Подросток лет пятнадцати, рыжий и веснушчатый, с немного вздернутым носом, попросил у меня хлеба. Пацан был уверен, что я помогу.

Наверняка он видел, как я, словно Рэмбо, бряцал затвором своего АК-47М с «подствольником», разгоняя стаю мародеров возле многоэтажки в Киевском районе города, куда давеча попала мина прямиком с Донецкого аэропорта. Он словно завороженный наблюдал, как я вырвал из рук татуированного детины, возрастом немногим старше него, юную девушку. Как снял балаклаву с ее головы и вернул шерстяную черную маску с прорезью обратно на голову невменяемого злодея, только тыльной стороной. И как потом я лично затолкал мародера в багажник, бросив водиле: «Вези расписного на скотобойню!»

Наверное, в представлении паренька я выглядел командиром. На самом деле я был в его городе гостем, обычным добровольцем из Крыма. Сюда привела меня судьба. А я был фаталистом, не мог молчать, когда внутри кипит, не мог скрывать, когда был не согласен, не мог сидеть в стороне, когда можно было бы и понаблюдать из норки. Уж таким уродился, возможно, себе на беду.

В Крыму, после прихода «вежливых» на постоянное расквартирование, самооборону разогнали, вернее, не поставили на довольствие. Казаков тоже поблагодарили, после чего Круг велел собираться на Донбасс к братцам. Добровольных дружинников из сокращенных офицеров и отпускников устно поблагодарили и тоже рекомендовали вернуться в места постоянной дислокации, в части и на «коробки». Вот и оказался я волею Провидения и по собственному разумению в отряде «колорадов», состоящем из местных и уроженцев Ростовской области. Пятьдесят на пятьдесят.

Местные были из захваченных Краматорска, Дебальцево, из Лисичанска и Донецка. Россияне попадали в наше подразделение в основном из Аксая, Азова и Батайска. Из Ростова человек пятнадцать, не больше. Отряд по-военному назывался батальоном, причем из уважения к Войску Донскому считался он казачьим. Поэтому носили мы казачьи шевроны.

Казаки на этой войне проявили себя истинными храбрецами. Казачьи батальоны брали целые города и контролировали большие отрезки границы, крошили «бандеровскую нечисть» в котлах и гибли на блокпостах. Они не просили, но заслуживали уважения. Воевали не за страх и почести, а за совесть. Добывали доблесть. Однако у них то и дело возникали трения с самовыдвиженцами, уверовавшими в то, что делегированы верховодить от имени самой России. Бывший реконструктор по прозвищу Снайпер, лично у меня он был в почете как офицер, не жаловал казачество, винил казаков в неумении подчиняться, задевал, искал повод уличить в дезертирстве. Заигрался в «Белую гвардию», словно восстал из пепла разгромленной в Крыму армии Врангеля. Воевал за вымышленные идеалы, утратив связь с реальностью. Веяло от него духом пораженчества, все время ныл и обвинял Кремль в бездействии. На себя замкнул все внимание прессы, развесил бигборды со своим портретом. Казаки такого сторонились. Боевые атаманы сами были с усами. Но признать надо, находились и паршивые овцы даже среди героического казачества…

Разношерстная публика наша состояла из многих сословий, по большей части рабочих профессий, в том числе шахтерских. Присутствовали и маргиналы, и бывшие уголовники, под пятьдесят казаков в смешных папахах и кубанках, даже с нагайками, с десяток армян, которые почему-то тоже считали себя здесь казаками, дав присягу Войску Донскому, а теперь и непризнанной Новороссии. Было также пятеро осетин и двое чеченцев, один из которых полукровка.

Дисциплина хромала. Казаки, люди вольные, заразили всех ростовской феней, и этот жаргон служил в сформированном подразделении командным языком. А за командира у нас был атаман Пугач. Из тех, кто не признавал власть Снайпера ни в какую. Тот еще «жужик». Равных ему в неологизмах и терках не было. Он ходил в тельнике, хоть и не служил в ВДВ. Поговаривали, что занимался он до войны охранным бизнесом, не очень законным земельным рейдерством в станицах.

Ко мне, как к практически уволенному корабельному офицеру ВМФ, оказавшемуся в зоне конфликта по доброй воле, будучи в очередном отпуске, и не вернувшемуся в часть по его окончании, Пугач относился с опаской, хоть я и не мог соперничать с ним в авторитетности и поэтому не претендовал на его верховенство. Видно чувствовал Пугач, что мне, человеку, лояльному к вольнице, не по нутру абсолютная анархия. Я хоть и не вернулся на «коробку» в срок, но сделал это, во-первых, уже будучи под сокращением, а, во-вторых, в лице командира нашего отправленного на списание сторожевика я нашел полного единомышленника. Кэп так и сказал: «Прикрывать буду, сколько смогу. Защищая Донбасс, ты Крым защищаешь! Отмажу…»

Знал я, что когда-нибудь мы схлестнемся с Пугачом в чем-то неразрешимом, но не ведал, что очень скоро. Возможно, в спорах с атаманом об единоначалии, об острой необходимости объединения всех отрядов под единым тактическим руководством, о моем прилюдном определении атамана как полевого командира заслуженного, но средней руки, родилось это неприятие.

Нелюбовь ко мне присутствовала и в его ближнем круге, я раздражал многих, но это не была лютая ненависть. Да и соглашались со мной некоторые. В курилках, тихо, советуя, правда, не лезть на рожон.

…Лицо подростка показалось мне знакомым. Это он вызвал тогда ребят. Нас он считал властью и силой. Так оно и было. В опустевшем городе не осталось ментов. Город теней напоминал пейзаж заброшенной промзоны с целлофаном на окнах и выбоинами в асфальте. Закрытые двери жилищ не давали гарантий неприкосновенности собственности, точно так же, как банкоматы не давали больше купюр. Обесточенные машины для денег казались однорукими бандитами заброшенного казино, в котором на рулетке разыгрывалась жизнь целого города.

Я попросил пацана подождать у перекошенного фонарного столба с давно разбитой лампой и свисающими струнами электропроводки. Зайдя в расположение ополченцев, я вынул свою буханку из вещмешка, отломил половину и понес ее изголодавшемуся пареньку. Он не услышал, как я подошел.

По привычке я теперь ходил осторожно, трехмесячный опыт позиционных боев уже имелся, и он вынуждал озираться и искать естественные укрытия. И бесшумно приближаться. Когда я стоял сзади, он все еще переминался с ноги на ногу, глядя в звездное небо. Беспечность. Вот что отличает мир от войны…

— Как зовут? — вернул я его на землю.

— Митяй.

— Держи полбуханки, а то щеки провалились.

— Спасибо, а тушенки нет?

— Тушенки нет, гречка будет. И картошка с луком. С мясом туго. Завтра приходи, в это же время. У меня как раз смена. Я вынесу.

— Хорошо!

— Ты в том доме живешь?

— В том.

— Напор есть в кране?

— Только на первом этаже. Очень слабый. У них все набирают.

— Хватает?

— Не всегда, колонки спасают в частном секторе и возле ЖЭКа, да лужи, когда лень туда телепать.

— А ты в каком подъезде живешь?

— Я с углового подъезда, куда мина попала…

— Надеюсь, не с той квартиры?

— Не с той. Там никто не выжил.

— А ты с кем живешь?

— С сестрой старшей. Кристинкой. Мама в Крыму с младшим, в Балаклаве, а мы здесь.

— Я тоже с Крыма. С Севастополя.

— Крымчанам повезло, их Путин под крыло взял. А мы второго сорта. Что для России, что для Украины…

— Это кто ж такое сказал?

— Отец сказал. Его украинцы в плен взяли на блокпосте. Он боеприпасы вашим возил. Сказали, или бус оркестровый конфискуют для нужд ополчения, или сам чтоб возил, тогда не тронут. Так его со снарядами и патронами повязали. Теперь пытают его, как сепаратиста. Дядя Ваня сказал… Он видел.

— Слушай больше дядю Ваню этого… — попытался подбодрить я.

— А смысл ему врать? Видел он батю моего. Сказал, что живой, но избитый. Пытали его. Я к вашему атаману бородатому ходил, он обещал обменять. Сейчас же перемирие…

Резонно. Смысла в обмане не было. Как-то совсем стало жалко пацана. Я вдруг вспомнил, что наши «соседи» из подразделения Востока обнаружили под Дебальцево братские могилы с мирными жителями.

— Обменяют на тех укров, что траншеи роют? — голос пацана из бодрого превратился в дрожащий, он уже едва сдерживал слезы и молил. — Батя мой вам пригодится! Он может вам оркестр организовать, чтоб на парадах музыка была! Мой отец на всех инструментах может! Он на бусе целый оркестр перевозил. Вместе с инструментами. Там и тромбон, и барабан-бочка с тарелками, и валторны, и сакс. Вызволите его?

— Ну, раз атаман сказал… Тем более что оркестр.

Я не знал, что ответить, но понимал, что пацан не пришел бы сюда, не будь положение безвыходным. Он хотел спасти отца, хотел накормить себя и сестру. И выжить. Что может быть важнее желания выжить… Что может быть благороднее попытки вытащить из беды родного человека…

Парень побежал, окрыленный надеждой, с половиной буханки за пазухой. Я смотрел ему вслед, почти не сомневаясь, что атаману сейчас не до его отца. Между полевыми командирами пробежала кошка. Каждый тянул одеяло на себя и рисовался перед Москвой и всей Россией своими полководческими способностями, чтобы именно через него проходила «гуманитарка» и военно-техническая помощь ополчению. Ну и ради власти.

— Сто на сто меняем! Как договорились! На том же месте. Ни в какой не зеленке. Слышь, давай без фуфломицина. На трассе стрела. Без вертушек. Смотри, если услышу, мои все с ПЗРК. И накроем на хрен «Градом» всю вашу делегацию! Я предупредил… — условился ростовский атаман по рации на условленной частоте.

Продублировали информацию с посыльным, пожилым пенсионером из Дебальцево дядей Ваней, который лично переписал фамилии прибывших за «укропами» матерей. Решили на сей раз без пиара, по-тихому передать им сыновей. Журналюги уже всех достали, что те, что другие. У них свои задания. Что обелять, что чернить. А у нас тут все в цвете хаки. И только нашивки разные да шевроны. Война.

Дядя Ваня, местный призрак, всю жизнь провел в забое, ночью ходил в каске с фонариком и респиратором вместо балаклавы. Словно городской сумасшедший, безобидный, но немного тронутый головой. Его никто не боялся, поэтому и не трогал по обе линии фронта. Потому что дядя Ваня, хоть и симпатизировал защитникам Новороссии, ходил с георгиевской ленточкой, но заменил своей сгорбленной персоной с тростью курьерскую почту и даже как-то принес с линии фронта голову добровольца с позывным «Змей». Ее передали для устрашения «гвардейцы» частной армии Коломойска, как мы называли теперь Днепропетровск.

Дядя Ваня рассказал, что ею играли в футбол. У этих зомби совсем башню сорвало. Седовласый посыльный нарисовал, какие у «футболистов» были шевроны, и мы теперь знали, кто ответит за несанкционированный ФИФА чемпионат. Выродки были из известного нам батальона нацгвардии, укомплектованного ультрас. Футбольные фанаты… С рунами на заплечьях. Эти не заслуживали от нас пощады. Мы не вызывали в себе ненависть. Ее рождает страх и месть. В нашем случае: страх не успеть отомстить. Только так мы могли описать свои чувства.

Подъехали на бэтээре. Перегородили дорогу. Ждали минут двадцать. «Укропы» вырядились, словно на рандеву, в новехонькие облегченные бронежилеты, в кевларовые каски натовского образца, приехали подшофе. Грузовики с военнопленными сзади. Борты ЗИЛов открыли одновременно.

— Первый пошел. Второй… Выпрыгиваем по одному. Садимся. Первая десятка в шеренгу. Сидеть на низком старте! На корточках! Как львовские жиганы с папиросой. Сидеть! Ждать команды! По команде по одному колонной пойдете, руки на спину смотрящего…

Пленные сидели с двух сторон. Переговорщики пошли по двое навстречу друг другу для согласования последних деталей. Я сопровождал атамана. Сперва договорились обменяться «грузом двести». Возражений не было. «Укр» вроде был адекватный и не прятался за балаклавой. Военный кадровый, как договаривались, не на штате частного воинства и не наемник.

Понесли «жмуров» на плащ-палатках. Потом зачитали список сыновей, за которыми приехали мамы. Потом атаман начал орать: «На хрена офицера на борт взяли!» Он предупреждал, что офицеров и нацгадов будем менять только на ценных наших, политических, тех, что в СИЗО СБУ.

Все прошло в этот раз относительно спокойно. Рассказывали, что были случаи «кидалова». Поэтому шли в полном боевом снаряжении. Даже на холмах снайперов рассредоточили. Но пронесло.

После обмена подошел я к атаману с вопросом.

— Пугач. Есть вопрос.

— Давай без фамильярности, с субординацией давай. Разрешите, там. Обратиться. По форме с полным фаршем. Я тебе не папа, ты мне не Анапа…

— Товарищ командир…

— О, куда тебя понесло, ладно, дави свой тюбик, Крым, что у тебя?

— Пацан тут, лет пятнадцать, отца ищет. Утверждает, вы знаете, вы еще бус вроде приказывали конфисковать…

— Ну, а как ты хотел, они ж амебы мертвые, часть поразбежалась по лагерям беженцев, другая с авоськами ходит и с отбойными молотками стучит в прямом и переносном смысле, до сих пор по хозяину своему Ахметке скучает, да уголь добывает хер знает для кого. А самые сознательные орала свои на мечи поменяли, и то коли б не мы, так бы и ждали они второго пришествия мечущегося Ахметки, а вместо него бандерлогов дождались бы. Те у них не то что конфисковали бы, экспроприировали бы.

— Это, положим, одно и то же.

— Слышь, там, где ты учился — я преподавал! Ну, что ты хочешь от меня? Мы ж вроде бус тот не забрали, просто сознательность разбудили у оркестранта, а его, нелепого, укры по второй ходке на блокпосте и приняли. Потерпевший он по жизни, не жалей лоха, война. Все у тебя?

— Парню обещал обмен? — жестко посмотрел я.

— Крым, ты что, на зацепках со мной решил тягаться? Кто что сказал… Кто какую мазу дал… Иди, проверяй посты, выполняй. Тут я командую, обещаю, наступаю, отступаю.

— Это я уже понял. Но придет время единого командования… — попытался было я возразить, но атаман развернулся и показал «фак», не глядя мне в глаза. Наверное, поэтому я сдержался. А может, потому, что с ним было пару приближенных из казаков с уголовным прошлым — солдат удачи, которые прошли Боснию и Приднестровье, для которых Пугач был непререкаемым авторитетом, а я зазнайкой с обостренным чувством справедливости, да к тому же идейным «путиноидом».

Когда на следующее утро я узнал, что из нашего подвала отпустили того мародера, что пытался обидеть сестру Митяя, то затаил обиду и понял, что справедливость буду искать у Снайпера. Этот человек командовал самой боеспособной частью ополчения. У него к казакам давно были претензии. Однако ходили слухи, что его миссия в Украине по формированию боеспособной армии из местных, чтоб они сами себя могли защищать от регулярных частей карателей, скоро закончится. Надо было успеть.

Я нес два пакета с «гуманитарной» гречкой и плитку шоколада «Аленка» по знакомому мне адресу. Проходя мимо городской площади, по обыкновению был в полной экипировке. Моему взводу приписали два 82-миллиметровых миномета «Василек» на штативах. Расчеты обучили на скорую руку. На взвод дали пару биноклей-дальномеров, один из которых висел у меня на груди. Пристреливаться было некогда. Время поджимало. В аэропорт к «украм» прорвалось подкрепление, ходили слухи, что иностранные наемники из частной компании, и я ждал сигнала о «большом сборе». Ну, или как там у «сапог», по тревоге…

Никто не верил в затишье, шла перегруппировка. И все понимали, что лупить начнут в ближайшей перспективе. Причем и мы, и они. Снова, и с еще большим ожесточением. Красную черту все и давно перешли.

Дернуло меня подойти к непонятному скоплению народа. Толпа стояла у столба, к которому привязали какого-то синюшного доходягу. Патрульные ополченцы из пугачевских курили в сторонке, будто это глумление их не касалось. С куревом в последнее время был дефицит, а у этих пачка «Мальборо»…

Прохожие норовили обматерить «пособника укропов», кое-кто не ленился подойти и плюнуть. А какой-то особо ретивый агитатор принес картофельные лушпайки и гнилье с мусорного бака, чтобы осыпать «добровольного помощника хунты» зловонным градом и сделать селфи на его фоне. А потом выложить фотку в сети, чтоб побесить «свидомых» и «правосеков», позлить «майданутых», которые проделывали то же самое с пророссийскими активистами, нападали толпой на беззащитных и вешали несогласных на церковных оградах.

Поинтересовавшись у патруля, что за кадра они привязали к «позорному столбу», я получил невнятный ответ, что это самосуд, а они тут зеваки на перекуре. Вроде мужчина был замечен в расклеивании проукраинских листовок, вот и приклеили его к столбу обычные работяги.

Листовки действительно валялись рядом. Одну из них бедолаге прилепили на лоб. Содержание агитлиста показалось знакомым. Фото лидеров ополчения в ряд со Снайпером во главе и подпись «Убей террориста! Получи 10 000 долларов за каждого москаля!»

Листовка никак не стыковалась с расположенным у дороги бигбордом с изображением тех же лидеров, но с прямо противоположным по смыслу слоганом «10 000 ополченцев защищают вас от убийц!»

Учить народ вежливости, а объект народного негодования справедливости возмездия я не стал. Да и никто б не стал меня слушать. Решил выполнить свое обещание и отправиться к Митяю, но тут мне показалось, что в толпе я разглядел того самого мародера с едва пробившейся щетиной, которого Пугач отпустил утром за взятку от родственников. Подробности вызволения данного субъекта мне были неизвестны, но «лексус», перегруженный упаковками «Мальборо» у школы, где заседал штаб атамана, я припомнил. Точно, не зря он там парковался всю ночь… Пугач все и всегда объяснял нуждами братвы.

Субъект исчез из поля моего зрения, словно оптический обман, и я не стал его выискивать в разъяренном скопище…

Митяй встретил меня у подъезда и без лишних разговоров забрал у меня гречку. Когда он увидел шоколад, то конвульсивно заикал в предвкушении опьяняющего удовольствия, которым мы не знали счета в мирные дни, и именно поэтому они были незаслуженно обойдены вниманием. Война открывает глаза на простые радости.

— Зайдете к нам в гости на чай? — пригласил Митяй, и я не отказался.

Он с сестрой жил на третьем этаже, но мы почему-то остановились на втором.

— Заходите. Здесь хорошие люди живут, дед с бабкой-диабетчицей.

Я без намеков понял, что у меня попросят достать инсулин.

Подъезд жил общинной жизнью. Так проще было выжить. Митяй отдал один пакет с гречкой паре весьма преклонных лет. Бабушка заварила чай, а дед поделил плитку на всех.

— Кто ж знал, что придется вспомнить войну, — посетовала бабушка Надя. — Я в сорок первом родилась. Мама рассказывала, что, когда немцы село взяли, поселились в доме, а мы все четыре года в землянке ютились. Я, когда в два годика желтухой заболела, добрые люди посоветовали свеклой лечить. Кое-как выкарабкалась. Лесные грибы отваривали. Но то, что такое случится теперь… Кто ж мог подумать-то.

Дед подтвердил сказанное словом «нонсенс…», а потом добавил:

— Казус.

А бабка Надежда, пожелтевшая и хромая, но с пронзительным, сверлящим взглядом, не отворачивающимся и не моргающим, изучая меня, продолжала:

— А ты вспомни, как твоего больного тифом отца из концлагеря мать забирала после освобождения. Пятнадцать километров на себе тащила. Не помнят молодые ужасов войны. Потому все случилось.

— А что им Ленин так насолил? Зачем в Харькове снесли памятник? — вставил дед.

— Да опять ты со своим идолом! — не согласилась бабка. — Ленина давно надо было снести. Он церкви рушил.

— Так они не из-за этого его сносят. Эти и церкви снесут! — заключил дед.

— Ну, так понятно, сносить — не строить! — подтвердил я. — Они заказ отрабатывают на хаос.

— Вы умный молодой человек… — похвалила меня бабка Надя. — А могу я ваш паспорт или какой другой документ поглядеть?

— Это еще зачем? — не понял с первого раза я.

— Важное дело хочу вам поручить.

— Ну вот, удостоверение личности офицера есть с собой. Я военнослужащий в распоряжении, пока не уволен, отпускной.

— Пойдет… — бабушка внимательно почитала все страницы, особенно те, на которых стояли гербовые печати с двуглавым российским орлом. Ознакомился и дед, нехотя, но так же детально.

— Значит, и кортик имеется?

— С собой нет, дома храню, в Севастополе.

После этого бабка отошла к инкрустированному комоду, что стоял впритык к видавшему виды пианино немецкой марки «К. Бехштейн», и достала шкатулку. Митяй только теперь оторвался от своей доли шоколада, уставился на бабулю и на ее инкрустированное вместилище тайны. Та повернула ключик и достала кольцо с драгоценным камнем… Широкое, похожее на печатку с камнем, но рассчитанное на женский пальчик. Вдруг она протянула его мне со словами:

— Вот, Алексей, я правильно прочитала?.. Да, Алеша. Приобретите для нас чего-нибудь съестного на черном рынке. У нас золотая свадьба на носу. Пятьдесят лет мы с Николаем Антоновичем вместе. Раньше, когда помоложе были, дача у нас была. А там кролики. Вкуснейшее мясо — тушеный кролик. Пенсии уже четыре месяца нет. Деньги закончились. Ни гривны, ни рубля! А долларов не откладывали. В ломбард сама боюсь идти. Да и не думаю, что много выручу. А Митя нам рассказал про вас. Вы у нас в подъезде, да что в подъезде, во всем доме отважный герой. От упыря этого великовозрастного нашу Кристиночку спасли. Этот же черт — настоящий и неисправимый уголовник. Сенька, рецидивист малолетний. Ему, когда восемнадцати еще не было, он уже законченным негодяем был, на учете числился. И родственнички такие же, из блатных. У кого война, у кого бизнес. Шикуют сейчас на людском горе. Потому и боюсь я в ломбард. Они так и шныряют там, где поживиться можно. Яблоко от яблони. С его физиономией листовки в районном отделе милиции висели при Украине еще. Гоблин он.

— Гопник! — поправил дед.

— Какая разница. Он беззащитных старух, таких как я, с ног с дружками валил и сумки выхватывал, серьги вырывал прямо с мочками. Еще до войны его поймали, но выпустили по малолетству с условным сроком. Откупили его тогда. А теперь мародерствует с компанией. Спасибо, Алеша, что приструнили его. Некому ведь ныне за порядком следить, кроме ополчения. Отвадили гада отсюда. Заслуженное наказание ждет его!

Я не стал перебивать старушку и делиться информацией, что подонок снова на свободе. Не хотел пугать людей, поэтому откашлялся и буркнул:

— Никакой я не герой. А кольцо обратно положите.

Бабушка не сдавалась в попытке всучить мне ювелирную ценность.

— Не откажите. Помогите. Может, удастся бутылочку еще какую, да деду цигарку. Там, на рынке, поштучно, слышала, отпускают.

— Я кольцо ваше не возьму, как ни просите, баба Надя, — наотрез отказался я. — Кролика и так постараюсь найти, сигареты и спиртное точно найду. А вот кролика постараюсь, но не обещаю.

И тут вошла она.

