельства графа Виельгорского, вы себе прикарманили. И теперь шикуете на них со своей варшавской любовницей.

Шибуньский приоткрыл рот. С таким выражением лица он застыл почти на минуту. Потом, сморгнув, спросил:

— А это откуда вам известно?

— Нам известно все, — твердо заверил его Александр Александрович. — Так что запираться бесполезно. Лучше все чистосердечно нам рассказать, а мы с господином Рудневым подумаем, что сможем для вас сделать…

— Но… мне нечего вам рассказывать, — почти простонал Яков Шмулевич и закрыл лицо руками.

— Ясно, — резюмировал произведенный разговор обер-полицмейстер. — Признаваться вы упорно не желаете. Хочу сразу вам сообщить, господин Шибуньский, что прямых улик у нас против вас нет, а это означает…

— Ну… Вот видите! — оторвал ладони от покраснелого лица Шибуньский. — Значит, я не…

— А это значит, что мы приложим все силы к отысканию таковых… — не дал договорить подозреваемому Власовский.

Вначале держатель меблированных комнат не понял значения последней фразы, произнесенной обер-полицмейстером. Полностью Яков Шмулевич вкусил ее значение, когда увидел полтора десятка полицейских, причем некоторые из них были с лопатами…

Весь сад был перекопан вдоль и поперек. Причем полицейские, проделав шурфы и накопав ямы, вовсе не собирались потом их закапывать, отчасти потому, чтобы было видно, что в этом месте работа производилась, а отчасти — из-за лени. Ведь обер-полицмейстер и его помощник приказывали копать, а не закапывать.

Все шестнадцать меблированных квартир были тщательнейшим образом досмотрены. Вскрывались полы, простукивались стены, отодвигались мебеля. Постояльцы с трудом потом узнавали свои комнаты, которые приводила в порядок после обыска немногочисленная прислуга Шибуньского. Несколько из снимавших комнаты граждан рассчитались и съехали, косясь на полициантов и бледного держателя меблирашек, проклинающего все на свете и в первую очередь московскую полицию.

— Вы распугали всех моих постояльцев, — в отчаянии заламывал Шибуньский руки, но Власовский и Руднев оставались невозмутимы. У них имелась версия, и ее следовало отработать. Пусть для этого и надлежало перекопать весь придомовой сад и вскрыть полы во всех комнатах доходного дома.

Оставался подвал.

Несколько полицейских спустились в него и обнаружили заваленную всяким хламом дверь. Она была из дубовых досок, которые прогнили так, что можно было между ними просунуть руку. Так один полицейский и сделал. За дверью оказалась пустота, и вообще, из нее тянуло дремучей сыростью, смешанной с холодом могилы.

О потайной двери было сообщено обер-полицмейстеру Власовскому. Тот с интересом взглянул на бледного Шибуньского и последовал в подвал, направив Руднева провести дознание с кухарками, чей разговор подслушал Никита Остапчук, знакомец секретного агента Степана Кирюшкина. Обе кухарки были на своих «рабочих местах» и тряслись от страха, как последние осиновые листочки на жестком ноябрьском ветру…

Полковника Руднева интересовала первая кухарка, та самая, которая сообщила своей товарке о наличии у Шибуньского варшавской полюбовницы и рассказывала об убийстве Попова в его номере. Кстати, номер Попова был тщательнейшим образом досмотрен, и в нем не обнаружилось даже намека на пятна крови, которые должны были остаться на мебели или ковре после «семи ударов по голове дубовой ножкой, вывинченной из стула». Правда, за такое количество времени, прошедшее со времени «убийства» Попова, в его номере можно было все тщательнейшим образом замыть и всячески соскрести следы преступления, но все же… Руднев сам при досмотре квартиры Попова попробовал вывинтить у одного из стульев ножку. У него получилось. Подержав ее в руках, полковник пришел к выводу, что таким увесистым предметом убить человека вполне возможно. Причем ударив не семь раз и даже не три, а достаточно всего лишь одного раза…

Всеведущая кухарка тряслась, как будто просидела в леднике сутки. Для нее полковник, да еще и помощник самого московского обер-полицмейстера, была фигура едва ли не поднебесная и донельзя значимая. Она во все глаза смотрела на красавца Руднева, и то и дело вытирала вспотевшие ладони о фартук. Глаза ее бегали и не могли остановиться ни на одном из предметов. А когда они вошли в одну из комнат меблирашек, которую Власовский и Руднев превратили в дознавательскую, кухарка в изнеможении села на первый попавшийся стул. Ее уже, верно, не держали ноги.

Руднев ее состояние прекрасно понимал, поэтому с вопросами не торопился, давая кухарке «созреть». Он взял в комнате еще один стул, принес его и поставил напротив стула собеседницы. Затем сел, закинул ногу за ногу и стал наблюдать за лицом женщины, которое все время меняло краски. Еще минуту назад белое, как полотно, ее лицо вдруг покраснело, потом приобрело какой-то нездоровый зеленоватый оттенок, словно малость заплесневело, потом стало почти голубым, а сейчас покрылось пунцовыми пятнами, будто кухарка болела неизлечимой формой экземы. Но на кухню больных экземой не берут. И в рядовую прислугу тоже. Словом, нервничала кухарка весьма и весьма преизрядно.

— Да вы не беспокойтесь уж так-то, — тоном добрейшей души человека произнес Руднев, с любопытством наблюдая за метаморфозами женской кожи. — Я ведь не казнить вас сюда пригласил, а только побеседовать. По-дружески, так сказать. Не возражаете?

— Разве я смею?

Кухарка вскинула на полковника затравленные глаза. В них было столько тоски, что полковнику, повидавшему на своей службе всякого, стало ее невольно жалко, и он продолжил:

— И ничего худого с вами, сударыня, не произойдет, поверьте, даже если в своем рассказе о господине Шибуньском вы, скажем, малость… переусердствовали. То есть несколько приукрасили события. Ведь так? Я прав? Приукрасили, да?

Кухарка быстро кивнула. Лицо ее приобрело наконец естественный цвет, и помощник обер-полицмейстера задал первый из нескольких интересующих его вопросов:

— Это правда, что у господина Шибуньского в городе Варшаве имеется любовница?

Кухарка снова кивнула.

— Да.

— И правда, что у него в последнее время появились значительные средства? — достал из внутреннего кармана памятную книжку и карандаш Руднев.

— Имеются.

— А откуда вам об этом известно? — продолжал задавать вопросы полковник.

— Все говорят, — с трудом разлепила губы кухарка.

— Кто все? — посмотрел на нее Руднев и приготовился записывать. — Их имена, фамилии…

— Ну, все, — повторила кухарка.

— Да как зовут этих «всех»? — снова поинтересовался помощник обер-полицмейстера.

— Жоржетка Никаньшина, — тихо произнесла кухарка.

— Жоржетка — это кто? — записал что-то в памятную книжку Руднев.

— Полюбовница ево…

— Кого — «ево»? — очень быстро спросил полковник.

— Шибуньского, — ответила, не поднимая головы, женщина.

— Еще одна полюбовница? — почти весело поинтересовался помощник обер-полицмейстера Руднев и добавил: — И сколько их у него всего, полюбовниц этих?

— Три, — тихо ответила кухарка.

— Это с варшавской полюбовницей три или без нее? — внес уточнение помощник обер-полицмейстера, поблескивая глазами.

— С варшавской будет четыре, — ответила кухарка.

— Славно, — усмехнулся Руднев. — Этот ваш Шибуньский — прямо Дон-Жуан какой-то.

— Он и ко мне приставал, и к Соньке, — поделилась не иначе как сокровенным кухарка.

— А Сонька — это кто? — поинтересовался Руднев.

— Товарка моя, кухарка тоже, — подняла наконец голову женщина.

— Ясно, — резюмировал полученную информацию помощник обер-полицмейстера. — Ловелас, значит, этот ваш Шибуньский.

— Да, точно! — немного оживилась кухарка, поскольку помощник обер-полицмейстера оказался не таким и страшным, а если честно, то вполне приятным мужчиной. — Ловил нас, то есть подлавливал, в разных темных местах и щупал.

— Щупал? — нарочито нахмурил брови Руднев, сразу сделавшись строгим. — И за какие места?

— За разные, — смутилась кухарка и замолчала.

Ладно. Данный вопрос прояснили. Оказывается, этот Шибуньский весьма охочь до женского пола, имеет трех любовниц в Москве и одну в Варшаве, а на них нужны деньги, которые, судя по всему, у держателя меблирашек имеются. Или нежданно заимелись…

— Хорошо. И что вам такого рассказала эта Жоржетка?

— Он ей брошь золотую подарил, — понизив голос, сообщила Рудневу кухарка.

— Золотую? — переспросил помощник обер-полицмейстера.

— Ага. Из чистого золота. А раньше, окромя конфект, никаких подарков — это Жоржетка так говорит — у него было и не выпросить.

— Скряга он, однако, — посочувствовал кухарке Руднев.

— А еще он водил ее в «Славянский базар» ужинать два раза. И пили они там вино по двадцати рублев бутылка.

— По двадцати? — поднял брови Руднев.

— Ага, — подтвердила кухарка.

— Недурно, — снова подвел черту этапа разговора помощник обер-полицмейстера. — Теперь что касается господина Попова… Вы когда его последний раз видели?

Кухарка задумалась, припоминая:

— Кажись, месяца два назад.

— То есть в начале апреля? — посмотрел на нее Руднев.

— Не, сдается мне, это еще в марте было, — не очень уверенно произнесла женщина.

— А как насчет убиения господина Попова в его номере ножкой от стула? — поинтересовался Руднев. — Говорили вы такое своей товарке?

— Нет! — посмотрела на помощника обер-полицмейстера кухарка, и ее лицо снова малость позеленело.

— Ну, как же, — мягко заметил ей на это Руднев и раскрыл памятную книжку на нужной странице. — Вот что вы говорили несколько дней назад этой вашей товарке: ВЫ: «Он нашего постояльца порешил». ТОВАРКА: «Да ты чо?» ВЫ: «Точно! Помнишь этого, худого и длинного? Что в нумере с бархатными портьерами жил»? ТОВАРКА: «Попов?» ВЫ: «Да, Попов. Сказывают, он главноуправляющим имениями графа какого-то служил. Деньги ему с имениев возил. Завсегда в месяце мая в наши меблирашки возвращался. Вот он ево и порешил. А деньги евоные, то есть графские, себе захапал и теперь ими пользуется…» Говорили вы такое? — поднял глаза от памятной книжицы Руднев. И остолбенел. Таких слез, какие катились сейчас из глаз кухарки, он не видел никогда. Они были крупные, размером с лесной орех, и падали на ее руки, лежащие на коленях, разбиваясь на тучки мелких брызг.

— Это она вам все выболтала? — еще более поникла головой кухарка.

Руднев на это промолчал.

— Вы сошлете меня в арестантские роты? — тихо спросила кухарка таким трагическим голосом, до глубины и насыщенной драматичности которого многим известным и даже заслуженным актрисам Императорских театров было еще расти и расти.

— Ссылает суд, — пояснил Руднев. — Мы только арестовываем преступников и проводим дознание…

— Значит, меня будут судить? — всхлипнула кухарка и булькнула горлом так, будто ее полоснули по нему ножиком.

— За что? — спросил полковник. — За неправду? Ведь все, что вы рассказали про убиение господина Попова, — неправда?

Кухарка кивнула и зарыдала в голос. Ее плечи вздрагивали, и она казалась такой беззащитной… Вот так же плакала Наталья, когда он, тогда еще капитан Руднев, уличил ее в неверности. А потом, через час, она уже как ни в чем не бывало кокетничала с этим пропащим корнетом Заславским. Слезы женщины всего-то крокодильи слезы, и веры им — никакой…

— Перестаньте плакать! — резко произнес Руднев, поднимаясь со стула. — Никакого суда над вами не будет. Зато вам будет хороший урок наперед, как болтать о том, чего не знаете и не видели…

Опрос второй кухарки и постояльцев меблирашек привел к однозначному выводу. Уехав ревизировать имения графа Виельгорского, главноуправляющий Попов более в меблированные комнаты Шибуньского уже не возвращался.

Последний вопрос, какой задал помощник обер-полицмейстера держателю меблирашек Якову Шмулевичу, был таков:

— Будьте добры, разъясните: откуда у вас в последнее время появилось столько денег, чтобы содержать четыре любовницы и одаривать их подарками?

На что Шибуньский, по обыкновению негодуя, ответил:

— Я получил наследство. У меня умерла тетушка Сара в Бердичеве, а поскольку я оказался ближайшим родственником, то я получил в наследство недвижимость и деньги. Хорошие деньги, — добавил Яков Шмулевич с некоторым вызовом. — Все это вы можете без труда проверить…

— Непременно проверим, — ответил на это полковник Руднев. И поспешил с докладом к Власовскому…

Покудова Руднев проводил дознание с кухаркой, Александр Александрович с приставом арбатской части Шестопаловым и квартальным надзирателем Клямзиным решил обследовать подвал. Это было бы идеальным местом, где можно спрятать труп Попова. Ведь полицианты не знали еще, что убиение майской ночью главноуправляющего имениями графа Попова дубовой ножкой от стула является чистой воды сочинением болтливой и завистливой кухарки, не имеющим под собой абсолютно никакой почвы.

Сразу за дверью, открыть которую не представилось особого труда, начинались ступеньки и темнота. Послали за свечами Клямзина. Тот принес по свечке каждому. Зажгли, осмотрелись. Оказалось, ступеньки подвала круто уводят вниз. Стали спускаться. Первым шел Шестопалов. За ним — Власовский. Замыкал маленькую колонну подвальных исследователей квартальный Клямзин.

Снизу тянуло колодезным холодом. Следовательно, подвал глубокий и не маленький. И весьма похоже, что здесь давно никто не был.

Ниже, еще ниже… Стены подвала, вначале выложенные кирпичом, теперь стали из камня-известняка. На подвал это походило мало. Скорее, на какой-то подземный ход. От центрального хода направо и налево уходили несколько рукавов-ходов, которые оканчивались тупиками. То есть дальнейший проход был просто заложен, чтобы проникнуть в него никто не смог. Кладка была старинной, так что, к примеру, Шибуньский или некто иной, причастный к исчезновению Попова, тело спрятать за такой кладкой никак не мог. А почему заложены были эти проходы — кто ж ведает?

Пошли дальше по центральному ходу. Долгонько шли. Настороженно. Потом подъем начался, ступени. Стали подниматься по ступеням. Уперлись в камень.

— Ну-ка, посвети, — приказал Власовский приставу Шестопалову.

Тот поднес свечку к камню. Впереди ясно обозначилась щель. Она замыкалась в круг, что значило: уперлись в крышку люка. Куда он вел — было весьма занятно и надлежало непременно выяснить. Хотя бы из чистого любопытства…

Александр Александрович уперся ладонями в люк и попытался приподнять его. Чугунная крышка не сдвинулся даже с места.

— Позвольте, я попробую, господин обер-полицмейстер, — продвинулся вперед квартальный надзиратель Клямзин. Это был здоровенный парень, позитурой похожий на циркового атлета Георга Гаккеншмидта. Он передал свою свечку Шестопалову и тоже уперся в люк руками. Но крышка не поднялась ни на дюйм. Тогда Клямзин подлез под нее, уперся спиной и стал выпрямляться. Люк приподнялся, потом щель стала расти, и наконец в нее можно было просунуть руку. Общими усилиями, покуда Клямзин держал у себя на горбу металлический кругляк, Власовскому и Шестопалову удалось отодвинуть люк в сторону. Образовалось отверстие, в которое можно было уже просунуть голову. Что и сделал первым Шестопалов. Когда голова его вернулась обратно в лаз, он сказал:

— Там комната какая-то.

Отодвинули люк еще более в сторону, чтобы можно было пролезть. Первым проник в комнату Шестопалов. За ним — обер-полицмейстер Власовский. Давненько ему не приходилось вот так лазать по подвалам, а тем более по подземным ходам. Что ж, может, «дело о пропаже главноуправляющего Попова» — его последнее дело? Почему же не провести его лично, участвуя во всех розыскных мероприятиях? Ведь более такой возможности может не представиться.

Последним в комнату пробрался здоровяк Клямзин. Он едва протиснулся в лаз, и ему пришлось в этом помогать. Взяв его за руки, Шестопалов и Власовский втащили его таки в комнату.

Собственно, это была и не комната. Помещение, скорее, походило на келейку какого-нибудь закоренелого в монашестве брата во Христе. Простой топчан, прикрытый тоненьким одеялом, столик с керосиновой лампой, раскрытое посередине Евангелие на нем и иконостас в красном углу говорили именно об этом.

— Это куда ж мы попали? — спросил Клямзин и вопросительно посмотрел на Власовского. — Монастырь, что ли, какой?

— Церковь, — догадался Шестопалов. — Власьевская церковь, что в Гагаринском переулке, надо полагать.

— Верно, — согласился с приставом Александр Александрович. — Не иначе как это камора церковного настоятеля или дьякона.

Словно в подтверждение этих слов открылась входная дверца, и вошел церковный настоятель в сане протоиерея, о чем говорила епитрахиль, висевшая на шее поверх подризника и концами спускающаяся на грудь, и большой наперсный крест. Он остановился, будто споткнулся о какую преграду, а затем осенил подрагивающими перстами всех троих полициантов троекратным крестным знамением.

— Не пугайтесь, ваше высокопреподобие, — заявил ему полковник Власовский, оглядывая протоиерея с ног до головы. — Я обер-полицмейстер Власовский, а это мои помощники. Мы следствие проводим.

— В моих покоях? — удивленно пробасил протоиерей.

— Так получилось, — произнес Александр Александрович и отступил, обозначив зияющее отверстие в полу и сдвинутую крышку подземного хода. — Лаз тут у вас тайный имеется. По нему к вам и проникли.

— Про лаз мне ведомо, — ответствовал протоиерей. — Сам я в него никогда не спускался, что по сану моему никак неудобственно, но знаю по бумагам церковным, что идет он в Малый Власьевский переулок, в дом бывшего лейб-гвардии Измайловского полка полковника Годеина. Переулок-то ведь Малый Власьевский ранее Годеиновым прозывался. А когда дома сего не было, ход этот тайный шел далее на Козье болото. Ранее в церквах да в монастырях подземные ходы всегда прокладывались, поскольку здания эти не только храмами Божиими являлись, но и крепостями служили от набегов вражьих. Но вам-то, господа, откуда про этот ход ведомо?

— Совершенно случайно, ваше высокопреподобие, — сказал полковник Власовский и сделал движение, будто собирается лезть обратно в лаз. — Прощения просим…

— А пошто вы обратно собираетесь лезть? — спросил протоиерей. — Дела у вас в подземелье какие?

— Да нет, все, что нужно, мы уже увидели, — ответил обер-полицмейстер, наклоняясь и собираясь уже опускаться в подземный ход.

— Так ступайте обыкновенно, через двери, — резонно заметил обер-полицмейстеру протоиерей.

— И то верно, — смиренно согласился со священником Власовский. — Пойдемте, господа…

Когда Александр Александрович вместе с приставом и квартальным вошли в парадное дома с меблированными комнатами, полковник Руднев очень удивился. Он, да и все остальные ждали Сан Саныча у той самой трухлявой дверцы в подвал, а он появился у них за спинами. Руднев, отведя обер-полицмейстера в сторонку, доложил ему о результатах дознания. Получалось, что Шибуньский к исчезновению Попова не причастен, и главноуправляющий в свою квартиру в Малом Власьевском переулке не возвращался.

— Так что с этим Шибуньским мы пустышку тянули, Александр Александрович, — закончил свой рапорт Руднев.

— Ну что ж, — безрадостно проговорил Власовский. — Ничего особенного, все в порядке вещей. Мы с вами, господин полковник, отработали одну из версий. А значит, на одну версию стало меньше. Тоже результат… Теперь будем приниматься за новую версию. — Обер-полицмейстер немного помедлил и посмотрел куда-то вбок: — Да, вы уж, господин полковник, соблаговолите принести этому Шибуньскому извинения от себя и меня. — А то этот господин настроен весьма нервически, может и с жалобой к его высочеству великому князю Сергею Александровичу пойти. А это нам ни к чему, вы согласны?

Руднев кивнул.

— Нам ведь делом надо заниматься, а не отвечать на ябеды всяких там Шибуньских, верно я говорю? — немного извиняющимся тоном спросил Власовский.

— Совершенно верно, — снова согласился со своим непосредственным начальником полковник Руднев. — Разрешите выполнять?

— Да, — ответил Александр Александрович благодушно. — Ступайте.

Село Павловское с церковкой на Варвариной горке было небольшим. Не более сотни дворов, хотя ранее, сказывают старики, жило в нем более тысячи человек. Но после царского Манифеста об освобождении крестьян прислуга барская и прочая челядь разбежались кто куда, поскольку не были приучены работать и могли только принести-подать. А самые бедные в город отправились, на заработки. Кто пристроился — семьи опосля в город вывезли, а кто из мужиков новую кралю в городе нашел, не чета бабам деревенским, и, стало быть, не вернулся, новую жизнь зачал. В общем, из крупного села, претендующего на волостной статус, стало село Павловское обычным рядовым селом, каковых по империи Российской десятки тысяч. А вот село Кузьминское неожиданно поднялось, забогатело, получило статус села волостного, где и квартировал становой пристав Винник. Вот к нему-то поперву и приехал уездный исправник надворный советник Павел Ильич Уфимцев.

Нельзя сказать, что приезду начальства в лице уездного исправника Уфимцева становой пристав Ираклий Акакиевич Винник шибко опечалился. Как неверным будет и утверждение, что становой пристав был шибко доволен состоявшимся визитом. Начальство, господа хорошие, такое творение природы, от которого лучше всего держаться поодаль, а лучше на расстоянии десяти верст. Оно как солнце, начальство. Знаешь, что оно есть, и ладно. Но смотреть на него и находиться сильно вблизи не стоит: либо ослепнешь, либо сгоришь ко псам собачьим…

Павел Ильич Уфимцев приехал не просто так и не с ревизией текущих дел. Суть его приезда состояла в следующем: пропал главноуправляющий имениями графа Виельгорского дворянин Илья Яковлевич Попов. Притом вместе с деньгами. И последним имением, которое он посетил перед своей пропажей, было как раз село Павловское.

— Так, может, он сбежал с деньгами-то? — задал вполне резонный вопрос становой пристав Винник. — И сейчас где-нибудь прохлаждается, пьет шампанское с девицами и купается в море? Или океане, — посмотрел на уездного исправника Ираклий Акакиевич.

— В этой жизни может быть все, — в задумчивости протянул Уфимцев. — Даже то, чего и быть-то не может, — добавил он. — И все же, — Павел Ильич серьезно посмотрел на станового пристава, — Илья Яковлевич Попов производил впечатление глубоко порядочного человека. Человека чести, если хотите. Такие с чужими деньгами не скрываются невесть куда. Таким людям проще Богу душу отдать, нежели свои честь и достоинство запятнать. Воспитаны они так…

— А вы такого дворянина, как господин Ильин Борис Семенович, помните? — хитро посмотрел на исправника Винник. — Тоже ведь производил впечатление порядочного человека, верно?

Это был хороший вопрос. Вернее, ответ. Конечно, уездный исправник Уфимцев помнил Бориса Семеновича Ильина, потомка князей Галицких, а стало быть, и самого князя Рюрика. Родовитее дворян, верно, и не бывает. Правда, княжеское титло утерялось где-то в веках, но Рюрикович есть Рюрикович, и здесь ничего не попишешь…

Официально Ильин числился помощником прокурора судебной палаты и имел чин надворного советника. А вот неофициально дворянин-Рюрикович был предводителем разбойничьей шайки, как раз в Кузьминской волости Рязанского уезда. Он грабил проезжих на трактах и больших дорогах, и лично на его совести было убиение князя Дулова и иностранного гражданина, промышленника и финансиста маркиза де Сопино, везшего своему российскому компаньону двести тысяч рублей серебром. Ильин был арестован в Варшаве, откуда намеревался перебраться в Германию…

— Поверь, Ираклий Акакиевич, Попов не Ильин, — вернувшись из воспоминаний прошлого, сказал приставу Уфимцев. — Кроме того, имеется версия, что главноуправляющий имениями графа Виельгорского Попов не сбежал с деньгами, а был убит. И отработать эту версию мы просто обязаны. А поскольку Павловское было последним имением, в котором побывал исчезнувший Попов, концы следует искать именно там.

— Да это-то понятно, — без особого энтузиазма согласился с начальством становой пристав. — И с чего начнем?

— Поедем в Павловское, — ответил Уфимцев. — Ты займешься непосредственно управляющим Козицким, а я местных жителей порасспрошу. У тебя есть кто из урядников потолковее?

— Имеется, — немного подумав, произнес Винник.

— Как фамилия?

— Гатауллин.

— Татарин, что ли? — спросил уездный исправник.

— Ага, — ответил Ираклий Акакиевич. — Из касимовских татар. Смышленый — на лету все схватывает. Слово ему скажешь, второго уже говорить без надобности…

— Вот и славно. И этого Гатауллина с нами захвати. Завтра поутру выезжаем…

Депешу уездного исправника Уфимцева обер-полицмейстер Власовский получил, вернувшись из меблирашек.

Прочитал. Хмыкнул. Статского советника Кирилла Михайловича Неелова Власовский знал довольно хорошо по Английскому клубу, членами которого они оба состояли уже не первый год. Они даже как-то играли вместе в фараона, и Александр Александрович выиграл у Неелова сорок с чем-то рублей ассигнациями, после чего они на эти четыре червонца вместе и угостились в клубной буфетной.

В клуб, что занимал великолепный дворец графов Разумовских на той же Тверской улице, полковник Власовский отправился, естественно, вечером. Кирилл Михайлович находился, по своему обыкновению, в библиотеке, которая была богатейшей и едва ли не одной из лучших во всей Москве. Статский советник Неелов сидел в кресле и читал фолиант, на переплете которого было написано: Michel Eyquem de Montaigne. Essais

Александр Александрович поздоровался и спросил:

— Интересно?

— Еще как, полковник, — ответил Кирилл Михайлович, с трудом оторвавшись от книги.

— А что это вы читаете? — снова спросил с напускным интересом.

— Мишель Монтень. «Опыты» называется. — Неелов посмотрел несколько покровительственно на обер-полицмейстера: — Не изволили прочесть?

— Нет, — отмахнулся Власовский.

— Напрасно, — заключил Неелов. — Весьма занимательная вещь. Прочтите, не пожалеете. Это древний французский мыслитель и философ. И излагает он крайне умные вещи — весьма полезные как для ума, так и практической жизни.

Александр Александрович, конечно, по-французски понимал. Однако разговаривал с трудом, а вот читать по-французски, увы, не мог, да и не пытался никогда. Поэтому на предложение статского советника почитать древнего французского мыслителя и философа Монтеня ответил скромно, но с достоинством:

— Все времени нет, Кирилл Михайлович. Служба, знаете ли…

— Но это же… квинтэссенция мудрости. Житейской, позвольте вам заметить, мудрости. — Неелов уважительно посмотрел на книгу, а затем на Власовского: — Что, какое-то новое дело?

— В самую точку! — улыбнулся Александр Александрович, довольный, что Неелов задал такой вопрос и сам, так сказать, подвел разговор к нужной теме. — Ума вот не приложу, как сей клубок распутать.

— А вы можете рассказать, что за дело? — подавшись вперед, заинтересованно спросил Неелов.

— Вам, — серьезно посмотрел на Кирилла Михайловича Власовский, — определенно могу. Вы ведь умеете хранить тайны?

— А как же? — тоже сделался серьезным Неелов. — Вы же меня знаете, Александр Александрович, не первый год.

Может, хранить тайны статский советник Неелов или не может, полковник Власовский, конечно, не знал. Но в ответ на столь категорическое заявление Кирилла Михайловича кивнул и, понизив голос, заговорщицки произнес:

— Очень запутанное дело…

— Ага, ага, — поерзал в своем кресле Неелов, приготовляясь слушать.

— Понимаете, в чем дело, — Александр Александрович сделал лицо задумчивым, — у графа Виельгорского пропал главноуправляющий имениями, и мы полагаем…

— У Виктора Модестовича пропал главноуправляющий! — воскликнул Неелов.

— Тише, прошу вас, — посмотрев по сторонам, произнес Власовский и понизил голос: — Если кто-то нас услышит, у меня будут большие неприятности. А мне их и так хватает…

— Понимаю вас, — тоже понизил голос Кирилл Михайлович, посочувствовав, и посмотрел по сторонам: — Вот, присаживайтесь на диван. А я сяду рядом, и нас тогда никто не услышит.

С этими словами Неелов отложил книгу мыслителя и философа Мишеля Монтеня в сторону, поднялся с кресла и прошел к дивану. Усевшись, он посмотрел на обер-полицмейстера:

— Ну, что же вы, присаживайтесь рядом.

Александр Александрович подошел к дивану и присел.

— Сигару? — предложил статский советник.

— Нет, благодарствую, — вежливо отказался Власовский и посмотрел на Неелова: — Так вот, главноуправляющий Попов последним ревизировал имение Павловское в Рязанской губернии. Имеется версия, что управляющий этим имением, некто господин Козицкий, имеет причастность к исчезновению Попова. Какой-то он… скользкий, что ли.

— Как, вы сказали, фамилия этого управляющего? — настороженно спросил Кирилл Михайлович.

— Козицкий, — столь же осторожно повторил обер-полицмейстер, стараясь смотреть в сторону.

— А зовут как? — подался еще ближе к Власовскому статский советник, который казался уже несколько взволнованным.

— Самсон Николаевич, — с некоторым удивлением ответил Александр Александрович и внимательно посмотрел на собеседника: — А что, вы знакомы с ним?

Неелов откинулся на спинку дивана, достал из коробочки сигару и щипцы, откусил ими кончик сигары, засунул его в рот каким-то нервическим движением и зажег спичку. Пыхнув раз семь-восемь голубоватым дымом, в протяжение чего Александр Александрович терпеливо ждал, Кирилл Михайлович хмуро посмотрел на Власовского, выпустил клуб витиеватого дыма и медленно произнес:

— К сожалению, знаком…

«Почему, к сожалению?» — хотел было спросить Александр Александрович, но промолчал и лишь удивленно посмотрел на Неелова. То есть сделал вид, что удивленно…

— К сожалению, знаком, — повторил Кирилл Михайлович и задумчиво перевел взор с обер-полицмейстера на свои руки: — Он ведь и у меня управляющим служил. Восемь месяцев.

— А что так мало? — спросил обер-полицмейстер, как бы между прочим и совершенно не имея интереса.

— Я его уволил, — коротко ответил Неелов.

— Что, дела не знал? — поднял брови Александр Александрович.

— Нет, — как-то кисло усмехнулся статский советник, — дело-то как раз он знал превосходно. И даже слишком…

— Как это — слишком? — словно бы не понял иронии обер-полицмейстер. Полицейским ведь не до иронии или сарказма. Они не репортеры какие-нибудь и не литераторы, которые иронизируют над всем и вся, в том числе и над вещами, над которыми иронизировать бы и не надлежало. Сарказм же нужен людям-трибунам, чтобы выступать на разных совещаниях, конгрессах, симпозиумах и думах, спорить и изобличать. А полицейским нужна конкретика. В словах и действиях…

— А так, — как-то странно глянул на Власовского Кирилл Михайлович. — К примеру, зерна было продано шесть тысяч пудов, а он писал — пять с половиной. Денег за аренду земли было собрано четыре тысячи, а он писал три восемьсот. Ну и многое другое. Сами понимаете, куда шла разница.

— Понимаю, — охотно поддакнул статскому советнику обер-полицмейстер. — В собственный карман.

— Вот именно.

— Скотина, — резюмировал деятельность Козицкого на ниве управляющего имением Неелова Александр Александрович.

— Еще какая, — безрадостно согласился Неелов.

И тут Власовский, чувствуя настроение собеседника, решился взять быка за рога:

— А почему же вы, Кирилл Михайлович, ему такую блестящую рекомендацию дали?!

— Так ведь из-за дочки! — выпалил Неелов и запнулся: — А вы, простите, откуда знаете?

— Я же говорю, — кашлянул обер-полицмейстер, — господин Козицкий у нас главный на подозрении в причастности к исчезновению Попова. И мы по долгу службы просто обязаны о нем все знать…

— Ясно, — уныло произнес Неелов, печально улыбнувшись.

— Прошу вас, продолжайте, — поощрительно посмотрел на Кирилла Михайловича Власовский. — Как говорится, откровенность за откровенность. Кроме того, обещаю вам, что об этом нашем разговоре, в той части, что касается вашей премилой дочери, никто никогда ничего не узнает. Вы вполне можете быть спокойны относительно данного обстоятельства…

— Вы обещаете? — доверительно посмотрел на Власовского статский советник.

— Обещаю, — заверил Александр Александрович.

— Ну, хорошо, — Неелов как-то затравленно посмотрел на Власовского. — Он, Козицкий этот, влюбил в себя мою дочь. Она даже хотела бежать с ним, не спросясь родительского, моего то есть, согласия…

— Это она вам сказала? — настороженно посмотрел на Неелова обер-полицмейстер.

— Нет, он, — ответил Неелов.

— Как это? — удивленно поднял брови Александр Александрович.

— Я узнал, что они… встречаются, и вызвал на разговор дочь. Но она ничего не пожелала мне говорить. Тогда я решил поговорить с Козицким… — Кирилл Михайлович судорожно сглотнул и замолчал.

— И? — поторопил Власовский.

— И припугнул его тем, что все знаю о его махинациях со счетами…

— А он? — заинтересованно произнес обер-полицмейстер.