— Здравствуйте…

— Кристька, налетай, тут твоя плитка! — показал Митяй разделанный на фольге шоколад.

Разговаривали сперва ни о чем. Потом Митяй сказал ей, что именно я арестовал пристававшего к ней гопника и что обещал отца их домой вернуть. Я не стал опровергать, но и не подтвердил. Она смотрела на меня своими огромными зелеными глазами, иногда одаривая улыбкой, источающей свет и какое-то неповторимое тепло. Я любовался снизошедшей с небес красотой, наполнившей незамысловатый старческий интерьер всеми красками радуги.

Мы обмолвились парой фраз друг с другом, но больше смотрели. И слушали бабу Надю.

Она вдруг сделала неожиданный вывод:

— А вы подходите друг другу. Отец бы ваш, Сергей Адамович, одобрил. Унисон чувствует любой дирижер. А он виртуоз. Даже на виолончели может. С листа читает Шуберта и Вивальди.

Крайнюю фразу, что отпечаталась в сознании, произнес Митяй. Кстати, неутомимая баба Надя оценила подростка, как неисправимого балбеса за то, что он при таком замечательном отце не освоил из-за лени своей так необходимое образованному юноше сольфеджио.

Митяй спросил:

— Ты куда? Отца нашего обменивать?

Не помню, как я вышел с этого чаепития с интеллигентной престарелой парой, невероятной девушкой Кристиной и непоседой Митяем. Сработала рация. Назвали мой позывной. Крым! Вот я и попрощался с хорошей компанией.

В голове был теперь ее образ, ее горящие глаза, ее улыбка, ее ямочки на щеках, ее длинная шея, ее темная коса и мушка над губой.

Бывший гражданин заморской территории Великобритании Гибралтар, а ныне подданный США, королевства Свазиленд и Бенина, сэр Пол Уайт считал, что он сам себе голова. Во всяком случае, этот человек с растерянным видом гения и электронной сигаретой в зубах, играл такую роль в присутствии «украинских партнеров». Иногда экспромтом, хотя зачастую, когда внезапно подводила интуиция, а этот недостаток являлся самой большой его проблемой, он мог сам себе устроить «экзекуцию».

Тогда Пол прекращал тасовать карточную колоду, опускал ноги со стола и поджимал их в коленках. Спустя мгновение он застегивал нижнюю пуговичку клетчатого твидового пиджака или верхнюю пуговицу камуфляжа-цифры, поправлял поседевший чубчик на практически лысой голове, откашливался и начинал лебезить. Даже перед примитивными украинцами, которых он считал людьми второго сорта, не способными разглядеть за голливудской улыбкой дяди Сэма его хищный оскал.

От их инициативности в эскалации войны зависел очередной транш частных спонсоров, неправительственных организаций или одобренных Конгрессом США ассигнований ЦРУ, что по сути являлось одним и тем же. Уайт лишь подливал масла в огонь, придавал националистам уверенности в мощной поддержке Запада, убеждал в необходимости силового сценария, готовил на убой «пушечное мясо» и строчил аналитические записки в Вашингтон. Такова была его задача всегда и везде.

Уайт славился как мастер всевозможных презентаций, прирожденный оратор и военный организатор. Здесь, в Украине, он столкнулся с профессиональными вымогателями. Такими же пройдохами, проходимцами, авантюристами, комбинаторами и разводчиками, как и он, только в иной области. Они мнили себя фигурами, не подозревая, что являются лишь пешками на шахматном поле, где инкогнито размещалась и его клетка. Но он хоть отдавал себе отчет в своей несамостоятельности, а они играли в большую политику крошечными мозгами.

На голове всегда короткий полубокс с чубчиком, в осанке подтянутость, во взгляде сосредоточенность. С выправкой кадрового вояки, он смахивал на хозяина жизни, позволяющего себе то небрежность, то педантизм. Профессиональный военный должен уметь расслабляться.

Особый талант изображать хорошую мину при плохой игре в моменты явных фиаско делал его идеальным переговорщиком даже с весьма эффективными попрошайками. Ему легко было обещать, что Запад поможет. На основании его докладов, конечно. А как же еще! Ведь к его мнению прислушиваются! Ха-ха… Надо только, чтобы Запад увидел реальное сопротивление, тотальную мобилизацию, и что внутренние ресурсы иссякли…

«Как же они глупы. Мы пришли не созидать, а грабить, — думал Уайт про себя, улыбаясь своим визави в кабинетах киевских спецслужб, Рады, министерства обороны и в губернаторских креслах. — Грабить вас, грабить Европу, расчищать жизненное пространство для англосаксов, вытесняя неполноценное животное жадное стадо. А финансирование? Да, мне надо, чтобы субсидии шли регулярно. И оседали на моих счетах в Гибралтаре. Распределялись мной, а не вами. В пользу эффективных структур и подразделений. Подотчетным, наиболее лояльным, нацеленным на войну вассалам. Не болтунам, а в пользу банд, вершащих уличный суд, разрушающих устои последних ростков порядка, насаждающих страх и хаос. Ваши коррумпированные схемы стали притчей во языцех. Они не пройдут. Финансирование будет точечным, адресным. Вам будет брошена кость, чтоб вы стояли на задних лапках перед вашими единственными хозяевами, а не маневрировали, как теленок меж сосками двух маток. Ведь такую же кость могут бросить и русские. Надо превратить вас в бешеных псов, не способных думать и выбирать, до слепоты верных своим поводырям!»

Биография Уайта изобиловала командировками. После отставки из армии и нескольких удачных путчей в банановых республиках он выбил себе должность профессора одного из американских университетов с постоянным контрактом. Но, в отличие от своего ученого коллеги по теории управляемого хаоса Стива Манна, Уайт считал себя не теоретиком, а практиком. Уайт четко знал, что ни хваленый и воспетый в Лэнгли стратег Стив Манн, ни Джин Шарп со своими «методами ненасильственной борьбы с авторитарными режимами», ни даже Збигнев Бжезинский с его рафинированной ненавистью к русским не подозревали, что такое истинная бойня…

Очень скоро от его профессорских услуг отказались. Да и самому ему стало скучно, к тому же он снова стал востребованным сначала в Бенгази, потом в Сирии. Так что его не списали! Там все пошло не совсем гладко, но главный итог — хаос — был именно тем результатом, который устраивал его кураторов. Именно поэтому они отправили Пола в Украину.

Все эти консультанты ЦРУ по цветным революциям не имели ничего общего с его деятельностью, ведь у них никогда не было своей маленькой армии наемников. А ему это удовольствие неограниченной власти периодически перепадало. И заработать татуировку его «White River» на заплечье было не менее престижно, чем получить зеленый берет.

Подразделение в Украине состояло из американцев, англичан, поляков, шведов, французов, канадцев. Его ребятам на самом деле, хоть Пол вечно твердил о гегемонии Запада в целях всеобщего мира, было плевать на все, кроме денег. И ему это нравилось, и его совершенно не интересовало, на каком языке они разговаривают. Главное, что они блестяще знали язык жестов спецназа, диверсионную работу и могли убивать, кого скажут, из любых видов оружия. А русским языком достаточно было владеть их командиру.

При необходимом обосновании и финансировании Уайт мог привлекать волонтеров со стороны, рекрутируя их в любой точке мира. Хоть девушек. К ним Пол питал особую слабость, и, прячась за лишениями войны, он собственноручно выписывал себе индульгенцию на грех. Ну, и пусть его пасут. Издержки профессии.

Пол лично отбирал в сводные батальоны девушек-добровольцев. И анкеты с каверзными вопросами составлял именно он. Чтобы знать наверняка не только о боевых навыках, идеологической подготовке и способностях к обучению, но и чего ждать от новобранки в интимном смысле.

Лучшие приходили из Прибалтики, он предпочитал биатлонисток… Но самыми красивыми были славянки… Польки, украинки, белоруски… Он с удовольствием вспоминал, как наткнулся на целый украинский гарем в особняке младшего сына Каддафи Сейф-аль-Ислама в Триполи. Девушки попадали к отпрыску диктатора в постель прямо с украинских конкурсов красоты, курируемых украинскими олигархами. Теперь Муаммар Каддафи почил в Лету не без его участия, а в Украине одни олигархи сменились другими, прекратившими балансировать между Востоком и Западом и принявшими сторону его хозяев. Политика!

Переворот изменил расстановку сил, поляризировал стороны конфликта и исключил маневры для компромиссов. Единственное, что осталось неизменным, это красота украинок. Самые красивые теперь были в списках помощников новых феодалов. Нувориши стремились к неограниченной центром власти, к подконтрольным фракциям в Верховной Раде. Для этого они взращивали новую элиту в лице полевых командиров собственных мини-армий, откровенных банд с экзотичными этнографическими названиями и пытались напрямую заигрывать с иностранными эмиссарами. Такими, как Пол.

Однажды узрев огонек в глазах гладко выбритого американца при виде сопровождающих олигархов-губернаторов длинноногих моделей, их помощники начали снабжать его вожделенными телами. В Киеве во время этой странной войны работали ночные клубы, рестораны, СПА, солярии и бич-клубы. Там Уайт загорел и оторвался как следует, перед тем как броситься в самое пекло. Но и здесь, в зоне так называемой АТО (антитеррористической операции), новые друзья-олигархи закрывали глаза, если его ребята и нацисты частных батальонов насиловали женщин с освобожденных территорий. Скорее всего, политики и бизнесмены боялись возражать силе. Поэтому они ее ублажали.

И еще одна приятная мелочь. Зная любовь Уайта к покеру, они позволяли ему выигрывать. Выигрывать крупно. Война обогащает.

Конечно, эти преференции солдата удачи были не главной причиной, из-за чего он прибыл в Киев в длительную командировку и очень скоро обосновался в Днепропетровске.

Днепр стал феодальной вотчиной олигарха по фамилии Каломоец, узурпировавшего политическую и военную власть на подконтрольных территориях угрозами, шантажом и убийствами несогласных.

Новая власть Киева была слаба и зависима. Слаба от того, что не понимала, что ее сольют, как только она перестанет выполнять заказ на хаос. Ну, а зависима от тех же самых ребят, от которых зависел и Пол Уайт. Пол пребывал в более выигрышной позиции, так как не имел никаких обязательств перед так называемым народом и так называемой совестью. Избранный с горем пополам президент затеял какие-то невнятные переговоры с Россией, устроил обмены пленными и, самое опасное, казался склонным к уступкам. Этим он подписывал себе приговор.

Только ястреб устраивал парней с Уолл-стрит, которые печатают деньги. Некоторых из теневого кабинета Пол Уайт знал лично. Когда развалилась Советская империя, они ссужали Кремль, получая на закрытых аукционах целые отрасли экономики. Но тогда, упиваясь победой, они слишком расслабились, недооценили русских, не довели дело до конца и теперь пожинают плоды пробуждения спящего медведя.

Настало время исправлять ошибку. Интервенция как способ не годилась, так как Россия окрепла, как никогда. Монополия на единую сверхдержаву закончилась. Русские не так глупы и примитивны, как казалось. Их надо обманывать изощренно. Они выучили назубок правила игры и тоже научились лукавству. Приходилось действовать, как всегда, чужими руками: стравливая, дезинформируя, подставляя…

Способы обмана созданы издревле. На бумаге они одни, в жизни другие. И смешивать их надо в нужных пропорциях, как ингредиенты коктейля Молотова, причем с правильным фитилем. Чтобы не сжечь самих себя. Возможности трансатлантических монополий по порабощению мира не столь безграничны, а могут и вовсе иссякнуть там, где отчаянные люди готовы сражаться не за деньги, а за идею, из мести или за свое право жить в своем доме.

На Каломойца сделали ставку кураторы Уайта в Лэнгли. Именно в нем увидели самого непримиримого врага Путина, человека, который сжег все мосты и не рассчитывал на снисхождение Кремля. Железной рукой Каломоец загнал инакомыслящих в глубокое подполье, создал и вооружил собственную армию, желающих служить в которой при повальной безработице было хоть отбавляй, а обучать которую возложили на плечи самых обученных зарубежных профи из частных военных компаний. У Уайта снова появилась интересная работа. Негласно его здесь не было. Это означало, что он задержится в Украине надолго.

Правда, было одно «но»… Интуиция. То, чем Уайт обладал частично, зачастую ошибаясь с прогнозами, хоть и отлично считал карты. Уайт иногда заигрывался, поддавался эйфории, его будоражила кровь и возбуждали женщины, он упивался своей властью, а бывало, даже прогнозируя очевидное фиаско, все же пускался в заведомо ложные авантюры. Так, невзирая на свою осведомленность о том, что утаить от Лэнгли что бы то ни было практически невозможно, он все равно подготовил себе «золотой парашют» и гражданство в нескольких офшорах, поэтому извлекал материальную выгоду постоянно и, словно заурядный гангстер, мечтал раствориться в никуда после самого крупного дела.

Украина. Днепр. Одесса. Харьков. Люди на площадях. Одни улыбаются и ходят в вышиванках. Другие зовут на помощь Россию и называют первых фашистами. В каждом городе, на каждой улице линия фронта. Она в головах. Никто не говорит о гражданской войне там, где она уже идет. Где люди в милицейской форме опущены, нехорошо молчат, переминаются с ноги на ногу и не отвечают на приветствие «Слава Украине!». Где в подворотнях суд вершат тени в масках. Где в трансформаторных будках нет больше электричества. Как же знаком этот запах Полу! Он одинаков в Африке, в Азии и дошел до Европы… Для него это не стартап, а последний шедевр. Симфония хаоса, которая вознесет его ввысь и умчит в блаженство…

Уайт знал, как белые воротнички шикуют на перераспределении грантов для оппозиционных фондов стран-изгоев, для карманных СМИ, как назначали и какие деньги тратили на антиправительственных лидеров. Но защищал-то их он, Пол Уайт. Организовывал мятежи он! Снабжал компроматом, кэшем, оружием он! Угрожал и убивал он! Он работал… И это была самая грязная работа. Так что он заслужил разбогатеть.

Днепропетровск. Сентябрь 2014.

База подготовки «отрядов территориальной обороны»

Уайт ждал одного из лидеров победившего мятежа, названного «Второй оранжевой революцией», потягивая восемнадцатилетний «Чивас». Он то и дело поправлял шерстяную бабочку «жовто-блакитного» цвета, посматривая на свою «счастливую колоду».

Сегодня он играл в покер с представителями подконтрольного губернатору Еврейского конгресса Украины и снова выиграл огромную сумму в местных гривнах, на которые лощеные богатеи в смокингах и их уважаемый гость патриотично играли весь день. Уайту тут же обменяли призовые на доллары в ближайшем отделении принадлежащего Каломойцу банка и вынесли туго набитый вещмешок прямо к его «хаммеру», в котором бонусом уже сидела очередная украинская модель из свиты олигарха.

После секса в машине Уайт пребывал в превосходном расположении духа и не захотел менять свое облачение даже перед важной встречей. Его единственный в походном гардеробе клетчатый костюм выглядел слишком неуместно в сравнении с аккуратно сложенным обмундированием, однако не это волновало Уайта.

Осень и начало зимы должны были поставить точку в Минских договоренностях об отводе войск и обмене пленными. Пока русские увязли в эйфории победоносного продвижения луганских и донецких сепаратистов, нужно было действовать. Самым проверенным способом. Уайт разработал четкий план и утвердил его в Лэнгли. Этот хрупкий мир будет сорван раз и навсегда. Но сначала — наживка! Жертвенная пешка, вернее пожертвование…

— Вы опоздали на пять минут, — в шутку возмутился Уайт, когда, наконец, увидел не выспавшегося и не бритого Дмитро Ярого в смешной камуфлированной панаме-афганке. Лидер «Right Sector», недавно созданной организации, объединившей украинских наци под новым брендом, новой символикой и ставшей преторианской гвардией переворота, прибыл прямо с передовой.

— Я находился там, сепары прислали парламентера. Мы не смогли даже приблизиться к их новым блокпостам. Огневая поддержка у них теперь не хуже нашей, армейской. Ватников явно усилили кадровыми. Мы не смогли вызволить своих. Там жуткий котел. Много «двухсотых». Нужен обмен, а уцелевших наших они отлавливают по зеленке и меняют только на деньги… — отчеканил он раздраженно, но все же улыбнулся в конце фразы желтозубой улыбкой, дополнив ее лукавым прищуром.

— Там вещмешок, о котором мы договорились.

Дмитро увидел опломбированный посольской печатью вещмешок. Уайт сделал это сознательно, чтобы Ярый четко понимал, что в мешке деньги Америки! А не те самые, которые Уайту любезно позволяют выигрывать украинцы. Дядя Сэм не платит, а дает краткосрочные кредиты!

Ярый знал, сколько денег должно быть в мешке, но все же ждал подтверждения.

— Ровно триста тысяч долларов, мы условились об этом, — исправил замешательство Уайт.

— Да, этого хватит на тридцать ребят из двух моих батальонов. На той стороне есть одна лазейка.

— Расскажи мне об этом канале, — настоятельно потребовал Уайт, словно чувствовал свою беспрекословную власть над Ярым.

— Пугач, казачий атаман. Авторитетный у сепаров. Алчный, что нам на руку. Другие кладут сразу, вешают с табличкой «каратель» или «правосек» на соснах. Он вроде дом строит на реке. Так говорит. Поэтому не брезгует нашим баблом, — поведал Ярый. — Иначе бы он даже на контакт не пошел через посыльного этого, юродивого дядю Ваню. Через него разговаривает.

— Ок! В этот раз пойдем у этого Пугача на поводу. Позволим ему заработать на нашей беде… — кивнул Уайт. — Вызволи своих парней. И снова поставь их в строй. Надеюсь, они вернутся невредимыми и продолжат правое дело.

— Они натасканы убивать русских, конечно же продолжат, с еще большим упорством.

— Но… Контакт с этим Пугачом не теряй. Он нам пригодится. Он замазан. Этот обмен должен стать последним. И на него я иду только из-за твоих ребят. Не из-за украинских военных. Они не кажутся мне такими благонадежными. Так и до братания у них с русскими дойдет! А исключительно из-за тебя. Ты понимаешь? — Уайт пытался уловить взгляд украинца, но его прищур… За ним скрывалась какая-то недоговоренность. — Я хочу прямого ответа. Так, кажется, говорят по-русски. Ты понимаешь, что это будет последний обмен?

— Я все понимаю. И мы делаем все возможное. Как и вы. Я ведь не требую от вас невозможного, например, размовлять на мове, а не на русском, — съязвил Дмитро, осмелев в словах и жестах и взяв мешок с деньгами на плечо… — Все дело в Воле. Никто не дает ее народу без крови. Вы далеко. Европа труслива. Мы один на один с медведем. Они, эти солдаты, не хотят стрелять… Не хотят умирать! Да, они могут начать братание. Потому что боятся, что их зароют не героями, а предателями. Что власть в Киеве шаткая. А разве не так это?! Где деньги обещанные?! Не этот мешок от Каломойца, что вы мне передарили, а ваше бабло? Я у Каломойца столько же взял. Он еврей. В три котомки яйца откладывает. Жиды у вас в Штатах, и здесь жиды! Мы нашу революцию не сольем. До последнего будем резать русских, а потом жидов! Пока пусть живут. Не из-за тебя, не из-за них мы воюем! Мы за Украину. Мне самому нужен повод, форс-мажор, чтобы армия не шарахалась из стороны в сторону. Чтобы как мои, как один, чтоб всей душой ненавидели русских! Чтобы были счастливы умереть за Украину!

Уайт не захотел, чтобы последнее слово в разговоре сказал его визави.

— Мы союзники. У нас общий враг. В этом суть. И вам не справиться в одиночку… — Уайт подчеркнуто перешел на «вы», выказав тем самым уважение партнеру, который, похоже, знал намного больше, чем Уайт предполагал, и имел влияние на действующую власть и СБУ. Перед ним был не просто полевой командир, а руководитель крупнейшей в Европе националистической организации с филиалами во всех городах. Да, он знал себе цену и был уверен, что без него не обойтись. Уайт решил не мелочиться с этим парнем впредь и выделять на него вдвое больше предусмотренных средств.

— Ес, сэр! — в шутку щелкнул каблуками Ярый. — Я догадываюсь, о чем вы. Единственная просьба… Когда вы начнете «отрабатывать» наших вояк на следующем обмене, чтобы выдать наш огонь за шквал русских «Градов», то согласуйте операцию со мной во всех деталях. Так как нет ничего тайного, что не станет явью. И нет ни одного живого, кто не станет мертвым. И желательно, чтобы ваши стрелки не были чернокожими. Лучше, чтоб эту грязную работу выполнил я. Идеально. У меня есть опыт, который применим на этом театре военных действий. Камеры снимут русских, с удостоверениями, на худой конец с жетонами. Их не жалко. Можно будет легко предположить, что они во взаимодействии с регулярной армией России. А еще лучше, чтобы они были в форме русской десантуры. Надеюсь, для вас это не проблема?

Звучало как самостоятельно разработанный план. Но это был почти его план. Они мыслили в унисон и жаждали одного. Войны. Уайт оценил все это как хороший знак.

— Я думал, вы случайно узнали об этом мешке от Каломойца, но вы знаете, что происходит в моей голове.

— Я знаю, что вам не справиться в одиночку, — предостерег Ярый. — Не жлобитесь с баблом, тогда я вам помогу. А то станете бабл-боем.

— Вы играете в покер?

— Я воюю, а не играю в войну… — Ярый развернулся, хлопнул дверью и вышел.

— Иногда можно и поиграть… — сказал Уайт вслед удаляющемуся лидеру нацистов, ставшему благодаря СМИ чуть ли не национальным героем с колоссальным кредитом доверия от зомбированной публики. Да, он сильная фигура, и на нем нельзя экономить. Вашингтон должен видеть все карты.

На плацу Ярого ждали джип и три бэтээра с его головорезами… Некоторые из них были юнцами. Так показалось Уайту, когда он попытался издалека, через окно, сделать хоть какой-то физиогномический анализ фанатиков Дмитро Ярого.

— Слава Украине! — крикнул Ярый и запрыгнул в свой джип.

— Героям слава! — хором ответили на клич его люди.

Пыль столбом поднялась на базе, когда кортеж правосеков скрылся за воротами. Ярый повез выкуп атаману Пугачу. Это было частью плана Уайта, и его не пугала, а даже радовала грубая неотесанность фанатика. Этот рычаг Уайт задействует в ближайшее время, так как цели у них на данном этапе одни — война. Только зря Ярый мечтает о «перемоге»… Войну с русскими могут осилить только русские. Когда Уайт вернулся к столу и взял в руки свою счастливую колоду, он вытащил одну карту, подразумевая, что именно она символизирует Ярого. Этой картой был король. Он оценил его выше губернатора Каломойца, несмотря на все подконтрольные ему СМИ и банки. Для олигарха Уайт выбрал «даму», а для его ближайших соратников «валетов».

Большая кровь спровоцирует стихию. Перманентную войну. Она рано или поздно перекинется на саму Россию. И ураган народного гнева снесет эту огромную Империю, незаслуженно обладающую колоссальными ресурсами. Этот колосс на глиняных ногах. Карточный домик сдует, как его колоду. Он подбросил ее вверх, и она разлетелась по кабинету.

А Украина… Ее нет. Это плацдарм. Выжженная земля. Ей требуется зачистка. Для этого понадобятся эти украинские фанатики, зомби, ведь его ребят явно недостаточно. Уайт нагнулся и поднял с пола четыре шестерки. Хотя… пожалуй, эти шестерки способны на большее. Как джинн из откупоренной бутылки. Те, кто выпустил монстра, должны понимать, что он неуправляем. Джокер валялся на полу картинкой вверх. И именно он бросился в глаза.