— А он отвечал, что это будет удар в первую очередь по моей дочери. Потому что она… — Неелов снова судорожно сглотнул, — любит его и готова даже покинуть с ним вместе родительский кров. Я понял, что он говорит правду, и предложил оставить нас в покое в обмен на то, что я закрою глаза на его воровство и дам ему хорошие рекомендации.

— Он согласился, и вы такую рекомендацию ему дали, — закончил за Неелова обер-полицмейстер.

— Да, — коротко ответил Кирилл Михайлович.

— Ясно, — подытожил Александр Александрович. — Благодарю вас.

— Вы обещали… — сдержанно напомнил ему Неелов.

— Обещал, — подтвердил Власовский. — И обещание свое сдержу, можете быть уверены.

Когда он выходил из библиотеки, Неелов сидел, уставившись в одну точку. Потом, когда двери библиотеки закрылись за обер-полицмейстером, вернулся в свое кресло и взялся за томик Монтеня. Книги ведь не только дают знания. Они еще имеют и несомненный врачебный эффект, то есть успокаивают…

А полковник Власовский, выйдя на Тверскую, пошел по направлению к своему дому, думая о том, что состоявшийся разговор, собственно, ничего особого ему не дал. Ну, вороват этот Козицкий, и что с того? Данное обстоятельство не объясняло пропажу Попова. Хотя кое-какие выводы можно сделать: единожды нарушившие какую-либо заповедь Христову могут нарушить ее снова дважды и трижды. А потом преступить и другую заповедь, еще более страшную. Поскольку все равно грешен, а стало быть, и терять уже как будто бы нечего. И грех повторный, пусть и более тяжкий, свершить уже намного легче, нежели самый первый. Так уж устроен человек…

Становой пристав Винник заявился к Козицкому днем и прямо, без обиняков, сказал ему, что расследует дело исчезновения главноуправляющего Попова.

— Хорошо. А я-то тут при чем? — как ему казалось, вполне резонно спросил у полицианта Самсон Николаевич. — Ведь Попов уехал из имения, и тому имеются свидетели…

— Мне начальство велело, — просто и без обиняков ответил ему пристав. Он решил играть эдакого простака-служаку, который попросту отрабатывает приказ исправника, не рассуждая и не шибко заботясь о конечном результате: каков будет — таков и будет. Тип не слишком умного служаки был довольно безобидным и предполагал, что при случае с ним можно договориться.

О чем, спрашивается? Да обо всем!

Например, о том, чтобы на кое-что такой полициант прикрыл бы глаза. За определенную мзду, разумеется. Или за какое иное благо. И если такое предложение последует со стороны Козицкого (посмотреть на некое обстоятельство сквозь пальцы), на этом его и можно будет зацепить. Это был план Ираклия Акакиевича, в который входило сойтись с Козицким накоротке и наблюдать за ним и его словами, все примечая и ничего не упуская, когда настороженность управляющего к полицейскому совершенно пройдет. А как сойтись близко и за короткий срок? Все правильно — выпить вместе с подозреваемым. Может, даже и не раз. И сделаться ему другом, от которого нет секретов и у которого от вас тоже нет секретов! Авось и выскочит нечто интересное, за что потом можно будет зацепиться, — кончик какой-нибудь ниточки, по которому можно будет раскрутить весь клубочек. Оттого когда после двухчасового нудного допроса, изнурившего обоих, Козицкий предложил перекусить, Ираклий Акакиевич охотно согласился. Дело делом, но человек без пищи существовать не может. Непреложный факт, так сказать…

Прислуживала им за столом весьма прехорошенькая крестьяночка, взгляды которой время от времени ловил на себе становой пристав Винник. Они были настороженными, если не сказать, сердитыми, и полициант никак не мог понять — отчего такая нелюбовь? Он ведь еще ничего не успел сделать, чтобы ополчить против себя молодую женщину. Отчего же у крестьяночки такое предубеждение против него? А может, она так относится ко всем служителям благочиния и правопорядка? Тогда снова возникает вопрос: отчего такая нелюбовь? Чем они ей все насолили? Или у нее есть что скрывать? Ежели так, тогда дело принимает иной оборот и становится понятным, откуда такая настороженность. Впрочем, поди разбери этих баб, что у них творится на уме. Это ж темный лес для любого мужика! Может, предубеждение у нее против Винника появилось из-за простой антипатии, скажем, лицо гостя ей не понравилось или даже взгляд — так бывает, а может, просто подустала за день или же прислуживать не хотела, да вот заставили!..

Появилось и красное винцо, которое Ираклий Акакиевич попробовал с видимым удовольствием и на предложение хозяина испить другого сорта одобрительно кивнул. Вино было превосходным, не хуже мадеры или шато. А то и лучше.

Не отставал от Винника и управляющий имением Козицкий. Дошло до того, что они как-то незаметно перешли на «ты», и Самсон Николаевич на время следствия предложил Виннику остановиться в барском доме.

— Там имеется весьма приличная комната для приезжих, — заявил Самсон Николаевич, — и тебе будет вполне удобно. Настя все приготовит в наилучшем виде.

— А Настя — это кто? — не очень трезво спросил Винник.

— Прислуга, — как-то неуверенно ответил Козицкий, что не ускользнуло от внимания станового пристава.

— А-а, — протянул он. — А сам ты где обитаешь?

— Здесь, во флигеле, — ответил Самсон Николаевич. — Я же не граф Виельгорский, поэтому мое место — здесь.

— Перестань, — скривился Ираклий Акакиевич. — При чем тут граф или не граф? Перед Богом все люди равны.

— Ну, то перед Богом, — посмотрел на полицианта управляющий. — А здесь, на земле, немного иначе. Разве нет?

— Может, ты и прав, — становой перевел взгляд на полупустой графин и предложил: — Давай за тебя выпьем!

— Давай, — улыбнулся Козицкий. — А потом за тебя, идет?

— Договорились, — ответил пристав Винник и улыбнулся в ответ…

Тем временем исправник Уфимцев проводил дознание c лодочником Якимом. Он перевозил главноуправляющего Попова на лодке через реку Павловку к железнодорожной станции и, стало быть, видел Попова последним, не считая билетного кассира «железки» (как звали железную дорогу обыватели) и пассажиров поезда. Но лодочник знал, что Попов — это Попов, а все остальные и ведать не ведали, кто он таков. Оттого Яким был основным и единственным свидетелем того, что главноуправляющий все же выехал из имения Павловское.

— Так я уже говорил, что перевез господина Попова через реку, опосля чего он отправился к железке. Даже письменные показания давал, — обиженно добавил лодочник и посмотрел прямо в глаза исправнику.

— Ничего, расскажите мне еще раз, — убедительно произнес Уфимцев, доставая памятную книжку для записи. — И все с самого начала и по порядку.

— Да что по порядку-то? — отвел взор от исправника лодочник. — Мы уговорились еще с вечера, что поутру я его свезу на тот берег Павловки. Ну, и свез.

— Когда это было? — задал вопрос Уфимцев.

— Седьмого мая, — твердо ответил лодочник. Как-то даже слишком твердо. Так отвечает урок прилежный ученик, который заучил его наизусть и в знаниях своих ничуть не сомневается.

— В котором часу вы с ним встретились? — задал новый вопрос исправник.

— Вот этого я сказать не могу, поскольку наручных часов не имею, — опять слишком твердо ответил лодочник.

— Хорошо. Это было семь часов утра, восемь, девять? — спросил Уфимцев.

— Верно, что-то около девяти. Солнце было уже высоко, — немного подумав, ответил лодочник.

— А припомни, братец, главноуправляющий был как-то взволнован? Или, может быть, зол? Или, напротив, пребывал в хорошем расположении духа? — черкнул что-то в памятную книжку исправник.

— Да нет, как обычно, — промолвил Яким безо всяких интонаций.

— Что значит, как обычно? — заинтересовался Уфимцев.

— А то и значит, — ответил лодочник. — Обнокновенно он выглядел. Как в прошлом годе. И позапрошлом.

— Так вы не первый раз его через реку перевозили? — снова сделал запись в памятной книжке исправник.

— А я о чем вам талдычу? — слегка рассерженно ответил лодочник. — Я его завсегда, когда он в Павловское с ревизией приезжает, через реку на лодке своей перевожу.

— Так, хорошо, — подвел черту этой части дознания Уфимцев. — А с собой у главноуправляющего Попова что-то было? Саквояж, чемодан, баул какой-нибудь?

Лодочник слегка улыбнулся:

— Баре, мил-человек, они с баулами не ходют. Они с портфелями ходют или с саквояжами.

— Ну, хорошо. Что у него было в руках? — раздражаясь, спросил исправник.

— Как обычно, саквояж, — просто ответил лодочник.

— Опять как обычно? — посмотрел на лодочника Уфимцев.

— Именно так, господин исправник, — кивнул в подтверждение своих слов Яким. — Господин Попов завсегда с одним и тем же саквояжем инспектировать нашего управляющего приезжает. Там у него бумаги деловые и деньги…

— Деньги? — надолго задержал на лодочнике взгляд Уфимцев. — Какие деньги?

— Так это, от имения деньги. Для графа. Господин Попов их каженный год в мае месяце собирать приезжает, — пояснил Яким.

— И кто знает, что Попов в саквояже деньги возит? — быстро спросил Уфимцев.

— Да все, почитай, знают на селе, — не раздумывая, ответил лодочник. — Даже мальцы сопливые о том ведают… Никакая это не тайна.

Уфимцев замолчал. А что, если на том бережку Павловки Попова поджидали злоумышленники? В Павловском было всем известно, что главноуправляющий везет в саквояже деньги. Лодочник переправил его на тот берег, до железнодорожной станции имеется какое-то расстояние, и вот на пути к ней на Попова и напали. Саквояж с деньгами отобрали, а самого Попова… убили, да и закопали где-то в окрестности. Стало быть, труп Попова следует искать именно там, за рекой…

— А этот ваш управляющий, Самсон Николаевич Козицкий, что он за человек? — осторожно спросил Уфимцев и приметил, как пальцы у лодочника чуть дрогнули.

— Человек как человек, — как показалось Уфимцеву, нехотя ответил Яким. — Два уха, два глаза, нос… Что еще сказать?

— Ты мне здесь не умничай, — жестко произнес уездный исправник, желая поставить на место зарвавшегося лодочника. — Отвечай ясно, понятно и по существу вопроса.

— Обычный человек, — опять словно из-под палки ответил лодочник. — Строгий только очень.

— Что значит — строгий? — спросил Уфимцев.

— Ну, строгий, — посмотрел лодочник на уездного исправника немного удивленно. — Потому что спуску никому не дает.

— А на том берегу Павловки Попова никто не встречал? — задал новый вопрос исправник.

— Нет, не встречал никто, — ответил лодочник. — Они завсегда одне ездиют.

— И не боялся?

— Выходит, что не боялся.

Записав показания Якима в свою памятную книжку, Уфимцев велел готовить лодку.

На противоположный берег Павловки он переправился вместе с урядником Гатауллиным. До самого вечера они обшаривали кусты, овраги и балки по пути к железнодорожной станции, но трупа Попова не обнаружили. Не приметили они и места, где можно было бы спрятать тело. Не было обнаружено свежих раскопов или ям, в которые можно было бы закопать труп. В общем, все обыкновенно.

— Значит, так, — подвел итог своим действиям Уфимцев. — Либо Попов все же сел на поезд и уехал, либо из имения Павловское он не выезжал вовсе.

— Итэ шито же: палущаеца, лудошник вырет? — спросил с татарским акцентом его урядник Гатауллин.

— Все может быть, — ответил Уфимцев. — Может, он с этим Козицким в сговоре.

— Инытереснэ, — произнес Гатауллин.

— Интересно, — согласился Павел Ильич.

Эти опасения подтвердились на железнодорожной станции. Никто человека с саквояжем, описываемой исправником Уфимцевым внешности либо не видел, либо не помнил. В кассе, где продавали билеты на поезд, тоже ничего определенного узнать не удалось. Кассир, по его словам, хорошо запоминавший лица покупавших у него билеты, человека, похожего по наружности на Попова, также не видел. И опасение исправника в том, что главноуправляющий из имения Павловское не выезжал, выросло в стойкое подозрение, сформировавшееся вскоре в четкую версию: главноуправляющего Илью Яковлевича Попова убили прямо в имении, а труп весьма надежно спрятали. И управляющий Козицкий к данному преступлению, несомненно (косвенно или явно), причастен. Только вот как это доказать?

Теперь вся надежда была на станового пристава Винника, «работающего» непосредственно с Козицким.

Церковь на Варвариной горке старинная, деревянная и, сказывают, без единого гвоздя или железной скобы ставленная. Приход ее — село Павловское, две ближние деревеньки Симоновка и Лыска да починок Горелая Выпь. В праздничные дни Варварина горка что муравейник — вся людьми усыпана, а на рядовые службы народу приходит меньше, только свои, павловские, да особливо набожные старушки из Симоновки и Лыски. С Горелой Выпи, почитай, на заутреню и обедню никто и не приходит, поскольку починок сей — всего-то семь дворов, три из которых пустуют второй десяток лет: подались хозяева в город, да так и не вернулись. Оно и понятно: в городе жизнь легче, пахать и сеять не надобно; и скотину во дворах не всяк держит, да и то только на окраинах, потому как город.

Марфа Кондратьевна обедню отстояла полностью. А потом, когда все разошлись, и еще осталась. Хотела посоветоваться со святыми угодниками, как ей поступить, поскольку вопрос перед ней встал покуда неразрешимый. А заключался он в следующем: сказать или не сказать полициантам, кои на село приехали дознание чинить по поводу исчезновения главноуправляющего господина Попова, что у Козицкого с ним ссора была, которую она самолично слышала.

Про исчезновение Попова на селе знали все — от мала и до велика. Догадки строились самые разные: и что убили его на железке прямо в поезде, и что будто бы зарыли его в подвале того дома, квартиру в котором он снимал в Москве, и что якобы убил его, а тело сбросил в реку лодочник Яким, когда перевозил его на тот берег Павловки. А деньги, мол, огромадные Яким забрал себе. И теперь он богач, богатее, пожалуй, и иных князей. Однако тело Попова давно всплыло бы, потому как свойство таковое имеет, от газов разбухает; в поезде, коли бы там убили главноуправляющего Попова, имелась бы кровь и наверняка нашлись бы свидетели. Ну а ежели бы тело Попова отыскали в подвале дома, где он квартировал, не приехали бы в Павловское сам уездный исправник со становым приставом и урядником-татарином дознание чинить. Стало быть, убиенного Попова не нашли, и следствие, как у них, полициантов, говорится, зашло в тупик. Она же, Марфа, могла на это таинственное исчезновение главноуправляющего графскими имениями пролить свет, поскольку шестого мая, возвращаясь с огородов, она зашла на кухню господского дома испить водицы и слышала в барских покоях, как Попов этот ругался с ихним Козицким. Сильно ругался, бушевал прямо, что за ним никогда не водилось, поскольку видели его на селе не единожды и завсегда он был безмятежен, как камень-гранит.

Потом будто бы кто вскрикнул, потом еще раз, и все стихло. Испив водицы, Марфа опять вернулась на огороды, а потом и забыла о сем событии или инциденте, как говорят городские, покудова не приехали на днях исправник со становым приставом и урядником. Сказать им напрямую о скандале Козицкого с главноуправляющим Марфа побоялась. Уж больно строг был Козицкий и скор на расправу. И ежели его не заарестуют, так он житья Марфе более не даст и со свету сживет, можете не сомневаться, ибо дурной у него характер, о чем на селе всякая собака ведала. Так ей и сказал Гриша-супруг, когда она у него совета стала спрашивать: говорить ли полициантам о ссоре и криках в барских покоях или же умолчать.

— Дура будешь, коли об этом скажешь, — ответил на вопрос Марфы супруг. — Боком это может выйти и тебе, и мне. Так что молчи и не суйся, баба, куда не просют, ясно? Они, господа, и сами без нас разберутся.

Ясно — оно, может быть, и ясно, а может, и не совсем. Поскольку муж Гриша — это одно, а святые угодники во главе с Николой Чудотворцем — совсем иное. Может, святые отцы что-то иное присоветуют?

На седьмом поклоне Божиим угодникам Марфу посетила дикая, на первый взгляд, мысль.

А что, если поехать к господину графу? Сесть на поезд, приехать в Москву и рассказать этому Виельгорскому о ссоре и криках двух управляющих в его доме. Чай, вознаградит за такие ценные сведения, не поскупердяйничает. Надобно только дождаться, когда полицианты из села съедут. А то спросит граф: почему, дескать, исправнику ничего не рассказала или становому приставу? А ей и ответствовать нечего будет. Правда, он и так об этом спросит. А она… Она скажет: испужалась! Уж шибко лют управляющий Козицкий. А так она, как добропорядочная баба, сообщила барину важные для него сведения, а граф никому не скажет, что сведения эти узнал от нее. Кроме полицейских, конечно. Главное, чтобы на селе никто об этом не проведал.

Марфа отбила еще несколько поклонов, поблагодарила святых угодников, что вложили в ее голову такую умную мысль, и пошла успокоенная домой. Муж на днях должен был отъехать к брату в Симоновку. Стало быть, будут гулять несколько дней, брагу с самогоном пить, как они завсегда и делают, когда оказываются вместе. А она в это время в Москву к господину графу Виельгорскому и съездит. И все ему расскажет как есть. Решено!

Кто такие закадычные друзья?

Это те, кто друг без друга не могут. Когда самый большой интерес — это быть вместе. Разговаривать о том о сем, выпивать. Выпивать — это обязательно. Ведь быть вместе с закадычным другом — праздник. А какой праздник, сами посудите, без выпивки? То-то и оно!

Становой пристав Винник прямо-таки прописался во флигеле барского дома Виельгорского. По утрам Винник докладывал уездному исправнику Уфимцеву обо всем, что говорил Козицкий, и Павел Ильич все более и более сомневался, что из пьяных посиделок пристава с управляющим выйдет что-либо путное. Скорее, это насторожит Козицкого, и он станет опасливее в словах и поступках. И надеяться, что он сболтнет лишнее, — все равно что ждать, когда рак на горе свистнет. Или чего похуже.

— А вам не кажется, что это не вы, а вас управляющий водит за нос? — озабоченно спросил Уфимцев Винника после его очередного доклада.

— Нет, господин исправник, — ответил ему на замечение Ираклий Акакиевич. — Пьем мы наравне, и он в выпивке явно меня слабее. Когда-нибудь да проколется и скажет лишнее. Тут-то мы его, тепленького, и зацепим.

После доклада становой пристав возвращался по месту временного проживания, где его уже ждало угощение.

Пили много. Козицкий явно пьянел, язык его начинал заплетаться, и Винник настораживал уши. Но ничего, что касалось бы исчезновения Попова, Самсон Николаевич не говорил. Напротив, он всегда отзывался о главноуправляющем крайне положительно и называл его честным и благородным человеком.

— Если бы у нас все люди были такие, как господин Попов, то мы бы давно жили бы лучше, нежели в Европе. К примеру, лучше, чем в той же самой Германии, — так в одну из последних посиделок сказал Козицкий своему закадычному другу, становому приставу Виннику.

— А ты бывал в Германии? — удивленно спросил Ираклий Акакиевич.

— Бывал, — ответил Козицкий. — В Берлине. Славный городишко. Чистый и такой… опрятный, что ли.

— Городишко? — посмотрел на закадычного друга Винник.

— Ага, — усмехнулся Самсон Николаевич, — городишко. Что-то вроде нашей Твери.

Посмеялись. Поболтали о жизни, которая, зараза, не оправдывает ожиданий, а есть лишь одни упущенные возможности на лучшую долю. А потом становой пристав Винник решил рискнуть и задать Козицкому вопрос напрямую:

— А что ты думаешь, куда подевался ваш главноуправляющий господин Попов?

— Его убили, — посмотрел приставу прямо в глаза Самсон Николаевич.

— Убили? А не сбежал с деньгами? — переспросил Ираклий Акакиевич якобы без особого интересу, а так, из любопытства.

— Не сбежал, — твердо ответил Козицкий. — Попов был честный и благородный человек. И никогда бы не позволил присвоить себе чужое.

— Но его тогда, в мае, никто на станции и не видывал. Похоже, он и в поезд-то не садился, — продолжал прощупывать почву становой Винник.

— Это вполне возможно, — отозвался управляющий Козицкий.

— И что, его лодочник, что ли, убил? Яким этот? — высказал предположение Винник.

— Нет, не лодочник, — ответил Козицкий. — Кто-то его выследил, и когда он переправился на тот берег, там его и порешили, а тело где-нибудь закопали…

— Да мы обыскали всю дорогу от берега до станции, — сказал Ираклий Акакиевич. — Ни трупа, ни вырытой земли, вообще никаких даже намеков на следы исчезнувшего Попова.

— Значит, плохо искали, — заключил Козицкий, пожав плечами, и разлил вино. — Так не бывает, чтобы человек исчез совершенно бесследно. После человека всегда что-нибудь остается. Какие-нибудь следы. Комара когда какого прихлопнешь, — управляющий почти трезво посмотрел прямо в глаза станового пристава, — и то следы на ладони остаются…

— Это да-а, — вынужден был согласиться с собеседником-другом Ираклий Акакиевич. — Это ты правду говоришь…

Наутро об этом разговоре было доложено Уфимцеву. Павел Ильич почесал крутой затылок:

— Может, попросить сельского старосту, чтобы дал людей, и произвести розыски еще раз?

— Я тоже о том думаю, — согласился становой пристав. — Может статься, в прошлый раз мы и упустили чего…

На том и порешили: обыскать место за речкой Павловкой вплоть до железки еще раз. Досконально и наитщательнейшим образом.

Сельский староста дал двадцать мужиков. Прочесали всю местность от самого берега Павловки до железнодорожной станции, сажень за саженью, пядь за пядью. И в одном из овражков, в стороне от дорог и тропинок, нашли дорожный саквояж из свинячьей кожи. Он лежал на самом дне овражка в небольшой непросыхающей лужице, от которой тянулся в сторону маленький ручеек. Очевидно, в месте лужицы бил небольшой ключ.

— А не тот ли это саквояж Попова, в котором он вез деньги? — спросил самого себя Уфимцев. И сам же себе и ответил: — Наверняка тот самый…

Вернулись в село. Лодочник Яким, которому показали найденный саквояж, ответил так:

— Кажись, это тот самый саквояж господина главноуправляющего Попова.

Но «кажись» полициантов не устраивало. Пошли к управляющему Козицкому. И он ответил точно и определенно:

— Это саквояж господина Попова. Именно с ним Илья Яковлевич и приезжал в имение за деньгами.

Вот теперь все встало на свои места. Местность от берега до железнодорожной станции была вновь прочесана, но труп Попова найден не был. Относительно свежей земли, которая бы показала, что в этом месте копали, тоже нигде не наблюдалось. Следствие по делу исчезновения главноуправляющего имениями графа Виельгорского заглохло и легло на полку нераскрытых преступлений.

Марфе хватило ума, чтобы выйти из села на рассвете, когда солнце только показалось из-за горизонта, дабы остаться незамеченной для сельчан и избежать крайне ненужного для нее вопроса «куда собралась», перейти Павловку вброд много ниже села и попасть на железнодорожную станцию до отхода рязанского поезда. Взяв билет в третий класс, она прошла в буфетную и, как подобает путнице, откушала бутерброд с сыром, запив его кофеем. Кофей она пила впервые, и хваленый напиток не пришелся ей по нраву, поскольку показался горьким и невкусным. «И что это все пьют этот кофей, — подумала она. — И еще лица такие делают, будто им славно. Ведь ничего хорошего в нем нет, горечь одна. Иное дело чай с медом или на худой конец с черносмородиновым вареньем. А этот кофей — самая настоящая гадость…»

Когда прозвучал свисток, приглашающий пассажиров к посадке, Марфа вначале не поняла, что это касается и ее. Потом, увидев, что люди повставали с мест, двинулась на перрон вместе с ними. Поезд уже стоял под парами, и кондуктора тщательно проверяли билеты у пассажиров.

Она прошла мимо вагонов первого класса и невольно загляделась на даму в атласном платье и шляпке из сарацинской соломки. Женщину подсаживал на ступени вагона, взяв ее под локоток, кондуктор. Когда дама забралась по ступеням в вагон, то оглянулась и произнесла:

— Мерси.

На что кондуктор вежливо ответил:

— Не стоит благодарностей.

Читать Марфа умела, многолюдность ее не пугала, и она довольно быстро нашла свой вагон. Молодой кондуктор, посмотрев на билет, кивнул ей и помог забраться по металлическим ступеням, на что Марфа неожиданно для себя ответила:

— Мерси.

— Для вас — завсегда, барышня! — ответил кондуктор и улыбнулся.

Марфа прошла в вагон, нашла свое место у окна возле откидного столика и села.

Затем прозвучал еще свисток и еще. Вагон Марфы дернулся, а затем перрон с немногочисленными провожающими и стайкой хмурых собак и деревянное здание вокзала медленно поплыли назад.

«Куда это оно?» — в недоумении подумала Марфа, но через мгновение сообразила, что это не вокзал поплыл назад, а поезд двинулся вперед. Она удобнее устроилась на сиденье, подперла подбородок ладонью и устремила взгляд в окно.

Лукавый его знает, о чем думает едущий в поезде человек, когда долго смотрит в вагонное окно. Может, на мелькающие пейзажи? Возможно. Только вот видит ли он эти пейзажи? Вернее, замечает ли их красоту? И не устремлен ли его взгляд внутрь себя? Так же, когда он смотрит на огонь или воду. И спросите его вдруг, о чем он думает, то вразумительный ответ вы вряд ли услышите.

Так же и Марфа. За окном мелькали деревья, поля, полустанки; вдали проплывали деревеньки и поселки, но она не замечала этого. Марфа даже не думала о вознаграждении, которое «должен» был ей выдать граф за сведения о его пропавшем главноуправляющем, господине Попове, хотя, по сути, ехала именно за этим. Удивительно, но она ни о чем не думала. В неких восточных трактатах и практиках такое ее состояние зовется медитация, которой человеку, не знакомому с данными приемами, добиться весьма затруднительно. В этот самый момент человек полностью погружен в себя и не замечает ничего вокруг. Не существует ни пространства, ни времени. Ни дня, ни ночи. Ни тела, ни мысли. Человек отрешен от всего, что творится вокруг него. И в каком состоянии и измерении находится его сущность, известно одному лишь Богу.

Марфа очнулась, когда поезд уже подъезжал к Москве. Пассажиры сделались суетливы, и эта суетность, точнее, биотоки, исходившие от взволнованных завершением пути людей, вернули женщину и в текущее время, и в окружающее пространство. Появились мысли: как доехать до графа — а о том, что Виельгорский живет на улице Тверской, она выведала за несколько дней до поездки у Настьки Чубаровой, что живет вместе с управляющим Козицким, — и как она будет говорить барину про ссору и крики. Как потом поедет обратно из древней столицы в свое село и что скажет про свое отсутствие мужу, ежели тот успеет вернуться до ее приезда…

Москва показалась ей слишком шумной. Народу было столько, что даже толпы богомольцев, собирающихся на Пасху в их церковь, казались мелкими кучками по сравнению с тем количеством народа, который толокся на вокзале в ожидании поездов.

Марфа вместе со всеми прошла на извозчичью биржу и, выбрав шарабан попроще, попросила довезти ее до Тверской.

— Рупь, — заломил извозчик, видя, что тетка явно деревенская и в Москве впервые. Однако Марфа была не из таковских, на ком ездят, свесив ножки, и вступила в торг:

— Полтина.

— За полтину пешком топай, — притворно обиделся «ванька», краем глаза наблюдая за действиями Марфы.

— Как знаешь, — ответила Марфа и стала искать глазами свободного извозчика. — Эй, мил-человек, — подошла она к пошарпанной пролетке, на козлах коей восседал старикан с бородой на два раствора. — За сколь до Тверской довезешь?

— Тверская больша-ая, — протянул дед, тоже искоса наблюдая за Марфой. — Тебе какой дом-то нужон?

— Господина графа Виельгорского, — ответила Марфа.

— Знаю такой, — почесал шею дед. — Шесть гривен.

— Пять, — ответила на предложение старикана Марфа.

— А ты пошто у меня седоков отбиваешь? — накинулся на деда первый извозчик, к которому подходила Марфа.

— Ты ж ей отказал, — удивленно ответил ему дед.

— Ничо я не отказал, — возмутился «ванька». — Раздумывал только. — Он посмотрел на Марфу: — Садись, тетка! Довезу я тебя до Тверской за полтину.

— Какая я тебе тетка, — огрызнулась неожиданно для себя Марфа и обратилась к старику: — Довезешь за полтину до дома господина графа Виельгорского?

— Ладно, садись, — ответил «ванька» с бородой на два раствора. И добавил: — А ты с гонором.

Марфа ничего на это не ответила и уселась в пролетку. Она и сама удивлялась такой своей прыти. Верно, воздух в Москве был такой настоянный: резкий и звонкий, требующий непременно такого же поведения. А на селе воздух иной: густой, тягучий. Ни торопиться, ни «быть начеку» нет особой необходимости…

Приехали скоро. Марфа достала из недр юбок кошель, отсчитала пять гривенников и отдала вознице.

— Благодарствуйте, — произнесла она и сошла с пролетки.

— Бывай, — ответил «ванька» с бородой на два раствора и тронул вожжи: — Но, кляча старая, пошла.

Конечно, Марфа все-таки робела. Дом графа Виельгорского был большой, ухоженный. Как, впрочем, и все дома на Тверской улице. В таких домах живут важные люди, требующие к себе уважения хотя бы потому, что имеют такие вот красивые дома. И обладают средствами, чтобы их содержать. А денежек на это надобно нема-а-ало…

Марфа прошла по посыпанной гравием дорожке, ступила на крыльцо и нерешительно дернула кисточку звонка. За высокими дверьми тренькнуло несколько раз. Марфа терпеливо подождала, но двери не открылись. Она дернула кисть звонка еще два раза, уже потребовательнее. В ответ — снова тишина.

Не может же быть, чтобы в таком большом доме никого не было. Чай, без прислуги не обходятся. А она, верно, разбаловалась и обленилась и не торопится исполнять свои обязанности. Стало быть, хозяева этого дома не строги и не требовательны, что для Марфиного дела — хорошо.

Она уже решительно дернула кисть звонка. Потом еще раз. И еще. Двери наконец открылись, и в проем высунулась голова девицы в белоснежной наколке:

— Чего тебе?

— Мне до господина графа, — ответила Марфа.

Девица окинула ее взглядом с головы до ног:

— Оне почивают.

Двери закрылись.

Марфа постояла на крыльце, спустилась, прошла по гравийной дорожке, затем вернулась и позвонила снова.

— Чего тебе еще? — открыла дверь та же девица.

— Мне надо видеть господина графа, — заявила Марфа.

— Тебе же сказано: оне еще почивать изволят, — прозвучал в ответ сердитый голос.

— Но у меня дело до господина графа, — решительным тоном произнесла Марфа.

Девица снова окинула взглядом Марфу, и в ее глазах появилась ехидная усмешка:

— Да какое дело у тебя может быть к нашему графу, деревня? Небось денег пришла просить, как и все прочие. Ну, так граф по средам не подает. Ступай, откуда пришла!

Девица попыталась было закрыть дверь, но не тут-то было: Марфа так дернула на себя дверь, что девица вылетела на крыльцо.

— Филимоныч! — испуганно закричала она внутрь дома.

Марфа оттолкнула девицу и вошла в прихожую. Навстречу ей почти бегом спускался по мраморной лестнице со второго этажа старик, зыркая из-под кустистых бровей тревожным взглядом:

— Что? Что тут такое?!

— Вот… она… — девица указала пальцем на Марфу, — насильно ворвалась… я не пускала… зовите полицию…

— Мне к господину графу надобно! — встала перед Филимонычем Марфа. — У меня к нему важное дело!

— Какое у нее дело может быть к его сиятельству? — вцепилась в рукав Марфы девица. — Побирушка, сразу же видно…

— Кто побирушка? — едва не задохнулась Марфа, и глаза ее недобро блеснули. — Это я-то побирушка?!

Она вырвала свой рукав из цепких пальцев кофешенки и стала грозно надвигаться на девицу. Если бы не успел вмешаться Филимоныч, Марфа вцепилась бы в нее непременно. Старик встал между ними и, строго глядя в глаза Марфы, спросил:

— Какое у тебя дело к его сиятельству?

— Это я скажу только ему, — выдержала пытливый и строгий взгляд Филимоныча Марфа.

— Я камердинер его сиятельства графа Виельгорского и должен знать все, что касается моего барина, — безапелляционно заявил старик не без гордых ноток в голосе. — Иначе я просто выпровожу тебя вон или сдам полиции.

Марфа шумно выдохнула и, глядя в глаза старика, произнесла:

— Я приехала из села Павловское. Сама приехала, никто меня не просил. На дорогу потратилась, между прочим. И не для того, чтобы вы гнали меня взашей. А-а, воля ваша, — Марфа для убедительности махнула рукой и сделала вид, что собирается уйти. — Не хотите, как хотите. Обратно к себе поеду. И господин граф никогда не узнает, что случилось вечером шестого мая, когда его главноуправляющий господин Попов приезжал в наше село, а потом бесследно пропал…

Она повернулась к двери и сделала шаг.

— Стоять! — неожиданно громко и резко для своего возраста гаркнул Филимоныч. — Ты из Павловского?

— Из Павловского, — подтвердила Марфа, не оборачиваясь. — Не хотите — как хотите, — повторила она и ступила в дверной проем.

— Я сказал — стоять! — не менее громко и зычно повторил Филимоныч.

— Ну, стою, — обернулась к камердинеру Марфа. — И что с того?