Военный свитер шел Ярому на порядок больше, нежели цивильный костюм. В пиджаке он чувствовал себя тесно. Но ныне все, включая знаменитого журналиста Савика Шустера, прочили ему большое политическое будущее. Вот и пришлось после 22 февраля, когда в Межигорье — резиденции беглого президента в Новых Петровцах — уже хозяйничали его люди, а он разъезжал на одном из «национализированных» бронированных «мерседесов» бывшего главы государства, переодеться.

Снайперы сделали свое дело. В Киеве царило безвластие. Это означало только одно — власть на улицах, в Раде и в СМИ принадлежала теперь ему и его единомышленникам, включая нового главу СБУ, безоговорочно. Однако Дмитро Ярый знал, что стабильность — не его козырь. Поэтому он не препятствовал откровенному бандитизму в «столице городов русских» своих сторонников в балаклавах, если беспредел прикрывался отлавливанием русских диверсантов и избиением их пособников-«колорадов».

Его вес подпитывала война, и она должна была стать перманентной. Да и заказчики настаивали именно на таком сценарии. С таким врагом, как имперская Россия, ему нетрудно будет держать стадо в тонусе.

Черно-красный стяг с тризубом и аббревиатура RS стали новым брендом. Агрессивным и популярным. В условиях бойни нужен свежий креатив, а не застарелые символы. Больше не было УНА-УНСО, Тризуба имени Степана Бандеры, «Белого молота», «Патриота Украины», заглохла «Свобода», превратившись в политическое крыло новой группировки, сдулся «Удар». Все влились в «Правый сектор», диктовавший моду на непримиримую силу!

Пробил час славы. Фанфары трубили в его честь. Пресса, отпев ритуальные жертвы, «небесную сотню» павших героев, курила фимиам лишь ему. Он упивался популярностью и ее производной, вниманием. Моральное лидерство «свидомых» — сознательных патриотов Украины перешло ему. «Правому сектору» не было альтернативы. Армия и милиция полностью деморализованы, к тому же все их генералы запятнаны угодничеством свергнутому президенту. Журналисты ловили каждое его слово, внимали каждому заявлению, ловили намеки и разбирали на цитаты заявления. Он стал трибуном. Его аудиторией стали десятки миллионов.

Первоочередной задачей было легализоваться. Получить мандат доверия спонсоров, в том числе на местах — всех этих еврейских олигархов, — не представляло труда, им некуда было деваться. Покровители за океаном сделали ставку на эскалацию. Их представитель Уайт транслировал именно этот сценарий и тоже давал деньги именно на это.

Проводником прямого насилия мог стать только Дмитро Ярый, доселе известный лишь в узких кругах, а ныне превратившийся в главного и самого яростного оппонента Путина. Если, конечно, не считать этих временных союзников, жидов. Да уж. Противно. Но Ярого-антисемита тешила мысль, что их очередь не за горами.

Быть с ним — значит быть в фарватере, в тренде. Это означало — сжечь все мосты, объявить русских врагами, а Путина демоном. Только так еврейским олигархам можно было сохранить свои капиталы, да что там, жизни… У них нет выбора. Так что они рьяно его поддержали на местах, предоставили офисы, базы, деньги и контакты с ультрас своих футбольных команд.

Его влияние ширилось. Футбольные фанаты — благодатная почва ненависти, на которой легко взрастить нужные плоды. Эту молодежь методично обрабатывали все эти двадцать три года украинской независимости: СМИ кричали о российской угрозе, а «фонды» за гранты напечатали новые книги, где историей Украины была история войны с Россией, где главными героями были предатели русского царя и каратели русского народа. Так что его армия, его «небесное воинство» скоро увеличится до десятков тысяч, до сотен тысяч. И тогда он станет неуязвимым.

Он легко получит легальное оружие, финансирование и оправдание любых действий. Легко получит абсолютный контроль над спецслужбами и национальной гвардией. Альтернативы ему нет. Он закулисный лидер сопротивления. Его черно-красное знамя — полотнище войны. Он сам — война!

Лишь вождь не боится дать своей армии лицензию на убийство «ватников», «колорадов», «зеленых человечков», «террористов» и их пособников, священников русского патриарха и их заблудшей паствы — мужчин, женщин, детей. Только он теперь решает, как и где теперь молиться Господу. Они напросились сами….

«Черные человечки» придут под покровом ночи. Мгла скроет даже их тени, и Бог не увидит их поступь. Они придут в дома, чтобы казнить. И они кровью напишут не имя Бога, а его имя и аббревиатуру ПС… Он теперь решает, кто враг. Он направляет потоки мести. Рубикон пройден. Точка невозврата уже позади. Обезличенное зло — это когда нет лиц, есть маски. Когда нет людей, есть воля вождя. Он открывает шлюзы ненависти и выпускает наружу стихию! Нация превыше всего. Различия самых близких по крови народов, понимающих друг друга, как братья, гипертрофировались и стали непреодолимыми. Цель достигнута. Война объявлена, и она у каждого порога.

Ярый затеял эту операцию с выкупом даже не из-за пиара. Пиар ему уже был ни к чему. Он давал интервью нехотя, так как мог наговорить чего лишнего. И настроить против себя аудиторию умеренную, неопределившуюся, обывателей. Его дело воевать, а не болтать. Однако болтовня, как выяснилось, часть войны, и не самая бесполезная.

Поэтому он завел для организации профессионального пресс-атташе. Шустрый малый по кличке Смайл нанял стилиста, постаравшегося рафинировать образ боевика. Ярого побрили и причесали, облачили в костюм и завязали галстук. Смотрелось ужасно, но подсластить пилюлю получилось. «Надо чаще улыбаться и не говорить всю правду, особенно свое истинное мнение про евреев», — увещевал Смайл.

Ярый не скомандовал «фас на жидов» черно-красным, конечно, не вследствие причитаний своего штатного летописца. Евреи грызли друг друга сами, так что пока можно было без оглядки истреблять москалей и их попов.

Пресс-атташе хорошо придумывал листовки и составлял медиа-планы, печатал тиражи в отжатых типографиях и утверждал все свои действия в штабе, который превратился не столько в военный совет, сколько в бизнес-центр.

Его парни, среди которых было много амнистированных по новому закону преступников, в отношении которых шло досудебное следствие, были самой крупной военизированной группой. Это были самые настоящие «парамилитарес», штурмовики, нагоняющие страх на всех, от прохожих до депутатов. Они могли устроить многотысячный марш с факелами по Крещатику, могли обложить горящими покрышками Верховную Раду, могли снести любой памятник и даже отколупать химер со знаменитого дома. Они могли затравить любого, избить, убить. Он взял этих дерзких парней под свое крыло. Их число увеличивалось. Легион непримиримых рос как на дрожжах. Они были голодны и злы.

Проверенные Майданом сотни не только «чалились на блокпостах», но и зарабатывали деньги, не чураясь даже перепродажей угнанных с Донецкой и Луганской областей автомобилей на киевских авторынках. Три тысячи тачек по десять тысяч долларов за штуку, правда без номеров и с фальшивыми ксивами, ушли в течение месяца. Криминала, разного, было много. В основном грабеж. Вернулся рэкет. Надеяться на еврейских олигархов или на подачки Запада Ярый был не намерен. Деньги он добывал всеми доступными способами. Они понадобятся. Политика — дело дорогостоящее.

Да, очень много в последнее время было разговоров. Затем случился «котел» в Иловайске, и разговоров стало еще больше. Кто виноват… Кто должен ответить. Ярый винил во всем армию. Считал армейских трусами и предателями. Он не отдал бы ни копейки в качестве выкупа за этих сонных бездарей с поникшими головами, канал на выкуп он нашел из-за своих содержащихся в плену бойцов. Вернее, даже из-за одного, захваченного «харьковскими партизанами» и переданного «сепарам» человека.

Вызволить этого человека было делом чести. Униатский священник Микола был капелланом его батальона, его духовником. Именно он совершил над Дмитро молитву экзорцизма, призвав оглашенного отречься от сатаны и его приспешников — жидов и московских попов. Он очистил его, окунув в купель, одел в белую рубаху и помазал елеем. Мечущейся душе был указан путь. Дмитро обрел покой и уверенность. Это спокойствие отражалось в его глазах, в его речах, спокойствие сделало его лидером. Вождем.

Отец Микола мог утешить, мог оправдать любые действия Ярого. Он был единственным авторитетом, к кому Дмитро испытывал уважение.

«Кожна копиiка, залишена у церквi московьского патрiархату — це куля для украiньского солдата! — с искрой в глазах и огнем в сердце проповедовал своей пастве отец Микола. — Кожна свiчка, поставлена у московьскiй церквi — це живцем спалений твiй чоловiк, брат або наречений!»

А лично Дмитро он не раз повторял словно заклинание: «Вбивство московьского попа — ни грiх, це справжня справедливiсть i твоя велика доля. Якщо навiть ти уб’eш дитину з iх приходу, не бiйся Бога, бо дитина цей не стане москалем…»

Ярый нуждался в нем, в его совете, в его присутствии, и он не пожалел бы ни денег, ни людей на его освобождение.

Пугач, атаман казаков, объявил за освобождение проповедника триста тысяч, и он их получит.

Пугач действительно считался полевым командиром средней руки. И это была не моя, а общая оценка. Да и не рвался я в свои двадцать восемь лет в аналитики и военные стратеги. Но и несмышленому открылось бы очевидное. Пугач не стремился в герои, не совался в глубокий тыл врага с рейдами, подбирал дезертиров, ловил небольшие рассеянные и деморализованные группы вырвавшихся из котлов украинских вояк, квартировал и харчевался в городе. Блокпосты на окраинах, где бывало горячо и показывались механизированные разведгруппы врага, брал под опеку неохотно.

Пару раз атаман присутствовал на военных советах, которые инициировались сверху. Более влиятельные командиры искали союзников в низшем звене, чтобы создать дееспособное ополчение с единым управлением и общей координацией действий. Все достигнутые договоренности Пугач по-тихому саботировал. Он все время боялся, что какой-нибудь другой авторитетный казак из Войска Донского придет и отнимет у него атаманство, или такового назначат, или чего доброго подсидит кто из своих. Поэтому он старался задобрить самых ближних деньгами, ну, и конечно, сам мечтал сорвать куш.

Я представляю, как он обрадовался, когда курьер дядя Ваня принес весточку с той стороны. Малява, как окрестил послание сам Пугач, гласила, что за униатского попа, случайно оказавшегося в его руках, «правосеки» готовы отвалить триста тысяч баксов. И еще триста штук за остальных двадцать девять «нацгадов». Никто из командиров Новороссии не одобрил бы эту сделку. Посему атаман утаил сговор. Пугач сильно рисковал. Но подергать фортуну за хвост при заявленном «призовом фонде» откажется разве что упертый коммунист или аскетичный идеалист…

Шестьсот тысяч в буквальном смысле валялись на дороге. В двух вещмешках цвета хаки. Первый мешок горбун в шахтерской каске, дядя Ваня, руливший своей убитой «копейкой», должен был забрать после передачи атаманом противоположной стороне первой, более многочисленной партии из двадцати пленных. Потом курьер должен был вернуться за второй частью «гонорара».

Второй мешок подбросят на то же место после возвращения главной партии из десятки, включавшей капеллана. Кидалово было возможно только по второй ходке пленных. По этой причине Пугач решил придержать пастора, из-за которого завязалась вся эта голливудская канитель, на десерт. Он посадит снайпера с ночным прицелом на дерево, и в случае «проброса» пастор автоматически перейдет в разряд жмуриков.

Предполагалось, что дядя Ваня останется единственным свидетелем. Но так как он не в себе, ему ничто не грозило. Никто не поверит дяде Ване, даже если тот что-то брякнет своим помелом. Одно слово — сумасшедший. Так что не придется ликвидировать полоумного.

Варшава после донбасского плена показалась архидиакону Миколе истинным раем, что возведен на благодатной польской земле под сенью несокрушимого духовного могущества Рима. В этом сонме умиротворения, вымощенном старым булыжником, он явственно ощущал свою растущую полезность. Он свято верил в близость «перемоги», даже когда смотрел на это сатанинское подобие Вавилонской башни в окружении небоскребов из стекла и бетона, на проклятую сталинскую высотку.

Ее ведь неслучайно, а следуя чудовищному замыслу изощренного надзирателя, коварные русские воздвигли прямо в варшавском Центруме. Безвозмездно и на века обозначили они свое нестираемое временем инородное присутствие. Часы на русской башне отсчитывали польское время, словно имели над ним власть.

Греко-католик Микола Зленко проживал уже второй солнечный, несмотря на октябрь, день напротив этого высотного монстра. В современном отеле-небоскребе. Он плохо спал. Вставал ночью, смотрел с тридцать шестого этажа на шпиль раздражающей его высотки и на разноцветную прожекторную подсветку здания. Он силился представить, как на «подарок русских», на этого троянского коня с востока, летят многотонные бомбы. Но почему-то абстрактное мышление не справлялось с задачей, и высотка каждый раз норовила устоять. А он отправлялся на широкую кровать разочарованный и сокрушенный.

Отгоняя мистическое, архидиакон засыпал ненадолго, рано вставал, заваривал себе крепкий кофе и выходил на улицу, пока осеннее светило ласкало ухоженный город. Он долго бродил по брусчатке в Старом Месте, разгребая опавшие листья. Мимо дворцов и костелов, велосипедных стоянок, шарманщиков и попрошаек. Мимо фонтанов у набережной Вислы, бюстов польских королей и героев. Виляя по узким улочкам, он натыкался на политические граффити на обшарпанных стенах про восстание армии Крайовой, которое жестоко подавили немцы, но винили поляки в этом русских. Справедливо винили, ведь русские только и ждали польского позора и капитуляции, чтобы насадить власть полностью подконтрольных Москве вассалов…

Когда он доходил до площади Варшавской Русалки с круглым щитом и занесенным мечом, то подавлял еще одну ненавистную мысль — в сравнении с монументальным величием русского ампира миниатюрная русалка казалась беззащитной.

Встреча преподобного Миколы с викарием епископа была запланирована на третий день пребывания украинского посланца в Варшаве. Греко-католикам, снарядившимся в крестовый поход на восток, обещали деньги. Немного. Поляки много не дадут. Но с миру по нитке! Нельзя чураться любой помощи на святое дело. Иногда даже можно согрешить. Окропить сделку ложью. Пообещать сделать за эти деньги одно, а пустить их совершенно на другое.

Эта мысль тешила отца Миколу, когда он рассматривал постамент Юзефу Пилсудскому, первому главе Польше, который просил деньги на борьбу с русским царем у всех, даже у японской разведки, а когда денег на формирование повстанческой армии не хватало, он грабил банки… Вот верный пример патриота!

И Симон Петлюра был таким. Потому и сотрудничал с Пилсудским. Проклятые евреи убили героя. Они за это ответят. Их обязательно стоит покарать. Но только тогда, когда необходимость в этом исчадии ада отпадет. Ровно в тот момент, когда они мимикрируют и перестанут давать деньги. Заменившие веру выгодой, они пострадают от собственной никчемности, когда выгоднее будет их изгнать, чем сдерживать разъяренную массу, всегда жаждущую их крови.

Его воспитанник Дмитро, самостоятельный и весьма авторитетный малый, но все же он прислушивается к отеческим наставлениям преподобного Миколы. А советы он давал всегда дельные: не стоит доверяться жидам, они продадут. Надо обогащаться, пока продолжается смута. Надо успеть накопить, чтобы ни от кого не зависеть.

Как поляков продали англичане перед нападением Гитлера и вторжением Сталина, так же евреи кинут украинцев. Шведы обманули Ивана Мазепу. Немцы обвели вокруг пальца Степана Бандеру. Американцы так же обманут Дмитро. Они хотят подотчетную марионетку, а не вождя.

«Они спровоцировали бунт. Спасибо им за это! — разговаривал сам с собой Зленко. — Помогли сплотить нацию. Добре!» Но теперь они откупаются подачками. И держат нас за быдло. За холопов! Поживем — увидим, кто кого разведет… Украине нужно сильное государство. Не раздираемое противоречиями. Этническими, религиозными… С одной верой и одним народом. Католическим народом Украины. Это смогли сделать поляки. Это сделают и украинцы. Их право называться нацией выкристаллизуется в жестокой войне против русских и православия.

Война затянется надолго, на нее надо копить средства. Деньги на благое праведное дело — истребление и изгнание русских ватников и их московских попов с украинской земли. И не важно, что восток Украины считает западную церковь чужой. В горниле войны исчезает удивление, меркнет вера, время утрачивает интервалы… Освободившиеся ниши заполнят новые идеи.

Люди легко доверяются новым героям и сносят старых идолов. Они быстро привыкают разрушать, лишь разминаясь на низвержении кумиров. Размявшись, они готовы рушить храмы. Секуляризация и смерть сделала из них вандалов. Но факел яркого света их остановит. И это пламя будут нести его руки — его и Дмитро.

Этот факел укажет новый путь, который, поправ столетия безбожия, соединенного с нарочитой помпезностью и витиеватостью ортодоксов новой Византии, выведет к истинной вере. Только новый жесткий порядок спасет мир. Только истинная вера выбросит тонущего на берег! Она, как река, проложит новое русло. А кто не идет по течению, тот тонет в бурлящих потоках хаоса. Тот есть бесполезный шлак, недостойный жизни.

Все, кто не подчинится новой вере, новому порядку, будут безжалостно истреблены, как истреблен был языческий Ханаан перед приходом Израиля на обетование. Будет ассимилирован русский, будет уничтожен этот гордый дух принадлежности к русскому миру.

Это поход. И это поход на Москву, в логово зверя! И Москва падет. И восторжествует новый католический украинский мир…

Преподобный отец Микола Зленко искренне считал, что именно поляки должны по достоинству оценить его «скромный» вклад в возрождение и распространение римского обряда. Он полагал, что именно они окажут содействие в переводе его из католического военного ординариата «святого воинства», которым называл он военизированные отряды украинских националистов, в рукоположенные экзархи какой-нибудь новой украинской митрополии.

Огнем и мечом он выжжет дух Москвы из конфискованных приходов и монастырей и провозгласит истинное слово. И тогда не за горами его хиротония в соборе Святого Юра во Львове. А быть может, с кем черт не шутит, он наденет на голову вместо неуклюжей бирретты епископский галеро. И произойдет это не где-нибудь, а прямо в сердце Киевско-Галицкого экзархата, в стольном граде Киеве… Или прямо здесь, в красавице Варшаве! В костеле святой Анны, где в отрочестве он часто молился на коленях, стоя за этими потертыми кафедрами.

Наступит благой день, и он падет ниц перед алтарем, распластается в виде распятия в знак своего смирения, и три его поручителя, епископа утрехтской унии, как установлено традицией, совершат над ним молитву. Облаченные в красные ермолки-пилеолусы мужи с нагрудными крестами призовут Святой Дух осенить его для высокого предназначения. Ведь не зря же он учился теологии и служению в Варшаве и знал в совершенстве этот корявый, не певучий, не родной язык.

Недаром он положил свою жизнь ради вечного Рима и непрестанно верной его служанки Варшавы. Он понял главное — источник света далеко, а греют лучи. Они зажигают огонь. Даже если источник иссяк, огонь остается. Польша ныне даже ревностнее Рима, упадок которого очевиден. Польша — новый источник света.

Именно от этой лампады огонь загорается на востоке.

И он проводник этой божественной искры, мессия обновленного знания, воинственный пророк новой жизни, которая марширует с сокрушительным кличем «Слава нации! Смерть ворогам!»

Прием в Варшаве был на уровне. Не радовало одно — почему его преосвященство, польский епископ Анджей Маховецкий, сослался на неотложные дела и не удостоил преподобного личной аудиенцией? Почему не пришел ни разу поблагодарить подвизавшегося в неравной схватке с Москвой за рвение, за плодотворное наставничество над суровыми мужами, от которых зависел разгром векового грозного врага…

Нет, отец Микола не искал благодарности. Но в поляках он видел единомышленников, товарищей по несчастью, а не надменных кураторов. И потому не обижался на мизерность выделяемых средств.

На встречу прибыл гладко выбритый викарий епископа в широкополой капелло, с саквояжем средних размеров. Как и договаривались, отец Микола получил наличные. Граница была открытой, да никто и не рискнет обыскивать на пропускных пунктах духовника Дмитро Ярого.

Они сели в бричку. И черногривый конь зацокал копытами, придавая ритм их разговору.

— Его преосвященство извиняется, что так и не смог удостоить вас объятиями.

— Ничего, ваше высокопреподобие, я не в обиде. Понимаю, что вам не до Украины.

— Ну что вы, отче. Мы делаем общее дело, и ваши усилия неоценимы.

— Тогда почему они оценены всего в миллион евро?

— Уверен, это шутка. В целый миллион, — поправил викарий. — Эти деньги с пожертвований. И поверьте, собрать такую сумму епископу стоило большого труда. И он надеется на отдачу, чтобы продолжить вам помогать в больших объемах. Я уполномочен изложить его личную просьбу.

Доброжелательность рассеялась, менторский тон изменил голос викария.

— Это не абстрактные деньги. Это кредит доверия. Они даются вам на конкретное дело.

— На какое?

— Вы должны активизироваться. Локальные выступления, местечковость не эффективны. Пора включиться в организованный блицкриг по захвату православных храмов, любой ценой подавить сопротивление русской паствы. Хватит ждать. Нужно педалировать развитие событий. Иначе инициатива перейдет к нашим оппонентам. Можете вступить в союз с его блаженством патриархом Филаретом. Преданный анафеме бывший митрополит, несмотря на старость, еще бодр, а рукоположенные им епископы Киевского патриархата являются нашими естественными союзниками в деле изгнания московского духовенства.

— Я не стану обращаться за помощью к тем, кто ищет заступничества у православных антипросопов Афона! — вырвалось из уст Миколы Зленко. — Они там ночью нажираются как свиньи, отмечая получение афонских виз-диамонитирионов, а утром облачаются в рясы и идут за духовным просветлением к афонским монахам. А потом возвращаются домой, перебирая афонскими четками, купленными в этих монастырях, что стали безналоговыми мануфактурами. И машут кадилами за гонорары, крестя и освещая за подношения. Чем эти жирные попы с козлиными бородами лучше московских дьяков? Они из одной утробы. Может, обойдемся без заигрывания с самопровозглашенным патриархом? Без непризнанных иереев, кто только называет себя украинцами и при этом ищет благословение на служение в Константинополе, и преклоняется перед византийским имперским флагом с двуглавым орлом, и у кого этот орел на куколе…

— Горячая речь. Не зря епископ такого высокого мнения о вас. Он ценит вас как пламенного оратора и достойного пастора нашей веры… — хитро поднял брови викарий. — Похвальное неприятие. Но справитесь ли вы в одиночку?

— Нас почти пять миллионов. И мы авангард вытеснения русских. Забудьте Киевский патриархат! Эти лентяи так и не смогли захватить Киево-Печерскую лавру. Они только болтают.

Преподобному Миколе польстила высказанная викарием заслуженная оценка епископа его талантов. Но викарий продолжил свой спич, и проницательный отец Микола скоро смекнул, что вектор мировоззрения пора менять. Если он хочет оставаться в фарватере и плыть при полном штиле за флагманом римской курии, самым влиятельным кардиналом, коим являлся епископ, надо преклонить колени.

Отцу Миколе вовсе не хотелось учиться смене взглядов на ходу. К этому можно привыкнуть. Однако ради результата… Временно. Он готов был к коррекции собственных убеждений в пределах этой дискуссии. Впечатление от его преданности, ведь смысл каждой его реплики викарий передаст епископу, не должно было испортиться от неосторожного слова.