— Закрой двери, — сказал девице камердинер.

Та исполнила приказание.

— Теперь ступай, приготовь барину кофею, — продолжал громко командовать Филимоныч (а он это дело любил). — Господин граф вскорости проснутся — тотчас подашь ему.

— Да зна-аю, — кивнула девица и, глянув искоса и остро на Марфу, удалилась.

Филимоныч тоже покосился на Марфу и нехотя произнес:

— Проходи покуда.

Он провел ее в какую-то темноватую камору, где были обшарпанный стол, пара стульев, продавленный диван и картина на стене с изображением лесного пруда в окружении корабельных сосен, по бережку какового тянулась извилистая, зарастающая травой тропинка.

— Как звать-то тебя? — задал вопрос старый камердинер.

— Марфа.

— Чаю хочешь? — неожиданно предложил Филимоныч.

— Хочу, — осторожно ответила женщина, опасаясь какого-нибудь подвоха. Но никакого подвоха не было. Меньше чем через четверть часа она уже пила душистый чай с вишневым вареньем и закусывала знаменитыми московскими баранками с маком. Напряжение спало, и она уже не косилась недоверчиво на строгого камердинера и даже охотно отвечала на его вопросы. Она все рассказала ему: как возвращалась с огородов, как зашла по дороге в барскую кухню испить водицы и как услышала ссору главноуправляющего Попова с их управляющим Козицким. А потом она услышала крик. И еще один. Кажется, это кричал не Козицкий.

— Выходит, кричал Попов? — спросил камердинер, внимательно слушавший ее рассказ.

— Я не знаю, — просто ответила Марфа.

— Но их было двое в комнате?

— Я слышала только два голоса, — немного подумав, ответила Марфа.

Филимоныч пробурчал что-то себе под нос, чего Марфа так и не разобрала, а потом, велев ждать, вышел.

«И что эти бабы за народ, — уже не бурчал, а думал про себя старый камердинер. — Никогда ничего путного от этих куриц не добьешься…»

Не было его с полчаса. Кажется, дважды хлопали входные двери: похоже, камердинер покидал дом, а затем вернулся.

Потом он зашел в камору:

— Пошли, — произнес он. — Тебя господа ждут.

Марфа кивнула и послушно пошла вслед за стариком.

Они поднялись на второй этаж и остановились перед высокими дверьми, за которыми слышался приглушенный говор.

— Позвольте, ваше сиятельство? — приоткрыл двери камердинер и, не дожидаясь разрешения, вошел: — Вот, господа, извольте: Марфа. Крестьянка из села Павловское. Хочет что-то сообщить по интересующему вас делу. — Затем обернулся к Марфе и сказал: — Заходи.

Женщина вошла и увидела двух мужчин, сидящих в креслах. Один имел вид благодушного барина, который, по-видимому, и был графом Виельгорским. Второй господин имел строгий вид, был темен лицом, и его пышные черные усы были закручены колечками кверху.

— Присаживайтесь, — указал жестом на свободное кресло благодушного вида барин. — Ты свободен.

Это относилось к камердинеру Филимонычу. Тот только чуть поклонился и прикрыл двери.

«Ишь, секреты у них, — подумал старый камердинер, и в его глазах промелькнули хитрые искорки. — Эти секреты, господа хорошие, я знаю уже много раньше вашего»…

Какое-то время оба мужчины разглядывали Марфу, очевидно, составляя о ней мнение.

«Ну, что, крестьянка как крестьянка», — решил про себя граф Виельгорский. Таких по селам и деревням — сотни тысяч. Второй же мужчина, а это был обер-полицмейстер Власовский, за которым весьма предусмотрительно сходил камердинер графа Филимоныч, составил совершенно иное мнение о Марфе, сидевшей чуть сбоку от него. «Женщина около тридцати лет. Баба весьма решительная, с характером: приехать из села в Москву, одной, найти, где проживает граф, и прийти к нему в дом, — на это решится не всякая. И не у всякой такое получится. Явно рассчитывает на вознаграждение от графа. Наверняка что-то знает о пребывании в имении Павловское Попова, но вот почему она вознамерилась рассказать об этом только сейчас?»

— Марфа… простите, как вас по батюшке? — первым нарушил молчание граф Виельгорский.

— Кондратьевна, — ответила Марфа, слегка зардевшись.

— Очень приятно, — слегка приподнялся в своем кресле (все ж таки женщина) граф. — Марфа Кондратьевна, расскажите нам с господином обер-полицмейстером, какие обстоятельства привели вас ко мне и что вы желаете мне сообщить.

Марфа уняла холодок, пробежавший при словах «господином обер-полицмейстером», и посмотрела в его сторону. Власовский, приготовившийся слушать, смотрел на нее не мигая.

Женщина перевела взгляд на добродушное лицо графа и уверенно проговорила:

— Я слышала, как они ругались.

— Кто — они? — мягко спросил граф.

— Господин Попов с нашим управляющим господином Козицким, — твердо ответила Марфа.

— Вы настолько хорошо знаете господина Попова, что можете отличить его голос? — задал вопрос обер-полицмейстер.

— Хорошо господина Попова я не знаю, — ответила Марфа, переведя взор на Власовского. — Но я не единожды слыхала, как он говорит, ведь он не впервой в наше село приезжал.

— Хорошо, давайте с самого начала, — предложил обер-полицмейстер.

Марфа кивнула и начала:

— Шестого мая я работала на ближних огородах. Это недалеко от барского дома. Было жарко, после середины дня солнце стало сильно печь, и мне захотелось пить…

— В котором часу вам захотелось пить? — перебил ее Власовский.

— Это было уже за полдень, — ответила Марфа. — Верно, часу в третьем…

— Хорошо, продолжайте, — сказал Александр Александрович.

— Я решила сходить в барский дом, на кухню…

— Ближе никак нельзя было напиться? — снова перебил Марфу обер-полицмейстер.

— Нет, — ответила Марфа. — Мы всегда в барский дом ходим, когда на ближних огородах работаем. Заходим на кухню, их кухарка выносит нам воды в ковше. На этот раз на кухне никого не было, я знала, где стоит вода, пошла к бочке и услышала громкий разговор.

— Где он происходил? — спросил Власовский.

— Я не знаю, внутри дома я никогда не была, только на кухне… — смутившись, ответила Марфа.

Обер-полицмейстер вопросительно посмотрел на Виктора Модестовича.

— Скорее всего, разговор сей происходил в малой гостиной, — пояснил граф Виельгорский, поняв взгляд Сан Саныча. — С кухни вполне можно слышать, что творится в малой гостиной, тем более если разговор происходил на повышенных тонах. — Граф обернулся к Марфе: — Вы говорите, они ругались?

— Да, — коротко ответила Марфа.

— А о чем был разговор? — спросил Власовский.

— Я не знаю, — ответила Марфа.

— А слова? Какие они говорили друг другу слова? — снова задал вопрос обер-полицмейстер.

— Слова трудно было разобрать, — ответила Марфа. — Они же оба почти кричали…

— Кто больше кричал, Попов или Козицкий?

— Попов, — после недолгого раздумья ответила Марфа.

— Неужели вы совершенно ничего не разобрали из их разговора? — посмотрел на женщину немигающим взором обер-полицмейстер.

Марфа отрицательно качнула головой.

— И все же постарайтесь вспомнить хоть несколько слов, — продолжал настаивать Власовский.

— Я же воды попить зашла, а не подслушивать, — не очень уверенно сказала Марфа.

— Хорошо, — откинулся на спинку кресла обер-полицмейстер. — Тогда давайте вспоминать вместе, шаг за шагом… Итак, вы вошли на кухню. Никого не было. Из малой гостиной доносился разговор. Громкий разговор, даже ругань. Там происходила ссора, так?

— Так, — подтвердила Марфа.

— Стало быть, ссорились главноуправляющий Попов и ваш управляющий имением Козицкий. Третьего голоса слышно не было, — раздумчиво произнес обер-полицмейстер.

— Не было, — подтвердила Марфа.

— Так, понятно. Что вы делали дальше?

— Я прошла к бочке с водой. Она стояла рядом с ледником… — она замолчала, ожидая от обер-полицмейстера нового вопроса.

— Дальше? — поторопил Марфу Александр Александрович. Было важно, чтобы она безостановочно, шаг за шагом, секунда за секундой детально вспоминала, что она делала тогда на кухне. Когда так, последовательно и по порядку, вспоминаются события, память иногда выдает такое, чего никогда не вспомнишь, восстанавливая в голове события отрывочно или частично…

— Я нашла ковш и зачерпнула воды.

— Что в это время вы слышали?

— Я слышала, — Марфа напряглась, вспоминая события того дня. — А ведь верно!

— Что — верно? — быстро спросил Виельгорский. — Вы различили какие-то слова?

— Да, — кивнула ему Марфа.

— Какие слова? — быстро спросил Власовский.

— Одно слово, — ответила Марфа.

— Какое? — спросил Виктор Модестович.

— Вор, — ответила Марфа и посмотрела на графа. — Я отчетливо слышала слово «вор».

— Ну вот, а говорите, что не разобрали ни слова, — улыбнулся граф. — А потом и Виельгорский, и обер-полицмейстер Власовский почти одновременно задали один и тот же вопрос:

— А кто произнес это слово?

— Господин Попов, — ответила Марфа.

— Вы уверены? — посмотрел на женщину обер-полицмейстер.

— Да, — ответила Марфа.

Власовский и граф переглянулись:

— Понятно теперь, почему Попов задержался в Павловском, — сказал печально Виктор Модестович. — Он нашел в финансовых документах подлог, решил объясниться с Козицким, а потом назвал его вором…

— А на следующий день пропал, — закончил за графа обер-полицмейстер. Затем Власовский снова посмотрел на Марфу: — Рассказывайте, что вы делали дальше?

— Я зачерпнула воды и стала пить, — Марфа снова окунулась в события, случившиеся шестого мая, словно они происходили только вчера. — Когда я почти допила воду…

Она замолчала и уставилась в пол.

— Вы снова что-то услышали? — правильно понял ее молчание граф Виельгорский.

— Да, — тихо ответила Марфа.

— Что вы услышали? — взволнованно спросил граф.

— Кажется, «вы ответите»…

— Кажется или точно? — спросил Власовский.

— Погодите… — Марфа нахмурилась и уставилась в пол… — А, вот… Попов очень громко сказал: «Вы ответите за это». А потом я допила воду и услышала крик. Потом еще один. И все стихло.

— Кричал Попов? — быстро спросил Александр Александрович.

— Я не знаю, — сказала Марфа. — Но голос был похож больше на его, господина Попова то есть, нежели на голос Козицкого.

— И что потом? — снова задал вопрос обер-полицмейстер.

— Все, — посмотрела на него Марфа, и в ее глазах уже не было испуга. — Я ушла обратно на огороды.

— А почему вы раньше об этом не рассказали? — не сразу спросил молодую женщину Власовский. — Туда же не столь давно приезжал с дознанием исправник Уфимцев со становым приставом.

— Я боялась, — просто сказала Марфа и посмотрела в пол. — Я и сейчас его боюсь.

— Кого?

— Господина Козицкого, — последовал прямой и ясный ответ.

— Он что, так страшен? — хмыкнув, поинтересовался Александр Александрович.

— Он злой, — ответила Марфа и подняла взор на обер-полицмейстера. — Еще он хитрый. Он все всегда помнит, даже если кто-то что-то про него не так сказал. Он терпеть не любит людей, я так мыслю…

— Это отчего же у вас такое мнение сложилось? — прервал ее Александр Александрович.

— Мнение? — Марфа задумалась.

— Ну да, мнение, — повторил свой вопрос Власовский. — Должны же быть какие-то причины, чтобы вы так думали о человеке?

— Ну, как он смотрит на людей, как с ними разговаривает, — неопределенно начала Марфа.

— А конкретные примеры? — спросил обер-полицмейстер. — Можете такие назвать?

— Н-нет, — снова неопределенно ответила Марфа и всем телом повернулась к полковнику Власовскому, которого уже перестала бояться: — Знаете, иногда и примеров никаких особых не надобно, чтобы определить, хороший человек или плохой.

— Это верно, — с интересом посмотрел на мудрую крестьянку граф Виельгорский. — Так бывает. О человеке как-то сразу создается впечатление, по неким неуловимым признакам, и это впечатление, как обычно бывает, и является самым правильным…

— Хорошо, — то ли согласился с графом, то ли под воздействием каких-то своих мыслей произнес Сан Саныч и обратился к Марфе: — Итак, вы не рассказали про ссору Попова с Козицким исправнику, потому что боялись Козицкого.

— Да, — ответила Марфа и в подтверждение кивнула, — ежели б я про их разговор с господином Поповым рассказала исправнику или становому, а он, господин Козицкий то есть, об этом узнал бы, мне в этом селе больше и не жить. Он бы меня со свету сжил, ей-богу! — приложила она ладонь к просторной груди. — А окромя этого, управляющий со становым приставом такими знакомцами стали — неразлейвода. Выпивали даже вместе. А ну как я рассказала бы о его ссоре с господином Поповым становому, а тот сказал бы об этом Козицкому по пьянке? Что бы потом со мной стало? В общем, — она посмотрела сначала на Виельгорского, а затем на обер-полицмейстера, — испужалася я…

— Ясно, — подытожил разговор обер-полицмейстер и выразительно посмотрел на графа.

— Господина Попова убили, да? — вопросительно посмотрела на Власовского Марфа.

— Это еще не факт, — такую фразу вынужден был сказать Александр Александрович. — Вам, Виктор Модестович, — обратился он к графу, — еще нужна Марфа Кондратьевна?

— Нет, — ответил граф и посмотрел на Марфу: — Я вам весьма признателен за то, что вы нам рассказали, весьма. Ступайте сейчас к Филимонычу и скажите, что я велел вам выдать пятьдесят рублей и оплатить все проездные расходы. И… спаси вас Бог.

— Благодарствуйте, барин, — ответствовала на такую несусветную благодать Марфа и поклонилась в пояс, от чего Виктору Модестовичу стало крайне неловко: чай, не крепостные времена на дворе, дабы такое чинопочитание разводить. Посему он отвел глаза в сторону и произнес: — Ступайте, сударыня, ступайте.

Марфа вышла, а граф и обер-полицмейстер снова переглянулись.

— Ну, что вы обо всем этом думаете? — спросил Виктор Модестович, когда за смелой женщиной закрылись входные двери.

— Я думаю, что эта крестьянка нас не обманывает: ссора между Поповым и Козицким, о которой она сообщает, в действительности имела место быть, — в задумчивости ответил Власовский. — Попов обнаружил несоответствия в финансовых документах и решил объясниться с Козицким. Разговаривали они на повышенных тонах, как сами понимаете, поскольку Попову надлежало держать отчет уже перед вами и воровство Козицкого могло наложить тень и на него. А потом Козицкий ударил Попова, завершив тем самым ссору.

— Он что, его убил? — испуганно посмотрел на обер-полицмейстера Виельгорский.

— Совершенно не факт, что это произошло в вашей усадьбе, — отозвался Александр Александрович. — Если верить показаниям лодочника, на другой берег Павловки он отвез Попова все-таки живым. Причем ничего особенного в поведении Попова лодочник не заметил. А вот за рекой его мог поджидать Козицкий, который, возможно, и убил Попова, чтобы тот не сообщил вам о его воровстве. Затем Козицкий присвоил ваши деньги, а труп Попова надежно спрятал. Может быть, закопал. Как отписал мне тамошний уездный исправник Уфимцев, саквояж Попова они нашли именно на противоположном берегу реки в каком-то овражке.

— А больше они ничего не нашли? — спросил граф Виельгорский.

— К сожалению, нет, — ответил обер-полицмейстер.

Какое-то время они молчали, думая каждый о своем.

— Жалко Попова, — нарушил тишину Виктор Модестович.

— Да, — машинально согласился с собеседником обер-полицмейстер. А потом добавил: — Возможно и иное развитие событий.

— Какое же? — спросил граф.

— Ваш главноуправляющий Попов вовсе и не покидал Павловское, — ответил Сан Саныч.

— Это как? — поднял удивленно брови граф Виельгорский.

— А так, — в упор посмотрел на графа Власовский. — Шестого мая, в тот самый момент, когда крестьянке села Павловское Марфе, работающей на огородах, захотелось пить, управляющий Козицкий имел разговор с главноуправляющим Поповым, который раскрыл его экономические махинации, обозвал вором и пообещал Козицкому, что тому придется держать ответ за свои художества. Козицкий, опасаясь, что Попов сдержит свои обещания, ударил его один раз, а затем и второй, ведь Попов вскрикнул дважды. И убил Попова, поскольку, возможно, удары производились не просто кулаком, а, к примеру, кочергой, чугунной статуэткой или еще чем-нибудь тяжелым. А потом он закопал труп на территории имения, поскольку тащить покойника куда-то подальше просто опасно. Могут увидеть. Поэтому-то на том берегу реки Павловки и не нашли никаких следов Попова, кроме пустого саквояжа, который Козицкий вполне мог подбросить уже тогда, когда в село приехали исправник и становой пристав, с тем чтобы навести их на ложный след. Такое ведь тоже могло произойти, — скорее утвердительно, нежели вопросительно, добавил Александр Александрович.

— А как же показания лодочника? — недоуменно посмотрел на обер-полицмейстера Виельгорский.

— А может, лодочник этот тоже боится Козицкого как огня? — произнес Александр Александрович. — Вот эта Марфа, к примеру, явно не из пугливых баб, коли из села чужой губернии, одна, решила приехать в Москву, в которой отродясь не бывала, и все вам рассказать. И приехала, не побоялась. И все рассказала. А вот Козицкого боится пуще огня. Вот и лодочник, похоже, тоже боится. Запугал там их всех этот ваш управляющий…

— Я немедленно его уволю, — решительно заявил своему собеседнику Виктор Модестович.

— А вот этого я вам делать не советую, — ответил Власовский. — Увольнением мы его только спугнем. Он соберет манатки и уедет, и ищи его потом, свищи. Нет, пусть думает, что нам ничего не известно про него и его финансовые махинации. Труп он спрятал надежно — чего ему бояться? А мы потихоньку будем делать свое дело. — Александр Александрович посмотрел на графа. — Я сегодня же отпишу тамошнему исправнику Уфимцеву. Расскажу ему про ссору Попова с Козицким. Пусть он там перевернет все вверх дном. Надеюсь, вы не возражаете?

— Ни в коей мере, — ответил Виельгорский, — делайте все, что посчитаете нужным, дабы изобличить убийцу.

— Вот и хорошо, — поднялся с кресла обер-полицмейстер. — Так или иначе, но дело об исчезновении вашего главноуправляющего, считайте, получило новый оборот…

Новая депеша от московского обер-полицмейстера Власовского не застала уездного исправника Уфимцева врасплох. Павел Ильич так и полагал, что одним дознанием, не принесшим никаких результатов, дело не окончится. А вновь сообщенные факты, что с прежнего места службы Козицкий был уволен за экономический подлог в финансовых документах и что одна из крестьянок слышала ссору Попова с Козицким (причем главноуправляющий обвинял Козицкого опять-таки в воровстве, после чего ссора эта закончилась криками Попова), уже круто меняли дело. В том, что Попова давно нет в живых, исправник Уфимцев уже не сомневался. Возможно, убиение Попова произошло не за речкой Павловкой, а на самой территории имения графа Виельгорского, а значит, они со становым приставом Винником и урядником Гатауллиным искали следы главноуправляющего не там, где надлежало бы им быть.

Уфимцев связался с приставом Винником, и они, прихватив с собой урядника Гатауллина, снова приехали в Павловское.

— С Козицким вина не пить и дружбу с ним не водить, — предупредил пристава Винника Уфимцев. — Держаться с управляющим строго официально и на расстоянии. Пусть понервничает.

— Так то ж для дела было, — попытался было оправдаться Ираклий Акакиевич, но Уфимцев так глянул на него, что становой пристав проглотил язык. Спорить с исправником, если уж он чего решил, было совершенно без пользы и, как говорится, себе дороже.

Первым на допрос вызвали лодочника.

— Мнится мне, что ты в прошлый раз неправду нам сказывал, что главноуправляющего Попова на тот берег Павловки переправил, — так начал разговор со свидетелем исправник Уфимцев. — А за дачу ложных показаний знаешь, что полагается?

— Что? — как показалось Павлу Ильичу, из чистого любопытства спросил лодочник.

— Арестантские роты полагаются, — строго посмотрел на него Павел Ильич. — И не на месяц или два, а на более долгий срок.

— А пошто вы мне такое выговариваете? — выдержал взгляд исправника Яким. — Пошто меня пужаете?

— Я уже сказал тебе «пошто», — не сводя строгого взгляда с лодочника, произнес Уфимцев. — Сдается мне, за нос ты нас водишь. А мне, — уездный исправник сделал небольшую паузу, продолжая пристально наблюдать за лодочником, — уж больно не нравится, когда со мной такое проделывают. Да еще нагло, смотря прямо в глаза.

Лодочник отвел взор:

— Не вру я, правду вам говорю. Хотите, побожусь?

— А побожись, — вдруг согласился исправник.

— Вот те крест! — как-то отчаянно промолвил лодочник и осенил себя крестным знамением. — Видали?

— Мотри, паря, — не по-доброму усмехнулся Уфимцев. — Я дольше твоего на свете живу, и знаю верное: Господь не любит, когда всуе Его имя поминают. Да еще с ложными намерениями… Стало быть, свез-таки ты Попова седьмого мая на тот берег?

— Свез, ваше высокоблагородие, — ответил лодочник.

— Что ж, Бог тебе судья, Яким, ступай, — как-то отрешенно произнес уездный исправник. — Только потом, голубчик, не смей говорить, что, дескать, бес тебя попутал…

Затем все трое полициантов направились в господскую усадьбу. Из флигеля навстречу им вышел сам управляющий имением Козицкий. Никакой настороженности в лице или тени неудовольствия Уфимцев не приметил. Правда, радушной улыбки и хлеба-соли тоже не было. Немудрено — полицейских хлебом-солью нигде и не встречают, тем более находящиеся под подозрением в смертоубийстве.

— Вы ко мне, господа? — спокойно спросил он и, получив утвердительный ответ от исправника, отошел в сторонку, пропуская полицейских: — Проходите… Проходите во флигель.

На какое-то время Козицкий задержал взор на приставе Виннике, но тот смотрел мимо и, мельком скользнув по лицу управляющего взглядом, довольно холодно поздоровался с ним, не подав руки. На чело Самсона Николаевича опустилась тень, но скоро исчезла, и его лицо снова приобрело спокойное деловитое выражение, как и подобает человеку, какового ждет впереди неприятное, но необходимое занятие, которое лучше всего исполнить побыстрее, с тем, чтобы скорее и позабыть о нем.

В гостиной на столе дымился самовар, стояли несколько приборов с чашками и блюдцами и подле каждого — розеточка с вареньем. Горка сушек высилась с одной стороны стола, горка калачей — с другой.

— Чаю? — спросил Козицкий и, не дожидаясь согласия, стал рассаживать гостей. — А может, наливочки вишневой или черносмородиновой? — предложил он, невольно бросив взгляд на станового пристава Винника. — Изготовлена по домашнему рецепту еще времен императрицы Анны Иоанновны. Так что качество продукта, можно сказать, проверено полутора веками. Не наливочка, господа, а нектар райский. Вот Ираклий Акакиевич про то хорошо ведает, не даст соврать.

— Мы на службе, а посему горячительные напитки нам не положены, — ответил за всех Уфимцев. — А от чаю не откажемся…

— Вот и славно. Настя! — позвал Козицкий.

В гостиную вошла привлекательная молодая женщина с подносом, уставленным разными закусками. По всему было видно, что Козицкий гостей ждал, а стало быть, к их встрече готовился. Во всех возможных смыслах, плохих и хороших.

За столом по преимуществу молчали. Несколько фраз, которыми обменялись Уфимцев и Козицкий, ничего не значили: что-то про урожай и погоду.

Время от времени появлялась Настя, и тогда урядник Гатауллин просто не отводил от нее взгляда, в котором явно читалось: «Ах, какая якши девка, мине пы такую». Молодая женщина и правда была весьма хороша: ладная фигура совсем не деревенской широкой кости, чистое лицо с правильными и тонкими чертами, ясный взгляд. Вот он-то и очаровывал. Женщина смотрела на гостей так, словно только что хохотала во весь голос и из ее глаз еще не исчезли лучистые искорки смеха.

Становой пристав Винник и исправник Уфимцев также обратили внимание на эти необыкновенные глаза. Ираклий Акакиевич невольно подумал про нее, что небось она весьма жарка в постели, и несколько раз с завистью посмотрел на Козицкого. Он знал, что эта женщина не просто экономка и прислуга Козицкого, а еще исполняет для него и иные обязанности: такие, какие жены исполняют для своих законных мужей. Связь эта началась давно, месяца через три после исчезновения мужа Насти, Семена, а может, даже и пораньше будет. Поначалу это был слух, докатившийся до станового пристава, как это обычно и бывает: кто-то что-то видел, кому-то что-то сказал, некто кое-что приметил. Потом слухи прекратились, поскольку Козицкий стал открыто проживать с Анастасией во флигеле барской усадьбы. А муж ее так и не отыскался. Ушел в июле прошлого года в лес по грибы и не вернулся. Заявила о его исчезновении сама Настя — тогда он видел ее глаза заплаканными. И все равно в них лучилось нечто, что притягивало взгляд, как магнит. Есть что-то такое в них, бабах этих, чему не придумано верных слов. И кроется это нечто в их взорах, а еще походке, жестах и легкой улыбке. И названия этому «нечто» не придумано…

Павел Ильич, напротив, приметил в лице Настасьи некую порочность, которую мог уловить только человек опытный, довольно уже поживший на этом свете и повидавший всякое. Было, было нечто такое во взгляде Анастасии и маленьких жестких складочках возле пухлых губ…

После чаю состоялся разговор. Становой пристав Винник с урядником Гатауллиным с разрешения управляющего, испрошенного так, для порядка, занялись досмотром усадьбы, а Уфимцев и Козицкий уединились в кабинете управляющего. Павел Ильич события не торопил: обстоятельно и последовательно он расспрашивал Козицкого о событиях дня шестого мая, когда в имение приехал с ревизией и за деньгами главноуправляющий Попов. Для себя уездный исправник Уфимцев решил так: если Козицкий будет отрицать свою ссору с Поповым, то есть врать, стало быть, он нагло лжет и во всем прочем, в том числе и о том, что Попов покинул имение. Это бы означало, что Козицкий, несомненно, виновен или причастен к исчезновению главноуправляющего…

— Выходит, Попова так и не нашли? — с некоторой печалью в голосе спросил Козицкий после того, как уездный исправник задал несколько почти ничего не значащих вопросов касательно того, в каком настроении пребывал главноуправляющий, когда приехал в Павловское, и торопился ли он обратно в Москву.

— Нет, — ответил Уфимцев.

— И вы теперь полагаете, что это я убил Попова, а труп спрятал здесь, в имении? — задал вопрос прямо в лоб Козицкий не без сарказма и примеси горечи от обиды, что ему не верят.

Павел Ильич не счел необходимым отвечать на этот вопрос. И в свою очередь тоже прямо спросил:

— Какие у вас были отношения с господином Поповым?

— Вполне обыкновенные, — чуть помедлив, ответил Козицкий.

— А что за характер был у Попова? — спросил Уфимцев.

— Не простой, — опять помедлив, ответил Козицкий. Было похоже, что он обдумывает каждое слово, прежде чем его сказать. — Он был строг и даже придирчив.

— Строг и придирчив… — раздумчиво повторил Павел Ильич. — А не значит ли это, что вследствие такого характера вашего главноуправляющего у вас были с ним, скажем так, трения?

— Значит, — просто ответил Козицкий. — Господин Попов был весьма скрупулезен и педантичен и замечал самую малейшую погрешность в отчетных бумагах.

— И он заметил такую погрешность в свой последний приезд? — осторожно спросил исправник.

— Да, — честно признался Козицкий. — Было замечено несколько описок с моей стороны.

— Эти описки касались материальных средств? — задал уточняющий вопрос Уфимцев.

— Не совсем, — кажется, с долей насмешки посмотрел на исправника управляющий имением. — Описки мои касались объема арендуемой у графа Виельгорского земли.

— А эти объемы были занижены или завышены? — без малейшего намека на какую-либо подозрительность спросил Павел Ильич.

— Я же сказал, что это были простые описки, и в ходе ревизии господина главноуправляющего Попова они были устранены, — не ответил на поставленный вопрос Козицкий. — Собственно, описка была одна, но она повлекла за собой еще несколько неточных данных в последующих расчетах…

— Финансовых расчетах? — догадался исправник.

— Экономических, — сдержанно поправил Уфимцева управляющий.

— Что ж, это хорошо, что ваша описка была замечена и все последующие ошибки исправлены, — спокойно вымолвил Павел Ильич. — Но все же хотелось знать, эта описка несла ошибку в занижении площади арендуемой у графа земли или в завышении?

— Ну, если вам угодно это знать…

— Угодно, — вставил словечко в образовавшуюся паузу уездный исправник.

— …то сделанная мною, естественно, совершенно случайно, описка занижала площадь арендуемой земли, — закончил свой ответ Козицкий.

— И тем самым снижалась арендная плата, которую должен был получить граф Виельгорский от арендаторов в качестве дохода со своей земли и в целом со всего имения Павловское, я правильно вас понимаю? — остро посмотрел на управляющего имением Павел Ильич.

— Но я же вам сказал, что ошибку я допустил непреднамеренно. И она в ходе ревизии господином главноуправляющим Поповым была исправлена, — вспыхнул от негодования Самсон Николаевич.

— Он ругался? — быстро спросил Уфимцев.

— Что? — не сразу понял вопрос Козицкий или просто не был к нему готов и тянул время.

Исправник едва заметно усмехнулся:

— Я спрашиваю, не произошло ли у вас ссоры с Поповым, когда ваша описка была обнаружена?

Вот если сейчас Козицкий скажет, что никакой ссоры между ними не было, и соврет, то он тем самым подпишет себе приговор, который будет звучать однозначно: виновен! Далее останется только дожать этого Козицкого, и, считай, дело раскрыто. Ну а если не скажет…

— Да, было. — Управляющий виновато отвел глаза и посмотрел в окно, как бы припоминая события второй половины дня шестого мая. — Между нами произошла довольно бурная ссора.

— Да? — не смог сдержать разочарования Уфимцев. — И в чем же она заключалась?

— Обнаружив мою описку, — чуть помолчав, сказал Самсон Николаевич, — Попов стал кричать на меня и всячески поносить, — Козицкий опять немного помолчал и скривился, — даже вором меня обозвал. Этого я уже не мог вынести и, будучи вне себя, ударил его… два раза.

— Куда вы его ударили? — с еще большей долей разочарования спросил исправник.

— В лицо и грудь, — последовал ответ.

— И что Попов?

— Ничего, — Козицкий, по своему обыкновению, немного помедлил. — Он пообещал, что я отвечу за это.

— Что дальше?

— Он взял мой отчет, деньги и ушел.

— И все? — спросил Павел Ильич.

— И все, — подтвердил Козицкий.

Из флигеля управляющего Уфимцев вышел в полной задумчивости.

Черт его знает. Может, и правда скандал между Поповым и Козицким тем и закончился: Козицкий ударил Попова за бранные в свой адрес слова, Попов озлился и ушел. Потому и не уехал из Павловского в тот же день, поскольку приводил себя в порядок после побоев, ведь один удар, как сказал Козицкий, главноуправляющий получил в лицо. Может, Илья Яковлевич пролежал весь вечер шестого мая с холодным компрессом на полученном синяке… Что, опять мимо?

И все же сомнения относительно причастности Козицкого к исчезновению главноуправляющего имениями графа Виельгорского оставались и не давали Уфимцеву покоя.

Что же делать дальше?

Колоть на признательные показания лодочника Якима, якобы перевезшего на тот берег Павловки Попова? Так лодочник божится и клянется, уверяя, что перевез главноуправляющего не якобы, а в действительности. Чему подтверждением служит найденный на том берегу реки саквояж Попова. Конечно, саквояж этот могли и подкинуть, чтобы доказать факт нахождения Попова на том берегу реки, но все же, все же… А потом, не враг же сам себе этот лодочник: только что говорил одно, и вдруг станет заявлять совершенно противоположное, подводя себя тем самым под уголовную статью «Уложения о наказаниях, гласящую о даче заведомо ложных показаний».

У станового пристава Винника и урядника Гатауллина тоже не имелось никаких новостей. Следов или даже просто намеков, хотя бы косвенно говорящих о том, что тело Попова спрятано или закопано на территории имения, не было никаких.

Что делать в такой ситуации?

Вариантов было два. Первый — можно было посчитать, что сделано все, что было в их силах, и положить дело на полку, где пылились дела так и не раскрытых преступлений. Во-вторых, можно было продолжить поиски тела Попова и его убийцы, открыв с разрешения прокурора Окружного суда производство предварительного следствия с официальным привлечением к «делу об исчезновении главноуправляющего Попова» опытного судебного следователя. Тогда становятся возможными и обыски, и арест подозреваемых, а такое решение, может статься, прояснит картину того, что все же произошло шестого или седьмого мая одна тысяча восемьсот девяносто шестого года в имении Павловское, принадлежащем графу Виельгорскому.

Уездный исправник, надворный советник Павел Ильич Уфимцев, выбрал второй вариант.

«Везет же мне на пропавших людей, — думал судебный следователь Иван Федорович Воловцов, возвращаясь от окружного прокурора с предписанием начать производство предварительного следствия по делу о пропаже главноуправляющего имениями графа Виельгорского Ильи Яковлевича Попова. — Сначала крестьянский мальчик Коля Лыков, теперь вот дворянин Попов. Тоже, верно, злоумышленно убит. От насильственной смерти, к сожалению, никто из нас не застрахован…»

Дело об убиении крестьянского сына Коли Лыкова зашло в тупик и вот-вот должно было быть внесено в суд с заключением о прекращении следствия ввиду необнаружения виновных: таковых Ивану Федоровичу Воловцову найти так и не удалось. Вернее, доказать вину арестованных в убиении мальчика. Сам-то он ничуть не сомневался в том, что Колю убили злоумышленно крестьяне села Карпухино Тулупов и Малявин…

Дело это было весьма странным и загадочным с самого начала. А началось оно с того, что в селе Мочалово Рязанской губернии пропал мальчик шести лет Коля Лыков.

Надо сказать, что село Мочалово, раскинувшееся по склонам полевой речки Холодец, небольшое. Само собой понятно, что все друг друга знают и заняты практически одним ремеслом — щиплют мочало да плетут рогожи (конечно же, кроме хлебопашества и прочих крестьянских работ). Мочало и рогожи жители села Мочалова свозили барышникам в большое село Карпухино, что в двух верстах от Мочалова.

Жили мочаловцы хоть и не шибко богато, но сытно, и горя особого не знали. Семьей с достатком были и Лыковы, у которых долго не было детей. И только по прожитии двенадцати лет вымолили они таки у Бога ребеночка, которого назвали в честь Николая-угодника. Рос Коля здоровым, послушным и смышленым мальчиком. Шести годов уже помогал отцу щипать мочало, и ежели строг был с ним Степан Лыков, так это только для порядку, дабы сызмальства не попортить и не избаловать вниманием и ласкою мальчонку, поскольку был он один-единственный. Любил же Степан сына несказанно и не чаял в нем души. Только вот показывать этого охоты не имел, а может, и не умел. Ну а как любила Коленьку его мать Антонида Григорьевна, про то и сказу нет. Любили и привечали Колю и пацаны-приятели, поскольку нраву он был незлобивого, и лучшего затейника и коновода для всяческих ребячьих игр было не сыскать и во всем селе.

В один из воскресных студеных дней прошлого года в ноябре, не сумев досидеть с родителями до конца обеда, Коля, запихав за обе щеки воскресного студню и сунув за пазуху кусок пирога для приятеля, выбежал на улицу, где его давно уже дожидались пацаны. Мать едва успела подвязать на его шею от ветру новый ситцевый платок в горошек, что отец привез ей с базара, и запахнуть на нем шубенку, как Коли и след простыл. Какое-то время за окном раздавались ребячьи голоса, в которых можно было различить звонкий голосок Коли, а затем они смолкли. Выглянув в окно, Антонида Григорьевна увидела, что вся ребячья ватага побежала к речке и через несколько мгновений скрылась за поворотом улицы, за которым начиналась дорога в село Карпухино. Лыковы спокойно отобедали, убрали со стола и даже соснули после еды, что для русского человека почти обязательное условие, иными словами — ритуал, проведения воскресного дня.

Когда проснулись, Коли еще не было. А на улице уже начинало темнеть. Антонида Григорьевна забеспокоилась, да и сам Лыков тоже, однако виду покудова не подавал. А когда и вовсе стемнело — отправился на розыски сынишки.

До самой ночи отец ходил по соседям и приятелям сына, с которыми тот убежал на речку: никто о нем ничего не знал. Тревога за Колю росла как снежный ком, катящийся с горки. Наконец один из мальчишек сказал, что видел, как проехал из Мочалова по дороге в Карпухино дядя Петр, родной брат Антониды, а стало быть, шурин Лыкова. Коля, по рассказам пацана, подбежал к дяде, и больше он мальчика не видел.

Тревога малость улеглась: видно, дядя забрал его с собой. Петр Самохин хоть и был гулякой — особенно он стал таким, когда помер его отец и он сделался полноценным домохозяином, — но мужиком считался неплохим. Только вот дружбу водил с самым отпетым из карпухинцев вором и пьяницей Пашкой Тулуповым, от коего человеку трезвому умом и осторожному следовало бы держаться подальше.

Кое-как скоротав ночь — причем ни Степан, ни Антонида не сомкнули глаз ни на минуту, — с первым проблеском зари поднялся Степан, запряг лошадь и поехал в Карпухино, поскольку Петр домой в Мочалово не воротился. А на улице метель, ну, чисто февраль! Ехать худо. Да еще и мысли приходят худые. Такие, что не приведи Господь…

Приехав в Карпухино, Лыков отправился прямиком к Тулупову, первому дружку Петра. У Тулупова был малолетний сынишка, и вся надежда была на то, что Коля там и он просто заигрался с младшим Тулуповым до ночи, а потом остался у них ночевать.

Стучался в ворота Степан долго. В доме слышались пьяные голоса, через щели ставней пробивался свет. Похоже, в доме гуляли всю ночь и еще не ложились.

Наконец кто-то подошел к воротам, по голосу судя, баба:

— Кто там?

— Я, Степан Лыков, — ответил отец Коли. — Нету ли у вас Петра с мальчонкой моим?

Тихо стало. Потом шаги, да бегом. Обратно во двор. Как будто испугались Лыкова. А вскоре в доме поднялись гомон, гвалт, ругань. Баба заголосила. Ни черта не понял Степан: чего боятся, отчего не открывают? Там ли Петр? Что с Коленькой, не заболел ли часом? Не ушибли ли его там по пьянке-то, вот и переполошились?

Потом послышались шаги. Ворота открылись, и Лыков увидел едва держащихся на ногах Павла Тулупова, Петра да еще одного, тоже известного сельского вора и буяна Коську Малявина.

— Чо приехал? — спросил Тулупов и уставился на Степана мутными глазами. — И пошто Петр тебе спозаранку понадобился?

— Да я Кольку своего ищу, мальца моего. Не привозил ли Петр его к вам вчера вечером?

Только сказал эти слова Лыков, как Малявин прямо в драку: иди, дескать, туда, сам знаешь куда, а твой щенок, дескать, нам на хрен не сдался, чтоб его пестовать. Тулупов его едва сдержал, чтоб тот кулаки свои не распустил. А тут и Петр вперед вышел: бледный, руки трясутся. Тогда еще у Лыкова мысль такая проскочила: с похмелья его лихоманка бьет или про Кольку что знает, да говорить не хочет? Уж не случилось ли чего страшного?

— А как про самое страшное думать? — рассказывал уже на дознании Степан Лыков. — Голова-то отказывается думать про такое…

Когда вышел вперед шурин, Лыков спросил его, не видел ли тот сынишку.

— Не, не видел, — как-то быстро ответил Петр, а сам голову вбок отворотил, чтобы взглядом с Лыковым не встречаться.

Вот тут-то и закрался в душу Степана Лыкова холод:

— Врешь! — вскричал он. — Как же ты его не видел, коли он к тебе, когда ты вчерась из Мочалова ехал, подбегал?!

— С чего ты взял?

— Пацаны, что с ним были, видели, что ты с ним разговаривал!

— Точно, вру… — согласился Петр и затрясся еще больше. — Подбегал ко мне твой Колька. Здоровались, помню. Только опосля он с пацанами остался. За мостом у речки.

— Ну вот, — поддакнул Петру Тулупов. — Коли пацан твой домой с речки не пришел, стало быть, там его и след искать надобно. Уж не потонул ли твой малец часом? Воды ныне в Холодце много, везде глыбко стало, осень — мало ли до греха?

Степана по голове как обухом ударило. Ничего он больше расспрашивать не стал, кинулся к саням и поехал до дому, гоня от себя скверные мысли. Но они уже заполонили голову. Известное дело: мыслям не прикажешь… Не помнил, как и добрался до села, как упросил старосту поднять людей. Всем селом искали Колю в студеных водах Холодца, берега которого уже подернулись льдом. Обшарили все омуты и ямы — нет Коли! Антонида едва с ума не сошла, заговариваться стала, все искала Колю по двору, даже в такие углы заглядывала, куда и кошке-то не пролезть.

На следующий день заявили в полицию. Урядник своею волею согнал всех крестьян обоих сел, Мочалова и Карпухина, на поиски Коли. Два дня мужики да бабы бродили по полям да рощицам, отыскивая Колю, а вернее, уже его тело, потому как надежда, что Коленька жив, угасла, как выгоревшая свечечка. Ходили на розыски и Тулупов с Малявиным, тоже глотки рвали:

— Коля, Коля!

А вот Петра видно не было. Степан не удержался, спросил Тулупова, где, дескать, шурин мой?

— С похмелья мается, подняться не может, — сквозь зубы ответил тот.

Не нашли мальчика. На третий день лишь один Степан отправился на поиски Коли. Помня о том, что Коля побежал к речке по дороге в Карпухино, Лыков двинулся по этой дороге и, погруженный в мрачные и тяжкие думы, прошел до Карпухино и очутился возле ворот дома Тулупова. «И так у меня вдруг защемило сердце, — рассказывал после на дознании Степан, — что ажно продыхнуть никак не могу. А как поднял взор на избяное окошко, почудилось мне, что из него Коленька мой на меня глядит, как живой. Я к окну, а там уже никого нет, а из ворот Тулупов выходит и в глаза смотрит. Что-де, грит, маешься, друг, Кольку своего ищешь? Так ево не здеся искать надо, не в Карпухине, а в Холодце. Верно, его к мельнице утянуло. Вот по весне будут воду спущать, небось и отыщется малец твой. А я как глаза евоные увидел, понял, что врет он мне и что ворог он мне лютый, и душа у него черная, угля чернее. И так стало мне тяжко и муторно, что пошел я скорее прочь от этого дома, а куда, и сам не ведаю…»

Степана вынесло в поле. Когда понял, где он, решил на дорогу не возвращаться, поскольку полем до Мочалова тоже можно было дойти. А как прошел гумна тулуповские, дорога за ними началась. Степан двинулся по ней, миновал версты с три и вышел на большак. За ним, саженях в пятидесяти, начинался овраг, где Коленьку не искали. Степан решил обойти овраг и на дне его, прямо возле края, увидел черный комочек. Сердце забилось так, что вот-вот выскочит. Спустился Степан в овраг, а это Коленька…

То, что увидел Степан Лыков, было ужасно. У Красина, помощника судебного следователя Ивана Федоровича Воловцова, дрожали руки, когда он писал протокол осмотра местности и трупа. А диктовал ему сей протокол Иван Федорович, тоже едва сдерживая дрожь и изумление, поскольку такого ему видеть еще не приходилось…

«К востоку от старого почтового тракта, в пятидесяти трех саженях от него, имеет начало большой овраг с крутыми и обрывистыми берегами, — гласил судебный протокол. — Ширина сего оврага, фигурою своею напоминающего арабскую цифру 3, на всем его протяжении равняется почти десяти саженям, а протяженностью овраг восьмидесяти пяти сажен. Идет овраг почти перпендикулярно тракту, удаляясь от него. Больше всего глубина оврага у тракта, там она достигает четырех с половиной саженей. Удаляясь от тракта, овраг мельчает и в самом его дальнем конце имеет глубину не более двух аршин. В начале оврага, в его ближнем к тракту конце, который имеет закругление и выступ, на дне его, у самой его подошвы, лежит труп мальчика Николая Лыкова. Одежда на трупе мальчика та самая, в которой он, по словам родителей, вышел из дому. Она цела, за исключением шапки старой и нового платка, коим была повязана от ветру его шея. По словам матери убиенного мальчика, платок был ситцевый, красный, в белый горошек, ни разу не надеванный, купленный ее мужем на базаре села Карпухино за сорок пять копеек и повязанный на шею сына двойным узлом, дабы не потерялся. По одежде, задранной кверху на голову мальчика, в результате чего обнажились его ноги, одетые в серые посконные порты и черные валенки, определенно можно сделать вывод, что труп был сброшен с берега оврага за ноги и катился некоторое расстояние по его склону. При освобождении от одежды головы мальчика присутствующими — судебным следователем Воловцовым и понятыми крестьянами села Карпухино Еремеевым и Мартьяновым — было увидено лицо мальчика Коли Лыкова, совершенно бескровное, с открытыми глазами с застывшим в них выражением ужаса. Рот мальчика был приоткрыт, зубы обнажены, а подбородок обильно испачкан кровью. На шее у мальчика зияла огромная резаная рана, шедшая от левого уха вниз поперек всего горла. Хрящи, сухожилия и сосуды горла оказались напрочь перерезанными, на что, видимо, потребовалась значительная сила и весьма острое орудие преступления вроде бритвы или остро отточенного ножа. Похоже было, что убийство совершилось следующим образом: злодей, обхватив сзади левой рукой голову несчастного мальчика, запрокинул ее и изо всей силы полоснул по горлу острым предметом, зажатым в руке правой. При последующем осмотре трупа мальчика было обнаружено, что рукава шубы и рубашки на правой его руке стянуты вверх, а самая правая рука от локтя отсутствует, то есть отрезана. Судебный доктор Кириллов, принимавший участие в осмотре трупа, пришел к заключению, что рука мальчика отрезана весьма искусно, и применил к сему действию медицинский термин «отсепарирована». При осмотре места преступления, как возле трупа, так и в значительном от него отдалении, отрезанной руки обнаружено не было. Каких-либо следов, около трупа, в овраге и возле него, также не обнаружено, поскольку выпавший и растаявший снег взрыхлил почву и загрязнил ее настолько, что если и имелись прежде какие-либо следы преступления, то были вследствие этого совершенно уничтожены. Единственно, что не смогли смыть ни снег, ни его таяние, — это следы крови под трупом мальчика, вытекшей из раны на его горле, которой была пропитана земля…»

Это преступление поражало своей жестокостью и необъяснимостью. Может, это был какой-то сумасшедший? Но тогда куда девалась рука? И если шапка могла потеряться с головы мальчика по дороге в овраг, то куда подевался платок, повязанный на его шее, по показаниям Антониды Лыковой, двойным узлом. Кто снял его и зачем? Что, какой-нибудь бродяга польстился на сорокапятикопеечный платок? И убил из-за него? Даже если это и так, что весьма маловероятно, то зачем тогда этому бродяге было отрезать Коле руку? И более того, унести ее с собой, поскольку рука нигде не была обнаружена при последующих розысках, проведенных по настоянию судебного следователя Воловцова столь тщательно и досконально, что пуще и не бывает. Ежели руку унес и съел какой-либо зверь, то где же от нее кости? Да и зверей никаких, кроме полевых мышей да кротов, в окрестности не имеется…

Тело Коли после этого передали родителям. И когда оно еще лежало в избе Лыковых, дожидаясь отпевания и погребения, когда растерянная полиция и судебный следователь Воловцов ломали голову над загадкой убиения мальчика, по Мочалову прошел слух, что Колю убили для того, чтоб у него, еще живого, похитить руку.

Это казалось невероятным. Зачем кому-то рука невинного мальчика? Все же Иван Федорович зацепился за эту весьма шаткую версию и выяснил, что в народе существует старинное поверье, гласящее о том, что, имея при себе руку ни в чем не повинного ребенка, ворам можно безнаказанно совершать любые преступления, в частности, кражи. Людская молва называла и этих воров: Пашка Тулупов и Коська Малявин.

Дыма, как известно, без огня не бывает.

Воловцов добился получения предписания на обыск в домах Тулупова и Малявина в Карпухино, а также дома Колиного дяди Петра Самохина в Мочалово. У Петра ничего найдено не было, а вот в хате Тулупова было обнаружено старое рядно с недавно замытыми пятнами, похожими на кровь. Также у Малявина был при обыске найден полушубок, на правом рукаве которого были различимы пятна, схожие с кровяными. Все трое были задержаны, допрошены, однако вины в убийстве Коли не признали и показали на дознании, что в день исчезновения Коли Лыкова находились все вместе в доме Тулупова, пили водку и играли в карты до самого утра. А утром их, еще не ложившихся спать и пьяных, застал приехавший в Карпухино на розыски сына Степан Лыков. Домашние Тулупова, в том числе и его сынишка Антон, одиннадцати годов, эти показания подозреваемых полностью подтвердили.

Сговор? Возможно. Именно так и подумал Иван Федорович. Уж больно слаженно звучали показания Тулупова, Малявина и Самохина и хорошо сходились с показаниями жены и сына Павла Тулупова. И заключил всех троих, включая Петра Самохина, «до выяснения обстоятельств» под стражу, надеясь, что это арестование развяжет языки сельчанам — возможным свидетелям убиения Коли Лыкова, побаивавшихся Тулупова и Малявина, когда они находились на свободе. Однако свидетелей злодеяния не объявилось. Что же касается предполагаемых кровяных пятен на рядне Тулуповых и полушубке Малявина, то Тулупов показал, что это действительно кровь, но его. И появилась она на рядне летом, когда он однажды ехал с базара со страшного похмелья и у него вдруг носом пошла обильно кровь. А рядно лежало на телеге, вот, дескать, и запачкалось. Малявин же показал, что пятна на его полушубке — это кровь барана, которого он резал соседу на Покров день.

Воловцов показания Малявина проверил. Коська и правда резал барана соседу Зиновию Никифорову под Покров день, но вот был Малявин тогда в полушубке или не был — Никифоров не помнил.

Для выяснения, что за пятна крови на рядне и полушубке, в Москву, в университет, был снаряжен помощник Ивана Федоровича. В университете сказали, что для проведения анализов понадобится неделя.

Тем временем до местного урядника дошел слух, что будто бы одной из крестьянских карпухинских вдов, а именно Марфе Клязьминой, ее сын, учащийся в земской школе вместе с Антоном Тулуповым, рассказывал, что Антошка под большим секретом сообщил ему великую тайну об убиенном Коле Лыкове. Тайна эта заключалась в том, что Коля был все же у них вечером перед его убиением и он, Антошка, играл с ним до ночи, а когда ложился спать, Коля оставался с его дядей Петром вдвоем в комнате. Когда же утром Антошка проснулся, то ни Коли, ни дяди Петра в избе уже не было. Мать же Антошки строго-настрого запретила ему говорить кому-либо, что Коля у них был прошлым вечером и ночью.

Урядник тотчас направился к Воловцову, и вместе они пришли к Клязьминой. Та очень удивилась (или сделала вид, что удивлена), но то, что ее сын рассказал об Антошке и Коле Лыкове, не подтвердила.

— Не было такого разговору, — твердо заявила женщина следователю и посмотрела ему прямо в глаза.

— Значит, ваш сын вам не рассказывал о том, что Антон Тулупов был вместе с убиенным мальчиком Колей Лыковым в ночь перед его убийством и играл с ним? — переспросил Иван Федорович.

— Нет, ничего он мне не рассказывал, — решительно ответила Марфа Клязьмина. — А что на селе говорят, так это все вранье! Языки — они ж без костей…

Иван Федорович допросил и сына Клязьминой. Тот все отрицал и сказал, что никакого такого разговора у него с Антошкой в школе не было. И вообще, мол, не такие уж они друзья-приятели, чтобы тайнами своими сокровенными друг с другом делиться.

Антон Тулупов и вовсе ответил на вопрос Воловцова коротко и ясно:

— Ничо я ему не говорил.

— Значит, и Коли Лыкова у вас в доме тогда ночью не было? — спросил Иван Федорович, уже злясь.

— Не было, — ничуть не сомневаясь, ответил Антон.

Была проведена очная ставка Антона с сыном Марфы Клязьминой. Она также ничего путного не дала: мальчики в один голос говорили, что разговору между ними никакого не было.

А слух о том, что Коля в ту роковую для него ночь все же был в доме Павла Тулупова, ширился и рос. Были еще раз допрошены заключенные под стражу Тулупов, Малявин и Самохин. Но те напрочь все отрицали и держались довольно нагло: чувствовали, что против них у судебного следователя в общем-то ничего нет.

Скоро по селу пополз новый слух. Будто бы Колю зарезала какая-то сатанинская секта, чтобы добыть кровь крещеного ребенка, нужную для своих дьявольских обрядов. Сей слух не подкреплялся вовсе ничем. К тому же никак не вязалась с таким слухом отрезанная рука Коли, вовсе не нужная для таких обрядов, и Воловцову все же пришлось остановиться на казавшейся ему неправдоподобной версии: Колю убили, дабы отнять у него руку, нужную для того, чтобы безнаказанно совершать кражи.

— Средневековье какое-то, — ворчал про себя Иван Федорович. Но все же занялся расспросом стариков об этом поверье.

Оказалось, слух-то слухом, но никто толком о таком поверье, связанном с рукой невинного ребенка, помогающей воровать, не знал. По крайней мере, до убиения мальчика. Только один старикан, за девяносто годков, сказывал, что слышал от своего деда, что будто бы при воровстве помогает свеча, вытопленная из человеческого сала, взятого у покойника. Мол, если ее зажечь при краже да воровстве, то никто не увидит ни ее, ни того, кто ее держит. А одна старуха-травница поведала следователю, что хороша для воров и конокрадов бывает разрыв-трава, которою открываются все запоры и замки, ежели ею к ним прикоснуться. Однако сама она такой травы никогда в глаза не видывала. Мол, прячется она от людского глазу. Но ни тот, ни другая до убиения Коли Лыкова про руку, помогающую при воровстве, ничего не слышали.

Иван Федорович уже отчаялся что-либо узнать об этом поверье, как однажды привел к нему урядник одного беспашпортного странника. И тот бойким красноречивым языком, какой бывает у человека, окончившего полный курс гимназии, а то и университет, пояснил Воловцову, что у народа мордвы, жившей некогда недалеко от этих мест, и правда существовало некое поверье о «живой руке». Мол, отрезанная рука невинного младенца способствует безнаказанному воровству. И что если у младенца еще при жизни отнять руку, а ночью перед самым совершением кражи обнести ею вокруг дома или лавки, где планируется кража, то все люди, собаки и прочая живность погрузятся в глубокий сон. Вор незамеченным может входить в намеченный дом, может греметь тяжелой поступью, колотить посуду, распевать песни, а его все равно никто не услышит и не увидит. Он сможет беспрепятственно взять себе все, что пожелает. Наличие такой «живой руки» обещало вору полнейшую безнаказанность от властей и сыщиков, поскольку отводила мысли о его виновности.

— Только надо, — добавил в конце своего рассказа странник, — чтобы рука эта была отрезана у здорового, живого и непорочного ребенка. Если этого не будет, то рука свою чудодейственную силу теряет…

В менее загруженное время Иван Федорович непременно бы заинтересовался личностью странника, знающего то, чего не знают другие, но в тот раз, выслушав содержательный рассказ, решил поговорить о том, что его больше всего занимало. Оказывается, поверье про «воровскую руку» существует, и именно желание воровать — беспрепятственно и безнаказанно — могло толкнуть злоумышленников на убийство невинного мальчика.

Но на этом повествование странника не закончилось. Когда Иван Федорович спросил, так, всего-то на всякий случай, откуда странник знает про это поверье, если про него никто не слыхивал, тот уверенно ответил, что про это поверье впервые услышал именно здесь, в селе Карпухино, два года назад, когда странствовал по Рязанской губернии.

— А от кого слышал? — недоуменно спросил Иван Федорович.

— Не помню, — ответил странник. — От мужика какого-то. Имени, простите, не знаю. — А потом добавил, чем окончательно пригвоздил следователя Воловцова к стулу: — Да об этом поверье полсела ведает…

«А почему тогда все они дурака передо мной валяют, дескать, не знаем, не ведаем, никогда о таком не слышали?» — хотел было высказаться вслух Воловцов, но промолчал. Нежелание сельчан говорить ему об этом поверье навевало на мысль, что версия об убиении мальчика Коли с целью отнятия у него руки не такая уж невероятная и шаткая, как казалось ему поначалу…

Через неделю из Москвы на имя Воловцова пришло письмо. В нем сообщалось, что пятно на рядне не кровяное, но вот на полушубке присутствуют следы крови млекопитающего. Однако невозможно достоверно ответить, кому именно оно принадлежит — человеку или дворовой скотине.

Что теперь, Тулупова, Малявина и Самохина отпускать?

Этого делать крайне не хотелось, поскольку Иван Федорович был почти уверен, что троица причастна к убийству Коли Лыкова. А держать ее заключенной под стражу при недостаточности улик было нельзя. Воловцов, как мог, тянул время, искал любой компроментаж на этих упырей, чтобы у суда было основание посадить их хотя бы за кражи, но улик и тут было недостаточно.

Давно прошла весна, лето вошло в свои права, и держать взаперти Тулупова, Малявина и Самохина становилось явно незаконным. Неделя-другая — и дело надо отдавать в суд, который вынесет заключение о прекращении следствия из-за «необнаружения виновных». И эта троица, явно причастная к убиению ни в чем не повинного мальчика, выйдет на свободу…

Судебный следователь Иван Федорович Воловцов не любил проводить обыски. Хоть и служил он не первый год на своей должности, и светила ему в скором будущем прибавка жалованья, поскольку был представлен на повышение в чине и получение новой должности «судебный следователь по важнейшим делам», однако досматривать чужие вещи, шарить по углам и закоулкам — привыкнуть до сих пор так и не сумел. Все казалось ему, что он словно в чужом белье копается. Оттого испытывал он неловкость, даже в том случае, если обыск производился у громилы-рецидивиста, какого-нибудь Васьки Обуха или Степки Гольца.

Из Калужской губернии приехали по вызову Воловцова родители Попова: Яков Семенович, старик с орденком Владимира в петличке и полным отсутствием зубов во рту, и матушка Ильи Яковлевича, Прасковья Владимировна, крепкая еще старушенция с вострыми глазами и глубокими морщинами на скулах. Прибыли старики для возможного опознания трупа их сына и пребывали, естественно, в крайне печальном состоянии, ежели не сказать хуже.

Дождавшись депеши от Уфимцева о том, что тот со своими людьми приехал в Павловское, Иван Федорович вместе с родителями Попова, не мешкая, отбыл на место совершения обыска. Еще Воловцов взял к себе в попутчики в Павловское уездного врача, который непременно пригодился бы для констатации причин гибели Попова, а в дальнейшем и предъявления обвинения в его убийстве Козицкому. В том, что труп главноуправляющего имениями графа Виельгорского на этот раз найдется, Воловцов и Уфимцев были совершенно уверены.

Надо было видеть, с каким лицом встретил столь представительную компанию управляющий Козицкий. Лицо его пылало гневом, он то и дело нарывался на скандал и грозился пожаловаться губернатору.

— Опять вы?! Какого черта вы ищете? — кипятился Козицкий, когда Воловцов с полицейскими и врачом (тот напросился сам, чтобы, как он выразился, «понять характер и склонности подозреваемого») принялись за обыск в его флигеле. — Думаете, я убил господина Попова и упрятал его тело под половицами? Или спрятал труп в леднике?

— А вот это мысль, — пронизал Козицкого взором Уфимцев и велел Гатауллину и Спешневу обыскать ледник. Те обыскали, вышли из погреба, словно из могилы — бледные и в инее, но бледность их лица была не от того, что они нашли труп, а потому, что изрядно замерзли. Мясо в леднике было. Рыба тоже наличествовала. Чего в нем не было, так это трупа господина Попова.

— Искать дальше, — коротко распорядился Уфимцев и посмотрел на Воловцова. Тот, соглашаясь, кивнул.

— Я буду жаловаться генерал-губернатору, — заявил Козицкий и зло посмотрел на судебного следователя. — Это вопиющее безобразие!

— Прошу прощения, господин Козицкий, но никакого безобразия не наблюдается, — спокойно ответил Воловцов. — Я располагаю предписанием окружного прокурора о проведении предварительного следствия по делу об исчезновении главноуправляющего Попова и всеми прочими бумагами, с которыми вы имели возможность ознакомиться, разрешающими мне проводить обыски и дознания у лиц, подозреваемых в преступлении. Так что проявите должное уважение к закону и лицам, совершающим свою работу. Иначе ваше поведение будет считаться попыткой помешать ведению следствия. А это уже уголовная статья…

— Выходит, я подозреваемый? — почти задохнулся от негодовании Самсон Козицкий.

— Именно так, — подтвердил Воловцов.

— Тогда почему вы меня не арестовываете? — не без сарказма спросил управляющий.

— А вы этого желаете? — вопросом на вопрос ответил Воловцов.

— Я вам вопрос задал, но вы почему-то ушли от ответа, — съязвил Самсон Николаевич.

— Что ж, отвечаю: покуда к арестованию вас нет особых оснований, — сдержанно высказался судебный следователь и добавил: — Возможно, позже мы вас непременно арестуем…

— Ну… — Козицкий зыркнул на Воловцова прожигающим взглядом, повернулся и двинулся прочь.

Иван Федорович скосил глаза на Уфимцева. Тот понял и малозаметно кивнул. Потом подозвал к себе до сих пор заиндевелого Спешнева и что-то шепнул ему. Урядник кивнул и, поеживаясь, неспешной походкой отправился следом за Козицким. При проведении предварительного следствия слежка за подозреваемым являлась обязательной. Мало ли, а вдруг у него появится намерение сбежать.

Во флигеле, где проживал Козицкий, было все перерыто. Поднимались половицы, и под ними даже перекапывалась земля. Однако все впустую! Обои на стенах, которые гляделись совсем новыми и поклеенными недавно, отдирались по приказанию Воловцова напрочь, поскольку Иван Федорович высказал предположение, что новые обои, возможно, и поклеены ради того, чтобы скрыть кровяные пятна или иные следы преступления, которые они как раз ищут.

Затем обыск был перенесен в господскую усадьбу. Начали с кухни и прихожей.

Родители все время находились с полициантами, но стояли в сторонке. Хоть оба и старались держаться достойно, однако по взглядам и коротким словам, которыми они тихо обменивались друг с другом, можно было заключить, что состояние их не ахти и гложет их боль и томящая тревога.

Уфимцев, понимая, каково им наблюдать за обыском, могущим всякую минуту обнаружить тело их сына, предложил им отдохнуть в одной из комнат господского дома, что как раз предназначалась для гостей, на что те ответили отказом. Ожидать худых вестей в отдалении и пребывать в полном неведении все же намного хуже, нежели являться хоть и пассивными, но участниками событий.

Были осмотрены все помещения, углы, закоулки и темнушки барского особняка. С особенной тщательностью был произведен досмотр той самой малой гостиной, в которой, по показаниям Марфы, состоялись скандальный разговор и стычка между Козицким и Поповым. Были осмотрены все вещи на предмет наличия кровяных пятен; уездный исправник Уфимцев даже взял лесное клеймо, стоящее на каминной полке, и подержал его в руках, убедившись, что такой штуковиной убить человека вполне возможно, нанеся несколько ударов по голове. Однако клеймо кровяных пятен не имело, в равной мере как и ковер и все вещи и предметы, что находились в малой гостиной. Правда, у уездного исправника осталось ощущение, что в отличие от других помещений и комнат особняка именно в малой гостиной не столь давно убирались. Пыли в ней и нежилого духа имелось меньше, нежели в большой гостиной; вещи и предметы стояли не как попало, что бывает после отъезда хозяев, а все на своих местах, аккуратно и симметрично. Так бывает именно после уборки комнаты, когда все мылось, протиралось, а вещи передвигались, после чего все они были красиво расставлены по своим местам. Но ощущения, как известно, к делу не пришьешь и доказательную базу на них не построишь. В малой гостиной обыск проводился особенно тщательно, однако ни на ковре, ни на иных предметах следов крови (или каких-то иных пятен, похожих на нее, способных помочь раскрыть предполагаемое преступление) обнаружено не было.

Покамест Уфимцев с остальными полициантами производил досмотр господского дома, Иван Федорович Воловцов решил допросить девицу Настасью, ибо ежели Козицкий все же совершил убиение главноуправляющего Попова, то она, учитывая ее тесные отношения с управляющим, не могла об этом не знать. Ну а коли знала да не донесла властям, стало быть, является самое малое свидетелем, покрывающим преступление, — а такое дело подсудное, или, что скорее всего, соучастницей тяжкого преступления.

С этих слов Воловцов и начал свое дознание, заявив, что имеет все основания считать Анастасию соучастницей убийства Попова.

— Вот те раз! — всплеснула руками Настасья. — Какая ж я соучастница, если я этого господина Попова живьем-то и не видывала никогда.

— Как не видывали? — удивился Воловцов, отметив про себя, что девица сказала, что никогда не видела Попова «живьем». (А мертвым, выходит, видела?) — Он же в ваше село не единожды приезжал.

— Так это Самсон Николаевич с ним дела вел, не я. Да и не бывал господин Попов у нас во флигеле…

Молодая женщина вздохнула и заправила прядь волос за ухо. Этот жест поразил Ивана Федоровича. Нет, не тем, что он был произведен. Ничего необычного в этих действиях молодой женщины не было. Воловцов был поражен не самим поступком, а каким образом он был совершен: изысканно, даже благородно и немного кокетливо. Как произвела бы его, к примеру, молодая княжна Шаховская на рождественском балу во дворце генерал-губернатора, разговаривая с красавцем-поручиком Григорием Доливо-Добровольским. Он немного помолчал, отметив для себя это обстоятельство, затем спросил о том, о чем хотел спросить:

— Вы говорите, у нас?

— Да, — ответила Настасья и с некоторым вызовом посмотрела на следователя Воловцова.

— А вы давно… вместе с господином Козицким? — спросил Иван Федорович, хотя ответ был ему известен.

— Вы хотите, чтоб я ответила, как долго я живу с господином Козицким как жена? — нисколько не смутившись, уточнила Анастасия, снова поразив судебного следователя, но теперь уже выдержкой и смелостью. И это было не бахвальство, не вызов, не наглость, а нечто другое. Скорее констатация факта. Спокойная и даже гордая.

— Ну, в общем, да… — замялся Воловцов.