— Открою вам секрет, преподобный отец Микола, замысел епископа состоит в том, что непризнание Константинополем вследствие противодействия Москвы Киевского патриархата, как ни парадоксально, нам тоже на руку. В какой-то момент они будут вынуждены обратиться за канонизацией к нам. И тогда мы проведем это как историческую унию. Вы понимаете? Мы расширим нашу церковь не за счет изменения культа, а за счет ненависти к Москве. И это будет не ползучая экспансия, а стремительное поглощение. Так что епископ просит вас не быть столь категоричным в отношении не признанной никем киевской автокефалии. Она находится в смятении. А значит, пребывает в промежуточной стадии перед приобщением к истинной вере.

Аргументы епископа выглядели логичными и взвешенными. Преподобный Микола разглядел в этом четкую стратегию, сопротивляться которой было бесполезно. А значит, нужно было под нее подстроиться.

— Итак, вы в команде… — продолжил викарий, разглядев-таки утраченное, но так необходимое поляку подобострастие на лице украинца. — Акция по захвату московских храмов начнется одновременно. В один день. В ней будут участвовать все, кто возбуждает толпу к ненависти. Пусть вас не смущают православные хоругви, с ними они так же, как и вы, пойдут громить православные храмы. Так что?! Вы услышали наши пожелания? Если мы поняли друг друга, то вы должны быть готовы и подготовить ваших людей.

— Они давно ждут, — согласился с доводами викария преподобный отец Микола Зленко, чуть ли не щелкнув каблуками. — Громить москалей и кацапов будем всем людом! Что может быть сладостнее. Предвкушаю большой погром!

— Я вас умоляю. Насчет погромов… Евреи на сей раз должны избежать участи поляков на Волыни, — спокойно напомнил о кровожадности украинских националистов викарий.

«Они не забыли, — подумалось отцу Миколе. — Они считают нас проводниками своих целей. Они до сих пор не поняли, что мы в одной упряжке и бежим в ней от москалей. Что нам не спрятаться по своим национальным квартирам. Почему они понимают, что униатам Украины надо объединиться с автокефалами-раскольниками православия, и при этом ставят себя выше любой украинской конфессии? Ох уж эти поляки. Может, не зря мы вас резали?»

Этого он никогда не сказал бы «польским друзьям» вслух. Но викарий прочитал крамолу в глазах своего собеседника, окончательно решив для себя, что украинцы ненадежны. Он тоже неплохо знал историю. Украинский гетман Богдан Хмельницкий вступил в союз даже с татарами, не говоря уже о Москве, чтобы пойти на польского короля. История взаимоотношений Польши и Украины — череда временных союзов и горьких предательств. Народ сей неисправим и напоминает флюгер, а роль ветра ныне играет доллар. Доллары нынче не только в Америке. В России они тоже водятся. Не Польше тягаться с империями. Изголодавшаяся по исчезнувшей гордости страна не могла вернуть былое могущество Речи Посполитой, где польская шляхта правила украинцами, белорусами и литвинами, но поиграть в игры престолов на стороне сильного она была обязана. Тщеславие есть даже у карликов.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил за переданный от епископа саквояж отец Микола. — Гроши не пропадут даром.

— Мы заранее сообщим точную дату.

Зленко прищурился и кивнул. Однако он уже сейчас знал, что не будет согласовывать дату выступления ни с кем! Ни с американцами, ни, тем более, с поляками. Все случится в день создания Украинской повстанческой армии, которая наводила ужас и на ляхов, и на русских!

«Чем вы лучше нас?! Вы живете за наш счет! Мы буфер между Европой и Империей! Мы боевое крыло истинной веры. Ее меч. За ваши деньги мы сделаем наше шоу! Вы хотите наблюдать за нашей революцией в тапочках, как в отеле, в тепле и комфорте, с чипсами и попкорном, словно это кино! А ведь мы воюем за это ваше благополучие! И вы обязаны за это заплатить! Итак… Православные будут в этот памятный день праздновать Покров Пресвятой Богородицы. Но это их праздник. Не наш! В их храмах будут праздничные литургии, тысячи людей. Именно в такой день надо показать свою силу… И тогда спонсоры поймут, что мы и только мы единственная реальная власть в Украине. Что мы боевой авангард, нацеленный на Москву. Но способный повернуть и на слабовольную Варшаву! Вы заплатите!!! Как и москали…»

Преподобный улыбнулся, представляя большой переполох. Монстр с идеологией — самый страшный из зверей. Фанатику есть чем себя оправдать.

Он не был ничем примечателен, этот серый, забытый Богом поселок на севере Донецкой области. Но именно в этом подобии города с населением не более пятнадцати тысяч, раскинувшемся километра на полтора вдоль трассы, ведущей в пригород Донецка, Горловку, развернулись события, кардинально изменившие мою жизнь. Поэтому я остановлюсь на городишке поподробнее.

Сперва я оценил ситуацию как военный. Населенный пункт с военной точки зрения, безусловно, представлял интерес как плацдарм для ударной группировки. Чтобы понять это, не требовалось быть гениальным тактиком. Было очевидно, что здесь затевалась либо крупная провокация, либо реальный прорыв. К окруженным нашими южнее регулярным частям «укропов». Если бы дислоцирующаяся здесь украинская группировка, разрастающаяся на глазах, решила наступать отсюда, то лучше форпоста с естественными барьерами в виде довольно обширного леса и речки, огибающей окраины, было не сыскать. Активная перегруппировка войск не сулила ничего хорошего. Все въезды и выезды из городка наглухо перекрыли.

Единственной головной болью для укров являлась двухколейная дорога, на которой до сих пор стояли спаленный огнеметом танк Т-84 и раскуроченный минами БТР. Трасса была как на ладони и одинаково хорошо просматривалась с любого мало-мальски высокого здания. Даже из окна поликлиники, где я, как вызволенный из плена герой, а не как ополченец с позывным «Крым», проходил ускоренную недельную реабилитацию, чтобы как можно быстрее встать в строй.

Меня, как раненого, не донимали расспросами шныряющие везде агенты «национальной беспеки». Им то ли было не до меня, то ли я не вызывал пока особых подозрений. Ведь я пострадал в «плену» не меньше, а может быть, больше других освобожденных. Здесь меня быстро подлатали. Советская медицинская школа делает чудеса. Сломанное ребро еще побаливало, но уже срасталось. Голова уже не трещала… По крайней мере, я уже мог ею кушать и соображать, хоть и симулировал контузию.

Видимо, поэтому меня очень скоро выписали, поставили на довольствие в батальон из Днепропетровска, дали койко-место в здании местной школы-гимназии, намекнув, что мне очень повезло, так как это подразделение не то чтобы элитное, но получает жалованье регулярно и харчуется по первому разряду. Конечно же благодаря благодетелю олигарху Каломойцу. Пообещали восстановить документы после короткой проверки, ну, и временно определили на «вечную вахту на камбузе», или, как говорят «сапоги» — в наряд на полевую кухню. Чистить картошку, мыть посуду и помогать их коку, по-«сапожиному» — повару. Из оружия мне выдали пока только кухонный нож. Кухню расположили прямо в школьной столовой.

Повар по имени Тарас был знатный, из Ровно, с кулинарным образованием. Его красная ряха напоминала разрезанный арбуз. А оспины на морде — семечки из этого арбуза. Так, видимо, выглядят профессионалы, кудесники рецептов. Гурманов в батальоне было мало, но скоро по всем подразделениям распространился слух, что лучшая жратва у «школьников», то есть у нас. Я опрометчиво говорю — у нас, так как временно забылся. Ведь главной моей мыслью был побег из этого чертова поселка, план которого пока еще не выработался в моей голове.

Мешало сосредоточиться одно опасение. Не дай бог меня бы сфотографировали в этой гнусной форме, запечатлели бы во всей красе, так сказать. Тогда не миновала бы меня в Донецке участь перебежчика-дезертира, трибунал, а может и расстрел, если б не поверили в мою историю. Я не исключал, что меня уже оговорили… Я анализировал все возможности и понимал, что лучше бежать ночью. Но в какую сторону?! Советоваться было не с кем. Со мной здесь искренне подружились только голодные собаки и бродячие коты, и то не безвозмездно. Я их подкармливал. Хотя они-то точно знали безопасные тропинки. Знали, но молчали, как харьковские партизаны, которые до сих пор не взорвали завод по производству танков и бэтээров в Харькове…

Участок трассы, который еще месяц назад с завидной периодичностью, напоминающей смену дня и ночи, переходил из рук в руки от украинских силовиков к ополчению и наоборот, вклинивался прямо в центр города на небольшом перекрестке с круговым движением. Ныне, после заключения в Минске «ожесточенного перемирия», блокпосты на выезде контролировали подразделения трех батальонов нацгвардии. Он теперь был утыкан блокпостами с мешками, ежами и шлагбаумами в несколько эшелонов обороны.

В небе постоянно летали «дроны». На вертушках Ми-8 в новый укрепрайон перебрасывалось свежее подкрепление из пехоты. На рубежах линии фронта рылись траншеи и маскировались артбатареи. Мимо школы бесперебойно шли колонны ЗИЛов с реактивными системами залпового огня «Ураган» и «Уралов» с «Градами». Прямо по центру городка мимо бюста еще не снесенного лидера мирового пролетариата тягачи везли гаубицы; танки и самоходные артиллерийские установки «саушки-дальнобойки» давили гусеницами асфальт, а у лесных просек расставлялись засады с пулеметами «Утес» для встречи неуловимых ДРГ — диверсионно-разведывательных групп ополченцев, в переводе на язык «свидомых патриотов», террористов.

На площади перед городской администрацией, или поселковым советом, название органа управления по сути — лишь вопрос тщеславия местных, народ задабривали хлебом и мукой. Очередь выстраивалась как в мавзолей. Грузовик с буханками и «радостных и благодарных жителей» снимало телевидение. Работяги и их жены с авоськами отворачивались, но корреспонденты все равно нашли пару олухов, которые сказали нужные слова.

Основанный в конце девятнадцатого века шахтерами у не самого большого рудника не самых знаменитых угольных копий, городок уже привык к перемене власти. Словно на дворе был 1919 год. Шевроны ополченцев и их георгиевские ленточки теперь сменились нашивками с тризубами и национальной символикой Незалежной. На администрации развевался государственный флаг, а красное знамя с диагональным перекрестьем, что давече вывесили «сепаратисты Новороссии», показательно порвали и сожгли вместе с томиками Ленина, вынесенными из местной библиотеки. Как увязывался Ленин с ополчением, мне было невдомек, но все происходило на моих глазах и именно так.

Из местных достопримечательностей здесь выделялись симпатичный православный храм на холме, где служил довольно колоритный пухленький священник протоиерей Никифор Славин, дом культуры со статуей героя-комсомольца Олега Кошевого, одного из казненных гитлеровцами краснодонских подпольщиков, да кладбище вышедших из строя вагонеток у шурфа заброшенной шахты. Ну и Ленин на постаменте в скверике напротив ратуши.

В магазины завезли горилку и ливерную колбасу. Там гремели разборки — первая партия колбасы раздавалась бесплатно, как гуманитарная помощь пострадавшему от террористов населению, которое никак не признавалось на камеры, как зверски их тут мучили.

У клумбы, упирающейся в круговое движение, неподалеку от администрации располагался единственный в городке приличный двухэтажный мотель. Сюда для усиления охраны перебросили целый взвод головорезов. Многие из них определенно были иностранцами, а их главный, которого все величали сэр Уайт, поселился в самом лучшем номере этой невзрачной гостиницы с претенциозным названием «Отель Парадиз». Хозяевами гостиницы, превратившейся в штаб наемников, была довольно молодая семейная пара. Скорее всего, владельцам заплатили. Хотя в любом случае отказаться от нежданных постояльцев они бы не сумели.

Очень скоро в поселок прибыл батальон самых отъявленных головорезов с собственным капелланом, которого я, конечно, узнал. На сей раз его словно мистический клеврет сопровождал породистый ротвейлер на коротком поводке. Он вместе со своим верным псом поселился в мотеле. Ни свет ни заря выходил пару раз на улицу, нервно озирался. Заметно было, что он не просто выгуливал кобеля, он словно что-то замышлял. И еще, он неоднократно ходил на холм к православному храму, внимательно изучая построенную в церковном дворике деревянную часовню и стоящую особняком колокольню, звон которой еще совсем недавно сигнализировал народу и ополчению о приближении укров. Ходил там кругами, вынюхивал, но вовнутрь не заходил, будто что-то неведомое сдерживало.

Его называли преподобным отцом Миколой Зленко. Его бледное лицо с ястребиным носом не позволяло определить возраст этого человека. Судя по подвижности и жестикуляции, он был достаточно молод. Его католическая сутана и воротник-стоечка пугали местных. Те обходили его стороной так же, как ободранные и голодные дворняги отводили взгляд от едва не срывающегося с поводка рычащего пса, всегда настороженного и готового броситься на любого по команде хозяина.

Небольшая католическая община здесь все же была. Отец Микола собрал католиков возле отельчика, на площадке для парковки, для утренней мессы. Если быть точнее, то не особо активных апологетов «истинной веры» привлекли к проповеди чуть ли не насильно, собрали с большим трудом по каким-то составленным доброжелателями спискам.

Проповедь была сорвана. Неясно почему, но люди разбежались, подальше от пришлого пастора, словно от чумного. Преподобный не отчаялся и переключился на религиозных активистов внутри подразделений национальной гвардии. А через какое-то время в городе появились чужаки из западных регионов и разбили автобусный кемпинг. Эти жадно внимали каждому слову пастыря, будто голосу самого Иисуса. Их приехало достаточно много. Для чего? Страх поселился в городе вместе с приезжими.

Неонацист Дмитро Ярый часто посещал «гостиничный офис» сэра Уайта, а спустя некоторое время и сам обосновался там, в номере на первом этаже. Его охраняли не хуже Уайта. Иностранец сидел неделями безвылазно, а Ярый часто отлучался. Поговаривали, что он распорядился устроить охоту на «пособников сепаров», благодаря которым те так долго удерживали город. Контрразведка неонацистов заработала в подвале местного здания прокуратуры. Там же держали пленных с той, нашей стороны, более сорока человек. Говорили, что готовится большой обмен.

Поселок замер в предчувствии. Тревога накрыла городок плотной пеленой вместе с речным туманом, который обволакивал все дома, и неказистые «хрущевки», и ухоженные частные постройки, по утрам. Декоративные туи на подстриженных газонах, посаженные у самых заборов, и многочисленные яблони со свисшими под тяжестью созревших плодов ветвями напоминали об утраченном мире. Выкорчеванный с корнем орех, в который попала мина, напротив, возвращал в реальность. Плакучие ивы у речки рыдали росой, заранее оплакивая незавидную долю жителей этого ничем не примечательного прифронтового поселка.

Как, я уже это понял, догадался мой самый проницательный читатель, я неслучайно упомянул о двухэтажной гостинице с болтающейся на цепях вывеской «Отель Парадиз». Этому зданию, или, как говорят телевизионщики, этой локации суждено было сыграть ключевую роль в развитии и кульминации фабулы моего невыдуманного, но очень похожего на вымысел повествования.

Порядок и чистота здесь соблюдались исключительно благодаря усилиям трудолюбивой Марты, чудной белокурой красавицы лет двадцати пяти с довольно крупным бюстом, супруги владельца этого убитого войной бизнеса у трассы.

В прежние времена основными постояльцами мотеля были дальнобойщики, транзитные путешественники и повздорившие с женами рогоносцы или алкоголики. Здесь хоть и не наливали, но переночевать всегда пускали. Прайс был терпимый для периферии. Цены на завтраки не кусались. Правда, и стряпня была без изысков. Но для неискушенной публики годилась. Марта ведь не была поваром с мишленовскими звездами. Она мыла полы, стирала занавески, меняла белье, готовила еду и даже самостоятельно придумала и нарисовала кисточкой название их семейного бизнеса ажурными буквами на старой дощечке, стилизованной под дореволюционный старославянский стиль. Теперь, когда война стояла у порога, им приходилось здесь жить в буквальном смысле, ведь претендентов поживиться чужим добром хватало…

И в мирное время не все ладилось, а теперь и вовсе перебивались случайными заработками и уже начали продавать за гроши ненужное барахло. Лужайку за зданием, которую Марта пыталась отвести под ландшафтный дизайн, использовали теперь как огород.

Да вот еще, даже не от безысходности, не из страха, а из-за отсутствия денег, чего скрывать, предоставили постой этим головорезам, которых муж Марты, отслуживший в десантных войсках Денис Кожевников, на дух не переваривал. Деньги, которые им всучили, давали шанс не только выжить, но и немного отложить. Непозволительно швыряться заработком, когда выпадает такой шанс. Да, Марта взяла эти деньги. Прямо из рук подмигнувшего ей американца.

Хорошо, Денис не заметил… Горяч он. И бесхитростен на язык. Даже майку где-то достал с трафаретом СССР и гербом страны Советов и снимать не хотел, когда корпус «правосеков-нациков» в поселок зашел. До чего он глупый у нее.

Когда в городок пришли ополченцы, он даже хотел записаться добровольцем. Его как бывшего десантника взяли бы с руками и ногами, но Марта отговорила. От греха подальше. Пусть другие в пекло лезут. Кому заботиться не о ком. Еле-еле. Главным доводом стала ее беременность. О ней узнали уже во время войны. Докторша на узи сказала, что будет мальчик. Так что Денис немного поершился, скурил пачку «Примы», да успокоился после стопки. Да и за отелем надо присматривать. Тут сильная рука нужна.

Не так просто было открыться, поднять дело, остаться на плаву. Думалось вначале, что будет все не так. Что бизнес прокормит. В итоге вышло, что не всегда хватало средств заплатить за коммунальные расходы, не говоря уже о налогах, аренде и процентах по банковскому кредиту.

С первыми трудностями Денис запил. Не по-черному, с запоями. Так, выпивать стал втихую. Он ведь был очень гордым. Обижался на себя, но покрикивал на Марту. Злился тому, что не может сделать ее счастливой, облегчить ей существование, но не знал, что она и так была счастлива, и ей не обременительно было вести их общее хозяйство. Он хотел разбогатеть, чтобы Марта не завидовала своим подружкам, одаренных кавалерами автомобилями и шубами. Но она и так никому не завидовала, потому что всем сердцем любила своего суженого. А шуба ей и вовсе была ни к чему, тем более машина. Чтоб работать на бензин и техобслуживание? Еще чего?! И так забот полон рот.

Тщеславие не может обеспечить тебя счастьем, оно лишь добавляет забот. Денису было мало красавицы жены. Она мечтала о здоровом ребенке и хотела сохранить то, что у них было, а он считал, что у них нет ничего, кроме долгов, и не видел, как водится, чуда под ногами. Разве не чудом было то, что они все еще были на ногах, что они были вместе.

Два года назад по совету приятеля Глеба Брусники он взял кредит и арендовал этот маленький обшарпанный особняк, чтобы превратить его в отель или в мотель. Не важно, как назвать гостиницу. В захолустном городишке, оживлявшем транзитную трассу, это частное детище являлось чуть ли не единственным приличным заведением в сегменте туристической индустрии. Именно так он описывал в банке свой бизнес-план. Однако туристами Денис так и не разжился. Разве дальнобойщики, засыпающие автомобилисты и несчастные горемыки-алкаши — туристы? Другие на пороге не показывались. Марта тогда сидела дома, справлялась по хозяйству, не вникая в дела. Тогда снова возник Глеб и предложил открыть в мотеле нелегальный покерный стол. Так Денис нажил не денег, а проблемы с ментами.

Когда менты вломились, то попытались пришить Денису не только открытие нелицензированного игорного заведения в непосредственной близости от поселковой администрации, что, собственно, уже являлось верхом идиотизма, но и… содержание притона. Денис, вернувшийся с похорон матери, даже не понял сразу, с какого перепугу они предъявляют ему такое!

— Ну что, бизнесмен, тебе крышка. В твоих апартаментах изнасиловали малолетку… — так началось расследование. Как же стыдно было ему перед Мартой, хоть он и не чувствовал себя виновным. Но не бывает дыма без огня.

Его таскали по инстанциям и следователям почти месяц, устраивая очные ставки и проверяя криминальные связи, пока ему удалось доказать свою непричастность. Честнее сказать, пока его не заставили откупиться. Спасла Марта. У нее была какая-то заначка, неприкосновенный запас, деньги, подаренные на свадьбе…

Пришлось прикрывать приятеля, который спутался с какими-то негодяями из Харькова. Они действительно мечтали превратить его убыточный бизнес в процветающий публичный дом для картежников и дальнобойщиков и вызвались поставлять дешевых проституток. Но им это не удалось. Попытка заглохла на стартапе, устроенном Глебом, который напечатал себе визитки с должностью управляющего в отсутствие хозяина.

Денис по-мужски поговорил с зарвавшимся Глебушкой, уменьшив количество его зубов ровно на два, на что тот вынужденно процедил сквозь зубы, что никогда больше не сделает ничего без ведома владельца предприятия. Денис поверил «в последний раз» и именно в этот нелицеприятный момент привлек свою красавицу супругу к работе.

Глеб всю жизнь, еще со школы, заглядывался на Марту. И побаивался ее, может даже больше, чем ее вторую половинку. Став администратором, она начала вникать во все эти дебеты с кредитами и первым делом приказала убрать из холла покерный стол. Потом она придумала это громкое название «Отель Парадиз» и заказала вывеску. Денег хватило на кованый каркас и фонарики по бокам, доску вырезали из спинки старой кровати. Надпись Марта нарисовала акрилом. Глеб запереживал.

— А сколько мы будем платить Марте, мы ж ни хрена не зарабатываем? А теперь и подавно мы никому не впарим наши комнаты! Они реально никому не нужны, кроме сутенеров, картежников, проституток и женатиков!!! Кому?! — чуть ли не со слезами на глазах орал Глеб.

— Что-нибудь придумаем, — неуверенно ответил Денис, поглядывая на свою Марту. А потом выпалил: — Не брусникой же лесной платить и не фишками-пустышками.

— Типа пошутил… — обиделся задетый Глеб, что напомнили ему его прозвище, и добавил: — Сидеть будем в позе лотоса и бамбук курить!

На это Марта спокойно ответила:

— Сидеть никто не будет, если ты опять что-нибудь не придумаешь, — и пошла выбивать ковер.

Прошло еще три месяца, и стали происходить какие-то странности. Клиенты оживились. По городку пошел слух, что белье в отельчике пахнет ландышем. Номера стали снимать даже молодожены. Заезжали целыми свадьбами. Доход пошел. Расходы за коммуналку в конце месяца уже не ждали обреченно… Выплатили долг по аренде. А потом приехал районный прокурор, на чьей жене числилось здание, и сказал, что платить за аренду с нового года надо больше. В два раза.

— Вы же слышали о наших проблемах. — давил Денис на жалость.

— Поэтому я и приехал. В два раза. Я мог просто вас выбросить отсюда за то, что вы тут творили, — почти без эмоций ответил он.

— Мы же втюхали двести тысяч в ремонт. Дело только пошло! Рассчитались с вами полностью по аренде. Все закрыли, и тут как обухом по голове, без предупреждения! — возмутился бывший десантник, у которого чесались руки.

— Мое здание из-за вас теперь под пристальным оком мусоров. Причем не из райцентра, а местных, нюх потерявших. Под колпаком у начальника УВД. А он давно снизу под меня копает. Это ж надо, так сглупить. Без мусорской крыши затеять такое предприятие! Ты что, улицу красных фонарей решил в нашем болоте сделать? Которые если не мусора выключат, так гопники разобьют… — эмоции все же проявились.