— Ничего, не смущайтесь уж так-то. Я уже привыкла и к косым взглядам, и к подобным вопросам, — спокойно сказала Настасья, улыбаясь лишь уголками губ. — Я отвечу. — Она ненадолго задумалась, потом произнесла: — С прошлой осени. У меня муж тогда пропал, еще летом. Ушел по грибы и не вернулся. Я все глаза по нему выплакала, в полицию заявляла, господин становой пристав Винник этим делом занимались, да Семена так и не нашли. Даже тела его. Верно, волки его съели или медведь задрал…

— Ну, ежели бы медведь задрал, то косточки бы какие-никакие остались, — в задумчивости протянул Воловцов. — Одинаково, как если бы его съели волки… Хорошо. И что дальше?

— А что дальше: муж пропал, родителей нет, одна я осталась одинешенька. — Глаза женщины повлажнели, однако она сумела сдержать себя и не заплакать. — Помощи ждать неоткуда, на селе у нас всяк сам за себя. К кому за помощью обратиться?

Настасья замолчала, глядя мимо Воловцова.

— И вы обратились к Козицкому? — воспользовался образовавшейся паузой Иван Федорович.

Женщина как-то странно посмотрела на следователя и снова отвела взгляд в сторону.

— Нет, он сам мне помощь предложил.

— Он что, такой добрый? — спросил Воловцов. — Всем свою помощь предлагает?

— Не всем, — чуть помолчав, ответила Настасья. — Вообще-то он человек строгий…

— Но в вашем случае он пошел вам навстречу, я так понимаю? — продолжал допытываться судебный следователь.

— Так, — ответила женщина.

— А почему он предложил вам помощь, как вы думаете? — задал новый вопрос Воловцов.

— Ну а что ж тут думать, — Анастасия немного замялась. — Верно, я ему приглянулась…

— Хорошо, какую он вам предложил помощь? — спросил, уже не тушуясь, Иван Федорович.

— Он… предложил мне стать его экономкой, — ответила Настасья. — Вести его хозяйство, готовить, стирать…

— Жалованье какое-то Козицкий вам положил или нет? — поинтересовался Воловцов.

— Да какое жалованье? — удивилась женщина. — И так я жила на всем готовом.

— А… интимные отношения у вас с ним… — Иван Федорович вдруг опять стушевался, что, похоже, не ускользнуло от взора молодой женщины, — давно начались?

— Это вам важно знать? — спросила Настасья.

— Это не мое любопытство, это для следствия важно знать, — стараясь быть убедительным, ответил Иван Федорович.

— Да тогда же, осенью, — просто ответила Анастасия и опять этим легким кокетливым жестом заправила прядку волос за ухо. — Самсон Николаевич относился ко мне очень хорошо, уважительно даже. Советы давал, как жить, чтоб никто не обманул и не обидел. А чем бедной женщине, у которой ничего нет, отблагодарить мужчину за благодеяния?

— Ясно, — кашлянув в кулак, произнес Воловцов. Пора было менять тему разговора…

— Да вы не думайте про него ничего худого, — как бы упредила последующий вопрос судебного следователя Анастасия. — В том, что мы стали жить с господином Козицким как муж и жена, скорее я виновата, нежели он. — Она как-то резко и нервически подалась вперед, и Иван Федорович невольно отстранился. — Самсон Николаевич в душе человек добрый. Вспыльчивый — это да. Водится такое за ним. Но отходит он быстро и зла долго не помнит…

— А вот на селе, напротив, говорят, что он спуску никому не дает. И если что не по его, так и со свету сжить может, — заявил в ответ на такую эмоциональную тираду женщины судебный следователь.

— А кто говорит? — вскинула голову Анастасия.

— Да просто, говорят… — неопределенно ответил Воловцов.

— Не слушайте их, кто так говорит, — Анастасия сделала брезгливую мину. — Это недоброжелатели, лентяи да завистники. Таковых на селе, почитай, каждый второй.

— Не считая каждого первого? — шутливо спросил Иван Федорович.

— Точно! — Настасья со смешком посмотрела на судебного следователя. — В самую точку попали!

— Хорошо, — улыбнулся Воловцов. Теперь на его лице была написана доброжелательность, как у милого дядюшки, который желает родной племяннице только добра. — Вы, наверное, знаете, что господин Козицкий, ваш… благодетель и… наставник, так сказать, находится у нас под подозрением в совершении убийства главноуправляющего Попова?

— Ну… да, — ответила Анастасия. — Только он этого, поверьте, совершить никак не мог.

— Вы предвосхитили мой вопрос, — признался судебный следователь и уже серьезно посмотрел на молодую женщину. — Стало быть, убиение человека господин Козицкий совершить не мог?

— Не мог, — твердо ответила Настасья.

— Но вы же сами сказали только что, что Самсон Николаевич — человек вспыльчивый?

— Сказала, — не стала отрицать своих слов Настасья, — вспыльчивый. Но не до такой же степени, чтобы человека убить…

— Ясно, — Иван Федорович, в общем, выяснил все, что хотел. — Последний вопрос…

— Слушаю вас, — спокойно и с достоинством ответила молодая женщина. И следователю Воловцову снова на миг показалось, что перед ним сидит не крестьянская девушка, без венчания и даже гражданского брака сожительствующая от безысходности своей судьбы с управляющим имением, а по крайней мере столбовая дворянка, знающая себе цену и воспитанная не где-нибудь, а в Институте благородных девиц.

— М-да, так вот, вопрос мой будет заключаться в следующем, — избавляясь от накатившего наваждения, приступил к заключительной части дознания Воловцов. — Как стало известно следствию, шестого мая сего года, в самый приезд главноуправляющего Попова в Павловское, между ним и Самсоном Николаевичем состоялся в господском доме нелицеприятный разговор. Этот разговор закончился скандалом и рукоприкладством. Господин Козицкий, по его же словам, в ответ на оскорбительные, но заслуженные замечания и высказывания со стороны Попова дважды ударил его в лицо и грудь. Вам что-нибудь известно об этом инциденте?

Анастасия во все глаза смотрела на судебного следователя и молчала.

— Вам повторить вопрос? — уже сухо произнес Воловцов.

— Нет, я его поняла, — ответила Настасья. — Он что, сам вам про это рассказал?

— Сам, — подтвердил Иван Федорович.

— А мне об этом ничего не известно… — раздумчиво произнесла молодая женщина.

— Значит, о своей стычке с господином главноуправляющим Поповым Самсон Николаевич вам ничего не говорил? — скорее для себя, нежели для Анастасии, повторил свой вопрос Воловцов.

— Нет, не говорил, — ответила Настасья.

— Ни слова? — машинально спросил Иван Федорович.

— Ни слова, ни полслова, — подтвердила Анастасия и ясным взором посмотрела в глаза Воловцова. Взгляд у нее был такой, будто она только что смеялась…

Вечером все собрались в малой гостиной особняка Виельгорского. После того как был заслушан рапорт урядника Спешнева, следившего за Козицким, и отчет пристава Винника об обыске флигеля, Уфимцев и Воловцов остались вдвоем.

— Что, Павел Ильич, значит, обыск в особняке тоже ничего не дал? — спросил Воловцов исправника, когда пристав Винник и урядники Спешнев и Гатауллин покинули гостиную.

— Совершенно ничего, — ответил Уфимцев. — Но у меня имеется одно сомнение.

— Говорите, — попросил Воловцов.

— Комната, где мы сейчас сидим, — проговорил уездный исправник и вопросительно посмотрел на судебного следователя: — Она ведь зовется малой гостиной?

— Именно так, — согласился Воловцов, еще не понимая, к чему клонит исправник.

— Здесь, в этой малой гостиной, и состоялся разговор Козицкого с Поповым, верно? — посмотрел на судебного следователя Павел Ильич. — Тот самый, который слышала крестьянка Марфа. А потом она слышала крики. Кричал Попов. По признанию самого Козицкого, он ударил Попова два раза.

— Ну, да… Все это есть в деле, — согласился с исправником Иван Федорович, недоуменно на него поглядывая. — Только я не понимаю покуда, к чему вы ведете разговоры, Павел Ильич.

— А вы вспомните, когда вы первый раз зашли в эту комнату, какой она вам показалась? — внимательно посмотрел на судебного следователя Уфимцев, словно учитель, ожидающий от прилежного ученика верный ответ.

— Ну, гостиная как гостиная… — недоуменно начал было Воловцов, но Уфимцев его перебил:

— Только спокойно, не торопитесь.

Воловцов отвел несколько удивленный взгляд от исправника и задумался. Он понял, что такой вопрос уездный исправник Уфимцев задал неспроста и под ним что-то кроется.

Итак, что он увидел, войдя в эту комнату? Канапе расставлены симметрично по углам.

Картина в золоченой раме, похоже, тяжеленная. Коль упадет на ногу, несдобровать — запросто пальцы отдавит! Большой дубовый стол. Восемь стульев с резными спинками, по три на сторону и по одному по торцам стола. Ковер, чистый, без пыли, не то что в иных комнатах особняка…

Иван Федорович вдруг вскинул голову и поблескивающими от догадки глазами посмотрел на Уфимцева. Ах, каков молодец исправник! Быстрее его догадался, и мысль свою навязывать не стал, но к ней окольными путями подвел и подумать его заставил…

— Я, кажется, понял, — улыбнулся, отвечая на любопытствующий взгляд Уфимцева, Воловцов. — Когда я первый раз вошел в эту малую гостиную, она показалась мне чистой и опрятной, с аккуратно расставленной мебелью и почти полным отсутствием пыли. В то время как остальные комнаты…

— Давно не убирались, — продолжил за судебного следователя уездный исправник. — А это значит, что…

— В малой гостиной не столь давно проводилась тщательная уборка. Поэтому и мебель аккуратно расставлена, и чистенько везде, — подытожил Иван Федорович.

— Именно так, — кивнул Уфимцев. — Теперь нам с вами остается ответить или на крайний случай выдвинуть предположение относительно следующего вопроса: а почему именно в комнате, где состоялся нелицеприятный разговор двух управляющих имениями графа Виельгорского, Козицкого и Попова, закончившийся криками Попова, была произведена тщательная уборка, в то время как остальные помещения остались нетронутыми? И ответ напрашивается один, в этой комнате убирались, чтобы…

— Уничтожить улики, — продолжил теперь уже за уездного исправника Воловцов.

— Именно так, — согласился Уфимцев. — А уликами этими могли служить пятна крови на мебели и ковре, кровь на орудии убийства…

— Так вы полагаете, что это все же Козицкий убил Попова? — прекрасно зная ответ, спросил Иван Федорович.

— Полагаю и даже очень полагаю, — ответил Павел Ильич. — Убийство было совершено шестого мая именно в этой комнате, которую потом тщательнейшим образом убрали, уничтожив все улики преступления. А орудием убийства, — Уфимцев неожиданно резко повернулся к каминной полке, — могло послужить вон, клеймо, к примеру…

Воловцов проследил за движением исправника и тоже посмотрел на чугунное клеймо. А что, версия Уфимцева была и правда весьма убедительной. Да и Настасья говорила, что Козицкий вспыльчив. Вполне мог в запале схватить это клеймо и ударить им Попова по темечку…

Иван Федорович так и сказал Уфимцеву. На что тот спросил:

— Значит, вы беседовали с ней?

— Без малого час, — ответил Воловцов.

— Ну и как она вам показалась?

— У меня осталось о ней какое-то двоякое впечатление, — произнес Иван Федорович. — Чую, что врет, а верить хочется. Да и странная она какая-то. Мне время от времени казалось, что я разговариваю не с крестьянской девкой, а по меньшей мере с графиней.

— Они это уме-е-еют, — протянул Уфимцев, очевидно, под словом «они» имея в виду не крестьянских девок, а всю бабью породу. — Вот что я вам, Иван Федорович, скажу: лживая она, эта Настасья, от волос до пят! Я доселе еще и не видывал таких…

— Я полагаю, кое в чем она мне не солгала, — задумчиво произнес Иван Федорович, припоминая сегодняшний разговор с Анастасией.

— И в чем же таком она вам не солгала? — с некоторым сарказмом спросил уездный исправник. — Что такого она вам сказала, в чем вы ей поверили, Иван Федорович?

— Она сказала, что никогда не видела Попова… — ответил Воловцов и посмотрел на Павла Ильича.

— Ну как же! Живет с Козицким, Попов приезжал именно к нему, а она его не видела? — усмехнулся Уфимцев. — Быть такого не может!

— Вы меня не дослушали, Павел Ильич, — медленно произнес судебный следователь. — Она сказала, что никогда не видела Попова «живьем».

— Вот как! — откинулся на спинку стула Уфимцев. — Оговорилась. Сейчас, небось, локти себе кусает…

— Не думаю, что такая женщина будет когда-нибудь «кусать себе локти». Выдержка у нее, я вам скажу, — любой мужчина позавидует! Но я не об этом… Вы понимаете, Павел Ильич, что значит эта ее оговорка? — спросил Иван Федорович.

— Конечно, — усмехнулся уездный исправник. — Это значит, что она видела Попова мертвым.

— Именно так…

— Ну, в этом нет ничего удивительного, — Уфимцев принял прежнее положение. — Здесь, в малой гостиной, все замыто. А кто мыл? Кто убирался, вычищая кровь? Господин управляющий Козицкий? Вряд ли. Не мужское это занятие: полы мыть да пыль протирать. Может, уборку производила нанятая на селе баба? Так Самсон Николаевич не такой дурак, чтобы привлекать к этому делу постороннего человека, который может все выболтать. Стало быть, уборкой занималась она, Настасья эта! Более того, она скорее всего помогала своему полюбовнику вытаскивать труп Попова из барского дома и прятать его. Одному с трупом не справиться. Не звать же опять-таки деревенских мужиков на подмогу…

— Что ж, я с вами полностью согласен, — подытожил то ли совещание, то ли дружескую беседу судебный следователь Воловцов. — Эту вашу версию, Павел Ильич, мы с вами и примем за основную. Остается лишь…

— Найти труп Попова, — закончил за Ивана Федоровича Уфимцев. И добавил: — Далеко они его утащить не могли. Закопали где-то здесь, неподалеку. А что у нас расположено недалеко от особняка?

Они встали и подошли к окну. Сумерки еще не легли на землю, и можно было увидеть господский двор с сараем и начинающийся за ним яблонево-вишневый сад.

— Они закопали труп в саду? — скорее подумал вслух, нежели произнес для собеседника Воловцов.

— Возможно, — согласился Уфимцев. — Или спрятали вон в том сарае, — повел Павел Ильич подбородком в сторону довольно ветхого деревянного строения, кажется, закрытого на большой висячий замок. Завтра мы этим и займемся. Не возражаете? — вопросительно посмотрел на судебного следователя уездный исправник.

— Ничуть, — ответил Воловцов.

В эту ночь Настя спала плохо. Да что там плохо: почитай, и вовсе не спала вплоть до самого утра. Козицкий же пришел под вечер пьяный. Наверное, все время провел в питейном заведении, а иными словами, в кабаке, благо Павловское — село большое, и все, что людям надобно, в нем имеется: церковь, приходская школа, базар, магазин и, конечно же, кабак. Куда ж без кабака русскому человеку? Как тогда прогнать накатившую тоску-печаль? Разве что на луну выть, как волкам-одиночкам, нагоняя уныние и безнадежность. А в уныние при нынешних обстоятельствах впадать никак не пристало. От него соображается плохо и слабость в теле одолевает. В таком состоянии им теперь пребывать нельзя: вон сколько их, полициантов, понаехало, и с ними следователь судебный. Серьезный мужик этот Воловцов, цепкий. Этому ежели палец в рот положить, вмиг откусит. Да что там палец? Всю ладонь! Ухо с ним следует держать востро… А этот, похоже, в уныние все же впал, поэтому и напился. Как пришел — слова не сказал: упал на кровать и уснул. Когда раздевала его, спящего уже, буркнул что-то спросонок, а что — не разобрала: то ли битюг, то ли каюк какой-то. А вот ей не спится, матушка вспомнилась скрюченная. И бабка с ее круглыми глазами и шепотом, что, дескать, непростая ты, внученька, и жизнь твоя будет ох какой не простой…

С этой-то бабки, некогда красавицы Дуняши, и началась история Анастасии Чубаровой…

В одна тысяча восемьсот пятьдесят третьем году тогдашний владелец имения Павловское граф Михаил Михайлович Виельгорский отмечал присвоение ему чина статского советника. Поскольку в тот год стояло необыкновенно жаркое лето, то, совершив все благодарственные визиты московским вельможам, поспособствовавшим получению знатного чина, граф уехал в Павловское, куда созвал гостей — друзей-приятелей и соседских помещиков, — малость попировать.

Стол в большой гостиной, уставленный яствами и питием, был просто сказочен и являл собою предмет, а лучше сказать, образный вид, достойный кисти настоящего художника или пера известного сочинителя.

Двенадцать перемен блюд! Не считая закусок, холодных и горячих, жульенов, пастетов, фруктов и десерту. Наименований напитков было более трех десятков. Не все свадьбы бывают такими, как этот званый обед, каковой устроил граф Виельгорский своим гостям.

Прислуживали гостям кроме лакеев крестьянские девушки в образе нимф, одна другой краше. Их специально выбирал из своих крепостных Михаил Михайлович. А чтобы гостям было приятственно лицезреть этих нимф, он специально выписал из Москвы известного цирюльника, и тот сделал им римские прически, то есть высокие, сложные, с локонами в несколько ярусов и тонкими косичками вдоль шеи. И одел их граф подобающим образом: в прозрачные газовые туники со множеством ниспадающих к подолу складок, украшенные перьями. Когда девушка стояла, о том, что у нее под одеждой, можно было только догадываться и строить всяческие фантазии, но вот когда она шла… Словом, на выряженных нимфами девушек любо-дорого было посмотреть. Вот гости и смотрели. Кто — с восхищением, кто с интересом и любопытством, а кто и с известным желанием, которое находит на мужчин, когда они видят прекрасных полураздетых и прехорошеньких особ, да еще и пребывает подшофе.

Михаил Михайлович был не из той породы гостеприимных и не отягощенных глубокой моралью помещиков, которые, имея гарем из крепостных девушек, дарили их на ночь своим дорогим гостям. Не имел граф Виельгорский и собственно гарема, наличием какового грешил кое-кто из его соседей. Однако беседу в нужном направлении с девицами Михаил Михайлович все же провел. Им надлежало иметь на лице улыбку, быть любезными с его гостями и не отказывать ни в каких просьбах. Иначе могло не поздоровиться и им самим, и их семьям.

Михаил Михайлович не угрожал и не ставил девушкам условий. Просто все на селе знали про случай с семьей Полыхаевых. Год назад, в один из приездов к графу одного его дальнего родственника, отставного генерала, девка графа Глафира Полыхаева отказалась его обслуживать, сославшись на то, что этот дальний родственник графа к ней пристает «и все время норовит то за грудь ущипнуть, то за зад». Михаил Михайлович попросил ее не обращать на это внимания, дескать, «от тебя не убудет, ежели тебя малость пощиплют», и обещал возместить ей, как он выразился, «понесенный моральный ущерб» двадцатью рублями ассигнациями. Глафира согласилась: двадцать рублей, деньги были немалые, и семье ее, где, как говорится, семеро по лавкам, да отец-инвалид, да бабушка слепенькая, что с печи второй год не слезает, ох, как бы сгодились! Она стерпела от родственника графа, когда тот, изловчившись, сильно сжал пальцами ее сосок и мелко-мелко засмеялся. Ничего не сказала и не посмотрела даже в его сторону, когда графский родственничек, коему стукнуло уже годов семьдесят с лихвою, очень больно ущипнул ее за ляжку. Но когда разошедшийся старикан цепко и больно ухватил ее за женское интимное место да еще что было силы сжал — не удержалась и выплеснула в его осклабленную в плотоядной улыбке стариковскую рожу остатки его же недопитого чая.

Старикан вознегодовал и стал нудно жаловаться графу. Тот вспылил, цепко взял девку за локоть и вывел из гостиной.

— Ты что это себе позволяешь? — прошипел он ей в лицо. — Кто есть он, и кто есть ты?

— А они что себе позволяют? — ответила Глафира и ударилась в плач. — Терпения ж нет никакого боле.

— Его превосходительство, может, и не прав был и вел себя весьма неподобающим образом, — объявил ей Михаил Михайлович. — Но не тебе, девка, его, человека заслуженного и многими орденами за долгую государеву службу награжденного, судить. Да и на данный момент это уже ничего не значит, поскольку я тебя просил — просил, понимаешь? — немного потерпеть. А ты ослушалась. Своего барина ослушалась! Таких выходок со стороны черни я никогда не терпел и впредь терпеть не намерен. Ступай. Завтра поутру чтоб ты со всеми своими родственниками была у меня…

На следующее утро Полыхаевы пришли все, одиннадцать человек. Даже бабку слепенькую с собой привели. Суд графа Виельгорского был короток: отца-инвалида с матерью да бабкой — на выселки, а братьев Глафиры и сестер ее разослать кого куда, по отдельности. Саму же Глафиру он решил отдать соседскому помещику Зензибарову взамен на бричку, которую граф Виельгорский собирался купить у него в прошлую пятницу…

Как ни молили потом Михаил Михайловича Полыхаевы, скопом и поодиночке, чтоб он суд свой смягчил, как ни проливали слезы и ни заставляли Глафиру просить у него прощения, что та сделала, стоя на коленях, граф оставался непреклонен. Эта история была в селе еще на слуху, поэтому ослушаться барина в чем-либо более никто не отваживался. Михаил Михайлович из числа лютых помещиков не был, зря никого наказаниям не подвергал, но за любое ослушание его приказов наказывал строго, и уж ежели принимал какое решение, то следовал ему неукоснительно…

А и то, кому ж хочется неприятностей от своего барина? Да чтоб по их вине пострадали отец с матерью или братья и сестры? Надо полагать, никому. Не хотела таких неприятностей и Дуняша, дочь Саввы и Клавдии Супоневых, что жили на дальнем конце села. И когда один из гостей попросил прислуживать только ему, она лишь, соглашаясь, кивнула и улыбнулась.

Звали того гостя князем Романом Станиславовичем Ружинским, и был он из славного рода князей Туровских, ведших свой род от великого князя Изяслава Ярославовича, посаженного своим отцом Ярославом Мудрым княжить в городе Турове.

Князь Ружинский-Туровский был молод, красив и весел, являлся одним из близких друзей графа Михаила Михайловича Виельгорского и имел чин ротмистра Первого лейб-драгунского Московского Его Величества полка Первой кавалерийской дивизии.

Несколько раз во время обеда князь Роман Станиславович как бы случайно касался руки Дуняши, а в одну из смен блюд «нечаянно» тронул ее ножку, вызвав у девицы смущение и румянец во всю щеку. Он ей так шел, что молодой ротмистр возгорелся желанием коснуться губами этого румянца, что он и произвел, выйдя за ней из залы. Дуняша смутилась еще больше и попросила ротмистра больше «не делать этого».

— Почему? — спросил драгунский ротмистр. — Разве тебе было это неприятно?

— Это… это некрасиво, — не нашлась ничего более ответить девушка, постаравшись пропустить мимо зардевшихся огнем ушек вторую часть вопроса князя.

— Напротив, — весьма горячо заверил девушку Роман Станиславович, стараясь заглянуть ей в глаза, — это прекрасно и очень, очень красиво. И ты сама — настоящая красавица! Тебе кто-нибудь об этом говорил? — поймал наконец на мгновение взгляд девушки князь.

— Нет. — Она в смущении опустила голову и уставилась в пол.

— Тогда это говорю тебе я, князь Ружинский-Туровский, — произнес ротмистр и добавил: — А князья Ружинские — и это всем известно — не имеют привычки врать!

— Можно я пойду? — чуть слышно пролепетала девушка.

— Можно, — ответил князь, — но только после исполнения одной моей просьбы.

Дуняша молчала.

— Исполнишь ее?

Девушка еле заметно кивнула.

— Я буду ждать тебя сегодня в полночь в садовой беседке, — приблизил свое лицо к лицу Дуняши Роман Станиславович. — Придешь?

Девушка молчала и не поднимала глаз.

— Придешь? — повторил свой вопрос ротмистр.

— Как прикажете, — совсем неслышно сказала Дуняша.

— Приказ здесь ни при чем, — кажется, даже немного обиделся князь. — Я хочу, чтобы ты сама желала этого. Так что, придешь?

— Да, — прошептала девушка. — А теперь позвольте мне уйти.

Роман Станиславович улыбнулся, а затем взял в ладони лицо Дуняши и поцеловал ее в губы.

— Вот теперь ступай, — прошептал он, обдав ее жаром своего дыхания. — И не забудь: в полночь в садовой беседке. Я буду ждать…

Все оставшееся время ужина, в который плавно перетек званый обед, Ружинский-Туровский был возбужден, шумен и чрезвычайно весел. Он шутил, смеялся, веселил гостей, а его анекдот об императрице Анне Иоанновне и курляндском герцоге Бироне, рассказанный мужчинам, собравшимся выкурить сигару после обеда, имел колоссальный успех. Сенатор Самсон Кириллович Башметев даже попросил записать сей замечательный и ранее им не слышанный анекдот в его памятную книжку, что Роман Станиславович проделал с превеликим удовольствием. А когда напольные часы в зале графа пробили полночь, князь Ружинский-Туровский исчез, и ужин заканчивался уже без него. Когда же кто-нибудь из гостей спрашивал Михаила Михайловича, куда подевался «наш любезный князь Туровский», граф делал таинственное лицо и отвечал, улыбаясь лишь уголками губ и беспомощно разведя в стороны руки:

— У него, господа, имеются дела сердечные, а потому я ничего не могу с ним поделать.

Гости, а это все были мужчины, понимающе кивали и отставали от графа, поскольку прекрасно ведали, что с сердечными делами и правда сладу нет никакого, поскольку такие чувства не подвластны людям и ниспосланы свыше…

В садовую беседку Дуняша пришла, как и обещала. Конечно, она была в ином наряде, нежели в том, в каком прислуживала в зале, но и в сарафане и платке она смотрелась красавицей. Лунный свет и тени в открытой беседке придавали ей таинственную загадочность, которая вызывала в молодом ротмистре романтические и трепетные чувства. Черт его знает, ну, ночь, ну, тишина и беседка в саду. Луна светит, девица-крестьяночка робко к перилам жмется… Что тут такого особенного? А вот поди ж ты, и сердце бьется так, что, верно, во всем саду стук его слышен, и дыхание сбито, будто только что полверсты во всю мочь бежал. И дрожь лихорадочная, словно в штос играешь, а банкомет уже карту сдвигает, которую долго ждал. Или как перед атакой: и страшно, и азартно, и весело…

Что чувствовала сама Дуняша, то словами выразить невозможно. Это были какие-то обрывки чувств, мыслей, чаяний и еще чего-то, отчего слабели ноги, а в животе словно порхали бабочки.

— Пришла…

Залюбовавшись ею и не в силах справиться с бурей чувств, охвативших его, князь рывком притянул Дуняшу к себе и принялся целовать, повторяя:

— Милая, милая, милая…

Девушка не сопротивлялась, а когда робко обняла князя за шею, земля под ногами ротмистра поплыла.

Он почти не помнил, что было дальше. В его глазах одна за другой проносилась освещенная неярким лунным светом лишь мозаика картинок: оголенное плечо Дуняши; розовато-коричневый сосок, смотревший куда-то вбок; мраморная кожа ножки, матово сверкнувшая, огромный темный зрачок.

Ротмистр Первого лейб-драгунского Московского Его Величества полка взял Дуняшу тут же, в беседке, прямо на скамейке. Она лишь вскрикнула, когда он резким толчком вошел в нее, а потом лишь шумно дышала и смотрела на князя широко раскрытыми глазами. И зрачки у нее были темны и бездонны, как было бездонным и небо над головой.

Через минуту после того, как он бурно излился, сознание воротилось к нему. Дуняша лежала на скамейке, свесив одну ногу. Глаза ее были наполовину прикрыты. Казалось, она дремлет либо чувства покинули ее…

— Дуняша, — тихо позвал князь.

Она не ответила.

— Дуняша!

Девушка молча посмотрела на него.

— Мне… пора. Спасибо тебе… — произнес ротмистр и, немного помявшись, покинул беседку.

Дуняша еще какое-то время лежала, наблюдая за мигающей звездой. Потом поднялась, привела себя в порядок и вышла. На лице ее были написаны изумление и испуг…

Удивительное дело, но на селе ворота ее дома не намазали дегтем, мужики не щурились и не приставали со скабрезными разговорами, бабы не судачили за ее спиной и не плевали во след, а товарки не отвернулись и даже жалели Дуняшу, втайне ей завидуя: как же, понесла от князя! Как это узнали на селе — про то один Бог ведает, однако ж всем и каждому было известно: Дуняшу обрюхатил князь. Имени-фамилии его не знали, но что это был настоящий князь — ведали.

Через положенный срок родила Дуняша девочку, здоровенькую, крикливую. Дуня назвала ее Маней, так и пошло по селу: Дуняша да Маняша…

Кто ее надоумил следующим летом, когда барин в имение приехал вакацию свою проводить, пойти к нему и все рассказать — тайна за семью печатями. Говаривали на селе, что к этому подбила ее близкая подруга — товарка Глафира, девка бойкая и языкатая. Она, мол, ей и сказала: ступай, Дуняша, к барину и скажи, что от князя у тебя ребеночек народился. Пусть, дескать, отец ребенка вспомоществование какое окажет разовое, а лучше постоянное, поскольку, чай, не чужая ему эта девочка, а дочка!

Дуняша поначалу отнекивалась, робела, да ведь вода и камень точит. Мысли Глафиры касательно разговора с барином понемногу стали как бы ее мыслями. А и то: коли имел князюшка удовольствие ребеночка сделать, имей и обязанности по нему нести. Как говорится, любишь кататься — люби и саночки возить…

Пошла Дуняша к Михаилу Михайловичу. Поклонилась в ножки, да и рассказала ему все.

— Побожись, — велел ей граф, не очень поначалу поверивший в рассказ Дуняши.

Дуняша побожилась.

— Ступай, — нахмурившись, ответил Михаил Михайлович и вечером того же дня отписал послание своему товарищу и близкому другу, ротмистру князю Ружинскому-Туровскому, про дочь. Но в ответ на отправленное письмо пришел графу Виельгорскому официальный ответ от самого командующего русскими войсками в Крыму светлейшего князя адмирала Александра Сергеевича Меншикова. Его светлейшее сиятельство писал, что ротмистр князь Роман Станиславович Ружинский-Туровский пал смертию храбрых в сражении на Чингильском перевале против отряда турок Мустафы-Зариф-паши перед самым взятием нашими войсками крепости Баязета.

Что делать? В память о погибшем товарище Михаил Михайлович положил Дуняше содержание на дочку в размере пятидесяти рублей в месяц, а саму Дуняшу от всяческих работ освободил.

— Воспитывай свою дочь достойно памяти ее геройского отца, — наставительно произнес граф в последнее посещение ею барина и менее чем через год отошел во цвете лет в мир иной. Сказывали, что схватил он в один из приездов в Санкт-Петербург какую-то скоротечную чахотку, которая иссушила его и свела в могилу в столь короткий срок. Но деньги от него поступали вплоть до достижения Маняшей полного совершеннолетия. Привозил их в село молчаливый человек в пенсне, похожий на конторского служащего. Он называл себя «нотариус» и исправно вручал Дуняше конверт с пятьюдесятью рублями ежемесячно. Затем откланивался и уезжал. Однажды Дуняша спросила его, как, мол, так получается, что человек умер, а деньги от него исправно приходят. На что нотариус ответил коротко и исчерпывающе:

— Такова была воля покойного.

Так что Маняша жила вполне сносно, даже барыней, и ни в чем не знала нужды. Потому как пятьдесят рублей для села — деньги большие.

Не получилось Дуняше воспитать Маняшу достойно погибшего в Крымскую кампанию героя, как того хотел граф Михаил Михайлович Виельгорский. Замуж Дуняшу на селе никто не взял, и выросла Маняша капризной и своевольной, как часто бывает, когда у матери один ребенок, отчима так и не случилось, а стало быть, мужской руки и воли, которая могла бы укоротить ее характер, она не ведала.

Маняша прекрасно знала, чья она дочь, и когда ее в шутку или даже со злым умыслом звали княжной — не обижалась. Ведь она и вправду была княжной, дочерью князя Рюриковича.

А вот судьба у Маняши не складывалась. Когда было ей еще семнадцать годов, сватался к ней один парень из соседнего села, Никодим Коновалов. Хороший парень, работящий, неглупый. Полюбилась Маняша ему, когда они с братом Евдокимом в Павловское приезжали на базаре лошадей торговать. И все. С тех пор и думать более ни о чем не мог, кроме нее. А месяцев через восемь заслал к Маняше сватов. Дуня-то приняла их положенным обычаем, а вот Маняша высмеяла их в лицо и ответила отказом. Потом горделиво задрав подбородок, высказала матери свое неудовольствие, которое сводилось к следующему: за деревенского она никогда не пойдет, поскольку прозябать в Павловском всю жизнь не намерена. И место ее, дескать, в городе. И не в уездном, а по меньшей мере, губернском.

Ее и правда увез в Рязань один советник коммерции, приезжавший в Павловское торговать зерно. Фамилия у купца была Крашенинников, и был он, сказывают, в Рязани первой гильдии купцом и мильонщиком, владеющим тремя фабриками, мыловаренным и водочным заводами, шестью мельницами и двумя двухэтажными каменными домами на лучших улицах Рязани. А через полтора года она вернулась в село, обозленная на весь свет и с грудной девочкой на руках, которую звали Настасья. Девочку она сбросила Дуняше, а сама стала гулять напропалую, совращая холостых мужиков и не брезгуя женатыми. Не единожды замужние бабы, мужья которых имели дело с Маняшей, били ее смертным боем, но всякий раз она, оклемавшись, принималась за прежнее. Сладу с ней не было никакого. Скоро она сделалась достопримечательностью села, равно как и дурачок Епифаний, во все дни блуждающий, как сомнамбула, по селу и пускающий из носа пузыри. А и то, в каждом селе есть и свой дурачок, и своя распутная баба.