— Я был не в курсе! — наверное, зря Денис пытался оправдываться.

— И мне нет никакого дела до ваших вложений! Они не покроют мой моральный ущерб! — жестокий ответ не удивил. Скорее всего, разорение оперившихся конкурентов заказали не менты, а Партизан, уроженец здешних мест, смотрящий, который из этого заштатного поселка контролировал всю округу.

Хорошие новости снова стали обходить отель стороной, словно это здание считалось не отелем, а лепрозорием.

Вскоре Денису сообщили, что арендодатель-чиновник чистоплотным лишь прикидывался. Он нашел себе новых друзей. Таких же коррумпированных чинуш, только из России. Те изъявили желание превратить их с Мартой детище, которое только задышало порядком и чистотой, в перевалочную базу мигрантов.

Денису и Марте настоятельно предложили размещать в номерах нелегальных транзитных гастарбайтеров-азиатов. Граница рядом. Через Украину рабочие направлялись в Россию. В основном на стройки. И без всяких квот. Здесь, в украинском бардаке, они были неуязвимыми для российской полиции и миграционной службы. В случае проблем можно было резко исчезать и пережидать в соседней стране. А потом снова возвращаться. Отсюда их партиями собирались развозить во все стороны.

Тягаться с новыми партнерами бессердечного домовладельца, сформировавшими украинско-российский картель по доставке дешевой рабсилы девелоперским компаниям, Денис не мог, но Марта наотрез отказалась идти у мошенников на поводу.

Скорее всего, итогом предпринимательской инициативы Дениса Кожевникова должно было стать неминуемое банкротство, но тут случилась война… Чиновник лег на дно, хоть и остался в поселке. Его друзья-регионалы, сбежавшие от люстрации в соседнюю Россию и в Европу, звали бездетного прокурора с собой, но он понадеялся на авось, вывез только жену, по документам сдававшую в аренду этот злополучный отельчик. Денис не любил «майданутых», но выходило, что они его с Мартой спасли. Правда, так показалось лишь на первый взгляд, до того момента, пока не начались артобстрелы и в городке не появилась новая власть…

А власть менялась в ритме циферблата, хоть отель и стоял на своем месте. Марта работала, невзирая на международную обстановку, не желая верить в продолжительность глупой войны. Надежда умирает последней. Она выменяла на барахолке на какой-то скарб старинные часы и попросила Дениса прибить их на фронтон. Денис исполнил просьбу жены. И часы затикали. Красиво и точно.

И вот, в один унылый от осенней слякоти день, когда стрелки винтажных часов показали одиннадцать утра, явился взбудораженный Глеб. Несостоявшийся компаньон стал кричать, что бизнес «его старых друзей» спасен, пролепетав что-то нечленораздельное о каком-то выгодном предложении от американского наемника, который снимет чуть ли не все номера и заплатит за проживание наличными долларами.

— Чтоб я пустил наемников в свой дом? — возразил Денис, посматривая на Марту, ожидая лишь от нее одобрение или неприятие. Но она многозначительно молчала.

— Это не дом, а мотель! — крутил у виска Глеб и тоже смотрел на Марту. — Не будь идиотом, это сейчас единственный шанс сорвать куш. Спасти бизнес. Никто тебя не осудит. Или ты своих соратников ссышь, с которыми хотел в Горловку уйти?

— Ты что мелешь? — с укором взглянул Денис на выдавшего его сокровенную тайну приятеля. Но Марта и теперь никак не отреагировала, ведь она знала и это.

— Они завтракать будут и обедать, ты только успевай чеки выписывать. У них бабла, шо у дурня фантиков! Кэшем платят. Я уже подшустрил. Возле них все утро кручусь. За «хаммером» бегал бронированным, показывал, где у нас что! Его «хаммер» ни один гранатомет не возьмет. Фирмачи — точно. Ну, и капеллан какой-то жилье ищет. У тебя номеров хватит. На всех, блин! — тараторил Глеб. — Мой процент не забудь.

Денис готов был поверить чуду, но не поверил бы в байки Глеба, если бы после полудня не увидел в руках своей Марты стопку денег — целую «котлету» долларов. Так в тот злополучный отель вместе с новыми постояльцами забрел и следующий эпизод…

Предложение от новых постояльцев «Парадиза» было не единственным выгодным бизнес-проектом, на который обратил свое внимание шустрый Глеб. С приходом в городок новой власти, этой огромной силищи, состоящей из регулярных частей на бронетехнике, крутых наемников и добровольческих батальонов в новехонькой униформе и бронежилетах, он пребывал в необъяснимой эйфории. То ли от смятения, соединенного с предвкушением легкой наживы, то ли от ощущения приближающегося кардинального изменения в его жизни. То ли от привалившего счастья, перемешанного со страхом. А может быть, от жажды мести и намерения выпустить пар.

Глеб узнал нечто… Интуитивно он понял одну вещь. В тот самый момент, когда как приставучая собачонка ластился к иностранцам и вернувшемуся городскому голове. Да, Брусника не сомневался — они затевали настоящую охоту. И им были нужны цепные псы. Не безвозмездно, конечно.

У дома культуры, вдоль колонн которого спустили жовто-блакитные штандарты, городского голову, коренастого типа с длинными свисающими, как у моржа, усами, пробором и глубокими шарпейскими складками на лбу, патриотично наряженного по случаю освобождения в рубаху-вышиванку под пиджак, встретили девушки в украинских веночках с хлебом и солью на рушнике. Его сопровождала супруга — жгучая брюнетка с накрашенными алой помадой толстыми губами, ростом она была выше градоначальника почти на голову и моложе лет на десять. На голове бублик, как у Юли Тимошенко.

Согнали город. Рядом с городским головой по красной дорожке шел низенький темноволосый «дядя» с черными, как смоль, глазами, губастый, с несуразными оттопыренными ушами. Он беспрестанно курил. Мешки под глазами красноречиво свидетельствовали о систематическом недосыпании. Вокруг «дяди» по всему периметру рассредоточились автоматчики с рациями. Наверняка парни служили в спецназе или «беспеке Украины».

Голова, подкрутив кончик уса, надкусил хлеб и предложил отломить кусок «дядечке». Так как для этой бесхитростной процедуры тому пришлось бы затушить и бросить сигарету, а он не намеревался этого делать, то голова вызвался подержать окурок. Карлик макнул кусочек в соль и проглотил его без пережевывания. Затем снова взял сигарету. Она все же успела затухнуть. Зажигалку поднес один из телохранителей. Довольный «дядя» жадно затянулся. Люди вокруг поняли, что главный — вовсе не голова, а этот лилипут.

Все, как завороженные, смотрели на подчеркнуто держащего осанку губошлепа, напоминающего напыщенного конферансье из театра кукол, ожидая, что он вот-вот проявится и начнет говорить, но первым сам себе предоставил слово голова. Он подошел к трибуне с тризубом, с минуту раздувал щеки, а потом затеял свою косноязычную речь. Выступал медленно, но громко, без прерывания на аплодисменты.

Угрюмые жители слушали молча, без одобрения, но и без вопросов о политике. Спрашивали только о пенсиях, о банкоматах, о продуктах питания, о школах и детских садах, о разрушенных зданиях и трансформаторных будках. Каждый о своем, с опаской и без пафоса. А голова уходил от ответов и строил людей, как провинившихся школяров, оглядываясь, словно холоп на барина, на губастого предводителя.

Глеб стоял среди толпы. Он не мог не заметить, как внутри подобно волне распространялся ропот. Люди тихо ворчали… «Мало ли, что они себе напридумывали. Кто спросит это быдло?! Против силы не попрешь!» Он думал о своем… Ментов больше нет. Они оказались неблагонадежными. Как и прокурор из депутатов-регионалов. Зря он не подался в бега! Видно надеется откупиться. Вот единственная реальная власть. Она на трибуне. И она отчитывала глупый народишко за лояльность «сепарам». И правильно делала. Поделом. Цветочками встречали…

Все российскими триколорами махали и радость выражали! Рыльце у всех в пушку! У всех, кроме единиц. Кроме таких, как он. Он, а не эти ополченцы, сбежавшие подальше от наступающей армии, и есть настоящий герой. Потому что не пресмыкался. Не лез на рожон. Идейные, мать вашу. Подставлять свои жизни за спасибо? Кормить за бесплатно? Мы не при коммунистах! А эти гребаные ополченцы еще позволяли себе упрекать, мол: «Мы за вас стоим!» А кто вас звал?!!

Глеб не звал никого. Его все устраивало. Все, кроме ментов. Но эти продажные мусора почти в полном составе перешли на сторону «сепаров». Ха-ха! Как же они ошиблись! Как просчитались! Поставили не на тех. Теперь им обратной дороги нет. А он не ошибся. Потому что умный! И знал, что победа за силой! Угадал, кто победит! Он не поспешил выслуживаться перед «временными», так как изначально понимал, что его никто за это не отблагодарит, не поощрит…

А от этого «дяди» пахнет деньгами. Сделать такому услугу — это проявление хитрости, коммерческой жилки, ума. Такой в долгу не останется, видно, что деловой. Быть в его команде, значит, вырваться из захолустья и выбиться в люди. Чтоб все разом поняли, что Глеб пошел в гору, поднялся. За счет своей верности, своей надежности и патриотизма! Это шанс обеспечить себе защиту и роскошную жизнь. И его нельзя упустить…

Вот оно, то самое время, когда нужно протянуть руку и оторвать себе кусочек оставшейся без присмотра власти. Уж он-то научит с собой считаться все это бесталанное стадо. Найдет способ, придумает! Мозги на месте! Такие, как он, всегда в меньшинстве. Он всегда был политическим! Против продажной власти и ментов! Против коррупции и сросшегося с ней криминала. Они все время прессовали, не давали развернуться, глушили его предпринимательские таланты. И никто из стоящих в этой толпе никогда не защитил его. Только подшучивали, вешали ярлык горе-бизнесмена. Все они считали его мелким воришкой и плутом еще со времен, когда он по детской глупости воровал ягоды у рыночных бабок. С тех пор и прилепилось это сладкое погоняло — «Брусника». Скоты с ярмом! Им все запрещают, а они довольны. Утешает их только унижение других. Так они глушат свои комплексы…

Как же он их ненавидел. Всех до единого, но больше всех не принявшую его ухаживаний бессердечную Марту… Променявшую его на бездарного накачанного десантника-тугодума. Он подружился с Кожевниковым, чтоб под рукой находился вышибала. Но женившись на Марте, этот громила встал на дыбы и стал неконтролируемым. Она сделала так, что он распушил свои перья и вместо «спасибо» лишил генератора идей двух зубов…

Денис и Марта, эта самовлюбленная парочка, которая смотрит на него свысока, считает в унисон, что облагодетельствовала его и что он в неоплатном долгу… Это они у него в долгу! Глеб не знал семантику слова «снобы», иначе он окрестил бы эту надменную, высокомерную на его взгляд чету именно этим определением.

Чем этот заносчивый Дэн лучше него? Почему Марта предпочла гору мышц бесспорному интеллекту? Пустоголовый дегенерат, играющий мускулами, у которого никогда не было ни одной своей идеи. Даже этот отель, от начала до конца, придуман Глебом. И только им одним! Неблагодарные. Они даже не предложили долю. Вот и расхлебывали потом. А его только обвиняли. Ведь это легче всего. Особенно она. Да она тоже безмозглая курица! Ее ведь приходится уговаривать брать деньги! Которые с неба падают! Надо же, какие мы чистенькие… А денежки-то любит. Глаза небось сверкали, когда холеный амер с седым бобриком на голове всучил ей пачку зеленых… Тварь.

— Кого вы прикрываете?! Я ж вижу, морщитесь, что законная власть пришла! Что я вернулся. Не по нутру вам порядок, племя бандитское! — разгорячился к концу своего спича голова. — Террористов тут с распростертыми объятиями встречали! Думали, Путлер ваш на помощь придет. А вы ему задарма не сдались! Он за свое кресло трясется. Боится, что его так же свергнут, как мы казнокрадов этих на Майдане! Почему по домам стреляли? Не вините в смертях доблестную украинскую армию и героические батальоны нацгвардии во главе с корпусом «Правого сектора»!!! Раз вы еще живы, значит, вам повезло! Пустили… Пригрели!!! Гэрэушников и эфэсбэшников! А как еще выкуривать их?! Огнем и мечом! Чтоб жизни солдатские спасти… Вас за ваше равнодушие, если не сказать — попустительство! Если не сказать — предательство… Надо было с землей сровнять! Вы родину предали. Вы меня предали! Те, кто не запятнан, тем ничего не грозит! Амнистии пусть не ждут пособники, подполья не будет тут! Оружие все сдать!!! Кто не сдаст, у кого найдут — трибунал и расстрел! Предупреждаю! Шутки никто не шутит тут!

Голова достал из нагрудного кармана пиджака платок и вытер вспотевший лоб, аккуратно проведя поочередно по каждой складке.

В толпе появились новые лица. Незнакомые и по большей части молодые. Не местные. Те, что давеча приехали на автобусах из Днепра. В черных майках с тризубами. Бритоголовые. Увидев одобрительный кивок лилипута, голова запыхтел в микрофон:

— Слово предоставляется господину-товарищу Урбану, — от волнения откашлял он подводку.

Лилипут подошел к микрофону и медленно, как гипнотизер, поднял глаза, взирая на толпу сверху. Каждое его слово вбивалось отбойным молотком в мечущееся сознание людей, которые уже не знали, во что верить, и единственным желанием которых был мир. Его осипший от десятилетий курения бас вещал с картавым изъяном, он раздавался эхом по площади перед домом культуры, возвещая о начале чего-то страшного, предвещая не скорый мир, а затяжную войну или просто изощренную пытку.

— Вас здесь пять тысяч. И среди вас изменники. Вы могли восстать, как восстал Киев, защищая революцию! Как стоит несокрушимый Днепр, озаряя своей стойкостью Мариуполь, Запорожье, Одессу и Харьков! Вы допустили на территорию суверенного государства Украина русских оккупантов. Вместо того, чтобы из каждого окна каждого дома встретить их пулями, ну, хотя бы кипятком или булыжником, вы осыпали их цветами. Вы растоптали честь и славу Украины, усомнились в ее силе и воле! Я знаю, что среди террористов были местные! Те, кто открывает ворота русским. Прощения не ждите. Теперь эти территории подчиняются губернатору Днепропетровской области. Все фабрики и металлургические заводы, угольные шахты и градообразующие предприятия военной и космической промышленности, аэропорты и судоходные компании теперь собственность Каломойца! Единственного, кто не испугался. Кто не побоялся возложить на себя это бремя. Кто не сдал город. Кто спас Украину! А я его правая рука. Запомните мое имя. Мое имя Моисей. Я приведу вас к закону военного времени! Моя фамилия Урбан! Меня нельзя убить. Попытки были. Много раз покушались на меня мафиози, конкуренты, русские. Посылали наемников, которые взрывали меня, расстреливали из снайперских винтовок, но, как видите, не добили. Я живучий! Даже живучее «киборгов» в аэропорту Донецка, что в отличие от вас героически сражаются с боевиками без всяких ротаций и недовольства. И я пришел, чтобы отомстить всем, кто не считается с завоеваниями революции! С памятью павших героев.

Киев может сколько угодно затуманивать нам мозги каким-то там перемирием. Мы отрицаем любой сговор с русскими! Мы будем их убивать. Ударная группировка сосредотачивается здесь! В вашем городе. Вы войдете в историю революции как плацдарм решающего удара по рассечению мятежных регионов. Днепропетровск является оплотом закона. Запорожская, Одесская области, освобожденные территории Донецщины и Луганщины признали власть губернатора Каломойца! Скоро его безоговорочную власть в Киеве признает новая Верховная Рада! Все предприятия и ресурсы, банковский сектор должны быть переданы эффективным менеджерам, которые железной рукой способны удержать фронт против русских. Русские будут уничтожены. Все территории, которые пока остаются под контролем русских, будут зачищены! А потом мы пойдем на Москву! Слава Украине!

В ответ была тишина. Нехорошо молчали люди. Тревога заполнила паузу. Затяжную, как могильная пустота.

Свою воинственную чушь Урбан произнес на русском языке, ничуть не стесняясь пропагандировать русофобию среди толпы, где семьдесят процентов являлись этническими русскими, а остальные — русскоязычными, где стояли убеленные сединами ветераны, которые не верили своим ушам, что такие слова возможны на земле, победившей фашизм.

— Только попробуй рыпнуться, — расслышал Глеб угрозу какому-то пожилому дедуле с пейсами, единственному ортодоксальному хасиду во всей окрестности. Он, невзирая на предупреждение, двинулся вперед и успел прокряхтеть пару негромких фраз: «Ты не еврей, ты фашист… Возглавил нацистов, чтобы уцелеть самому? Разве это наш путь? Снова наступаете на грабли и навлекаете беду на весь народ? Детей за что, женщин из минометов за что?» Он хотел задать все свои вопросы в лицо, возразить открыто. Бритоголовые дали ему под дых, и дед свалился на землю, потеряв сознание.

Собрание закончилось, как только Урбану махнул рукой человек с видеокамерой. Сюжет для отчетной телехроники для новостных каналов и интернет-порталов был отснят. Оппозиционные СМИ запретили. Все каналы покажут нужную картинку, без скончавшегося от удара в солнечное сплетение протестующего деда, которого на следующий день разрешат похоронить на еврейском кладбище за счет доброго филантропа — господина Урбана…

Смерть старого еврея правая рука днепропетровского губернатора Моисей Урбан, всегда знавший ответы и решения всех вопросов и задач, посчитал плохим предзнаменованием. Конечно, эта незапланированная кончина единоверца никак не касалась того непреложного факта, что все было под контролем. Так что можно было смело отбрасывать предчувствия — пережитки суеверий. Он контролировал ситуацию и эффективно управлял своей преторианской гвардией из нацистов. Несмотря на то, что сей контроль не считался ни аксиомой, ни фактом, а был лишь предположением, в котором Урбану приходилось самого себя убеждать. У него это получалось! Самогипноз — это когда ты ничего не слышишь, потому что все время говоришь.

Услышь Моисей Урбан вопросы убитого боевиками хасида, то вряд ли бы признался, что не имеет на них ответа, что безумно боится, что одинаково ненавидит и русских, и украинских националистов, что действительно откупается, маневрирует, борется таким образом за себя и за своего патрона-губернатора, спасает свою шкуру за счет жизней других. А параллельно не забывает обогащаться и наслаждаться могуществом.

Суета отвлекала, перст судьбы указывал губительный путь умиротворения и направления темных сил подальше от себя. Но никому из живущих не удавалось управлять тьмой. Она меняет вектор движения по собственной прихоти. Тьма не подчиняется никому, никого не щадит и подпитывается страданием. Она расползается по швам, когда оборваны сдерживающие нити. Она поглощает попутчиков, а останавливается только перед светом.

Выбравший дорогу смерти, на которой нет перекрестков с указателями, сгинет… Возможно, и не первым, но обязательно…

Ну, а пока наш новый герой успешно прятался во тьме, тьма расползалась по улицам, заползая в каждый дом уже известного читателю поселка.

Новые постояльцы разговаривали с хозяевами мотеля свысока. Господин Урбан, так же остановившийся здесь, все время переспрашивал, почему в городище нет приличных апартаментов, уверяя, что именно это станет первоочередной задачей после присоединения мятежных регионов. Американец Уайт всем говорил, что привык к спартанским условиям, но при этом недоумевал, почему предложенное меню настолько скудное. Его неподдельный восторг вызвало обнаружение настоящего покерного стола в подвале, куда он спустился, рассчитывая обнаружить винный погреб.

— О!!! Какая нужная вещь, и почему-то пылится в чулане!

В итоге, по его распоряжению, в «Парадиз» доставили целый ящик французского вина и три бутылки односолодового виски, а запылившийся стол, покрытый зеленым сукном, с расчерченными боксами для «бета» и «анте», очистили от паутины и перенесли в холл, поджав тем самым столовую и барную стойку.

Возомнивший себя предстоятелем здешних мест преподобный отец в сутане втайне стегал себя в уединении, а вернее при зрительском участии сосредоточенного пса, плетью со свинцовыми наконечниками. После сей болезненной процедуры, которую он искренне считал подобием таинства причастия, святой отец без устали, невзирая на ночь, курсировал к холму и волонтерскому кемпингу, туда и обратно.

Его горячие проповеди в палаточном лагере волонтеров и приезжих «свiдомых патриотiв» были призваны подготовить активистов к чему-то грандиозному, что должно было случиться на рассвете при поддержке целой роты вооруженных до зубов бойцов корпуса Ярого. Для этого он неоднократно покидал свои покои и возвращался в гостиницу. Всякий раз после очередного прибытия он аккуратно вешал свой головной убор на крюк и фыркал, словно имитируя своего четвероногого клеврета, когда проходил мимо покерного стола. И снова уединялся, чтобы хлестать себя до кровоподтеков перед «великим и богоугодным делом».

— Да уж, тут вам не келья, падре! — подшучивал над ним мистер Уайт, перебирая в ладонях только что распечатанную пятидесятидвухкарточную колоду. Он не преминул воспользоваться случаем и предложить покерный турнир своим партнерам:

— Эй, все на мази! Можно расслабиться и перекинуться в картишки! Время и перемирие работает на нас… Это можно отметить. И хорошее вино подвезли. Единственный недостаток — местная повариха. Готовит без особых изысков.

— Меня все устраивает, гондон штопаный, — выругался вернувшийся из подсобки с кастрюлей картошки Денис. Американец не расслышал оскорбления, а Марта вовремя улыбнулась и утихомирила мужа.

В единственный оставшийся свободным номер заселился знаменитый шоумен из Киева Вольдемар Зеленый. Он прибыл по заказу своего высокопоставленного днепропетровского покровителя, финансировавшего все его комедийные проекты на принадлежащем олигарху телеканале. Каломоец под рокс с виски и гаванскую сигару вместе со всей страной хихикал над всеми его шутками. Без исключения. Какими бы невероятно талантливыми или абсолютно плоскими они ни были. Сейчас особенно нужна была поддержка медийных персонажей. Прифронтовые концерты перед бойцами — хороший ход. Во время войн все правительства ублажают свои сражающиеся войска звездами! Да и выборы в Верховную Раду были на носу.

В одномандатных мажоритарных округах четырех областей Каломоец намеревался провести лишь своих кандидатов, его не страшили опросы ангажированных экзитполов, он знал, что помешать ему не сможет никто. Легитимация власти, захваченной путем переворота, — кропотливая работа. Его команда проделывала ее с виртуозностью непревзойденных шулеров. Вольдемар занимал в этом креативном коллективе почетное место. Колкая сатира в этом неблагодарном занятии — один из главных инструментов.

— Шановни депутати, специально для вас создан батальон территориальной обороны «Мандат»! Комбат Манда…та еще!!! — клеймил киевских политиков Вольдемар, низвергая прежних кумиров и «Орлеанскую деву» революции, расчищая дорогу к народной любви ставленникам своего покровителя, «опаленным войной за целостность и единство».

Любимец олигарха распинался, как умел, перед тысячами бойцов и местными жителями. Прямо у гаубичных батарей. Выступление снимали десятки камер. В нем больше не было безобидного юмора, социального сарказма. Конкретные ярлыки, разжигание ненависти, абсолютное отсутствие этических норм. Люди смеялись над тем, что ранее даже дети посчитали бы ударом под дых, запрещенным приемчиком, недопустимым оскорблением. Нации, религии, человека… Теперь нет правил. Животный смех, отчаянная храбрость на расстоянии от высмеянного противника и какая-то необратимая дерзость.

Сиюминутное наслаждение собственной значимостью, эдакое хулиганское глупое озорство, присущее молодому зверьку, выпускающему первый пар на глазах у толпы. Это как первый секс. Когда шута начинают воспринимать всерьез, он превращается в короля. Эта метаморфоза перевоплощения губит самых тщеславных шоуменов, выросших из клоунских шароваров. Амбиции толкают их не только сменить гипертрофированные штиблеты на обувь «handmade» из лучших бутиков, но и на безрассудство.

И вот тогда вырвавшийся за рамки стереотипов, возвысившийся над социумом и выпрыгнувший выше собственной планки лицедей может зарваться! Будучи уверенным, что любое кощунство при такой популярности дозволено, что все сойдет с рук, артист рискует выдать нечто совершенно запредельное, несовместимую с элементарной моралью провокацию…

Он идет только вперед, не заметив, как подступает к пропасти, откуда нужно либо прыгать, либо давать задний ход. Но он уже заигрался, вышел на самый высокий уровень признания. Ему рукоплещет армия, его воспринимают как политика, он над ситуацией, он может морализировать и низвергать власть имущих! Любовь народа, как он полагает — его главная защита. Не такая примитивная, какой любят клоунов. А основанная на уважении. Заблуждение осознается спустя время. Забежавший не на свое поле начинает искать отходные пути, запасные аэродромы, шхеры, возможности для маневра. Воистину бесстрашный клоун — худший исполнитель роли героя!

Немаловажная деталь, Каломоец приставил к нему охрану, телохранителей. От личных бодигардов Вольдемар, конечно, не отказался. Ведь он так обидно и стольких уже оскорбил, хоть ему никто ничего не приказывал, не советовал, он парень смышленый и все делал «по дружбе». И ему уже угрожали. Сильные мира сего. И он почему-то испугался. Больше всего того, что зашел слишком далеко и фактически находился на фронте. Причем в роли боевого клоуна… Все возвращается на круги своя. Для того, чтобы клоун умер героем, ему потребуется как минимум умереть. Но Вольдемар хотел жить, и жить комфортно. Получать гонорары, как раньше, в России, в Украине, в Беларуси, в Казахстане… Во всех странах, где любят русский юмор. Однако горизонты расширялись, а ореол зрительского охвата сужался.

Его импресарио, дородного дядечку, лысого, как Ленин, но безбородого, как Ленин в Разливе, поселили классом ниже, в комнате для горничной, которую ранее занимала хозяйка. Тут ночевал и Денис. Теперь паре ничего не оставалось делать, кроме как обживать подвал. Они надеялись, что все это незваное сообщество обременит их ненадолго.

Часы на фронтоне отсчитывали полночь. Тьма, словно спрут, обвивала город, стучала в закрытые ставни и просачивалась в щели… По всему периметру здания обосновались посты. Наемники и боевики из корпуса «Правого сектора» окружили мотель в два кордона. Новый символ милитаризации страны бронированный мини-БТР КрАЗ «Кугуар» с пулеметом на башне прикрывал вход.

Поздний ужин накрыли. В гости с визитом прибыл городской голова с супругой. Постояльцы, кто не хотел скучать в номере, спустились вниз. Мистер Уайт попросил накрыть ему прямо за игровым столом, его ординарец завязал слюнявчик на его шее, и американец зачавкал. Марта обслуживала гостей, ее попросили разлить вино. Уайт самостоятельно, без тостов осушил бокал, внимательно смерив владелицу отельчика недвусмысленным взглядом, незаметно подмигнув присевшему у бара Дмитро.

— Если мы не влюбим в себя этот народ, мы купим его элиту. Если элита не продастся, мы ее перебьем! — размышлял вслух Урбан, когда все «картежники» были в сборе.

За покерным столом уместились по часовой стрелке Уайт, Урбан, Ярый, городской голова, Вольдемар и его импресарио.

Решили играть в омаху. Минимальный вход — пять тысяч долларов с возможностью увеличивать дроп до бесконечности в паузах перед раздачей. Баттон дилера «из любви к искусству» поставили на бокс Вольдемара, он и его импресарио играли за деньги Урбана, в счет гонорара за будущие выступления. Градоначальник играл на свои. Глеб крутился в качестве мани-ранера, обменивающего кэш на чипы. Подносил фишки своего закрытого не так давно подпольного казино. Не зря он их припрятал перед обыском. Вот и пригодились. Со стэками играть удобнее, чем с наличными. А деньги — в сейф, он тут имелся.

— Все будет в целости и сохранности, — расшаркивался Глеб, втираясь в доверие.

Денис не вмешивался. Так себя вести посоветовала Марта, опасающаяся за мужа.

— Ну вот, старая власть казино закрыла, а новая открыла, — сказал он Марте шепотом.

— Молчи, любимый. Даст бог, они здесь не задержатся. Пронесет. Не конфликтуй. Смотри на все это отстраненно. Словно это не с нами происходит, — посоветовала жена.

На инструктаж перед каким-то грандиозным обменом прибыл комбат территориального батальона с кличкой Гроб, который корчил из себя героя перед господином Урбаном. Визитер доложил о том, что его люди задержали двух местных нуворишей, работавших в тандеме прокурора и бандита, и что, по заявлению сознательных граждан, эти двое причастны к государственной измене, а возможно, обеспечивали «оккупантов» крышей и подогревали продовольствием. На всякий случай Гроб напомнил, что ему обещали депутатский мандат. Господин Урбан хладнокровно ответил:

— Этих предателей тащите сюда. Сейчас они нам все свои заначки в покер проиграют. А если не проиграют, то им же хуже. Яму выройте возле этой богадельни. Прямо в огороде. И покажите им перед тем, как заведете сюда. Для острастки, перебарщивать не надо! Хотя… Военное время. Да, и насчет вас… Так еще не вечер, ближайшие дни изменят многое. Вы нам сейчас нужны тут. Здесь самый важный участок. Намечается серьезный шухер, как говорят в освобожденной нами Одессе. Будем скоро наступать. Ударим и выбьем русских. Рассечем Донецк и Луганск. Лишим их взаимодействия и уничтожим поодиночке эти разрозненные банды. Ну а пока вы наш главный парламентер.

— Ну, это-то ясно, — угрюмо кивнул полевой командир, в глазах которого не было и намека на хоть какую-нибудь осведомленность о его собственной участи, о том, что ему и его недавно набранным и не обстрелянным бойцам отведена роль пушечного мяса, наживки на крючок, что их запланировано просто-напросто подставить.

Почесав затылок, Гроб изрек:

— Неясны две вещи. Первая: зачем понадобится переодевать пленных в форму русской десантуры и выдавать паленые жетоны, хотя ладно, это понятно, контрпропаганда для камер. А вот вторая вещь точно вызывает невольный вопрос. По какому случаю праздник и почему не наливаете? Могу подсобить с закуской. У меня лучший повар в нацгвардии. Тарас! Все гурманы оценили. Хотите барбекю устроим? К такому-то вину, не прогоните?

Гроб не наигранно облизнулся. Беспардонность отданного на заклание субъекта не смутила Уайта. Он вспомнил, что мафия тоже устраивает своей жертве прощальный ужин. Ни один мускул не дрогнул и на лице Ярого, для которого этот здоровенный «побратим» стал разменной монетой в договоренностях с американцем. Уж ему-то депутатское кресло было обеспечено наверняка. Что касается господина Урбана, то ему было не привыкать трапезничать и любезничать с теми, кого предстояло кинуть. Он готов был кинуть здесь всех, включая неинформированного шоумена и бесноватого капеллана, и его решимость никак не влияла на его раззадоренный аппетит.

— Милости просим, повара и мяса действительно не хватает! Причем я бы не отказался от «мяса» в самом пикантном понимании этого вашего выражения. Уверен, здесь найдутся соответствующие моменту девицы легкого поведения. Полевые условия — не повод забывать о прекрасном поле. Зря мы не взяли эскорт из Днепропетровска! Простите, уважаемая супруга городского головы… — не скрывал своего сладострастия и бесшабашности вояка Уайт. — В покер играете?

— Отчего не сыграть, — принял приглашение командир дислоцирующегося в школе батальона. — Только мне нечем ставить. Разве что пленного какого примете за входные?

— О! Это интересно. Что скажете? Засчитаем жизнь одного негодяя за входной стэк? Обменяем! Если закончатся фишки, то жизнь пленного обрывается, ок?! Возражений нет! Принято.

— Сейчас только за шеф-поваром своим пошлю. За волшебником Тарасом! Мясо мы у местных раздобыли, когда зачищали дома пособников в частном секторе. Мангалы тоже. Даже музыкант есть среди той партии сепаров, что мы готовим для большого обмена. Очень хороший музыкант. На всем играет. Когда пальцы начали ему ломать, расплакался как младенец. Сказал, что пальцы вся его жизнь, что не виноват. Кроме смычка ничего в руках не держал! Ну, мы ему виолончель нашли в местном ДК, на табуретку поставили и заставили «Ще не вмерла Украина» сыграть перед всей этой сепарской сволочью! Сыграл, дирижер! Вот его я и приведу. На фишки обменяю. Пока живой будет, повеселит нас. А вот насчет девушек не знаю. Они тут чумные какие-то. Недотроги.

— О! Музыка и барбекю. Замечательно. Тащите и то, и другое. Немного оторвемся перед делом! — зловеще ухмыльнулся Уайт.

Примерно такая же скользкая неискренняя улыбка проявилась на устах Дмитро Ярого и господина Урбана. И только Гроб заржал, как ретивый конь. А ведь ему была отведена роль жертвенной фигуры в той операции, что замыслили «соратники», с коими он непредусмотрительно посчитал себя ровней. Возможно, Гроб не уступал им в кровожадности, но в коварстве они безусловно его превосходили. Стервятники, взирая на «коня», уже чуяли падаль.

Сделка с лидером «сепаров» из Горловки рассматривалась как повод для удара. Пленных сепаратистов и сопровождающий их конвой во главе с Гробом предусматривалось уничтожить шквальным огнем, свалив вину за сорванный обмен на «горловских бандитов и российскую армию». Ответный огонь подавит огневые точки «русских», после чего туда выедут журналисты, дабы зафиксировать злодейство на ТВ-камеры в подробностях и в лицах, провозгласить на весь мир о зверствах российского десанта и сепаратистов и ответить справедливым возмездием.

Девушек вызвался найти вездесущий Глеб. Он очутился рядом с Урбаном, прямо у колена «правой руки олигарха-губернатора», его карающей десницы. Они о чем-то перешепнулись, и высокопоставленный чиновник снабдил Глеба целой пачкой зеленых купюр. Намечался какой-то пир во время чумы.

Так я вместе с поваром Тарасом оказался в самом эпицентре событий, которые не сулили ничего хорошего не только мне, но и как минимум двум суверенным странам. Менее чем через час к гостинице подвезли двух задержанных нуворишей из местных, которые якобы помогали казакам и пророссийским ополченцам, и музыканта, который по иронии судьбы оказался отцом Митяя и Кристины. Хотя об этом мне только предстояло узнать.

Перед тем как усадить местную «знать, запятнавшую себя связью с русскими оккупантами», за покерный стол, «предателей» пристрастно допросили у заблаговременно вырытой в огороде ямы.

Уайту очень хотелось пощекотать нервы. Гроб это понял, устроив представление. Уровень алкоголя в крови американца уже превысил допустимую норму, в пределах которой его альтер-эго не вытесняло последние капли человеческого. Разгоряченный спиртным наемник, по сути всего лишь иностранный инструктор нацгвардии марионеточного государства, во всяком случае, именно так его воспринимало большинство неуправляемых командиров, чувствовал себя всемогущим геостратегом и вершителем судеб. Окружающих он представлял теперь не иначе, как псами, выполняющими команды, либо крысами, попрятавшимися в норки от ужаса. Подобострастие и страх — вещи одного порядка. Псы и крысы боятся одинаково, как марионетки и жертвы. Только ведут себя по-разному.

Единственный, кто не прятал глаза, это тупой муженек местной хозяюшки. Видно было, что он горит желанием что-то возразить, воспрепятствовать творимым на его плебейский взгляд бесчинствам. Уайт заметил, как жена этого деревенского олуха все время пытается успокоить верзилу, не осознающего свою абсолютную ничтожность. Где-то в голове Пола Уайта уже щелкнул тумблер с мыслью проучить глупого русского, который не умеет себя вести в присутствии власти… Но этот русский как назло куда-то пропал. На глаза периодически попадала его сексапильная женушка. Вышедший на задний дворик Уайт уже прокручивал в голове сладкие абстракции с участием грудастой домоправительницы. Именно с ней, так как приведенные шестеркой Глебом две путаны оказались самого низкого разряда, уступая во внешних характеристиках даже супруге городского головы. Их сплавили бойцам, вырывшим яму, чтоб порезвились и поделились с другими.

Мы с поваром «школьного» батальона установили мангалы и насадили на шампуры куски маринованной свинины. Мимо кучи дров расхаживал, как хозяин, с роксом виски, американский эмиссар. Он наблюдал за постановочными пытками кровожадного Гроба и тлеющими углями в мангалах с одинаковым интересом.

Из постояльцев поглазеть на бесплатное шоу вышли только двое. Это были мистер Уайт и импресарио знаменитого шоумена. Остальные остались внутри в ожидании барбекю.

Готовка шла под крики подвергшихся пыткам богатеев. Один из них в недавнем прошлом числился прокурором района, а другой имел вес среди блатных всей округи. От них не требовалось каких-то показаний, имен и явок. Гроба и его головорезов не интересовала ненужная информация от оказавшихся в их лапах оговоренных. Вся вина арестантов заключалась в том, что они не сопротивлялись отрядам казаков и добровольцев из России и вроде как уговорили местного начальника милиции покинуть здание УВД, чтобы избежать ненужных жертв. Они свою вину отрицали, но признались, что не препятствовали объявленной мобилизации в ополчение, так как боялись расправы. Правда, оправдания никого не волновали.

— Ну что, один урод нам сейчас расскажет, где общак, а другой позвонит своим родственничкам, чтоб они привезли припрятанное неправедное бабло, нажитое взяточничеством… Уверен, и у тебя, гнида, и у тебя, законник, целое состояние где-то зарыто! Мы или его сейчас вместе с вами выроем, или в этой яме вас обоих зароем, — устраивал показательную экзекуцию Гроб.

Прокурор, опасавшийся лишь «революционной люстрации», иными словами увольнения с насиженного местечка, не планировал попасть под такую раздачу. Возможно, поэтому он раскис и мямлил о снисхождении, показывая фотографию какой-то некрасивой женщины в бриллиантовом колье, раскрашенной под светофор, будто это был снимок невинного младенца. Седой татуированный «положенец» с неравномерно растущей щетиной, впалыми щеками и веером мимических морщин у глаз, напротив, был готов ко всему и держался с достоинством. Его величали Партизаном, называя то бандитом, то каталой, то просто отпетым мошенником.

Никогда ранее Партизан не ждал своей участи в одном ряду с прокурором, хоть он и знал эту «казенную мразь», да что там знал, их давненько связывало взаимовыгодное сотрудничество. Это, стоя за кафедрой, прокурор обвинял арестантов, строя из себя святошу. В жизни это был отъявленный ушлепок, алчный до долларов, как топка до угля. Иначе бы он не связался с таким, как он. А что делать, коррумпированный чиновник и продажный мент — лучшие друзья братвы! Ныне они оба сидели на коленях со жгутами на запястьях и практически одинаково воспринимали действительность. Разнилась только реакция на происходящее.

Суд, скорый на расправу, не был похож на заседание присяжных. Адвокатов тут не купишь ни за какие деньги, а спасти может лишь смекалка. И прокурор, и пахан сразу смекнули, что махновцев-беспредельщиков не интересуют ни дислокации, ни численность, ни тем более планы армии ДНР и ЛНР. И ежу было ясно, что ничего из этого никто не знает, зато очевидно было предложение «гвардейцев» поделиться заначками. В обмен на жизни.

Для острастки привезли пленного ополченца, с взглядом непримиримого врага. Он смотрел с истой ненавистью, исподлобья, огрызался и даже харкнул в своего мучителя. Гроб лично раскалил шампур и приказал выжечь на его груди слово «Сепар». Истязуемый, сжав зубы, не проронил ни слова, будто в этой унизительной процедуре разглядел свой последний бой, в котором нет иного выбора, кроме достойной смерти.

После того, как пленного проклеймили, прокурор попросил телефон. Набрав номер, он умолял привезти его чемоданчик какого-то помощника.

— Так не пойдет, — остановил его Гроб. — Мои парни тебя доставят на точку и привезут вместе с лаве. Встал, пошел! А-то мы так три часа ждать будем, а у нас большая игра намечается.

— А шо с сепаром робити? — спросил на мове один из подручных Гроба с родинкой на лбу, скорее напоминающей бородавку. — Може до ямы його? Не даремно ж рили?

С моей стороны не было никакой бравады, я то стоял как вкопанный, то машинально выполнял указания повара, наблюдая за пытками отстраненно, словно в кинотеатре, не находя ни единого шанса как-то вмешаться, чем-то помочь.

— Ну а ты что скажешь?! — обратился Гроб к криминальному авторитету. — Донос у нас на тебя имеется, Партизан. Что за погоняло… Может, не кликуха это у тебя, а позывной? А партизанить нынче противозаконно. Военное время. Я как комендант гарнизона могу тебя казнить за укрывательство сепаратистов или за сокрытие улик, коими являются средства твоей банды, или как там у вас, бригады, собранные при попустительстве прежней власти. Мы их обязаны конфисковать, так как есть подозрение, что они могут пойти на закупку оружия и обмундирования для бандитов и мародеров. Так что, сам отдашь, или сыграем в покерок, ты ж шпилевой?..

Предложив Партизану игру, Гроб не забыл про стонущего от боли ополченца с клеймом на груди. Подойдя к нему сзади, он выстрелил пленному в затылок и столкнул в яму, чем вызвал ухмылку на лице Уайта и ужас в душе случайно увидевшей убийство Марты. Пробегавшая через задний дворик хозяйка гостиницы уронила кастрюлю с яблоками, но быстро отряхнулась и удалилась прочь. Единственным ее желанием было бежать, естественно вместе с Денисом.

Импресарио Вольдемара не смог сдержать нервическую тошноту и опорожнил желудок на аккуратно выстриженный газон, после чего забежал в дом, чтобы поведать обо всем в самых эмоциональных красках знаменитому артисту. «Звезда» приняла решение отбыть в Киев немедленно по срочному делу. Сразу после ужина!

Партизан на убийство пленного среагировал холодно и философски:

— Отчего ж не поиграть, если честная игра.

— Куда честнее, без маз ваших и крапа, на колоде господина Пола Уайта. Вот он и приглашает… — показал Гроб в сторону американца. — Любит покер.

— Ну тогда и мне нужен сотовый, я тоже к покерку неравнодушен. Позвоню братве, притарабанят «патрончики», имею в виду общак, конечно. — попросил Партизан. — Могу и сам съездить с твоими ребятками на бронике. Сам внутри обожду под конвоем. Бабло поднесут прямо к дверце. Доедем, уверен без происшествий, я тут неподалеку проживаю.

— Нет, шельма, с тобой по-иному поступим. Будешь гарантом. Звони, чтоб сюда бабло доставили. И смотри, если сумма будет смешная, я тогда вдоволь насмеюсь, когда тебя в этой же ямке заживо закопаю.

— Не до смеха мне, — ответил Партизан и набрал номер по предоставленному ему для этой цели телефону.

Говорил он с абонентом на том конце очень вежливо, без матерщины, затем так же спокойно сообщил Гробу о результате телефонного разговора:

— Деньги будут к завтрашнему полудню. Общак придется доставлять из гремучего леса. Ничего не поделать, я могу играть в кредит. Если, конечно, вы не против.

— Ты за лохов нас держишь, зечара! — потянулся за стволом Гроб. Уайт остановил.

— А каков кредит? Какую сумму вы погасите в случае проигрыша? — поинтересовался американец.

— Вообще-то я надеюсь выиграть, господин, не знаю, как вас величают, но на крайняк, пол-лимона зелени, весь общак нашей местной братвы сюда доставят.

Заочная «засветка» сработала. Американец клюнул. Партизан попросил закурить, и его просьбу удовлетворили. Жизнь как минимум до полудня ему была гарантирована.

Игра началась после того, как в отель доставили прокурора с его чемоданчиком. Содержимое кейса вытряхнули на зеленое сукно. Деньги при всех считал услужливый Глеб. Насчитал двести пятьдесят тысяч, обменял наличные на свои фирменные фишки. Деньги поместили в сейфик, заблаговременно встроенный в стену еще во времена подпольного покерного заведения. О нем знали все, но никто не пользовался. Марта принесла ключ.

Глеб был рад, что она такая покладистая и что Денис не высовывается, не мешает. Его лакейская душонка объяснила поведение мужа Марты обыкновенным инстинктом самосохранения, ведь десантники тоже люди и боятся, как и все.

В действительности, Марта зря думала, что ее муж ничего не видел. Он точно так же, только в дверную щель, стал свидетелем издевательства над пленным и его убийства. Повод радоваться у него был теперь только один: когда гады вырыли без спроса владельцев эту ставшую могилой яму на заднем дворике, они немного ошиблись с диаметром. Будь яма шире хотя бы на метр, то они бы наверняка наткнулись на его тайник. О нем не знала даже Марта. Там не было денег. На черный день Денис зарыл в земле дедовский обрез.

Персонажи, собравшиеся за покерным столом, представляли собой совершенно разные типажи и сословия. Кого-то изначально ожидал мрачный итог, кто-то априори праздновал победу. За игрой забываются. Особенно вначале. Когда стэки из фишек возвышаются словно небоскребы, придавая уверенность обреченным.

Ужин получился отменный. Шеф-повар Тарас угодил с барбекю, хозяйка Марта не испортила картофель, пожарив его с луком и шампиньонами. Нахождение за столом подвыпившей фривольной супруги городского головы, забывшегося в азарте, позволило Марте незаметно ускользнуть из холла. Городской голова нервничал, ведь играл на свои, кровные. Изредка, когда ему везло, и он радовался как дитя. Но скоро его стэк уменьшился до нескольких фишек, и он попросил кредит.

Пол Уайт с удовольствием предоставил необходимую сумму. Потом еще. Жена градоначальника по имени Лусия устала предостерегать мужа от разорения и уже отстранилась от законного супруга мыслью и взглядом, отсев подальше. Она распивала вино и строила глазки тем, кого считала здесь главными. После того как прикончив первую бутылку, Лусия приподнялась со стула, чтобы поправить юбку и тем самым продемонстрировать свой упругий зад, мистер Уайт прекратил вспоминать о вожделенной хозяйке гостиницы.

За спиной американца в полудреме умостились на стульях автоматчики. Карты раздавал шоумен, занявший место дилера. Прокурор кусал ногти, с трудом прогнозируя возможные комбинации и неумело совмещая с флопом выданные карты. Партизан не спешил отвечать и постоянно сбрасывал карты. Тянул. Импресарио все время напоминал, что неотложные телевизионные дела и чуть ли не прямой эфир ждут Вольдемара в Киеве и что он надеется на понимание, когда они встанут из-за игрового стола с тем, чтобы покинуть уважаемую компанию.

Время за игрой идет куда незаметнее. Часы на фронтоне «дотикали» до восьми утра, но никто не поинтересовался бы, который на улице час, если бы из отеля не выскочил бодрый от боли капеллан со стеклянным взглядом, а на улице его и его ротвейлера не встретила большая толпа адептов с штандартами УНА-УНСО, портретами Степана Бандеры и зажженными факелами. С кличем «Украйна понад усе!» отец Микола двинул колонну маршем на холм, к православному храму. Только теперь импресарио Вальдемара опомнился и засобирался на выход, потянув за собой шоумена.