Сильно пить Маняша стала после того, как однажды на ярмарке повстречала Никодима Коновалова. Тот вначале не узнал Маняшу, а потом посмотрел так презрительно на подвыпившую женщину, хохотавшую в окружении мужиков, что та, заметив этот его взгляд, осеклась, посмурнела и пропала из вида. То ли стыдно ей стало за себя перед Никодимом, то ли не хотела она видеть человека, которому когда-то отказала в любви, но видели ее в тот день в питейном доме пившей в одиночестве горькую.

Вот так и пошло-поехало. Водочка — это такой продукт, что, пообвыкнув к ней, долго без нее уже не можешь: и уныние приходит, и тоска-грусть мучительно гложет. А глотнув горького напитка, вроде бы и ничего, жить можно. И трава зеленее, и небо с овчинку уже не кажется…

Лето прошло, зима, еще одно лето. Как-то осенью Маняша допилась до того, что у нее остановилось сердце. Послали за лекарем. Тот примчался в две минуты, суетился, поднимал Маняше веки и смотрел в глаза, беспрестанно щупал пульс. А потом, словно с досады, столь сильно ударил ее промеж грудей, что такой удар и крепкого мужика мог с ног свалить. Маняша охнула, задышала, открыла глаза и покрыла лекаря отборным матом. Потом встала и пошла в кабак похмеляться.

Кончила она плохо, как и следовало ожидать. На следующую зиму замерзла до смерти в какой-то канаве близ большака. Так и нашли ее, скрюченную и заледенелую. И осталась Настасья сиротой. Конечно, где-то в Рязани проживал ее отец, первой гильдии купец и мильонщик Крашенинников, но, видно, дитя ему совсем не нужное было, иначе бы давно за ним приехал. Или еще раньше, когда Маняша уходить от него задумала, оставил бы дочку при себе. Поэтому жить стала Настасья при бабке Дуняше, что, собственно, и всегда было.

Настасья не пошла в мать. Бойкой не была, в заводилах ее никогда не видывали, однако чувствовалось в ней нечто такое, что лучше было бы ее не трогать. Нет, она не обижалась. Просто могла посмотреть своими словно не отошедшими от смеха глазами так, что оскорблять ее или говорить какие-либо гадости уже не хотелось. Гордость это была или нечто иное, чему и названия нет — трудно определить, да и неважно.

О своем происхождении, что она внучка князя Рюриковича, Настасья, конечно, ведала. Опять же от бабки. Мать, когда еще была жива, об этом ничего не говорила, а если и говорила, то в пьяном угаре, и Настя об этом ничего не помнила, да и понять Маняшу, что она там лопочет в хмельном угаре, было весьма затруднительно.

Пришло время, и бабка Дуняша выдала Настасью замуж за тихого и незлобивого мужика Семена Чубарова. Настасья не сопротивлялась, истерик бабке не закатывала, как непременно поступила бы ее матушка, и при венчании в церкви на вопрос священника, готова ли она быть вместе со своим мужем и в горе, и в радости, спокойно ответила:

— Да.

Жила она в мужнином доме недалеко от барского дома, все бабьи работы исполняла исправно, как и прочие иные селянки, однако телесами не добрела и жирком бабьим не зарастала: сказывалась княжья порода.

Любил ли ее Семен, о том неведомо, но то, что она не любила его, а просто терпела, про то известно точно. А как-то однажды ей навстречу попался управляющий Козицкий. Настасья поздоровалась. И взгляды их встретились. На какое-то мгновение им обоим показалось, что они хорошо знают друг друга, просто давно не виделись. Так между ними протянулась ниточка, которая могла либо порваться через малое время, либо привязать их друг к другу.

Ниточка эта не порвалась. Напротив, она крепла с каждым днем. Несколько раз Настасья делала так, чтобы попасться навстречу Козицкому. Во вторую свою встречу они перемолвились ничего не значащими фразами, а на третью уже разговаривали, как близкие друзья.

А потом умерла бабка Дуняша. Как-то совсем неожиданно, в одночасье. И не болела ничем, просто вечером легла спать, а утром не проснулась. Верно, вышел отведенный ей Богом срок.

Схоронили бабку. И Настасья почувствовала одиночество. Семен был не в счет, поскольку единения с ним она никогда и не чувствовала. Из разных они были миров. И почти никогда ни о чем не говорили, когда оставались вдвоем. Он вообще был молчун, этот Семен Чубаров.

И Настя затосковала. Она не принялась пить горькую, как ее матушка, заливая тоску водкой; не впала в веселое отчаяние, когда на все наплевать, даже на саму жизнь. Жить Настасья хотела, но не так, как жила с Семеном. Вырваться из села навсегда, из этой размеренной жизни, где ничего не происходит и которая проходит, как один сплошной день без солнца и радости, — вот что стало заветной мечтой Анастасии. Она, как и ее мать, захотела жизни иной, полной света и красок. И чтоб ни в чем себе не отказывать. Ведь живут же так другие. А чем это таким они больше заслуживают счастья и радости, нежели она? Прочь из села к беспечной и веселой жизни, без всех этих гусей, коз и кур и сопения Семена в редкие минуты их соития, никакой особой радости ей не доставляющие. Помочь в осуществлении этой мечты мог лишь один человек — управляющий Козицкий…

Это не он пригласил, а она напросилась побывать в барском флигеле, где проживал Козицкий. Они пили чай, она немного рассказала о себе, умолчав, что приходится внучкой князя Ружинского-Туровского, он умолчал, что вороват, за что и был изгнан с прежнего места службы. Впрочем, говорить им об этом и не было нужды. Настасья поняла, что с Козицким можно договориться о многом и догмами морали он не сильно обременен. Козицкий понял, что перед ним не простая крестьянская девица, которая явно себе на уме, и что она вполне может скрасить его одиночество, естественно, потребовав взамен что-то существенное. И он готов ей это предоставить.

Это была не любовь. Это был договор, соглашение, условия которого негласно согласились блюсти обе стороны. Что ж, между мужчиной и женщиной бывает и так. Более того, подобный договор между ними может быть крепче иной любви. Ведь любовь проходит, а договор может быть бессрочным. Вот только что было делать с Семеном? И скоро Настасья придумала…

Село Павловское славилось своими грибными местами, причем у каждого дома были свои. Каждая семья ходила только на свои делянки и на чужие не претендовала. И не то что потом скандал может произойти или неудовольствие, а так уж было заведено, и нарушать заведенный порядок, который всех устраивал, не было никакого резону.

Было такое место и у Семена Чубарова. Настасья о нем знала, поскольку несколько раз ходила с ним вместе по грибы с лукошком.

Участок был небольшим, но богатым подберезовиками, белыми и чистыми, без червя, маслятами. Встречались по осени белый груздь и волнушка. Хрупкую волнушку когда брали, когда нет, а вот мясистого груздя стороной не обходили, поскольку в засоле это такая закуска, которой лучше и не придумаешь. И с картошечкой вареной его за милую душу принять можно, и под водочку соленый груздь идет весьма славно.

Вот как-то Настасья и высказалась Семену, что грибков свеженьких ей уж шибко охота. Тот вроде слова жены мимо ушей пропустил — как хочется, так и перехочется, — так Настасья назавтра тоже повторилась, и на послезавтра. Ну, как бы мимоходом. И так раз за разом. Капля, она, как известно, и камень точит, а слова людские в человечью душу еще пуще западают. И ростки нужные для говорящего всегда пускают. Так и получилось.

Наконец пошел Семен по грибы. Будто бы сам решил. А в действительности это слова Настасьи свое дело сделали. Но это неважно. Пусть думает, что он по своей воле в лес по грибы отправился. И все пусть так думают, чего Настасья и добивалась. Чтобы потом, когда Семена хватятся да полицейское расследование начнется, на нее даже тень-полтень не упала. А то ежели будут знать, что это она мужа упросила в лес по грибы идти, так небольшое подозрение на нее упасть может…

Ушел Семен. А минут через сорок и Настасья в лес на чубаровское место собралась. Вышла незаметно, чтобы никто не приметил, шла путями окольными, сделав для верности полутораверстный крюк. Скоро на место вышла. Искала недолго: почти враз углядела спину Семена, который на корточках сидел, грибы срезая. Подошла тихонечко со спины — ни один сучочек сухой не хрустнул, и веточка не шелохнулась, — достала из-за пазухи прут железный толщиной в два пальца, загодя припасенный, размахнулась и изо всей силы ударила Семена по голове.

Ойкнул мужик. Повалился на бок. Прислушалась Настасья — дышит. Тогда она ударила еще раз и еще. Снова прислушалась: дыхания уже не было. Пощупала пульс — не бьется жилочка. Все. Вздохнула Настасья, зашла к убиенному мужу с головы, подхватила под мышки и потащила. Саженей тридцать пришлось ей его тащить, упарилась вся, покудова к яме, ветками прикрытой, не дотащила. Могила эта была для Семена, выкопанная Настасьей недели три назад.

Свалила Настасья Семена в яму, прут окровавленный туда же бросила, закапывать стала припрятанным совочком. Набросает в яму земли слой — притопчет, набросает другой — снова притопчет. А как сровнялась яма с остальной землею, ушла в заросли и вернулась с кусками вырезанного дерна и прикопала его на засыпанную могилу, так что со стороны и незаметно. Место как место, каковых в лесу хоть пруд пруди. Оглядела еще раз уже глазом остывшим, что-то подправила в травинках, иголок еловых накидала, да и пошла себе обратно. Так же, окольно, чтоб никто не заприметил, что она из лесу выходит.

И ведь получилось…

Заснула Настасья только под самое утро. Воспоминания навеяли какие-то непонятные тяжелые сны, в которых была и бабка Дуняша с круглыми, как у кошки, глазами; и мать, заиндевелая и скрюченная, поджавшая к животу колени; и Семен с кровоточащей раной на голове и перекошенным ртом, и Козицкий, который почему-то подвывал по-собачьи, выставив в окошко лицо.

Когда Настасья проснулась, на улице давно было утро. Чвыркали в листве какие-то мелкие птахи, а в солнечных лучах, если присмотреться, весело и беспорядочно суетились пылинки, которые всегда навевали ей в детстве ощущение праздника, который вот-вот случится. Но в это утро в ее душу поселилась тревога, а еще образовалась пустота, какая бывает в комнате, откуда вдруг взяли, да и вынесли всю мебель…

Утром следующего дня сразу по приезде в село Павловское судебным следователем Воловцовым и уездным исправником Уфимцевым было решено начать работы по отысканию трупа господина главноуправляющего Попова на территории усадьбы. Что означало — в саду, во дворе и находящихся на усадебной земле хозяйственных постройках, в частности, сарае, который Воловцов и Уфимцев видели прошлым вечером из окна малой гостиной барского особняка.

Вся территория была разбита на квадраты и размечена, были определены места, где надлежало копать землю в поисках возможно зарытого в ней трупа, и полицианты приступили к копке ям.

Управляющий Козицкий снова вознегодовал и, бледный лицом, обратился к Воловцову с вопросом: на каком таком основании полицейские копают ямы вокруг господского особняка и в саду.

— Мы ищем труп пропавшего главноуправляющего Попова, — просто ответил Иван Федорович, спокойно выдержав взгляд Козицкого.

— Вы думаете, что я убил Попова и закопал его в землю? — взвился уже не способный совладать с собой управляющий имением.

— Имеется такая версия, — флегматично произнес Воловцов, наблюдая за действиями полицейских.

— Вы… вы ответите… — едва смог выговорить Козицкий, и в этих коротких словах Воловцов вдруг, помимо возмущения и негодования, почувствовал страх и ненависть.

Иван Федорович внимательно посмотрел на управляющего, и тот немного стушевался от взгляда судебного следователя. Медленно, гася в них пламя ненависти, Козицкий отвел взор в сторону и буркнул:

— А-а, делайте, что хотите…

— А вот это правильно, — согласился с управляющим Воловцов. — Только вот делаем мы не «что хотим» и уж тем более не по собственной прихоти, а проводим действия, дозволенные законом при ведении предварительного следствия. Поиски трупа, как и обыски, господин Козицкий, являются совершенно законными деяниями, санкционированными прокурором Окружного суда. Насчет того, что мы «ответим» за свои действия, — Иван Федорович мельком глянул на поднявшего плечи, словно ожидавшего удара Козицкого, — то вы, естественно, вправе жаловаться, куда вам заблагорассудится и когда угодно. А вот мешать проведению положенных при ведении следствия мероприятий вы не вправе, как я уже вам и говорил.

Самсон Николаевич еще более втянул голову в плечи и отошел в сторону. Он молча следовал за полицейскими, которые обследовали участок за участком, и столь же безмолвно наблюдал. Казалось, ему тоже интересно, найдут они труп Попова или нет.

К наступлению полудня урядники Гатауллин и Спешнев вместе с подключившимся к ним становым приставом Винником перекопали весь двор и практически весь сад во всех местах, где можно было бы спрятать труп. Тело главноуправляющего имениями графа Виельгорского — Ильи Яковлевича Попова — найдено не было.

После обеда принялись за огороды, прилегающие к флигелю. Здесь работа по отысканию трупа главноуправляющего Попова была сильно облегчена тем, что земля оказалась мягкой. Становой пристав Винник вместе с урядниками Гатауллиным и Спешневым вместо копки ям просто всаживали свои шашки в выбранные для проверки места по рукоять в землю. Козицкий неустанно следовал за полицейскими, наблюдая за их действиями, что было, в общем-то, только на руку Воловцову и Уфимцеву. Получалось, что Самсон Николаевич постоянно находился у них на глазах. И специально следить за ним, как за подозреваемым, чтобы тот не сбежал, не было особой надобности.

В месте, где огород одним концом через неширокий проход примыкал к запертому сараю, шашка урядника Спешнева проткнула что-то твердое. По крайней мере, тверже земли. Он выдернул ее и понюхал, а потом громко выкрикнул:

— Есть!

К нему подбежал Гатауллин, тоже понюхал шашку и поспешил вместе со Спешневым в усадьбу. Скоро оттуда вышли Воловцов с Уфимцевым и Яков Семенович и Прасковья Владимировна Поповы. Старики были взволнованы и едва сдерживали слезы.

Когда все подошли к месту, куда до этого воткнул шашку урядник Спешнев, Иван Федорович глянул мельком на Козицкого, толокшегося неподалеку и наблюдающего за действиями полицейских. Взглядами судебный следователь и управляющий не встретились. После недавнего разговора Самсон Николаевич явно избегал смотреть в глаза судебному следователю Воловцову. Но Иван Федорович каким-то чутьем понял, что Козицкий если и волнуется, то несильно. Он не был напряжен и лишь искоса посматривал в сторону группы полицейских.

— Копайте, только… осторожно… — предупредил сдержанно Воловцов.

При этих словах судебного следователя Прасковья Владимировна как-то со всхлипом вздохнула, и все разом посмотрели на нее, в том числе и Козицкий. Иван Федорович, искоса наблюдавший за управляющим, и пристав Винник, которому было поручено не спускать с него глаз, одновременно отметили для себя, что во взгляде Козицкого промелькнуло сожаление. Только вот отчего: ему было жалко, что они потеряли сына, или он знал, что под землей вовсе не тело Попова?

Урядники стали копать. Как и было велено, осторожно. Земля выдалась рыхлая, и буквально через минуту на глубине чуть более полусажени был обнаружен труп… собаки. Уездный врач, который тоже присутствовал здесь, больше для того, чтобы оберегать здоровье и самочувствие престарелых родителей Попова, наклонился над трупом:

— Она еще не совсем разложилась…

— То есть вы хотите сказать, что она умерла совсем недавно? — спросил лекаря Воловцов.

— Именно так. Точно я вам сказать не могу, но собака была жива еще месяц назад, — ответил уездный врач. — И она не умерла…

— Что вы хотите этим сказать? — быстро спросил уездный исправник Уфимцев.

— Собаку убили выстрелом в голову, — ответил врач. — Видите, вот входное отверстие около лба?

Все наклонились над трупом собаки. Кроме Козицкого.

— Вижу, — ответил Уфимцев и посмотрел на Воловцова. — Скорее всего, она была убита выстрелом из револьвера.

— Да, похоже на это, — констатировал врач и повернул голову собаки. — А вот и выходное отверстие. — Он указал на темную дырочку и отколотый кусок черепа собаки на затылке. — Выстрел был произведен с близкого расстояния в лоб и разнес собаке череп сзади при выходе пули…

Воловцов обернулся к Козицкому:

— Это ваша собака?

— Ну, моя, — хмуро ответил управляющий.

— А у вас есть револьвер? — снова спросил Иван Федорович.

— Есть… В смысле, был.

— Не понял, — остро посмотрел на управляющего судебный следователь. — Так есть у вас револьвер или нет?

— Нет, — ответил Козицкий.

— Но был?

— Был, — не глядя на Воловцова, ответил Самсон Николаевич.

— И куда вы его подевали? — продолжал наседать на управляющего имением Воловцов.

— Выбросил…

— Выбросили? — поднял изумленно брови Иван Федорович. — Такую дорогую, красивую и весьма нужную в хозяйстве вещь?

— Револьвер стал мне не нужен, — буркнул Козицкий.

— А ранее, стало быть, был нужен? — опередил Воловцова с вопросом Уфимцев. — А с какими, позвольте полюбопытствовать, целями он был вам нужен?

— Он… просто… лежал…

— Просто лежал? — переспросил Воловцов.

— Ну, да… А что вас смущает?

— И потом вы его выбросили? — не отставал от управляющего исправник Уфимцев.

— Да, я уже об этом сказал, — раздраженно ответил Козицкий.

— Вы выбросили его после того, как вы пристрелили вашу собаку? — снова спросил Уфимцев.

— Да, — просто ответил управляющий имением.

— А зачем вы ее пристрелили? — едва не хором спросили Воловцов и Уфимцев.

— Она лаяла…

— Что?!

— Лаяла.

— Собаки вообще имеют обыкновение лаять, — сказал Воловцов, а для себя отметил, что надо бы расспросить об этой собаке. Но не Настасью, а кого-либо из жителей села.

— Она лаяла слишком часто и громко, — ответил Самсон Николаевич. — А однажды бросилась на меня и хотела укусить.

— И укусила? — с долей сарказма спросил Воловцов.

— Нет, — ответил Козицкий.

— Но вы все равно ее убили?

— Я подумал, что она взбесилась, ежели на хозяина бросается. Мне что, надо было дожидаться, когда она меня укусит и заразит бешенством? — вроде бы резонно спросил управляющий.

Ни Воловцов, ни Уфимцев не ответили.

Собаку урядники снова закопали, молча и быстро.

Врач повел стариков Поповых обратно в барский особняк. Уходя, они все время оглядывались на Воловцова и Уфимцева, как бы спрашивая их взглядами: «А где наш Илюша, почему вы никак не можете найти нашего сына?»

Когда врач и старики вошли в особняк, Уфимцев сухо спросил Козицкого:

— Куда вы выбросили револьвер?

— В Павловку, — ответил Самсон Николаевич.

— Идемте, покажете, — произнес Павел Ильич и первым отправился по направлению к реке.

За ним следом пошли Гатауллин со Спешневым; раздумывая о чем-то и не замечая дороги, пошел, спотыкаясь, судебный следователь Воловцов. За ним, напротив, внимательно глядя под ноги и тоже думая о чем-то своем, отправился Козицкий. И замыкал шествие становой пристав Винник, «дружок» управляющего, не сводящий с него глаз.

Пришли к реке. В самом узком месте она была сажени четыре, в самом широком — саженей до двадцати.

Прошли немного берегом. Остановились, потому что Козицкий сказал:

— Здесь.

И указал рукой на середину реки.

— Точно? — спросил его Уфимцев.

— Абсолютно, — ответил управляющий.

Уездный исправник с чуть виноватым видом вздохнул и посмотрел на Гатауллина и Спешнева. Те взгляд Уфимцева поняли правильно, тоже вздохнули и стали раздеваться. Оставшись в одних портках, несмело, подняв в ожидании озноба плечи, пошли к воде. Течение ее было довольно быстрым…

Гатауллин потрогал ногой воду:

— Халотная…

— Верю, — флегматично ответил Уфимцев.

Урядники дошли почти до середины реки. Воды им было более чем по грудь. Сделав еще шаг, они на время пропали под водой. Очевидно, середина реки была довольно глубокой. Потом они поочередно стали нырять, обшаривая руками дно. Работа была не из легких, и, выныривая, полицианты довольно долго восстанавливали дыхание. Было заметно, что подобного вида розысками им приходилось заниматься нечасто.

Прошло минут сорок такого купания, когда вдруг Гатауллин, вынырнув, победно поднял вверх руку с зажатым в ней револьвером. Это был девятирублевый револьвер «Смит и Вессон» среднего калибра с экстрактором, выбрасывающим все расстрелянные гильзы, — машинка весьма замечательная и мощная. Такой был у Уфимцева, покуда он не поменял его на вороненый «Кобольт» с более сильным боем и предохранителем от нечаянного выстрела. Патронов в барабане не было…

— Это он? — спросил исправник Уфимцев Козицкого, принимая из холодных рук урядника револьвер.

— Да, — ответил управляющий имением.

— Вот, приобщите к делу, — протянул Павел Ильич револьвер Воловцову.

— Благодарю, — машинально ответил Иван Федорович, погруженный в свои мысли. А они были таковы: что, если Козицкий убил собаку по какой-то иной причине? Может, она выла по ночам над трупом Попова? А может, бегала на место, где он был зарыт, и тем самым навлекала подозрения?

Когда все вернулись в имение, полицейские принялись за дальнейшие поиски трупа. А судебный следователь Воловцов отправился в село поговорить с жителями о собаке управляющего. Он, собственно, не особо надеялся, что узнает что-либо путное, но исключать саму возможность поговорить с селянами об убийстве собаки он не мог. И не имел права, как добросовестный и честный служака.

Воловцов направился прямиком к старосте села, поскольку, приехав в Павловское, подробно расспросил о селе и его жителях исправника Уфимцева. Всех селян Уфимцев, конечно, не знал, но вот старосту и десятских знал по имени и в лицо. И отзывался Павел Ильич о старосте вполне благожелательно.

Дом старосты находился почти в центре села, там, где имелась небольшая площадь-майдан. В старину, наверное, с этой площади оглашались воеводские или царские указы, чуть позже — распоряжения губернатора и волостного старшины, а до царского Манифеста о вольности крестьян здесь собирали крепостных крестьян, с тем чтобы они выслушали волю их барина. Ныне площадь заросла травой, и только возле дома старосты была довольно обширная гладкая площадка: похоже, к старосте ходило много селян, вот и не дали траве завоевать и это пространство.

Старостой оказался мужчина средних лет, какового назвать мужиком у Воловцова не повернулся бы язык. Был староста безбород и безус, с ясным взором карих глаз, в которых явно читался ум. В избе, разделенной по-городскому, на комнаты и кухню, было чисто и прохладно. Сергей Зиновьевич, как звали старосту, усадил высокое начальство на самодельное кресло с высокой спинкой и поручнями, видно, изготовленное для самого себя, а сам присел на табурет, выказывая тем самым должное уважение и почет. Это понравилось следователю Воловцову. А еще понравилось то, что и усадил его староста, и принялся угощать чаем с травами и пирогом с грибами без самых малых признаков раболепия, что, несомненно, мешало бы правильному течению разговора.

Попили чаю, поговорили о том о сем, и Иван Федорович перешел к делу. Первым вопросом, что он задал старосте, был об управляющем Козицком. Мол, что за человек этот управляющий и что думает по этому поводу Сергей Зиновьевич.

Ответ старосты в какой-то мере поразил судебного следователя. Поскольку Сергей Зиновьевич без обиняков с ходу ответил:

— А ничего я о нем не думаю.

Иван Федорович непроизвольно поднял брови:

— Совсем?

— Совсем, — ответил Сергей Зиновьевич. — Мне, знаете ли, есть над чем думать и без этого Козицкого. В селе у людей много проблем, и они требуют решения.

— И все же мне показалось, что, сказав «без этого Козицкого», в вашем голосе были нотки неуважения или даже презрения. Или мне это только показалось? — поднял на старосту взгляд Воловцов.

— Да нет, вам не показалось, — после недолгой паузы ответил Сергей Зиновьевич. — Особого уважения я к господину управляющему не испытываю. Собственно, и все на этом, что я могу поведать о господине Козицком…

— Но это значит, что вы все же как-то относитесь к этому человеку? — решил совершенно по-городскому говорить с сельским старостой Иван Федорович. — И имеете о нем собственное мнение.

— А оно вам интересно? — спросил, чуть усмехнувшись, Сергей Зиновьевич.

— Более чем интересно, — поспешил заверить старосту судебный следователь. — Иначе, согласитесь, зачем же я стал бы вас о нем выспрашивать? Кроме того, я провожу следствие по исчезновению главноуправляющего Попова, который пропал после того, как посетил имение Павловское и управляющего Козицкого. Вам это известно?

— Конечно, — снова усмехнулся староста. — Ведь здесь же село. А на селе все всегда становится известным…

— Вот и хорошо. Итак, — решил все же довести начатое дело до конца Воловцов, — позвольте узнать, почему вы не испытываете уважения к управляющему имением?

— А за что его уважать? — вопросом на вопрос ответил Сергей Зиновьевич. И, выдержав паузу, в течение которой он, похоже, обдумывал ответ, продолжил: — Он наглый и злой человек. Наглый, поскольку, не уважая жителей села и совершенно наплевав на их мнение, открыто проживает с Анастасией Чубаровой, используя ее и как любовницу, и как служанку…

— Однако, как я полагаю, это не он, а она, Чубарова, должна испытывать… неловкость от данного обстоятельства, — заметил Воловцов.

— Не-ет, отчего ж, — протянул в ответ староста села. — Анастасия и ее семья — про то разговор особый. Она сызмальства такая, и мать ее таковой была, и бабка тоже. Она иной просто сделаться и не могла. А вот Козицкий… — Сергей Зиновьевич снова немного помолчал, — он просто пользуется ею. Нагло, нахально и на виду всего села. И это не вызов, с рисовкой, как иногда бывает, мол, нате вам всем… Знаете? — Староста посмотрел на судебного следователя, и тот, соглашаясь, кивнул. — А просто это его естественное состояние, мол, делаю, что хочу, и никто мне не указ.

Воловцов опять в знак согласия кивнул и подождал немного, не добавит ли еще чего староста. Но Сергей Зиновьевич молчал.

— Хорошо, оставим Анастасию Чубарову, — произнес наконец Иван Федорович. — Наглый — понятно. На чужое мнение наплевать — тоже ясно. Но вы еще обмолвились, что он злой…

— Да, обмолвился, — с некоторым вызовом посмотрел на судебного следователя староста.

— А почему вы так сказали?

— На это тоже есть причины, — ответил староста.

— И какие же это причины? — поинтересовался Иван Федорович.

— А он людей ни во что не ставит, — сказал староста. — Они для него — пыль уличная…

— Ну, так уж и пыль, — немного недоверчиво произнес Иван Федорович, провоцируя старосту, чтоб он пояснил свои слова.

Сергей Зиновьевич следователя Воловцова понял:

— Вам нужны примеры?

— Хотелось бы, — ответил Иван Федорович.

— Да их множество, — начал припоминать доказательный случай для своих слов староста. Похоже, вспомнил… — Взять, скажем, деда Савелия Горбушкина. Он всего-то поперек Козицкого слово единое сказал, что, мол, господин управляющий хлебушек ест, а как его взращивают, понятия никакого не имеет. Ну, может, и не слово в слово он так сказал, но смысл был таков. Так Козицкий эти слова запомнил, выискал в старых бумагах какой-то долг его господину графу, о котором господин Виельгорский, верно, уже давно позабыл или простил, и не слез с деда, покуда этот долг с него не выбил. Причем в совершенно прямом смысле.

— Он что, старика бил? — спросил Воловцов.

— Бил, господин судебный следователь, — ответил Сергей Зиновьевич. — Последние зубы у него выбил. Не любит он людей, не уважает. Собак и то более привечает, нежели людей…

— Собак? — спросил Иван Федорович, обрадованный тем, что староста сам вывел его на интересующую тему.

— Да, собак, — подтвердил староста. — Видали б вы, как он свою Найду лелеял и холил.

— А я в имении собак что-то не видел, — осторожно произнес Воловцов, глядя мимо старосты.

— Ну, так убил он свою собаку, — пояснил Сергей Зиновьевич.

— Как это, убил? — сделал удивленное лицо судебный следователь. — Вы же только что говорили, что он в ней души не чаял.

— Не чаял, — подтвердил староста. — Но что делать, коли она взбесилась?

— Взбесилась?

— Ну да. Это был единственный разумный выход…

— А кто вам сказал, что собака Козицкого взбесилась? — еще более осторожно спросил Воловцов.

— Настя, — просто ответил староста и поправился: — Анастасия Чубарова. А он сам, Козицкий то есть, дня три ходил хмурной из-за этого.

— Ясно, — подытожил разговор со старостой судебный следователь. — А не подскажете: дом-пятистенок недалече от имения господина графа — он чей? Кто там проживает?

— Это Шелешперова дом, — ответил староста.

— А кто таков, этот Шелешперов? — спросил Иван Федорович.

— Старик древний, — пожал плечами староста. — Лет девяносто ему, не меньше. Когда был жив прежний барин, служил у него конюхом. После Манифеста, освободившего крестьян, какое-то время возил и нынешнего владельца Павловского, покудова тот окончательно не перебрался в Москву. Потом уехал в Рязань, был там извозчиком. И вот лет восемь назад, может, девять, как вернулся в село, век доживать, как он говорит. Вот все его и доживает, — улыбнулся Сергей Зиновьевич.

Иван Федорович протянул старосте руку:

— Благодарствуйте, вы мне сильно помогли.

— Был рад, — коротко ответил Сергей Зиновьевич и, проводив Воловцова до самой калитки, еще какое-то время смотрел ему раздумчиво в след, а потом потопал в дом.

Покуда судебный следователь Воловцов говорил с сельским старостой, уездный исправник Уфимцев вместе с управляющим имением Козицким, становым приставом Винником и полюбовницей Козицкого Настасьей искали ключ от сарая. Того самого, какой Уфимцев и Воловцов намерились еще прошлым вечером основательно досмотреть… А ключ что-то все никак не находился.

— В комоде глянь, — говорил Самсон Николаевич, наблюдая, как мрачнеют лица уездного исправника Уфимцева и станового пристава Винника, и оттого мрачнел сам.

— Да глядела уже! — отвечала Настасья, обшаривая все углы и закоулки флигеля.

— И что? — нетерпеливо спрашивал Козицкий.

— Что-что, нету! — говорила в ответ Анастасия, суетясь и мельтеша.

— Ищите… — настаивал Уфимцев, подозрительно щурясь.

— После вашего обыску теперь разве что только черта лысого найдешь, — огрызалась Настасья.

Ключ так и не нашли. Зато урядник Спешнев отыскал железный шкворень, и когда безуспешные поиски ключа от сарая наскучили исправнику Уфимцеву, с его разрешения, обозначенного кивком, Спешнев вырвал этим шкворнем из стены сарая петлю вместе с замком.

— Давайте, ребятки, — по-отечески произнес Павел Ильич, и Спешнев с Гатауллиным принялись за досмотр сарая.

Собственно, досматривать особо было и нечего. Сарай оказался пустым, не считая оставшейся с зимы прошлогодней картошки, рассыпанной по земле и проросшей едва ли не на половину аршина. Ростки нигде были не притоптаны, картошка была цела и не измята; следов вообще не имелось никаких.

Козицкий, глянув разик в сарай, остался снаружи, что было на него не похоже: обычно он находился вблизи всех работ, проводимых полицейскими, тщательно наблюдая за их действиями, очевидно, стараясь все запомнить, чтобы потом настрочить ябеду губернатору. Это обстоятельство насторожило Уфимцева, и он негромко велел своим подчиненным обследовать сарай с особой тщательностью, что и было произведено становым приставом Винником и урядниками Гатауллиным и Спешневым.

Не торопясь, они проверили один из углов сарая, истыкав его шашками, но не обнаружили ничего подозрительного. Затем, убрав в этот исследованный угол всю картошку, они принялись аршин за аршином обследовать оголившуюся землю, оказавшуюся весьма рыхлой, поскольку шашки полициантов без труда входили в нее по самую рукоятку. Вынимая из земли шашку, они всякий раз тщательно обнюхивали ее на предмет трупного запаха, но такового так и не было обнаружено.

Когда таким образом вся земля под картошкой была проверена, пристав Винник вопросительно посмотрел на Уфимцева, как бы спрашивая его, что, дескать, прикажете делать дальше. Павел Ильич непроизвольно пожал плечами, несколько обескураженный, что в сарае не было ничего найдено, и велел полицейским обследовать и близлежащую сосновую рощицу. Больше ему на ум ничего не приходило.

Полицейские вернулись через час с четвертью, доложив, что в роще также ничего не обнаружено, ежели не считать явно недавно выкопанной ямы для неизвестных целей.

— А что за яма? — спросил Павел Ильич.

— Да так, на могилу похожа, — ответил становой пристав Винник, только сейчас понявший, что обнаруженная ими яма и правда похожа на могилу.