— У меня что-то осталось от стэка! Но придется соскочить, дела! — отшутился Вольдемар, все же дождавшись, пока фишки обналичат. — Прошу прощения, надеюсь на скорое свиданьице.

За сим артист и его «оруженосец» попрощались и убыли на предоставленном губернатором для всей агитбригады из Киева транспорте — вместительном бусе с охраной — подальше от зоны так называемой АТО. От греха подальше.

Классическая музыка «живой ставки», усаженного на табуретку пожилого виолончелиста уже не доставляла такого эстетического удовольствия, как первые его композиции, о которых его даже просили рассказать подробнее. Музыкант с таким упоением поведал в тот момент о Ференце Листе и Амадее Моцарте, что его приказали покормить.

Именно я исполнил это распоряжение, вывел затравленного музыканта на улицу и положил ему внушительную порцию мяса с луком. Он ел словно в последний раз в жизни. Я не стал задавать ему интересующий меня вопрос до тех пор, пока он окончательно не насытился и не запил поглощенную свинину компотом из сухофруктов. Вопрос, заданный напрямую, мог ввергнуть дирижера в шок. Поэтому я начал издалека. Откуда он, чем занимался, как оказался в плену… Спустя десять минут доверительного разговора я окончательно убедился, что именно этот человек является отцом Митяя и Кристины. О том, что я знаком с его детьми, говорить испуганному музыканту не стоило. Я предложил ему выспаться у нас в «зилке», на что он с благодарностью согласился.

Игра продолжилась уже без представителей индустрии развлечений и деятеля искусства. От этого она стала намного скучнее, молчаливее, над столом нависла тяжелая атмосфера рокового визави хищника и жертвы.

Тревожное молчание нарушил Дмитро Ярый, главарь корпуса «Правого сектора», насчитывавшего, по его собственным словам, двенадцать батальонов. Во время застольного разговора и неудачной для него игры Ярый не раз вступал в словесные перепалки с везучим американцем. Тот почему-то именовал батальоны сектора ротами, уверяя, что в них нет специалистов по связи, наводчиков, отсутствует звено младших командиров и расчетов, что возглавляют их не профессионалы, а политические выскочки. Обиднее всего было услышать, что его побратимы сознательно избегают фронтовых боев с пророссийскими формированиями, и максимум, на что они способны, так это на партизанскую диверсионную войну…

— Раз уж мы тут говорим о партизанах, отчего ты представляешься Партизаном? — задал он вопрос «положенцу», медленно оценивающему свои карты.

— Вместо паспорта у меня вот это, — он показал татуировку на руке в виде знака «омерта». — Этот знак означает «обет молчания».

— Дмитро, у меня он заговорит! — вставил Гроб, но никто не оценил шутку.

После демонстрации тату Партизан добил очередной бычок и затушил его о стеклянную пепельницу, где уже скопилась целая горка фильтров Урбана. Правая рука губернатора Днепропетровской области все время отвлекался от игры телефонными разговорами, то и дело вставал из-за стола, и было видно, что игра его интересует постольку-поскольку, а не уходит он исключительно вследствие хронической бессонницы.

— Я слышал от нашего нового друга, что вы, уважаемый, пытались отжать бизнес у этих милых людей, приютивших нас на ночлег, когда они старались выжить и устроили у себя безобидный покерный стол? — строго взглянул прервавший игру Урбан на позеленевшего от нехороших предчувствий бывшего прокурора. — Ведь так?

— Так! — подтвердил осмелевший Глеб.

«Прокурор» попытался было изложить свое видение ситуации и снова показать фотографический портрет своей некрасивой жены в бриллиантовом ожерелье, однако как-то быстро сник.

— Не хотите ли компенсировать свое бесчестие неким взносом доброй воли пострадавшим от вашей коррупции предпринимателям?! — пронзил его орлиным взглядом доверенный человек всемогущего губернатора.

— Хочу! — умело косил под дурака свергнутый прокурор, держась за неадекватность как за единственную соломинку, способную вытащить его из смертоносной вязи.

— Ну дак компенсируй! — повелительно гаркнул Урбан.

Прокурор ополовинил свой стэк и передал фишки торжествующему Глебу. С учетом многочасовой игры, лишившей прокурора большей части средств, сумма была не такой внушительной. Однако Глеб, смерив свалившийся с неба куш на глаз, приблизительно оценил его в тридцать тысяч. Вот она жар-птица! Вот он, ее хвост!

— Я могу обменять их на кэш?! — не веря в свое счастье, поинтересовался Глеб.

— Конечно, можешь, это же справедливая компенсация и твои фишки! А ты сознательный гражданин, который помогает выявлять пособников сепаратистов и русских оккупантов. Надеюсь, ты ничего не скрыл. С тебя полный список всех причастных к беззаконию лиц.

— Конечно! Конечно! — тараторил Глеб, меняя фишки на наличные. — Все! Тридцать тысяч! Все! Я закрываю сейф. Вот, кладу ключик наверх. Под охраной ребят. Спасибо! Можно немного виски?! А то в горле пересохло…

Урбан, не скрывая брезгливости, протянул ему свой недопитый рокс, и Глеб смачно опустошил оставшийся на донышке глоточек.

— Да! Безобидный покер, — причитал осчастливленный Глеб. — В России казино запретили, здесь у нас тоже. Какая чудовищная ошибка. Это ж налоги. Ведь верно? И рабочие места! Верно ведь?! Можно организовывать выездные покерные турниры. Я умею. Когда все наладится, конечно, надо будет восстановить этот бизнес. Я бы очень пригодился вам в этом. Как менеджер. Я бы все организовал. И договороспособных девушек!

— Твоих марамоек мы уже видели! — констатировал Гроб очевидное фиаско шустрого лакея, как сутенера для высоких особ.

Глеб не обиделся. Словно не услышал издевки. Он так же доверительно сообщил всем присутствующим, что мог бы сделать заведение высочайшего уровня в любом освобожденном от сепаратистов городе. Однако Урбан его перебил:

— Ты нам нужен сейчас в иной ипостаси! Составляй списки неблагонадежных. Вычисляй врагов!

— Конечно! Конечно! — понимающе кивал Глеб, но продолжал твердить о своем: — Да, а то стало совсем туго после запрета на игорный бизнес. А здесь, в пятнадцати километрах от границы с Россией, все будет чики-пики. Россияне богатые сюда ломанутся.

— Ты что мелешь, придурок?! — пресек бред замечтавшегося провинциала Дмитро Ярый. — Мы русских выдавливаем, чтоб они наших девиц не трогали, а ты намерен их приглашать? И украинских женщин превращать в русских путан?!

— Так я не для того, — перешел на извиняющийся тон Глеб, — я не про девиц. Я про эффект экономический. Как в Минске, там ведь есть легальные казино…

То, что погрузившийся в свои фантазии Глеб считал фартом и заманчивой перспективой стремительного обогащения за счет российских игроков, показалось Ярому кощунством. Он хотел было встать, чтобы поставить пребывающего в эйфории придурка на место, вернее положить его прикладом, но обстановку разрядил Уайт:

— Молодой человек просто не понимает, что эта война надолго. Что Минск ставить в пример победившей демократии — верх цинизма. Глупый молодой человек. Давайте лучше попросим его организовать кофе!

Глеб убежал выполнять просьбу американца, и скоро Марта принесла кофе.

Когда она ушла, Уайт произнес:

— Кофе растворимый, дерьмо! Но я бы выпил целый термос этого дешевого дерьма, если бы эта хозяюшка приносила его мне в постель, по чашечке, чашка за чашкой, с утра до самой ночи. Хороша! И, по всей видимости, влюблена в своего муженька-деревенщину.

С этими словами он незаметно для головы погладил под столом руку подсевшей к нему поближе Лусии…

Партизан прокручивал в голове все возможные результаты игры, не связанные с везением или комбинациями, с качеством блефа или высотой стэка. При любом раскладе его ожидал плачевный итог.

Как только Малевич, тертый калач, его доверенное лицо и многолетний подельник по «катке с лохами», привезет общак, игра должна была закончиться резко и неутешительно и для него, и для его вынужденного вестового. Мясник с «погонялом» Гроб «завалил» пленного не моргнув глазом. Жестокая гнида. Партизан не сомневался ни на секунду, что его ожидала та же участь. И он, естественно, искал способ ее избежать.

Рассчитывать приходилось только на себя. Был только один вариант выйти из воды не утопленником. Для этого нужно было повторить один старый трюк, который они с Малевичем провернули в не менее лихие времена. Где-то в 2004-м.

Поэтому Партизан и сказал в предоставленную трубку буквально следующее:

— Надо будет подогнать общак на крупную игру, как в Одессе. Все до копеечки привези в «Парадиз» на площади перед администрацией, в том же колоре. Кэш собери весь, без бумажной волокиты. Чтоб железно. В полдень, ну ок, только без задержек, иначе грохнут обоих…

Партизан ждал Малевича, точно зная, что старый приятель его не подведет. Не бросит. Только теперь они поменялись ролями. Он находился за столом, вместо Малевича, а Малевич выступал в несвойственной виртуозу роли вербовщика, казначея и курьера. Координировать братву картежнику было впервой, но не боги горшки обжигают.

Вся местная «блатота» не спешила мимикрировать в политические. Ждали своего часа. Но и не мародерствовали. Во всяком случае, к населению старались проявлять лояльность. Даже из чувства самосохранения. Теперь у многих было припрятано оружие. В хозяйстве пригодится. Да и городок маленький.

Глядя на своих новых надсмотрщиков, поставивших на его татуированном теле скоропостижный крест, Партизан понимал, с кем имеет дело. А этого рейдера Урбана, который еще в мирное время отжимал предприятия области в интересах своих днепропетровских патронов, он узнал. Безжалостная тварь. Цепной пес. Теперь они хотели приватизировать всю страну.

Куда ему и его братве тягаться с сильными мира сего. Что с киевской, что с московской стороны. Подконтрольная ему братва, вернее большая ее часть, бойцов двадцать, точила ножи, но не ввязывалась в политику. Не спешила записываться в противоборствующие батальоны и вставать на смешное довольствие, рискуя жизнью. Им бы выжить.

В начале конфликта он обмозговывал все варианты, подумывал, что мог бы стать полевым командиром, но быстро передумал. «Железа» много припасли, в том числе пулеметов, но не его это тема. Обывательская психология свойственна не только шахтеру на зарплате или работяге с Южмаша, «моя хата с краю» и у тех, у кого по понятиям кича — дом родной. И лишь обитателям пентхаусов в днепровских башнях, владельцам ферросплавных заводов и мажоритариям офшоров на Виргинских островах есть что терять. Они в годы лихолетья примеряют на себя наполеоновские мундиры. Дурни. Переть против России все равно, что ссать против ветра! Партизан на тупость не подписывался.

Они твердили из ящика, что надо землю от оккупантов защищать. А сами грели кости на курортах. Да и кто на самом деле лучше, «оккупанты», к которым примкнули местные, или каратели, приехавшие жечь контрреволюцию? Говорят, народ не обманешь. Партизан так не думал, народ — лох, ведется на фуфло. Но ему не интересно было разводить простолюдинов, он всегда щемил фраеров зазнавшихся. Именно от них он и пострадает. Так он думал сейчас. Постулаты его философии обрушили темные времена, которых никто не ждал, но… даже теперь, находясь на волоске от смерти, Партизан не отчаивался. Он пожил. И было что вспомнить.

Он вспоминал давнюю историю, уже ставшую в их среде легендой, при этом отдавая себе отчет, что нынешний случай опаснее и «трюк может не прокатить».

Случилась тогда большая беда, разбудившая в нем самое низменное чувство личной вендетты. Семейное горе вылилось в подготовленную спонтанно аферу. Операция потребовала от организатора не столько хитрости, сколько импровизации.

Дело в том, что у Партизана была дочь. Он не признавал ее по «понятиям», но втайне любил. А когда его дочь снесла машина лихача-мажора не из местных, Партизан явственно ощутил, что главный смысл его жизни именно дочка. В результате страшного столкновения она на всю жизнь осталась калекой. Все из-за какого-то иногороднего сосунка, что несся на своей спортивной «феррари» по трассе мимо их уснувшего городка. Подонок все же остановился, когда сбил его перебегавшую дорогу девочку. И вызвал скорую. Спасибо, конечно, что не скрылся сразу. Исчез спустя пару часов.

С помощью своего высокопоставленного отца молодой повеса легко ушел от правосудия, откупившись не только от следствия, но и от мамаши девочки. Дело не дошло даже до суда. Партизан еще больше возненавидел свою бывшую сожительницу, не обратившуюся к нему за справедливостью, и дал себе зарок — отомстить за искалеченную дочь во что бы то ни стало. Главным объектом своей кары Партизан определил отца ушедшего от наказания стритрейсера. Папенькиного сынка буквально за уши вытащили из «предвариловки». Ошарашенный сосунок впоследствии никак себя не проявил, все уладили адвокаты. Со следователями, с мамой дочки. Но не с Партизаном.

За помощью Партизан ни к кому не обращался, «пинкертоны» не потребовались. Фигуры его обидчиков считались медийными. Папа сынка-гонщика владел самой крупной страховой компанией в Одессе. Имел репутацию кидалы. Не в прямом смысле. В страховом. Крупные кидалы обычно становятся политиками. Так оно получилось и с этим нуворишем. Он числился еще и депутатом.

Партизан разузнал все о проходимце. В том числе и его любовь к покеру. Похоже, не меньшую, чем у его теперешнего визави, проклятого американца-картежника с бобриком на квадратном черепе.

За покерным столом одесского олигарха обычно собирались владельцы судоходных компаний, портов, банкиры, чиновники, ну, и очень редко легализовавшиеся криминальные авторитеты. Рафинированные и вылизанные, словно мармелад. Так, через «древние связи», Партизан напросился на крупную игру и отправился в Одессу вместе с Малевичем.

С «фраерами» из местных банкиров виртуоз карточного дела Малевич легко бы справился и в одиночку, но разорить обидчика нужно было до нитки. А значит, нужен был более изощренный план. С элементами импровизации, легко трансформирующийся и почти фантастический.

«Позорные фуцины» чувствовали себя хозяевами жизни и ровным счетом никого не боялись. У них все было схвачено. От местных бандосов до ментов. Именно поэтому Партизан посчитал не стыдным, а даже обязательным «впарить фуфло» всем этим нарциссам, преподать им урок. И напоследок, на десерт, преподнести основное наказание — возмездие нищетой для главного объекта.

Его менее удачливый партнер тогда вышел из зоны, а Партизан встретил его по-людски…

— Алло, ты чего звонишь, Партизан? Я только вышел по кассации твоими молитвами. И ты тут как тут… Или опять меня в самое пекло? Подставишь под раздачу, для тебя привычную? — удивился партнер.

— Значит, ты нужен, раз я тут как тут! И признай, что твои ни в чем не нуждались, пока ты шконку давил.

— Это признаю. Благодарю. Тебе повезло, кстати, причем трижды — во-первых, я не сдаю корешей, во-вторых, мне вернули мой телефон, и третье — у него не села батарейка! Наверное, им кто-то пользовался, пока я сидел, а в благодарность мне его подзарядили.

— Чувство юмора на месте. Значит, все в порядке. Сейчас все расскажешь не по телефону! Я у ворот «кичмана».

— Ты здесь? Как здесь? Ты встречаешь? А, это твой алчный поганец-адвокат поведал, что я сегодня выхожу? За те деньги, что ты ему заплатил, я б лучше весь срок отмотал, что мне шили. Пройдоха. Он должен был избавить меня и от твоей навязчивой опеки!!! Ты ж точно меня в ад решил послать. Так ведь?

— Давай тет-а-тет… Не по телефону…

Из ворот СИЗО в этот день вышло трое, но только одного встречали на лимузине. Профессор покера по кличке Малевич не имел ничего общего с черным супрематистским квадратом однофамильца, предпочитая простейшей геометрии прикладную математику, особенно систему Мартингейла. При этом он прекрасно знал ее уязвимость. Поэтому всегда играл в кредит, предпочитая неограниченный, и требовал не лимитировать ставки. Малевич сам не рисовал, но во времена расцвета гэмблинга мог нарисоваться в каком-нибудь игорном доме со слабой службой безопасности и применить свои знания за столом с самыми крупными ставками, играя по методу Даламбера. Он мог «хлопнуть» казино. И унести деньги. Ведь в друзьях у него был сам Партизан. Авторитетнейший смотрящий по всей округе. Именно он встречал его у ворот на пропахшем нафталином лимузине.

— Трава позеленела, а ты все на зимних шинах, Партизан.

— Ничего, до Одессы мягче будет ехать. Погуляешь в Аркадии, на Дерибасовской. Завтра игра.

— Так вот зачем я тебе понадобился.

— Ты легенда покера, хоть и криминальная. Гарантирую, публика будет правильная. Тебя все помнят по турнирам. Ты звезда. Иначе я бы вряд ли втюхал тебя тревожным фраерам. Словно импресарио. Они согласились даже на заведомый проигрыш, лишь бы глянуть, как ты их обчистишь. Будет обыск. Разденут до трусов. Ничего не спрятать. Так что придумаем что-нибудь поумнее.

— Если я один раз оказался на обложке узкосегментного издания про казино, это не значит, что это кто-то запомнил.

— Еще как запомнил. Твое погоняло можно прогуглить, и поисковик выдаст твою физиономию. Я же говорю, ты — идол! Поэтому они клюнули. Готовы заплатить, но столько, сколько не жалко. Не больше. В этом-то и основная проблема. Мне надо одного из них обчистить до нитки. Шпилевой. Мешки под глазами. Не встает из-за стола сутками, если не считать перерывов на уборную. Ты же будешь играть без туалета. Так что не пей воду перед и во время игры. Это будет главным алиби, что ты чист как стекло. Он должен переписать все свое имущество на мою дочурку. Пока ты сидел, она стала калекой.

— Слышал. Соболезную твоей беде. За наши грехи страдают наши близкие. Нас Бог не наказывает, потому что нам себя не жалко. Но как ты заставишь его, страховщика, кажется, отписать нам все свое добро. Я не гипнотизер, даже не шулер, я просто грамотно считаю. Тут работа для налетчиков, а не для меня. У тебя ведь целая команда.

— Принесет.

— Ты это серьезно? Придумал? Я вот не умею придумывать, умею только считать. Концентрироваться на действительно важных вещах. Как аутист. Они ведь все время обнимаются и могут часами считать! Это талант, а их записывают в дебилы. И меня моя мама все время называла дебилом, а я не обижался на нее, просто считал, сколько раз в день она это делала. То есть ты назначил «рыбой» папашу того мажора?!

— Да нет, тебя! — засмеялись оба.

— Триста шестьдесят, — Малевич произнес число.

— Что триста шестьдесят? — не понял Партизан.

— Максимальное количество раз в день моя мама называла меня дебилом, не считая таковым. А ты не обозвал меня так ни разу, но я почему-то чувствую, что ты обо мне не совсем лицеприятно думаешь. Я, по-твоему, даун? То есть меня приглашают на игру, как профи, а я притворяюсь лохом? Если через час после начала игры ты не понял, кто тут фиш, значит рыбка — это ты!!! — вспомнил поговорку вслух действительно не утративший чувства юмора Малевич. — Каковы входные?

— Пятьсот тысяч долларов.

— Ого! То есть ты меня кредитуешь, чтоб я все проиграл. А как же мы собираемся их развести?

— Они слишком уверены в себе, эти фраера. Разрешают друг дружке играть в кредит. Деньги засвечивают только в компьютерах, в ноутбуках. Все приходят с карточками. С банковскими. У всех открыты счета в одном банке. Переводы без процентов. Тебе одному разрешено быть с наликом. Как звезде.

— И что, мне его слить, кэш этот? Я ничего не понимаю, Партизан. Если я стану бабл-боем и не сниму призовые, как же мне твоего урода распотрошить? Надеюсь, ты меня щемить не будешь, если не сработает твой план, который ты мне еще не поведал, и я никому не буду должен, иначе я пас!

— Все сработает, если ты не будешь нервничать.

— Так может, не будешь томить, скажешь, как инвестор, что именно ты задумал.

— Всему свое время… Плана как такового нет. Твое дело — проиграть все, что у тебя будет с собой. Остальные фокусы — моя работа.

— Я так не согласен. Я должен иметь четкое представление, что будет после того, когда я вылечу из-за стола?

— Ты не можешь все просчитать. Даже ты не можешь. Вот что нужно усвоить. Переучивайся. У каждого своя планка и своя слабость. Твоя слабость и сила кроется в одном и том же. В любви к цифрам. У тебя вместо идола число! Я помню, что ты празднуешь каждое двадцать четвертое июня еще с 2001 года… — улыбнулся Партизан. — Fortis Fortunae — обоготворение случайности, непредвиденного стечения обстоятельств… Вот и отдайся случаю, вернее импровизации, которая обернет представившийся случай в нашу пользу.

— Ты знаешь мое число, но не знаешь причину… — признался Малевич, — 24 стало моим числом не из-за праздника римлян-земледельцев, которые не знали истинного Бога и уповали на иллюзию… Это дань уважения каторжному номеру Жана Вальжана 24601[1], вора, которого пожалел один-единственный человек, и это изменило его представление о жестокости этого мира. Но это не к тебе, ты слишком занят, чтобы читать Гюго. А у меня было время…

— Как ты тут сидел этот год? — перевел разговор в иную плоскость разговорившийся Партизан.

— У меня была козырная статья… Ты же знаешь. Никого не убиваю — хорошо играю. — Малевич понял, что Партизан в ближайшие несколько часов не скажет, что у него на уме. Не давала покоя мысль, как можно разорить «лоха», если тому надо все проиграть.

— Поэтому тебе шили 159-ю?

— Ты ж вроде сам так решил, или я не прав? В последнее время я сомневаюсь в том, что касается твоих импровизаций. Иногда мне кажется, что они и есть твой план. Как у Наполеона. Главное ввязаться в бой, а там посмотрим. Наши прежние партнеры по игре подумали, что если я выиграл один престижный турнир, а на втором до финала оставался чип-лидером, то в меня можно вкладывать, как в Сбербанк. А я человек слабый. Могу и не совладать с искушением. Какой же я мошенник? Не повезло им.

— Странно, я всегда думал, что везение — не твоя категория. Именно поэтому я и уговорил этих пострадавших вложить в тебя миллион, чтобы отправить на турнир в Лас-Вегас. Кстати, вспомни, сколько потребовалось обыграть для них лохов, чтобы они поверили, что мы не считаем своей главной мишенью именно их, — ухмыльнулся Партизан.

— И все же я сел… — констатировал Малевич.

— Хорошая работа. Миллион в год. Причем в относительном комфорте.

— Тут не поспорю. Но ты и заинтриговал… Отчего же не раскроешь детали операции. Не томи.

— Могу сказать, что тебе-счетоводу бессмысленно рассказывать план, которого по сути нет. Ты его вершитель. Каждое твое действие и каждое слово, твоя интуиция и уверенность в моей защите — в этом мой план. А еще в том, чтобы ты не только на словах, но и на деле считал фортуну псевдонимом Бога.

— С каких пор, Партизан, ты стал проповедником?

— С тех пор, как увидел дочь в коляске.

— Да уж. Станешь тут философом. Удача, Бог… С чего ему быть на нашей стороне?

— Надо в это верить. Тебе легче считать, чем верить. Пригодится и этот твой навык. Выйдешь из-за стола крайним. Сделаешь победителем нашего толстяка.