— На могилу? — переспросил исправник Уфимцев и мельком глянул на Козицкого. Но тот был спокоен и, кажется, насмешлив. — А ну, пошли глянем, что за яма такая, на могилу похожая.

Пошли до рощицы. Козицкий поплелся за ними. Это было на руку Виннику, которому строжайше было предписано уездным исправником не спускать с управляющего глаз.

«Вот ведь, — подумал Уфимцев, еще раз посмотрев на Козицкого. — За нами прется. А в сарай ни разу не вошел. С чего бы это? Может, в нем все же что-то было? То, о чем вспоминать уж очень не хочется. А может, и есть в нем что-то, да мы не нашли?»

Дошагали до этой ямы.

— Вот она, господин исправник, — указал на яму становой пристав.

— Вижу, — произнес Уфимцев и присел возле ямы на корточки.

Яма и правда походила по размерам на могилу. Будто ее специально вырыли, чтобы тихо и без посторонних глаз схоронить в ней умершего человека. Или убиенного…

— Что это? — спросил Уфимцев управляющего Козицкого, поднявшись с корточек.

— Яма, что же еще, — ответил Самсон Николаевич.

— Вижу, что яма, — произнес Павел Ильич, буравя Козицкого взглядом. — А для чего она тут?

— А мне почем знать? — раздраженно ответил управляющий. — По-вашему, я должен знать обо всех ямах в округе?

— Но это же ваша роща? — спросил Уфимцев и поправился: — То есть графа Виельгорского?

— Именно так, — ответил Козицкий.

— Стало быть, вы отвечаете за нее, — процедил Павел Ильич. — Вы что, никогда не обходите владения графа?

— Обхожу, это моя обязанность, — ответил Козицкий.

— И что, не видели эту яму? — посмотрел на него Уфимцев.

— Представьте себе, не видел, — буркнул Самсон Николаевич. — И вообще, что вы ко мне цепляетесь?

— Никто к вам не цепляется, — официальным тоном сказал уездный исправник. — Идет предварительное следствие и все, сопутствующие этому факту мероприятия, не более… А то, что творится во владениях, принадлежащих господину графу Виельгорскому, вы просто обязаны знать по должности.

— Не вам меня учить, что мне положено, а что нет, — огрызнулся Козицкий. И Уфимцев понял, что управляющим уже овладело отчаяние…

Старик Шелешперов был туг на ухо. Лет ему было и правда предовольно, но его не согнуло дугой время; взгляд не потух, руки и ноги не пребывали в старческой трясучке. И зрение старику еще не изменяло. Похоже, сдаваться той, что ходит в черном балахоне с наглавником и с зажатой в руке косой, Шелешперов покуда не собирался и, судя по всему, даже не думал об этом — жил себе и жил. А вот слух он практически потерял. Приходилось сильно кричать, чтобы он расслышал вопрос. Воловцов, правда, не сразу понял, что старик глух, поскольку, придя к нему в дом и присев на лавку, начал дознание своим обычным тоном.

— Вы знакомы с управляющим Козицким? — спросил Иван Федорович.

— Ага, — ответил к месту Шелешперов, совсем не расслышавший вопрос.

— И что вы можете рассказать о нем? Что он за человек, хороший или не очень?

— Дыкть, оно, коне-е-ечно… — протянул старик и вопросительно посмотрел на Воловцова.

— Что — «конечно», дед? — не понял ответа старика судебный следователь.

— Ага, — быстро ответил Шелешперов и пожевал губами. Вот тут-то и стало ясно Ивану Федоровичу, что старик глух, как тетерев на току.

— Вы меня слышите? — чуть громче спросил Воловцов.

— Ага, — по своему обыкновению ответил старик.

— А сейчас — слышите? — довольно громко произнес Иван Федорович.

— Дыкть, конечно, — ответил Шелешперов и сморгнул. Было ясно, что он не слышал вопроса.

— Дед, ты совсем глухой, что ли? — гаркнул что было мочи Воловцов, и тут старик понимающе посмотрел на судебного следователя и прошамкал:

— Говорите громче, я хреново слышу.

«Да, куда уж громче», — подумал Воловцов и натурально проорал:

— Вы управляющего Козицкого знаете?

— А то! — ответил старик и уставился на судебного следователя в ожидании нового вопроса.

— Что он за человек? — снова заорал Иван Федорович.

— Дрянной, — просто ответил Шелешперов.

— Это почему так? — уперся в старика взглядом Воловцов.

— Злой и людей не любит, — бодро ответил старик.

— Но Настасью вашу, похоже, любит? — проорал едва не в самое ухо Шелешперова Воловцов.

— Не-е-е. Не любит. Он другое с ней производить любит… — Дед усмехнулся, обнажив пару-тройку пожелтелых сколотых зубов.

— Стало быть, никого ваш управляющий не любит? — продолжал орать Воловцов так, что, верно, было слышно на другом конце села.

— Отчего ж, — неожиданно ответил старик. — Он пса свово любит. Любил то есть…

— Тогда зачем он его убил-то? — снова проорал Иван Федорович старику.

— А лаял шибко, — ответил старик. — Беспрестанно лаял.

— На кого?

— Ни на кого, а на сарай…

— Что? — переспросил Воловцов, и старик удивленно посмотрел на следователя. Во взгляде Шелешперова читался вопрос: «Ну, ладно, я глухой. Потому что старый. А ты-то пошто глухой? Молодой ведь ишшо…»

— На сарай, — повторил старик. — Все время возле него толокся, пес-то. И лаял. Будто там покойник…

Вот и разгадка! Козицкий закопал труп Попова в сарае!

Иван Федорович едва не обнял старика. Потом спохватился:

— Ты ж глухой, дед. Как ты мог слышать, что пес постоянно лаял?

Дед насупился.

— Я, может, и глухой, но не слепой жа! — обиженно ответил он.

— Благодарствую, дед! — гаркнул последний раз в заросшее рыжим волосом ухо старика Иван Федорович и поспешил в имение, чтобы как можно скорее рассказать о псе и сарае исправнику Уфимцеву.

Павел Ильич встретил судебного следователя нахмуренным.

— Что-то случилось? — поинтересовался Воловцов.

— Как раз ничего не случилось, — разочарованно ответил уездный исправник. — Не нашли мы ничего.

— А вы знаете, почему на самом деле управляющий Козицкий пристрелил своего пса? — задал вопрос Иван Федорович.

— Почему? — посмотрел с интересом на судебного следователя уездный исправник.

— Потому что он беспрестанно лаял на сарай, — со значением ответил Воловцов. — Это слышал… то есть видел ближайший сосед по имению графа крестьянин Шелешперов. Еще он добавил, что собаки так лают, когда чуют покойника.

— Вы полагаете, собака лаяла на сарай, потому что чуяла в нем покойника? — уныло спросил Уфимцев. — Потому-то Козицкий ее и прикончил, чтобы не привлекала внимания к сараю?

— Да, я так полагаю, — ответил Воловцов. — А поэтому настоятельно рекомендую вам тщательно осмотреть этот сарай.

— Уже, — просто ответил Павел Ильич и вздохнул. — Нет там трупа.

— А хорошо смотрели? — растерянно спросил Воловцов.

— Хорошо, — ответил уездный исправник.

— И где тогда покойник? — убито произнес Иван Федорович, ни к кому не адресуясь.

— А пес его знает, — не менее убито ответил Уфимцев.

Самсон Николаевич Козицкий не всегда был злым человеком. Маленький Козицкий был весьма хорошим и добрым мальчиком. Любил отца, покойную матушку и сестренку Катю, умилялся животными и мог даже заплакать от жалости к котенку, мокнущему под дождем.

Там, где он родился, было две гимназии, для мальчиков и для девочек. По достижении восьми лет Соня был отдан в гимназию с проживанием в пансионе. С родителями, то бишь родителем, поскольку мать его умерла при родах Кати, он виделся только в выходные дни, да и то не всегда. Гимназические вакации проводил у бабушки в Торжке, где и были женские корни рода Козицких. Может, все было бы и ладно: Соня окончил бы гимназию, поступил в университет, а там, глядишь, его приняли бы на службу в какой-нибудь губернский департамент, он сделался бы чиновником и службу закончил бы по выслуге лет с полным пенсионом и орденком Святого Владимира в петлице. Но его судьба сложилась иначе: провидению было угодно, чтобы однажды Соня подвергся искушению. Состояло оно в трешнице, торчавшей из кармана пальто его гимназического товарища Саньки Толстунова. Очевидно, родители подарили ему трехрублевую купюру в их последний приезд.

Пальто Толстунова висело на вешалке, гардеробщик куда-то отлучился, а зеленый уголок трешницы манил, вводил в искушение.

Человек, какого бы он возраста ни был, порой ставится высшими силами перед чертой, переступив которую можно круто изменить свою жизнь. В лучшую или в худшую сторону. Очень часто выбор так и остается выбором: что-то мешает человеку сделать этот шаг, как будто плотная стена стоит между ним и вожделенным желанием. А потом время уходит, кто-то другой, более решительный, делает этот шаг, и шанс, предоставляемый судьбой, бесследно исчезает. И может уже никогда не повториться…

Соня частенько мечтал, что вот так найдет на улице помятую трешницу или даже «синенькую». О-о, что бы он купил на эти найденные деньги!

Во-первых, он бы купил десять штук эклеров! И съел бы их все в один присест, один за другим.

Еще он купил бы себе шейный шелковый платок, такой же, какой носит Игорь Шейнкман из выпускного класса. И расхаживал бы в нем по улицам, конечно, сняв гимназический мундир.

А еще можно было бы купить в лавке татарина Хакима Нигматуллина огромную душистую дыню. Как она благоухает! А какие вкусные у нее дольки! Он бы выгрыз в них всю мякоть до самой тонкой корочки! Арбуз, конечно, тоже здорово. Но после него уж больно часто хочется по малой нужде. А что, ежели приспичит, когда идут занятия в классах? Да и товарищи засмеют. А вот дыня…

Соня сглотнул заполнившую рот слюну и огляделся. Гардеробщика так и не было. И не было никого, кто бы мог его видеть.

Гимназист Козицкий вздохнул и как бы невзначай протянул руку к зеленому уголку. А потом резким движением выдернул ее из кармана пальто Сани и сунул себе в брюки. Шаг, какого большинство людей не решаются сделать, маленький Козицкий сделал. И мир не перевернулся. И не разверзлась земля. И гром не грянул с ясного неба. Ничего не изменилось. Совсем. Кроме того, разве что Соня стал богаче на целую трешницу. И теперь может позволить себе и эклеры, и шейный платок, и вкусную душистую дыню. Дыню — в первую очередь.

Где-то около сердца, там, где, говорят, проживает душа, шевельнулся малый червячок сомнения. Промелькнула мысль, что если он сейчас положит деньги на место, то ничего не будет. Чего не будет, Соня не понимал. Но на какое-то время он почувствовал испуг. Не по факту кражи (а как это назвать иначе) трешницы, а за себя — каковым он будет потом, когда вырастет? Но испуг скоро прошел, червячок сомнения спрятался, будто его и не было вовсе, и Соня спокойно для постороннего взгляда вышел из гардеробной. Теперь можно было реализовывать желания, чем Соня и занимался последующие три дня.

Червячок в душе не шевелился и, видно, заснул. Он еще проснется потом, один раз, после чего умрет окончательно. И Соня станет иным человеком. Таким, каким стал, переступив тогда, в гардеробной, некую черту.

Все начинается с малого. Пацаны, не обремененные родительским надзором, сначала тырят на базарах вишню, калачи, яблоки и груши, потом вытаскивают лопатники у зевак и рвут ридикюли у дамочек, а затем промышляют гоп-стопом на безлюдных и темных улицах, раздевая граждан и гражданок до исподнего, а иногда и лишая жизни. Заканчиваются подобные противузаконные деяния весьма печально: арест, дознание, следствие, судебное разбирательство и как некий финиш — крытка или каторга. В том числе и бессрочная.

Бывает и хуже. Нашумевшее полтора года назад дело Станислава Мережницкого, совершившего тройное убийство на Пречистенке — женщины и двух ее дочерей, — и по сей день было на устах добропорядочных московских граждан и вызывало у них нервическую дрожь. Шутка ли, сей мерзавец и женоненавистник порешил враз целое семейство, оставив в безутешном горе мужа убитой женщины и отца зарезанных им дочек.

А все начиналось с малого. Ходил Стасик Мережницкий в выпускной класс гимназии и собирался поступать в Московский Императорский университет на правоведческий факультет. И — что делать, возраст такой — влюбился! В женщину старше себя и вдовицу. Папа у Стасика был человеком зажиточным и имел в Москве два доходных дома, квартиры в котором сдавал внаем. Вот одну из таких квартир и сняла молодая вдовушка Катерина Изольдовна Шац. Сами Мережницкие жили этажом ниже, поэтому встреча Стасика и Катерины произошла в первый же день по ее приезду. Он даже вызвался помочь нести шляпные коробки новой постоялицы, каковых было аж восемь штук!

А потом Катерина Изольдовна пригласила Стасика к себе пить чай. И все. Стасик погиб, как только заглянул в ее зеленоватые с черными крапинками глаза.

Катерина Изольдовна сделалась для него богиней. Он даже не решался в ее присутствии дышать в полную грудь и всякий раз, когда заходил к ней после уроков в гимназии пить чай — сложилась у них такая традиция, — не сводил с нее восторженных юношеских глаз.

Она это видела (женщина, вообще, почти сразу замечает подобные вещи). Не то чтобы ей это льстило (подумаешь, влюбился мальчишка-гимназист), но все же некоторое удовольствие от его восторженного взгляда она получала. Она понимала, что творится в сердце Стасика. Женщины — они прозорливее мужчин в этом плане. И уж тем более зорче юношей, поэтому приняла эту игру и поддерживала образ обожаемого существа: уж коли ее возвели на пьедестал, так сама она с него не сойдет.

Это продолжалось долгий месяц. Стасик был счастлив все это время, поскольку знал, что по окончании занятий придет в ее квартирку и они вместе будут пить чай и разговаривать обо всем: о его успехах в гимназии, о его планах и мыслях, даже чаяниях и мечтах.

А потом богиня умерла. В его сердце и душе. Оставив кучку напоминавшего о ней пепла, терзавшего его изо дня в день, из года в год.

В тот день он раньше обычного пришел с занятий: не случилось последнего урока, поскольку учитель истории заболел, а заменить его просто было некем. Стасик пребывал в сладостном предвкушении: провести лишний час с Катериной Изольдовной, Катенькой, как он про себя ее называл, являлось для него верхом блаженства. Он подлетел к двери ее квартиры и легонько постучал. На его стук никто не открыл. Он постучал громче, но за дверью было тихо. Тогда он взялся за ручку двери в надежде, что дверь незаперта, поскольку в его приходы на чаепитие после классов так оно всегда и было.

Дверь открылась. Стасик тихо вошел в прихожую, миновал гостиную залу и заглянул в будуар. Его немного удивил висевший на спинке стула сюртук, полы которого растеклись волнами по ковру, и расстегнутая мужская жилетка, валяющаяся на канапе.

А потом из спальни, с которой сообщался будуар, раздались приглушенные звуки. Они были похожи то ли на всхлипывания и причмокивания во сне спящего человека, то ли на чавканье. Время от времени раздавались странные вздохи и оханья, будто некий человек тащил какую-то тяжелую ношу и то и дело останавливался, переводя дух.

Стасик подошел ближе. Дверь в спальню была приоткрыта, но что-то мешало ему заглянуть. Кто-то, сидящий внутри его, не позволял этого сделать, всячески оттягивая этот момент. Он как будто бы оберегал Стасика от чего-то нехорошего и страшного, нашептывая ему в самое ухо:

— Не смотри, не смотри, не смотри…

Надо было послушать свой внутренний голос, повернуться и уйти. Возможно, тогда вся оставшаяся жизнь у Станислава Мережницкого сложилась бы совершенно иначе. Но он еще шире приоткрыл дверь и все же заглянул в спальню.

Он едва не рухнул без чувств, когда увидел то, что не должен был лицезреть. Его богиня, совершенно неземное существо, проживающее в таких небесных высотах, до которых ни одному смертному не достать даже в мыслях, лежала на постели, раздвинув ноги, а над ней, опершись руками в перину, навис мужчина с волосатыми плечами и спиной, и его ягодицы очень быстро опускались и поднимались. Эти движения сопровождались чавкающими звуками и вздохами Катерины Изольдовны. Ее глаза были закрыты, рот ощерился то ли от боли, то ли от наслаждения, и эта картина настолько поразила Стасика, что с полминуты он так и стоял, созерцая происходящее и не помня себя, где он и кто он. Только по прошествии немалого времени он все понял. Нет, он не заплакал, не забился в истерике. И если бы кто-то в этот миг смог увидеть его лицо, то поразился бы его спокойствию и мраморной бледности.

Еще через минуту он уже входил в квартиру отца. Мысли его были далеко… Кроме одной, которая билась у самого виска вместе с синенькой жилкой: «Предательница… Изменщица».

Конечно же, Катерина Шац ничего ему не обещала. И даже не давала никакой надежды. Измена заключалась не в этом, а в том, что она убила в Стасике веру в чистоту и божественность женщины, в святость отношений и помыслов. И оказалось, что в этом мире ничего идеального нет. А все окружающее зачастую цинично прикрытый блеф, видимость, лицемерие и несомненнейшая гадость…

Вечером того же дня Стасик был уже другим человеком. Душа его зачерствела, а сердце будто окаменело…

И Стасик стал мстить за предательство и измену. Всем женщинам, без разбору. Все это было собственноручно написано Станиславом Мережницким в пространной записке, которую огласил перед присяжными в своей полуторачасовой речи защитник, когда насильник и убийца все же был изловлен и над ним состоялся суд.

Первой насилию подверглась соседская девочка — улыбчивая и доверчивая Фрося. Стасик изнасиловал ее и убил, нанеся сорок резано-колотых ран, как было записано во врачебном заключении. Потом было еще семнадцать изнасилований и убийств. Что в Первопрестольной появился маниак, стало известно уже далеко за пределами Первопрестольной и даже России. Некоторые газетные писаки называли неизвестного насильника и убийцу «Московским Потрошителем». А потом — тройное убийство на Пречистенке. Полиция с ног сбилась, разыскивая маниака. И нашла. Базируясь на показаниях двух свидетелей, имена которых не разглашались до самого суда…

Мережницкий во всем признался. Спокойно, холодно и без тени раскаяния. Пространная речь защитника хоть и произвела впечатление на присяжных, однако вердикт их был единодушен: виновен. И когда Станислава Мережницкого, закованного в наручные кандалы, выводили из здания Окружного суда, из толпы зевак вдруг вырвался и подбежал к полицейской коляске худой седой мужчина и выпустил в Мережницкого пять пуль из револьвера. Шестой выстрел он произвел себе в висок. Все произошло столь стремительно, что никто не успел помешать седому мужчине. Им оказался тот самый муж женщины и отец двух дочек, коих убил Мережницкий. Он скончался на месте, а вот маниак пожил еще пару минут и успел сказать, как утверждал впоследствии репортер «Московских губернских ведомостей» Яков Розальчик, следующую многозначительную фразу:

— Я еще не закончил…

Очевидно, маниак Мережницкий полагал резать и насиловать женщин и на том свете. Такое заключение сделал в конце своего репортажа Яков Наумович Розальчик.

Соня окончил гимназию весьма похвально. И по настоянию отца поступил в Императорское московское техническое училище — высшее учебное заведение, готовившее инженеров-техников. Опять с проживанием в пансионе, зовущемся общежитием. В комнате их было двое: он, Самсон Козицкий, и сын диакона, не пожелавший пойти по стопам отца, бывший бурсак Симеон Архангельский. Кое-как перебивались с хлеба на воду, но не тужили и даже пару-тройку раз в месяц умудрялись посещать одно веселое заведеньице с дешевой водкой и девочками, дарившими телесную ласку за двугривенный.

А потом их однокурсник и приятель Аркаша Бикчентаев, князь, предку которого царь Иван Васильевич при покорении Казани оставил княжеское титло, поскольку мурза Бикчентай, не желая терять приказанские земли, почти добровольно принял крещение, пригласил их на рождественский бал в их доме. Козицкий с Архангельским, естественно, согласились, приоделись по-выходному во все лучшее и отправились на Остоженку, где через два дома от особняка Абрикосовых стоял дом князя Семена Васильевича Бикчентаева и его супруги.

Самсон с Симеоном поднялись по мраморным ступенькам крыльца, в прихожей отдали свои шинелишки на рыбьем меху лакею в ливрее и прошли в просторную залу, освещенную электрическим светом. Бикчентаевы, кажется, были одни из первых домовладельцев на Москве, которые после сооружения электрической станции на углу Большой Дмитровки и Георгиевского переулка провели себе такой свет.

Ах, сколько было в бальной зале прекрасных дам и блестящих кавалеров! В электрическом свете все они смотрелись совсем иначе, нежели при освещении газовом. Королевой бала была избрана дочь князя Семена Васильевича, Вера. Более восхитительной и прелестной девушки Самсон еще никогда не видывал. Архангельский куда-то запропал, и Козицкий, которому было не очень ловко одному, не сводил с Верочки Бикчентаевой пылкого взора.

А потом на хорах грянул оркестр, в бальной зале закружились пары, словом, веселие началось! Все было как на картинках иллюстрированного журнала «Нива»: то кавалеры кружили своих дам, то, припав на одно колено, придерживали за пальчики дам, кружившихся вокруг них.

Потом рядом с Козицким появился турок. Он был с огромными черными усищами, в чалме и синих атласных шароварах, подпоясанных кушаком. За кушак был заткнут длинный кривой кинжал в деревянных ножнах.

— Аллах акбар! — воскликнул турок и вынул из-за пояса кинжал. — Сычас я тибя пуду рэзат, нэверный!

Самсон едва признал в турке Архангельского:

— Ты, что ль?

— Я-а, — растянул в улыбке рот Симеон, довольный замешательством приятеля. — Узнал?

— А где костюмчик взял?

— В гардеробной, — ответил Архангельский. — Там всем желающим маскарадные костюмы выдают за просто так. Хочешь тоже во что-нибудь облачиться?

— Пойдем, покажешь, — с готовностью отозвался Козицкий и пошел вслед за товарищем. Среди офицеров и роскошных дам бедному студиозусу делать было нечего. Разве что терять остатки праздничного настроения…

В гардеробной Самсон долго подбирал себе костюм и наконец выбрал одеяние пирата. Ему выдали камзол, ботфорты, треугол и черную повязку на глаз. Гляделся он настоящим властителем морей. Может, родись он в Европе в веке, эдак, семнадцатом, он таковым бы и стал? Брал бы торговые суда на абордаж, пил бы из бочек тягучий ром и горланил бы пиратские песни…

— А теперь куда? — спросил Самсона Архангельский, осмотрев одеяние. — В нашей одежде мазурку и полонез не станцуешь…

— Это точно, — согласился с приятелем Козицкий. — Как ты думаешь, где место для пирата и турка?

— Полагаю, в буфетной, — усмехнулся Архангельский. — Самое время выпить-закусить.

— Я тоже так думаю, — снова согласился Козицкий, и они отправились в буфетную, что располагалась на первом этаже.

Буфетная была наполовину пуста. Два господина во фраках, уже крепко выпившие, спорили, получит ли рейхсканцлер Германии Бисмарк отставку в связи со своим грядущим семидесятилетием или продлит службу еще на одно пятилетие, как это уже дважды случалось. Пузатый господин в альмавиве и маскарадной маске, что сидел у самого входа, пил двадцатилетней выдержки коньяк, закусывая его засахаренными дольками лимона и довольно крякая после каждой рюмки. В углу двое молодых людей в вицмундирах чиновников Министерства иностранных дел обсуждали некую Амалию Флоранс, которая была ангажирована на все танцы «этим несносным полковником Рындовским, которому впору внуков нянчить». Впрочем, все это не касалось двух студиозусов, заказавших себе балычка и графинчик очищенной.

А в бальной зале вовсю музицировал оркестр. Веселие жизни опять проходило мимо…

Когда графинчик был допит, Самсон снова обратил внимание на пузатого господина в альмавиве. Тот, здороваясь с каким-то штаб-офицером, проходившим мимо, неловко привстал, потом снова сел на свое место, и у него из-под маскарадного плаща выпало, вернее — выскользнуло, портмоне и мягко так легло на пол. Пузатый господин этого не заметил и продолжал самозабвенно прикладываться к рюмке. Скоро господа во фраках покинули буфетную. За ними вышли и молодые люди в вицмундирах, продолжавшие уже на ходу сетовать на ангажированную старым полковником Амалию Флоранс, которая могла бы и отказать «несносному старикану».

Архангельский, кажется, крепко захмелел и ничего вокруг себя не замечал. И когда они с ним выходили из буфетной, Козицкий, проходя мимо пузатого господина, наливавшего себе очередную рюмку, подтолкнул пиратской ботфортой его портмоне к выходу. А потом просто наклонился и подобрал его, словно только что выронил.

— Чего это ты в присядки играешь? — пьяно спросил Архангельский.

— Да вот, лопатник свой едва не потерял, — ответил Самсон и сунул портмоне за пазуху.

Сколько в нем было, Козицкий посмотрел только после бала. И невольно присвистнул. В лопатнике пузатого господина лежало ни много ни мало полторы тысячи целковых. С такими деньгами можно было начинать новую жизнь. И Козицкий ее начал…

Много чего было потом. И начатое собственное дело с куплей-продажей недвижимого имущества, которое съело почти все деньги пузатого господина и едва не привело самого Козицкого в долговую тюрьму. И служба в качестве управляющего имением у статского советника Неелова. И шашни с его дочерью, красивой, но глупой, которая, кажется, влюбилась в Козицкого по уши. И приписки в экономическом журнале, которые Неелов узрел и затеял потом с Самсоном нелицеприятный разговор. И отступные Неелова за дочь, которые Козицкий без колебаний принял с легкой усмешечкой, поскольку совсем не исключал такой исход дела и предложением Неелова был нисколько не удивлен.

Но все это были только цветочки. Ягодки, как оказалось впоследствии, ждали Самсона Николаевича Козицкого впереди. А ведь начало всему положила, будь она неладна, та трешница в гимназической гардеробной, заставившая его сделать шаг в избранном им направлении. Или в направлении, избравшем его?

Ведь не возьми он тогда ее, может, было бы все иначе?

— Ну и что теперь делать будем? — спросил Уфимцев. — Вы как хотите, но я уверен, что Козицкий и есть убийца Попова.

— Я тоже в этом уверен, — в тон уездному исправнику ответил Воловцов. — Но этой нашей уверенности для суда будет крайне недостаточно. Даже если и дойдет до судебного разбирательства, то он, несомненно, будет оправдан за отсутствием доказательств…

— Может, надлежит этого Козицкого арестовать? — посмотрел на судебного следователя Уфимцев. — И тогда у селян языки и развяжутся? Ведь боятся же они этого Козицкого как огня.

— А я знаю, почему они его боятся, — вдруг произнес Иван Федорович. — Не потому, что он злой и людей не любит. Мало ли таких злых на свете белом проживает, а потому, что все думают так: коли раз убил, то второй раз уже запросто сможет…

— Это все так, — неохотно согласился уездный исправник, — но вопрос-то остается неразрешенным: что будем делать с Козицким?

— Арестуем, — без тени сомнения произнес Воловцов. — Да так, чтоб многие видели. И чтоб через минуту после арестования управляющего об этом знало все село.

— А с полюбовницей его что делать? — спросил Павел Ильич.

— Тоже арестовывать, — ответил Воловцов. — Она обвиняется в пособничестве и укрывательстве убийцы. Считайте, — Иван Федорович серьезно посмотрел на Уфимцева, — что я, как судебный следователь, уже отдал вам соответствующее распоряжение.

— Принято, — охотно кивнул Уфимцев. — А дальше?

— А дальше мы еще раз побеседуем с лодочником, — сказал Воловцов. — После того, как все село узнает об арестовании управляющего и его полюбовницы…

Арест обоих фигурантов прошел без эксцессов, поскольку пристав Винник, как ему и было приказано, глаз не спускал с Козицкого. Он с урядником Гатауллиным просто подошли к управляющему, Винник оповестил его о полученном приказании произвести арестование и надел на него ручные кандалы. Самсон Николаевич только и успел сделать, что удивленно посмотреть и малость приоткрыть рот. А вот говорить ему было нечего…

Урядник Спешнев произвел аналогичные действия с Настасьей. Та вела себя иначе: ухмыльнулась и с вызовом посмотрела на Спешнева. Хотела было что-то высказать дерзкое, но тоже промолчала, лишь брезгливо скривила губы.

— И куда их теперь? — подошел к Уфимцеву пристав Винник, когда арестование было завершено.

— Разведи по комнатам флигеля, чтоб не разговаривали друг с другом, — ответил уездный исправник. — Хотя, надо полагать, они обо всем уже давно договорились…

Арестованных заперли по комнатам, а через четверть часа (на что тайно надеялся Иван Федорович) в усадьбу явился лодочник.

— Я, это… заявление произвести желаю, — произнес он, едва ступив на порог усадьбы Виельгорского, где квартировали полицианты, судебный следователь Воловцов, родители Попова и уездный врач.

Уфимцев и Воловцов переглянулись.

— Проходите, любезнейший, — пригласил Иван Федорович лодочника в комнату, доставая бумагу и карандаш. — Надеюсь, на этот раз вы будете говорить нам правду, иначе я просто вынужден буду привлечь вас…

— Истинную правду, от чистого сердца, поверьте, — заторопился Яким и для пущей убедительности приложил руку к груди. — И прошу заметить, это я сам к вам пришел.

— Так заметили уже, — ухмыльнулся Уфимцев. — Итак, внимательно вас слушаем…

— А вы Козицкого и правда, тово, заарестовали? — неожиданно спросил лодочник.

— Правда, — ответил Воловцов.

— И чо, более не отпустите? — переступил с ноги на ногу Яким.

— Не отпустим, — заверил его Иван Федорович и добавил: — Если ты нам, конечно, правду скажешь.

— Скажу! — едва не воскликнул возбужденный лодочник. — Все как на духу вам выложу, видит Бог, — Лодочник посмотрел в «красный» угол и, не найдя образа, перекрестился на оконную занавесь.

— Да говори уже, не тяни кота за… хвост! — почти прикрикнул на Якима уездный исправник Уфимцев. Впрочем, и он, и Воловцов уже знали, что скажет лодочник.

А тот снова переступил с ноги на ногу и выдохнул:

— Я, это, самое… Попова тогда на лодке никуда не перевозил.

После чего уперся взглядом в пол и замер. Лодочник, верно, полагал, что сейчас его начнут корить за прошлую неправду, и загодя приготовил несколько ответов. Мол, врал доселе потому, что боялся Козицкого, поскольку тот непременно бы его убил. Ведь коли кто единожды убил, так второй раз сделать это убивцу будет раз плюнуть. Поэтому он, дескать, и молчал. Но ничего такого не последовало, его встретили спокойные взгляды. Воловцов только спросил, сам Козицкий его просил так ответить, или это его, Якима, инициатива.

Что означало слово «инициатива», лодочник не знал. Однако смысл его уловил и, честно и попеременно глядя в глаза то Воловцову, то Уфимцеву, твердо изрек:

— Циатива вовсе не моя. Это он, Козицкий, велел мне так объясняться. И пригрозил, что ежели я что не по-ево скажу, так мне, стало быть, не жить вовсе…

С утра снова занялись сараем с прошлогодней картошкой. Гатауллин и Спешнев истыкали шашками по самую рукоять каждую пядь земли. Трупа Попова нигде не обнаружили. Но ведь лаяла же собака, которую именно за это и прибили! И замок висел на сарае, где, кроме проросшей картошки, ничего не было. И опять-таки с какой стати сарай был заперт? Ведь все остальные хозяйственные постройки были настежь распахнуты.

— Что ж, будем копать, — решил Уфимцев.

Вся площадь земли в сарае была разделена на квадраты так, чтобы не упустить и полусажени. Копали полицианты на глубину трех аршин без малого, поскольку далее начинался столь плотный суглинок, про который крестьяне говорят: «хрен вспашешь».

Хоть и довольно легко было копать, а работа продвигалась весьма медленно, была утомительной. Чтобы ускорить как-то процесс, Павел Ильич велел принести лопату и ему и принялся копать наравне со всеми полицейскими. Вероятно, его примеру последовал бы и Иван Федорович, поскольку был моложе Уфимцева и вряд ли усидел бы, глядя, как копают другие. Совесть бы не позволила ему остаться в сторонке. Но в сарае Воловцова не было: судебный следователь решил еще раз допросить Самсона Николаевича Козицкого в связи с признательным заявлением лодочника Якима.

Самсон Николаевич встретил Воловцова взглядом исподлобья. На какой-то момент Ивану Федоровичу показалось, что глаза управляющего полны мольбы о пощаде, но потом взор Козицкого вновь сделался холодным и озлобленным. Воловцов понял, что разговора не получится, и все же решил допросить Козицкого.

Последний раз…

— После вашего ареста к нам приходил лодочник, — начал Иван Федорович вполне благожелательным тоном, который, впрочем, Самсон Николаевич вполне мог посчитать издевающимся. — Он признался, что седьмого мая не перевозил главноуправляющего Попова через Павловку. Он вообще не видел Попова в тот день. Что вы на это скажете?

— А скажу вот что… Вчера этот лодочник говорил, что перевез Попова, сегодня говорит, что не перевозил, а завтра этот лживый мужичонка заявит вам, что он эрцгерцог австрийский. Вы что, — при этих словах Козицкий поднял тяжелый взгляд на Воловцова, — опять ему поверите?

— У нас не имеется никаких оснований, чтобы не верить лодочнику на этот раз, — четко выделил Иван Федорович последние слова. — А ранее он говорил то, что вы ему велели…

— Велел? — резко вскинул брови управляющий имением. — Как это я могу что-либо ему велеть? Крепостное право, милостивый сударь, давно отменено царским манифестом.

— Крепостное право отменено, — сдержанно согласился Воловцов, — да никто еще не отменял страха пред смертоубийством, которым вы пригрозили лодочнику, если он даст нам правдивые показания.

— Ну конечно, — криво усмехнулся Козицкий. — Я прямо так страшен… Как монстр какой-то!

— Вас на селе боятся, соглашусь, — спокойно произнес Иван Федорович. — Говорят, что единожды убивший может запросто убить снова…

— И кого это я, по-вашему, уже убил? — с ядовитым сарказмом спросил Самсон Николаевич.

— Главноуправляющего имениями графа Виельгорского господина Попова Илью Яковлевича, — снова отчеканил каждое слово судебный следователь. — И мы это очень скоро докажем.

— Как, позвольте вас спросить? — снова съехидничал Козицкий. — Основываясь на показаниях этого лживого лодочника? Так единожды солгавший тоже запросто солжет вторично.

— Нет, не только на его показаниях, но и на…

Иван Федорович не успел договорить. В комнату буквально ворвался пристав Винник и, не переводя духа, выпалил:

— Мы нашли его…

Воловцов перевел взгляд со станового пристава на Козицкого. Самсон Николаевич был бледен, как свежевыстиранное полотно. И губы его мелко-мелко подрагивали…

Труп главноуправляющего Попова лежал почти у самой стеночки сарая на глубине двух аршин с вершком. Ноги его были подобраны коленками к животу, будто он столь устал, что прилег на короткую постель да так и уснул. Золотые запонки на его манжетах рубашки и воротнике отсутствовали. Как не было и золотых часов с цепочкой, которые он всегда носил с собой.

Позвали доктора и родителей. Уездный врач мало что мог сказать, глядя на полуразложившийся труп, и обещал выдать врачебное заключение только после вскрытия тела. Яков Семенович стоял ни жив ни мертв, а Прасковья Владимировна безутешно плакала; она признала в трупе своего сына, о чем и сообщила уездному исправнику Уфимцеву.

— Это он, — произнесла она тонкими трясущимися губами. — Наш Ильюшенька…

Вечером, запротоколировав все события дня, готовились к отъезду, чтобы поутру отбыть в свои места назначения. Дело можно было считать раскрытым, а далее оно переходило в судебное ведомство, которое должно было определить меру наказания законопреступникам. Впрочем, и без того было ясно, какое наказание ожидает Козицкого, — каторга. В худшем случае бессрочная, в лучшем — двадцать лет. А вот как суд обойдется с полюбовницей Козицкого Настасьей, было неясно…

Утро следующего дня началось с того, что Козицкий попросился на допрос. Об этом сообщил Воловцову становой пристав Винник. Иван Федорович пожал плечами — ему не хотелось ни видеть Козицкого, ни тем более беседовать с ним — однако пошел, ничуть не сомневаясь в том, что управляющий станет давать признательные показания.

Судебный следователь не ошибся: Самсон Николаевич, сбиваясь и торопясь выложить все, рассказал, что с целью сокрытия им присвоенных сумм от имения он совершил в экономических книгах подлог, что и было замечено главноуправляющим имениями Поповым. Когда Илья Яковлевич пригрозил ему, что не намерен скрывать подлог, Козицкий схватил с каминной полки клеймо и несколько раз ударил Попова по голове. Когда тот упал бездыханный, Козицкий на какое-то время растерялся и с полчаса не мог прийти в себя. В это время в комнату зашла Настасья. Она мгновенно все поняла и предложила дождаться ночи, чтобы незаметно от людских глаз перенести тело в сарай и поглубже там зарыть.

— Мы вернулись во флигель, где я выпил два стакана водки, чтобы успокоиться. Но водка не брала, — продолжал, крайне волнуясь, Козицкий. — Едва дождавшись ночи, мы пошли в особняк. Тело лежало так, как мы его и оставили, и последняя надежда, что Попов жив, покинула меня. Отступать было некуда, надлежало спрятать как можно тщательнее труп и все следы убиения.

Козицкий как-то взахлеб вздохнул и продолжил:

— Мы отнесли тело главноуправляющего в сарай, где лежала прошлогодняя картошка, и я выкопал яму где-то на аршин с четвертью. «Надо глубже закопать», — сказала мне Настасья, и я стал копать еще, покудова не начался суглинок. Мы забрали портмоне, сняли с него запонки и часы и закопали труп. А сверху насыпали картошки…

— А потом занялись уборкой малой гостиной, чтобы замести все следы преступления и уничтожить возможные улики? Так? — спросил Иван Федорович.

— Да, — глухо ответил Козицкий и поправился: — То есть нет. Этим занялась Настасья, а я отправился во флигель. Я не мог туда снова возвращаться, в эту комнату…

— И вы, конечно, не подумали о том, что, уничтожая все возможные улики в малой гостиной, вы предоставляете нам новую улику, правда, косвенную? — спросил Иван Федорович.

— Это какую же? — удивившись, поднял глаза на судебного следователя Козицкий.

— Такую, что все комнаты давно не убирались, в них пыль, а в малой гостиной — порядок и чистота.

— Не подумали, — согласившись, поник головой Козицкий.

— Своего пса вы пристрелили потому, что он лаял на сарай и мог привлечь внимание? — дописал показания Козицкого Воловцов.

— Да, — ответил Самсон Николаевич. — Любил я этого пса…

— Хорошо, — устало сказал Иван Федорович. — Распишитесь здесь и здесь…

— Что со мной теперь будет? — убито спросил Козицкий.

— Суд будет, — ответил Воловцов.

— А потом? — Голос Козицкого заметно дрожал.

— А чего вы ожидаете? — удивившись, пожал плечами Воловцов. — Потом этап и каторга…

Козицкий закрыл лицо ладонями. Плечи его вздрагивали.

— Боже, — услышал Иван Федорович шепот арестованного уже не по подозрению, а по совершению убийства. — Боже…

По приезде в Рязань Ивана Федоровича ожидало письмо. Дело об убиенном мальчике Коле Лыкове и пропаже его руки получило новое продолжение, совершенно неожиданное…

А произошло вот что. Двадцать шестого июня, ближе к вечеру, когда солнце, подумав, не пора ли ему плыть за горизонт, склонилось-таки к решению: да, пора, четверо карпухинских девиц, как обычно, решили позабавиться самым ходовым деревенским лакомством — полузгать семечки подсолнечника. Но грызть семечки без задушевного разговора — впустую добро переводить. Присели они на лавочку возле избы Лукьяна Матюшкина, где обычно по вечерам собиралась сельская молодь, и ну косточки всем парням перемалывать. Досталось и Лукьяну, какового на селе звали не иначе как Лукашкой, поскольку уважения на селе он не имел, ибо за крестьянской работой его никто никогда не видывал, да и ремесла никакого он не знал. Зато Лукьян Матюшкин лихо наяривал на гармошке, мог сбренчать и на балалайке, коль кто просил, да и деньжата у него водились, невесть откуда взятые, посему водочка в его доме не переводилась и можно было завсегда у него угоститься. А какое без водки на селе веселие? Словом, жил Лукашка весело и пьяно, и парней сельских мог завсегда приветить, не за просто так, конечно, а за какую-нибудь услугу. Вот и собирались возле его избы сельские парни и девчата, места веселого и хмельного. В ночь-полночь к Лукашке можно было зайти запросто ежели не по делу, так просто для какой-то забавы или для разговора. Бывало, что приходили парни с девицами для тайных свиданий — всех привечал Лукашка! Словом, парнем был своим в доску. Дружбу же Лукашка с деревенскими особо ни с кем не водил, хотя знался и приятельствовал со всеми ворами и конокрадами аж всей волости, а может, и всего уезда. Случалось, что приходилось видеть в его дворе незнакомых пришлых людей, а то и лошадок, невесть кому принадлежавших, верно, краденых. Заявлялись к нему несколько раз даже с обысками, да вроде ничего особого не находили. Словом, жил Лукашка как хотел, и все-то ему сходило с рук. Не присмирел, даже когда взяли под стражу его приятелей Павла Тулупова да Коську Малявина. И едва не каженный вечер звучала в избе Лукашки или на улице его веселая гармошка…

К четверым сплетницам вскоре подошла пятая товарка. А свободный конец лавки, на которой сидели девки, то ли грязен был, то ли птицами загажен. Тогда девица подошла к крытому соломой Лукашкиному сараю и выдернула пук соломы, чтобы смести ею конец лавки. Вместе с пуком вывалился и какой-то сверток.

— Чур, мой! — кинулась к свертку со смехом крайняя девица, что сидела на лавке.

— Какой же он твой, ежели я его нашла, — резонно ответила товарке выдернувшая пук соломы девица и наклонилась над свертком. Однако сидевшая на лавке опередила ее, быстро наклонилась, схватила сверток и размотала грязную красную тряпицу, похожую на шейный платок…

Такого крика, верно, не слышали на селе со времен Отечественной войны двенадцатого года, когда шестеро французских дезертиров во главе с капралом Дормалем, невесть как забредших на околицу Карпухино, изнасиловали девицу Марфу Самоляпину сорока восьми лет от роду. После чего сбежались на крик сельские мужики, взяли французов в плен и отмутозили их до полусмерти, в особенности того, что попался им со спущенными штанами. За такой геройский поступок каждый из мужиков — заступников Отечества и девической чести — получил по пяти рублев наградных денег и благодарствие от самого генерал-губернатора графа Иннокентия Борисовича Каменского.

Почему закричала лузгавшая семечки девка? Да потому, что в ситцевой тряпице, бывшей некогда красным платком в белый горошек, лежала… обескровленная и высохшая детская ручка, отрезанная по локоть. Была она иссиня-багрового цвета, мумифицированная, как выразится впоследствии судебный врач, и заканчивалась пальчиками, отчаянно сжатыми в кулачок…

Орущая девка отбросила от себя сверток и отскочила от него, будто в ногах у нее имелись пружины. Вслед за ней, увидев засушенную руку, завизжали в испуге остальные селянки. Картина и впрямь была ужасная. На крик и визги вышел из избы с руганью и матом сам Лукашка Матюшкин, увидел сначала сбившихся в кучку девок с выпученными глазами, потом отрезанную руку, лежавшую на земле возле лавки, и побледнел. Затем спешно поднял руку, замотал ее тем же грязным платком, сунул за пазуху, да было уже поздно. Так в плотном окружении девок, проклинающих душегубца, да разгневленных мужиков, сбежавшихся на крики к дому Матюшкина, и простоял Лукашка до самого прихода полицейского урядника недвижимым столбом. И тотчас был заарестован.

Конечно, Антонида и Степан Лыковы были спешно вызваны из Мочалова и, горюя, признали в отрезанной руке рученьку своего убиенного сына Коленьки. Это впоследствии подтвердил и медицинский осмотр, сличивший руку с выкопанным трупом Коли. А в тряпице, в которую она была завернута, Лыковы, нисколько не сомневаясь, признали тот самый красный ситцевый платок в горошек, что купил на базаре Степан и который в тот злосчастный день повязала на шею сына Антонида Григорьевна. Запираться Лукашке было без пользы, и он попросился на допрос. Следовало немедля выезжать в Карпухино. Вот так, не проведя и дня дома, Иван Федорович поехал в Карпухино. А собственно, и собираться было не нужно, ибо собранным приехал. Даже переодеваться, в принципе, не было нужды. Правда, чистую рубашку и исподнее Иван Федорович все же надел. Перекусил, доложил прокурору об обнаружении трупа главноуправляющего Попова и признательных показаниях Козицкого и отбыл снимать показания с Лукьяна Матюшкина, покудова горячо, иначе, пока преступник сам просится.

А такое, судари, случается не всякий день…

Уже по приезде Воловцова в Карпухино настоятельно напросился на допрос Петр Самохин, дядя убиенного Коли Лыкова, и едва его ввели, буквально повалился следователю в ноги. Он рассказал все. Как поехал, будучи навеселе, из Мочалова в Карпухино к Павлу Тулупову и встретил на выезде из села своего племянника, попросившего его прокатить. Как посадил Колю на телегу и незаметно для себя довез его до Карпухино, а там привез к Тулупову, надеясь вечером вернуться вместе с Колей домой. У Тулупова Самохин застал Коську Малявина. Они делили какие-то деньги. Поделив их, Коська побежал за водкой и пивом, и затеялась в доме большая попойка. За угощением и разговорами незаметно наступила ночь, и Петр решил остаться с племянником до утра.

Пьянка продолжалась и ночью. А потом Тулупов и Малявин завели разговор, который Петр уже слышал от них не впервые, что неплохо бы заиметь «живую руку» и с нею безнаказанно проделывать дела, поскольку с такой рукой ни за что не попадешься. Потом поначалу обиняками и намеками Павел и Коська стали говорить, что Коля вполне для такого дела подходящий: и непорочен, и сладить с ним будет легко, ведь младенец почти. А главное — его никто на селе не видел. Так что, если он и пропадет, никаких путей-тропинок к ним вести не будет. Ну а когда, дескать, у них будет «живая рука», заживут они, как князья-дворяне. Нет, много богаче! На золоте будут есть, из золота пить…

Петр сам не помнил, как он оказался в санях вместе с Тулуповым, Малявиным и Колей где-то в поле. Потом они пили водку прямо из горлышка, и Коля хныкал и просился домой, а Тулупов с Малявиным говорили ему, что до Мочалова осталось совсем немного, и скоро оно, дескать, уже покажется на виду. Потом снова ехали куда-то, что Петр помнил смутно, затем выскочили на большак, тащились по нему и повернули куда-то в сторону, доехав до края оврага.

Вышли. Тулупов и Малявин вынесли плачущего Колю на руках, схватили его крепко, а потом… То, что случилось потом, мерещится Петру каждую ночь, выпивши он или трезв, и он уж и не ведает, было это на самом деле или ему грезится. Потом Тулупов и Малявин обнажили Колину руку до локтя, в руках у Тулупова сверкнуло что-то белым и холодным, и этим он коснулся руки мальчика, после чего послышался крик, не детский, не человеческий даже, а вопль ужаса, который и доселе звучит в ушах Петра. Этот крик привел Петра в чувство, и он уже отчетливо помнил, как Тулупов, запрокинув головку мальчика, с которой слетела шапка, полоснул по шее бритвой одним резким ударом…

Крик и то, что увидел после него Петр, буквально отрезвили его. Он закричал и бросился на Тулупова, пытаясь выхватить Колю, но Тулупов отшвырнул мальчика в овраг и выбросил руку с бритвой, пытаясь ударить ею Петра. Самохину удалось увернуться, и бритва скользнула лишь по воротнику и плечу тулупа, разрезав его.

На помощь Тулупову бросился Малявин, и все трое, повалившись, скатились в какую-то яму.

— Ну, все, край тебе, — прошипел Тулупов.

И тут Петр понял, что его убивают. Вот сейчас, в этот самый момент, его так же, как до того Колю, полоснут бритвой по горлу и сбросят на дно оврага, где он, истекая кровью и корчась в судорогах, умрет. Умрет! И его больше никогда не будет.

— Я тогда страшно испугался, — с дрожью в голосе, ясно припомнив ужасающие события, произнес Петр и посмотрел в глаза Воловцову, ища в них понимания. Но такового в глазах судебного следователя он не отыскал, продолжил глухо: — И стал молить о пощаде…

Вымаливал ее Петр с минуту, если не больше. Он говорил, что никому о случившемся с его племянником не расскажет, что ежели сам завез Колю сюда, к оврагу, стало быть, он такой же прямой участник убиения, как Павел и Коська. И говорить кому-либо об убиении, а тем более полиции, ему нет никакого резона, ведь голова у него всего одна, а за убиение ее непременно снимут.

— Не губите, — почти плакал Петр. — Век вам благодарен буду.

Не убили Петра Тулупов с Малявиным. Предупредили только, что, ежели он их засыплет, они на него всю вину свалят.

— И тогда голову тебе и впрямь снесут. Не мы, так судейские. Или тот же Степан Лыков…

— Да клянусь вам… — начал было Петр, и тут Малявин сказал:

— Клянешься? Тогда ешь землю!

Петр негнущимися пальцами раскопал неглубокий снег, добрался до земли и расковырял ее.

— Ешь! — приказал Тулупов.

И Петр, сунув промерзлый комок земли в рот, пожевал его и судорожно проглотил…

Вернувшись уже под утро к Тулупову, принялись опять пить водку, а тут как раз постучали в ворота. Это был Степан Лыков. Его приезда никто не ожидал, и преступление едва не обнаружилось. Ведь никто даже не предполагал, что нахождение Коли в доме Тулупова было кем-то замечено и этот кто-то сообщил о том факте родителям Коли.

Начался переполох, Тулупов снова предупредил Самохина, что, ежели тот что-либо скажет Степану, тут же поплатится за это жизнью. Когда вышли к Степану, выяснилось, что Колю с Петром видели пацаны у Холодца, и Тулупов нашелся с ответом, высказав предположение, а не утонул ли Коля в речке. Очевидно, о том же самом думал и Степан, поскольку тотчас отъехал. Этим убивцы и были спасены от столь скорого раскрытия истины.

Выпили. А потом порешили «от греха подальше» спрятать руку Коли у надежного человека. Таким оказался Лукашка Матюшкин. Ему отнес руку, завернутую в платок, сорванный Тулуповым с шеи мальчика, Коська Малявин…

Сняв эти показания с Петра Самохина, судебный следователь Воловцов отправился к Лукьяну Матюшкину. Вернее, попросил привести обвиняемого в дознавательскую комнату, где только что давал признательные показания родной дядя убиенного мальчика.

Лукашку привели. Он не очень охотно, но подтвердил показания Петра Самохина. А потом, махнув рукой и преданно, по-собачьи глядя в глаза Ивану Федоровичу, сознался аж в одиннадцати недавних кражах. Это Воловцовым было оценено, поскольку за руку Матюшкин пойман не был и никто его к признанию не принуждал. Но главная странность заключалось в ином: Лукашку не только никто никогда не видел замеченным в кражах, но и сами хозяева, у которых он сумел поживиться добром и деньгами, не только не сразу заметили пропажу, но никогда и подумать не могли на Матюшкина. И когда Воловцов спросил, брал ли Лукашка на свои черные дела «живую руку», тот без запинки ответил:

— Завсегда брал…

А еще Лукашка рассказал судебному следователю о том, что Колина рука поначалу хранилась у него на гумне, в омете соломы, о чем (как равно о чудодейственной силе «живой руки») знала половина жителей села Карпухино. Более того, кое-кто из сельских работящих парней, прежде ни в каких противузаконных деяниях не замеченных, польстившись на безнаказанность, стали ворами и брали эту засушенную руку на дело, после чего возвращали ее на прежнее место. Им тоже все сходило с рук, и количество воров из хороших прежде карпухинских парней росло как на дрожжах. Купились на легкую и безнаказанную наживу и несколько мужиков и одна баба, тихая и болезненная, на которую никогда не подумаешь, что она воровка. Дошло до того, что только ленивый да шибко трусливый не пользовались Лукашкиной «живой рукой». В омете потом, при осмотре места происшествия, было найдено около сорока отверстий-гнезд, куда засовывалась рука Коли после совершения «воровского дела». И ведь помогала она всем, не врало мордовское поверье! Ни одно из преступлений, совершенных с ее помощью, не было раскрыто. Как это ни странно звучало, но у местной полиции по этим кражам не было даже подозреваемых! И все эти кражи и воровства легли на полку нераскрытых преступлений…

А еще раскрылся секрет, почему жители Карпухино валяли дурака и отказывались отвечать на вопросы судебного следователя Воловцова о «живой руке» или ссылались на полное неведение (знали они все, знали!). Молчали потому, что либо сами, либо их родственники пользовались этой рукой. Когда Иван Федорович все это понял, опечалился несказанно. Вот, оказывается, как легко из честного человека сделаться вором: надобно лишь только увероваться в безнаказанности содеянного. Что ж, милостивые государи, такова уж наша российская действительность…

А то, что ни Тулупов, ни Малявин в убиении Коли Лыкова не сознались и продолжали запираться, уже мало волновало судебного следователя Ивана Федоровича Воловцова. Доказательств их вины, как и всех участников и соучастников преступления, как веско выразился окружной прокурор, было «выше крыши»…

Оба дела, об убиении Коли Лыкова и «живой руке» и об убийстве главноуправляющего имениями графа Виельгорского Ильи Яковлевича Попова, рассматривались в первых числах октября. Только дело о несчастном мальчике слушалось в Рязанском окружном суде, а судебное разбирательство об убиении Попова было передано в Окружной суд в Москве.

Иван Федорович Воловцов присутствовал на обоих судебных следствиях, благо шли они с интервалом в два дня. Как и предполагалось, запирательство Тулупова и Малявина, а они и на суде не признали себя виновными, ничего им не дало: оба законопреступника по вердикту присяжных заседателей получили по двадцать лет каторжных работ. Петру Самохину, дяде убиенного мальчика, влупили десятку, как выражаются каторжане и опытные тюремные сидельцы, поскольку жалости и понимания у присяжных ни его рассказ, ни слезное покаяние не вызвали.

А потом Воловцов поехал в Москву, где рассматривалось дело Козицкого и Чубаровой об убиении главноуправляющего Попова. Присутствовать ему на суде надлежало в качестве свидетеля, так же, как и уездному исправнику Уфимцеву, поскольку оба они непосредственно занимались этим делом и присутствовали при обнаружении тела главноуправляющего. Иван Федорович и Павел Ильич встретились на суде, вернее, у входа в судебную залу, и были весьма довольны состоявшейся встречей, поскольку испытывали симпатию друг к другу еще с совместного ведения следствия в имении Павловское.

Конечно, и граф Виктор Модестович Виельгорский был здесь, как лицо, заинтересованное в результатах судебного следствия.

Приехал из подмосковного имения на суд и отставной московский обер-полицмейстер Сан Саныч Власовский, который, собственно, и открыл дело об убиении главноуправляющего имениями Попова и, покуда был в должности московского обер-полицмейстера, держал, как выражаются газетчики, руку на пульсе хода расследования.

Что ж, случилось то, что Александр Александрович и предполагал: 1 августа вышел приказ о его увольнении «без прошения», а иными словами, принудительная отставка. Поскольку полковник Власовский к такому повороту дела, в общем-то, был готов, он быстро сдал дела своему преемнику и освободил кабинет, а с ним и «Дом московского обер-полицмейстера» на Тверском бульваре. И уехал в свое имение под Москвой. Однако он был в курсе всех событий и вот по приглашению графа Виельгорского приехал в Первопрестольную на суд. Собственно, он приехал бы и без приглашения графа, поскольку осенью в имении неизбывная скукотища…

Они сидели в судебном зале рядом: отставной полковник Власовский и граф Виельгорский. Общего у них было чуть и еще меньше, а вот поди ж ты, сошлись и были весьма довольны друг другом. Так бывает, когда людей связывает такое свойство, как честность. А еще их связывало общее дело: убийство Ильи Яковлевича Попова, тоже честного и принципиального человека, за свои эти качества и поплатившегося жизнью. И эта смерть еще одного порядочного человека связывала графа и отставного обер-полицмейстера более всего. Так что по правую руку от графа Виельгорского сидел отставной полковник Власовский, а вот по левую сторону от Виктора Модестовича восседал не кто иной, как его преданный камердинер старик Филимоныч.

На скамье подсудимых сидели под стражею двое: Самсон Николаевич Козицкий, бывший управляющий имением Павловское, и Анастасия Чубарова, бывшая экономка и, надо полагать, также бывшая полюбовница Самсона Козицкого. Подсудимый был бледен и крайне взволнован. Похоже, ему было страшно. Настасья же, напротив, вела себя совершенно спокойно, лишь смазливое личико слегка розовело от возбуждения, и она с любопытством поглядывала по сторонам. Ей было ничуть не страшно, а (черт побери!) явно преинтересно. Как ни всматривался судебный следователь по наиважнейшим делам (Иван Федорович месяц назад получил повышение) Воловцов в лицо Настасьи, однако даже тени страха или смущения в нем не углядел. Все же непонятные существа эти женщины. Будто с другой планеты. И крайне опасные…

Публики в судебной зале имелось предостаточно, ибо дело было громкое, сдобренное любовной пикантностью ситуации, связанной с Анастасией Чубаровой. Московская публика любила всяческие истории, где бы имелась связь мужчины с женщиной с криминальной подоплекой, и посмотреть на судебное представление с такими вот колоритнейшими действующими лицами у публики было всегда большое желание, словно спектакль какой театральный. И всегда — премьерный.

Надо полагать, что несколько месяцев пребывания в следственной тюрьме не прошли для Козицкого даром. По наущению бывалых сидельцев, не иначе, Самсон Николаевич начал свою речь с того, что отверг все предыдущие показания и стал склонять суд и мнение присяжных заседателей к тому, что Попова он убил, защищаясь, поскольку главноуправляющий на него напал сам.

— А что мне еще оставалось делать? — заискивающе поглядывая на судью, спрашивал Самсон Николаевич. — Попов неожиданно набросился на меня и стал душить. Намерения его были явно серьезные, и мне пришлось защищаться. Не помню, как, но я сумел схватить с каминной полки клеймо и, уже теряя сознание, ударил напавшего на меня Попова два или три раза. Естественно, убивать его я не желал. Я хотел лишь защититься…

— Ну, если все было так, как вы нам сейчас рассказываете, — резонно и с явной ноткой недоверия заметил Козицкому председательствующий суда, — почему вы немедленно не сообщили о случившемся в полицию и предпочли сокрыть следы преступления, да еще привлечь к этому противузаконному деянию вашу сожительницу Чубарову, а труп зарыть весьма искусно и очень глубоко в сарае с картошкой? — посмотрел на подсудимого поверх очков в золоченой оправе председательствующий суда.

Козицкий тихо ответил:

— Я испугался…

Однако все эти «напрасные выкрутасы», как выразился старик Филимоныч после приватной беседы с кухаркой графа, и впрямь были бесполезны. Слова Козицкого о случайном убийстве Попова не разжалобили присяжных заседателей. Наоборот, их мнение в его виновности еще более укрепилось, когда Воловцов, допрашиваемый в качестве свидетеля, рассказал о найденной в лесочке яме-могиле, которая, по его предположению, была вырыта специально для Попова. Из сказанного выходило, что Козицкий имел четкий план убийства Попова.

Относительно Козицкого судебный вердикт был однозначен: виновен. И Самсон Николаевич, согласно Уложению о наказаниях, получил полных двадцать лет каторги. Когда его уводили из зала суда, ноги у него подгибались, а в глазах стояли слезы…

Странно, но негативное отношение к Козицкому всех присутствующих на суде (как действующих лиц, занятых в судебном процессе, так и любопытствующей публики) сыграло на руку Анастасии Чубаровой. А может, ничего странного в этом как раз и не было. Он плохой, злой человек. Убивец. Она несчастная жертва этого человека, испуганная его угрозами, подпавшая под его влияние и не знавшая, как от него освободиться.

Хорошенькую Чубарову жалели. Это было заметно по лицам присяжных, ведь все они были мужчинами. Конечно, если бы в числе присяжных заседателей имелось несколько женщин, то их вердикт относительно Анастасии Чубаровой был бы не столь категоричен. Но женщины отсутствовали. И поэтому после всех слушаний присяжные вынесли касательно Чубаровой единогласный вердикт: невиновна.

— Это черт знает что! — вслух возмутился уездный исправник Уфимцев, обратив на себя внимание публики из трех рядов позади себя и трех впереди.

— Сообщницу убийцы освобождают за недостатком прямых улик! А она, скорее всего, причастна еще и к исчезновению собственного мужа…

— Что вы так возмущаетесь, сударь? — заметила ему дамочка из заднего ряда в вуальке и с ридикюлем в руках. — Ведь всем же очевидно, что этот Козицкий ее просто запугал…

— Таких, как Чубарова, не запугаешь, — почти огрызнулся на реплику дамочки Павел Ильич. Он был явно расстроен и не мог сдержать переполнявших его эмоций. — Такие сами кого хочешь запугают…

— Это слова женоненавистника, — не думала прекращать перепалки дамочка в вуальке, фыркая.

Уфимцев оглянулся:

— Тогда ваши слова — слова мужененавистницы…

— Полноте, Павел Ильич, — вполне понимая состояние уездного исправника, попробовал унять его Воловцов. — Пустое это дело…

Илья Федорович хотел еще добавить фразу «спорить с бабами», однако делать этого не стал, ибо не позволило хорошее воспитание. Но вот Уфимцев, очевидно, хорошим воспитанием похвастать не мог и с готовностью договорил-таки фразу судебного следователя:

— Полностью согласен с вами, Иван Федорович. Спорить с бабами — пустейшее занятие…

— Что?! — вспыхнула дамочка под вуалькой. — Да как вы смеете!

— Простите, — обернулся Иван Федорович к сидевшей сзади дамочке. — Мой товарищ вовсе не желал оскорбить именно вас. Его слова скорее носили теоретический характер и относились…

— Ко всей бабьей породе, — энергично добавил за Воловцова Уфимцев. Похоже, он и правда недолюбливал женщин…

Дамочка фыркнула и, гордо вскинув головку, пошла к выходу. Иван Федорович усмехнулся, затем посмурнел:

— А ведь это наша с вами вина, Павел Ильич, что эта Настасья выкрутилась и ушла от наказания. Моя в большей степени. Не собрал я достаточно доказательств. Недотянул.

— Оставьте, Иван Федорович, — уже спокойно произнес Уфимцев. — Вы сделали все, что смогли, и я тому свидетель.

— Стало быть, не все.

— Все. Просто она умна и хитра, а наши присяжные заседатели в уголовном кодексе — ни в зуб ногой. — Уездный исправник посмотрел на Воловцова и взял его за рукав: — Так что оставьте эти ваши переживания и… пойдемте выпьем за окончание такого непростого дела.

— А что, пожалуй, — с готовностью поддержал Иван Федорович. — Работали мы на совесть, почему ж это дело не отметить? Я согласен. К тому же, — Воловцов немного помолчал и улыбнулся уголком губ, — после драки, как известно, махать кулаками без толку…

— Ну вот и все, — сказал после оглашения приговора суда Сан Саныч графу Виельгорскому. — Конечно, в самом преступлении и уж точно в его сокрытии замешана и эта Чубарова, но, увы, наши присяжные заседатели проявили излишнее снисхождение. А Чубарова эта — еще тот фрукт!

— Как бы то ни было, убийца Ильи Яковлевича понес заслуженное наказание, и этим я обязан вам, Александр Александрович, — прочувствованно произнес Виктор Модестович.

— Вы не меня, вы уездного исправника благодарите да судебного следователя, что дело вел. Они все сделали.

— Но началось-то все именно с вас, — заметил граф Виельгорский. — Именно вы дали толчок всему механизму, который потом завертелся.

— Вы преувеличиваете мои заслуги, граф, — не очень весело усмехнулся бывший московский обер-полицмейстер. — А вон, кстати, и уездный исправник Уфимцев. Я его немного знаю. А с ним, верно, тот самый судебный следователь Воловцов, что вел дело Попова. Подойдем?

— Конечно, — охотно согласился Виктор Модестович.

— Господа, — приблизившись к разговаривающим друг с другом Уфимцеву и Воловцову, произнес Александр Александрович. — Во-первых, здравствуйте, — Сан Саныч первым протянул руку и поздоровался сначала с Уфимцевым, а затем и Воловцовым. — Во-вторых, позвольте поздравить вас с успешным завершением дела…

— Не очень-то и успешным, — успел буркнуть, заполнив образовавшуюся паузу, Уфимцев.

— Это вы о Чубаровой? — догадался отставной полковник.

— Именно, — снова буркнул уездный исправник.

— В наших делах редко бывает, чтобы все шло гладко и как хочется, — произнес Александр Александрович и осекся. В каких «наших» делах? Ведь он давно не служит в полиции!

Власовский искоса посмотрел на собеседников, но те или не заметили такой печальной оговорки бывшего обер-полицмейстера, или сделали вид, что не заметили. Потом незнакомые были представлены друг другу, и когда церемониал завершился, граф Виельгорский произнес целую благодарственную речь всем троим, завершившуюся приглашением к себе в дом, «чтобы слегка отужинать и отметить завершение дела».

— Прошу не отказывать мне в приглашении, — добавил граф, поочередно посмотрев на каждого из присутствующих.

— Я не против, — просто ответил Сан Саныч.

— Мы, собственно, с Павлом Ильичом тоже ничего не имеем против, — так отозвался на приглашение Виктора Модестовича Воловцов и посмотрел на Уфимцева.

— Отчего же? С удовольствием! — ответил уездный исправник, и четверо мужчин уже вместе покинули здание окружного суда.

«Ну, вот и закончилось для меня мое последнее дело, — философски и с какой-то мягкой печалью подумал про себя Сан Саныч. — Убийца найден, смерть честного человека отомщена…»

В карете графа, рассчитанной на четверых человек, ехали практически молча. Конечно, Козицкий получил то, что заслужил. Однако смерть хорошего человека — это всегда тяжко. И, конечно, безрадостно. А с другой стороны…

— А с другой стороны, отставка, пусть даже и «без прошения», — это далеко еще не смерть, верно? — произнес вдруг Виктор Модестович, посмотрев в глаза Сан Саныча и как бы заглянув в его затаенные мысли.

Власовский поначалу даже вздрогнул от столь неожиданной фразы графа, отвечающей его невеселым думам, а потом кивнул и, улыбнувшись во весь рот, что случалось с ним крайне редко, по-простому ответил:

— Верно.