— О, я уже вижу детализацию плана. Что потом?

— Потом только импровизация и фортуна. Она слишком непредсказуема у таких, как ты. Ты утратишь интерес, если я расскажу все. А без азарта ты плохо сыграешь отведенную роль. А она главная. Я делегирую тебе и моей братве полномочия. Когда у меня были диктаторские замашки? Никогда. Все как на казачьем круге, а не единолично. Мы честные разбойники. И разве «Будь что будет!» не самый демократичный план?

— Что-то слишком много доверия. В нашей профессии это нонсенс.

— Нельзя посчитать доверие и уровень ответственности. Они либо есть, либо нет. Ты только думаешь, что можешь посчитать все. То, что собираюсь вычислить я, еще никто не считал. Порог человеческой жадности. И я уповаю на удачу. Считай, что и на этот раз нам повезет! — пообещал коллега.

— Я бы хотел воспринимать слово «считай» в прямом смысле, — поправил Малевич, махнув рукой. — Когда же наконец я расслаблюсь и просто покатаю, как порядочный фраер и повеса?! Везение не начинается так грустно. Сегодня я откинулся, и первый человек, с кем мне доводится общаться на воле — ты! Тот самый, кто подогнал мне тех зажравшихся уродов, которые не взяли с меня расписки!

— И сейчас расписки не будет!

— Я так и знал! И все-таки я сел в этот потрепанный лимузин, лучше бы я остался на киче… и вышел бы через три дня, двадцать четвертого июня.

Лимузин тронулся в путь. До Одессы было семьсот километров. Было о чем поговорить. Партизан говорил обо всем на свете, кроме подробностей своего плана. До самой Одессы. Как только они поселились в «Моцарте», в бутик-отеле в самом центре, неподалеку от статуи Дюку Ришелье, Партизан поведал все во всех красках. Реализация задуманного зависела от актерской игры Малевича. На самом деле таланта в лицедействе ему было не занимать.

…Малевич выигрывал первые три часа, а потом, оставшись с хозяином «флэта» один на один за столом, под пристальным взором выбывших ранее, все слил на «олл-ине», безошибочно сыграв в поддавки и став бабл-боем. Трюк заключался в том, что кэш начинают пересчитывать даже олигархи, невзирая на суммы. Так что папаша мажора поступил ожидаемо. Он приказал помощнику проверить наличность еще раз. Повторная проверка показала куклу, что ввергло всех игроков в недоумение, так как каждый из них имел возможность убедиться в абсолютной достоверности заявленной суммы перед игрой.

Малевич по замыслу Партизана должен был сохранять полную невозмутимость и спокойно обвинить «страховщика» в подставе и очернении.

— Убедитесь сами! — верещал победитель, и сумка оказалась на столе. В ней действительно были утрамбованы «кукольные пачки».

Малевич недоумевал пуще других.

— Вы ответите за подлог.

— Что?! Я? — не понимая, как можно опровергать очевидность, настаивал на нечистоплотности Малевича страховщик.

— Это не моя сумка. Похожа, но не моя.

— Ты что лепишь горбатого?! — выходил из себя страховщик.

— Я требую моральной компенсации для себя и для всех присутствующих здесь джентльменов. Я с самого начала почувствовал, что с вашей стороны ведется нечистая игра. Вы согласны вернуть все деньги и компенсацию всем присутствующим, если я докажу свою честность и факт, что вы подменили сумку, предварительно ее опустошив?

— Докажешь? Ну, попробуй. Не выходя из этого помещения. Давай!!! — согласился уверенный в своей правоте страховщик, охрана которого с пристрастием обыскивала нового посетителя.

— Ок, позовите тех, кто меня шмонал. Но сначала подтвердите, что вернете все, плюс компенсируете ущерб за подрыв репутации.

— Ты диктовать мне будешь?! — брызгал слюной страховщик.

Гости, все подчистую проигравшие, пока только из интереса, стали склоняться на сторону спокойного, как слон, Малевича. Они ничего не теряли, но могли приобрести.

— Чего бояться-то, обещай ему…

— Ну, хорошо, раз так. Докажешь, все итоги игры будут отменены. — согласился страховщик.

— Так не пойдет, компенсация меня интересует больше.

— Ты торгуешься со мной, негодяй?!

— Я настаиваю, что негодяй — это вы, и требую компенсации для всех присутствующих и для себя, и она должна быть соразмерна моей обиде.

— Он сумасшедший, господа! — нервно провозглашал страховщик, в котором как-то незаметно зародился и вырос до гипертрофированных размеров страх. Таяла и собственная уверенность в очевидном. Он вызвал охрану. Та, как ни в чем не бывало, подтвердила, что в сумке вначале были настоящие деньги, а потом фальшивые банкноты. Что хозяин сумки не приближался к ней за все время игры, как, впрочем, и никто из присутствующих здесь гостей.

— Да, так и есть, он не вставал из-за стола, и мы все это видели, и готовы подтвердить, что сел он за него не пустой. — у Малевича уже появился бесплатный адвокат, из самых жадных.

На этом месте был «выход» нотариуса. В дверь позвонили. Там стоял нотариус, прибывший по вызову Малевича для того, чтобы засвидетельствовать подписи дееспособных лиц.

— Что здесь происходит? — страховщик уже ничего не понимал. Гости, люди не последние, хотели «соскочить», но при своих, поэтому ждали развязки, пока она им не угрожала. Малевич продолжал играть отведенную ему роль. Он потребовал проверить мусоропровод. Очень быстро была найдена сумка. Пустая. А дальше — сломанные руки и ноги папаши мажора, и подписи под дулом пистолета. При этом ни единого возгласа присутствующих. Они получили проигрыш обратно. Дружба заканчивается в поганой игре.

Жирной точкой той давней истории стал «судебный процесс» над красным «феррари», который состоялся на уже знакомой нам трассе. Виновник аварии собственноручно передал ключи Партизану. Его дочь, которую подкатили к суперкару на инвалидном кресле, спросили:

— Хочешь мы ее сожжем?

Она ответила:

— Нет, машина не виновата, виноват этот дебил.

Делать было нечего, мажору сломали ногу, которой он хорошо давил на газ, но плохо на тормоз, и отпустили, а машина перекочевала в гараж Партизана…

Читателю, безусловно, интересно, где же были все это время настоящие деньги. Ответ проще, чем можно было предположить. Никогда не доверяйте охране. Особенно из бывших ментов. Партизан подкупил этих ребят за неделю до той игры. Его вендетта состоялась. Надо отдать должное авторитету. На случай неудачи плана был предусмотрен и план Б, без нотариуса. Но тоже с оружием. Партизан мог быть и каталой, и разбойником. План Б всегда жестче. Сейчас, в дрянном отеле, оцепленном зомбированными головорезами, он вряд ли бы сработал. Здесь задача была иной — сохранить жизнь, а не деньги. Так что главным планом снова являлась импровизация.

Заблаговременно эвакуировав самое дорогое — женушку и большую часть сбережений — в свежеприобретенную квартиру в Москве, прокурор кусал ногти, что не проявил достаточной дальновидности и не разглядел в беспорядках назревающую гражданскую войну. Не ожидал, что так быстро все закрутится. Что так необратимо все изменится. Многие коллеги оказались более прозорливыми. От этого было вдвойне гнусно. Ведь когда злорадство разливалось негой по всем артериям, давление приходило в норму. А сейчас он был на грани гипертонического криза, и никто не предлагал ему стационар.

Теперь его голубка в центре Москвы, застроенном под завязку элитными домами, и с парковочными местами стоимостью с элитный дом здесь, в глухой украинской провинции, а он — в шаге от неминуемой гибели. И черт с ним, что в Москве до дома в будний день не доедешь, а из парковки не выедешь. Черт с ними, с пробками, которые его так бесили. Досиделся до Голгофы! Правда вместо животворящей иконы у прокурора с подобающей случаю фамилией Безвесельный имелась фотография девять на двенадцать, которую он пользовал ныне словно крестное знамение исключительно по причине неадекватной панической атаки. Это была фотография его благоверной. Если б он знал, что в данную секунду, когда он машинально гладил ее фотокарточку, прокурорша наставляла ему рога в Первопрестольной в автомобиле, с одним из московских клерков прокуратуры ЦАО. Туда он намыливался податься в ближайшем будущем. Коллега, сделавший из него рогоносца, обещал содействие. Узнай он о таком подлом предательстве, сразу отказался бы от жены! Но не от должности.

Лучше бы он проиграл эти двести пятьдесят тысяч, не здесь, а в каком-нибудь подпольном московском казино, разместившемся в центре столицы, или в каком-нибудь посольском особняке, оживающем ночью. По припаркованным «роллс-ройсам», «бентли» и «мерседесам» такое заведение легко можно вычислить. Но никто этого делать не станет. Поголовная коррупция — болезнь известная. И он, как прокурор, прекрасно это знал, так же хорошо, как был знаком с Партизаном.

До недавних пор возглавляемая им прокуратура давала санкции на «Маски-шоу» в подпольных борделях и игровых заведениях только в четырех случаях: если «Маски-шоу» заказали более влиятельные держатели притонов, если «Маски-шоу» наверняка оплатят до или после исполнения, если зампрокурора подсиживал прокурора района, корча из себя поборника слепой Фемиды. И еще один вариант…

Спровоцировать служебное рвение прокурора могли наглые хари — чиновники повыше. Иногда они сами поигрывали. Покупали фишки, вскрывая пухлые конверты, даже не подозревая, сколько в них денег. Чиновники из президентской свиты, областной губернатор и его команда играли в свою чиновничью русскую рулетку, они не знали, во сколько их оценили взяткодатели, ровно до момента вскрытия конверта в подпольном казино. Они играли до тех пор, пока рулетка не сжигала всю взятку. Легкие деньги улетучивались. И тогда им приходилось посылать водителя за «патронами» — наличкой для того, чтобы отыграться. Они проигрывали последнее анте и начинали злиться. Иногда угрожать.

Если владелец казино воспринимал угрозу как серьезную опасность, напротив высокопоставленного чиновника появлялся «фокусник» — дилер, который давал ему выиграть на неожиданном каре с раздачи. Но жадность обычно брала верх, и чиновник после проигрыша мог рассчитывать только на небольшой откат, который тут же проигрывал. И тогда казино накрывали с санкции прокурора Безвесельного. Иногда даже в ущерб ему самому. Все прекрасно понимали, что не чувство долга толкало Безвесельного на подвиги. К тому же такое было нечасто, так что даже братва прощала беспредел от купленного прокурора. Тем более что тот якшался с Партизаном.

Лишь подконтрольные Партизану заведения округи избегали «масок-шоу» всегда. Ничего особенного. «Везде свои люди!» — хитро щурился Партизан, не бравируя перед себе подобными. Как только становилось известно об облаве, оборудование и столы заблаговременно вывозили, и далее все по привычной нелегальной схеме — новая точка, косметический ремонт, оповещение игроков и агентов. Никакой рекламы, как в былые времена, никаких шоу и розыгрышей, никакой бухгалтерии.

Зазывалы теперь были мрачные. Они не гарантировали ни безопасности клиентов, ни конфиденциальности ставок, ни даже красивых шлюх. Шик умер с блеском неона. Игорный мир вновь погрузился в тень девяностых.

Профессионалы игорной индустрии пытались сменить профиль или уехать работать туда, где бизнес был легален. Те же, кто остался, зарабатывали меньше, рисковали нарваться на бандитов или ментов и не ждали защиты ни у тех, ни у других. Не было больше команды, которая хотела стабильности. Стабильности тоже не было. Как не было проституции на улицах. Вся она перекочевала в хорошо отремонтированные квартиры со стикерами вневедомственной милицейской охраны. Иногда у подпольных менеджеров сдавали нервы, и они продавали клиентские базы, «кололись» на допросах и, зная брешь в несовершенной системе безопасности подполья, которое теперь облюбовали дилетанты, иногда сливали информацию бандосам и прокуратуре. Таким, как Партизан и Безвесельный…

После закрытия легальных казино процветали ростовщики, наживающиеся на гэмблинге. И их Партизан подмял под себя. Кредиты крупным гэмблерам теперь давали не казино, а конкретные люди, которые могли спросить с должника. Очень удобно.

Прокурорско-бандитский тандем работал как отлаженная машина. Сперва Партизан довольствовался ростовщичеством и кураторством над подпольным миром игры, но аппетиты росли. Промышлять кредитованием надоело, и по наводке прокурора Безвесельного он нашел иной способ наживы — настоящую золотую жилу. Подпольное казино не имело возможности пожаловаться, а значит, всегда найдутся люди, готовые безнаказанно его ограбить. Для этого Партизан сформировал мини-армию. Оснащенную и транспортом, и оружием. Работу свою его парни знали и делали безупречно, не хуже спецназа.

Бус JMС с грязными номерами бесшумно тормозил у входа в подпольное казино конкурентов. Первый шлюз охраны проходили за считанные секунды. Далее был коридор. После него обычно вторая дверь с металлоискателем. Это второй шлюз. Его проходили так же, без потерь. Потом зал. В серьезном заведении по обыкновению три двери — две в вип-комнаты с крупной игрой, третья, заветная — в черную кассу. Вернее, просто в кассу. В подпольных казино вся бухгалтерия черная. Там третий шлюз — дежурный менеджер с ключом от сейфа. Главное успеть до того, как он подастся к черному входу и попытается убежать с выручкой за неделю — иногда дроп за семь дней зашкаливал! Расторопность менеджера-бегуна зависит от «глаз» — мониторщика, который сообщит по рации о непрошеных гостях. Так что поймать его было делом техники. Бригаде Партизана нужно было либо добраться быстро через все шлюзы к кассе, либо встретить менеджера у черного выхода. Естественно, заведение заблаговременно изучали, пасли с помощью прокурорской наружки. Поэтому Партизан был осведомлен обо всем заранее и знал, где выход. Пока его люди в форме спецназа, с фальшивыми ксивами и автоматами «Вал» принимали дилеров и наводили шорох в зале, паркуя игроков на пол и обыскивая их на предмет кэша, Партизан чаще всего лично встречал выбегающего менеджера кастетом в зубы и вырывал из его рук увесистый саквояж. Все и всегда проходило гладко. И прокурор каждый раз получал изрядный процент.

Потом была дележка. Партизан собирал налетчиков, количество которых всегда разнилось, но могло достигать и двух десятков, в съемном доме и делил все соразмерно участию, не забывая отстегнуть на грев и адвокатам. И в общак.

Бывало, случались эксцессы. После дележа. В бригаде появлялось недовольство. Не нравилась величина прокурорской доли. Партизан успокаивал тихо, вкрадчивым голосом:

— Я делю по справедливости. Кто нашел точку? Прокурор. Кто пас? Его наружка. Кто разведал, в какое время придет игрок, чтобы вы смогли беспрепятственно проникнуть вслед за ним в заведение? Его чел. Кто снабдил команду касками, бронежилетами и оружием спецназа? У кого я все это купил? У него. И кто знал, где черный вход? Я. А я узнал эту инфу у прокурора.

Очень редко разногласия доходили до споров. Если не получалось пресекать их полюбовно, применялся кастет. Единственное, что смотрящий никогда не делал — ни при каких обстоятельствах он не шел на «мокруху». Этого в его молодости хватило по горло. На малодетке он сидел именно за убийство и разбой. И не хотел возвращаться к истокам. Так что, можно сказать, излишнее насилие не приветствовалось, допускалось только в самых крайних случаях, когда появилась бы реальная угроза жизни. Таков был принцип Партизана.

Однажды принцип был нарушен. Его человек, не спросив совета, осмелился лишить жизни уволившегося из ограбленной точки за неделю до налета менеджера. Именно убитый указал местонахождение черного входа. Резонанс был большой, все легли на дно, а новоиспеченный киллер не раскаивался.

— Что не нравится? Это ж крыса, стукач. Кормился почти год за счет хозяев этой точки и сдал их нам при первом удобном случае. Подставил своего коллегу из заведения, такого же менеджера. Он и нас бы сдал. Это была деловая мера. Или ты, Партизан, уже настолько сросся с прокурорскими, что сам ссучился?

Нависла тревожная пауза. Новая сила, беспощадная, ни перед чем не останавливающаяся, не признающая авторитетов и низвергающая устоявшиеся союзы, претендовала на трон. Братва ждала реакции Партизана. И она не заставила себя ждать.

— Вот что я скажу. Мы сорвали куш! Но лишили жизни того, кто открыл нам дверь для нашей же безопасности. Сука? Да. Но теперь, из-за этой мокрухи, на нас охота объявлена. А значит, самодеятельность твоя для нас невыгодна оказалась. Свою долю ты прощелкал. Дели с братвой. Иначе пойдешь за жмуром Уяснил? И себе я ничего не беру! Потому что, по-моему, без трупов, не вышло. Значит, и я лоханулся. Давай на стол свой куш. И вали.

Налетчики понуро глядели на дубовый стол, куда Партизан швырнул свою долю. Босс все четко разъяснил, что к чему и что кому. Доля была внушительная. Братья-налетчики от нового дележа не отказались и поддержали смекалистого лидера, который с тех пор научился вычислять пределы человеческой жадности.

Самозванец чертыхнулся, хотел было выйти. Но его задержали стволы. Он вышел живой, но пустой. Партизан сохранил и власть, и авторитет. Банда сократилась на одну единицу. Она исчезла в неизвестном направлении. Беспредельщик, что теперь рискует жизнью. Мерил по себе Партизана. А тот всегда предпочитал сначала аргументировать, осматриваться, убивать пока не доводилось. Все когда-нибудь приходится делать впервые…

— Что там у вас со стэком? Снова нечем закрыться? Тут уже помочь не смогу. Лимит исчерпан. Прошу возместить выданный кредит, как и договаривались… — попросил мистер Уайт городского голову.

Тот, вздуваясь быком, застыл в ступоре, потеряв дар речи. Он мычал, не успевая извлекать пот из гармошки своего лба, понимая, что «приплыл» к самому дну и запутался в тине.

И что обиднее всего — господин-товарищ Урбан не собирался бросать ему лебедку, чтоб не дать захлебнуться и безвозмездно вытащить из сковавших водорослей. Он отворачивался и курил… Несмотря на то, что голова служил верой и правдой, что так старался, не щадя живота, за Украину, за новую власть, люстрацию, революцию, экспроприацию плохих олигархов в пользу хороших. За народ! С каждой затяжкой Урбана голове становилось все хуже и хуже, словно в этом окурке заключалась его жизнь. Она сжималась, как шагреневая кожа. Городскому голове казалось, что он уменьшается пропорционально окурку. Скоро он почувствовал себя таким маленьким, что злой лилипут из Днепра показался ему грозным великаном.

— Придется, игровой долг является долгом чести. Надо возместить, — покачал головой господин-товарищ Моисей Урбан. — Мы вас подождем. Идите. Надо уважить нашего уважаемого заокеанского гостя, который любезно вас кредитовал. Долг платежом красен. Украинцы — люди слова, не так ли? С деньгами надо расставаться легко. Тогда они возвращаются. И вы поскорее возвращайтесь, давайте, давайте, бегом, бегом…

Голова понуро встал из-за стола, посмотрел на хлопающую глазами выпившую Лусию и пошел на выход, чтобы принести все, что он накопил за всю свою жизнь… Как же так?.. Он рассчитывал обогатиться, вернувшись с новой властью «на белом коне», а вон как оно все обернулось.

За ним выбежала Лусия. Уайт сперва не хотел ее отпускать, но в ее голове что-то перемкнуло, созрел какой-то свой план по спасению общего с супругом состояния. Так что ее было бесполезно удерживать, тем более что она обещала покинуть компанию ненадолго…

Дома она устроила мужу грандиозный скандал. Жена кричала на городского голову, обвиняя во всех смертных грехах и оскорбляя мужа, не стесняясь в выражениях. Ненормативной лексики в ее оценках безвольного супруга было всего процентов десять, и нельзя сказать, что она вворачивала матерные категории неуместно. Скорее всего, она часто тренировалась.

— Они же смеются над тобой! И твой этот Урбан, ему плевать на нас! Американец дьявол во плоти! А командиры сами проигрались, им не до тебя! Зачем ты согласился, пентюх?! Строишь из себя крутого, а сам с голым задом! И меня по миру решил пустить?! Мне тридцать два года, мало ли что я выгляжу на двадцать шесть! — со слезами на глазах декламировала женщина, словно впечатленная растиражированными монологами своей кумирши Юлии Тимошенко.

Она преследовала цель не оскорбить мужа, а деморализовать его до абсолютного бездействия, лишить его последних остатков воли. В сложившейся ситуации, когда от него уже ничего не зависело, Лусия решила тряхнуть стариной. Ведь в недавнем прошлом она имела славу искусной соблазнительницы. Между гневными тирадами в адрес мужа она периодически косилась на зеркало, оценивая свой бюст и ягодицы. Довольная, она продолжала обсыпать муженька проклятиями и клеймить его позором.

Городской голова никак не реагировал на ругательства. Слушал молча. Лишь картинно хватался за волосы и безуспешно пытался их вырывать. Трагедия, заключавшаяся в том, что он проиграл весь семейный бюджет подчистую, полностью парализовала его. Все сбережения, все до копейки, все пятьдесят пять тысяч долларов, предназначавшиеся для покупки нового дома вместо этой халупы, не престижной для знатного семейства, он собственноручно растранжирил за считанные часы. Он собирал эти деньги по крохам. Он сохранял неприкосновенный запас, невзирая на форс-мажоры и политические катаклизмы, он сберег свою кубышку, даже когда спасался бегством от разъяренной толпы, угрожавшей ему расправой. А ныне он, всегда предусмотрительный и хитрый, хозяйственный и скрупулезный, в чем-то даже педант и коробейник, оказался глупейшим из существ. И нет ему оправдания. Деньги, приготовленные для благой цели, он пустил по ветру. Целое состояние. И он не встал из-за стола, надеясь отыграться, словно больной гэмблингом игроман, зачарованный, заколдованный и совершенно безвольный.

Лусия уничтожала его бесконечными ругательными выражениями, но добила словом «чмо». После этого слова обездвиженный голова расползся подобно кляксе и уставился в одну точку. Первая часть плана Лусии была выполнена. В ее распоряжении появился гандикап времени для решения главного вопроса — перепрятать кубышку, чтоб ее не нашел муж. И она это сделала стремительно, пока он не опомнился. А потом взяла зачем-то шубу и направилась на выход.

Вот тут голова опомнился. Шок и растерянность сменила паника.

— Ты куда? — обреченно прокричал он вслед жене.

— Не смей меня удерживать! Или идти за мной! Сиди тут и не высовывайся. Буду исправлять твою дурость всеми доступными способами! — гордо заявила Лусия, поправив «бублик».

— Доступными? — забарабанила новая тревога.

— Попробую уговорить этих мужиков простить тебя, окаянного! — показательно выпустила очередную слезу Лусия.

— Не пущу! — завопил голова, вцепившись мертвой хваткой в шубу. Даже в таком состоянии в нем проснулась-таки обычная мужская ревность. Да, он на краю пропасти, но Лусию он никому не отдаст! — Не бросай меня! Не уходи! Я просто хотел отыграться! Прости!

— Я вернусь! — тянула она свою шубу, пытаясь снова вернуть голову в ступор глумлением. — Пусти, урод! Ты не мужчина, а несмышленое дитя. На что ты надеялся? Куда тебя понесло, забылся, не понял, что тебя все воспринимают за ничтожество?! А… Ты, может, надеялся на удачу. Так фортуна всегда обходила тебя стороной. И меня с тобой тоже! Связалась с неудачником. Фортуна ведь тоже не дура! Это мелкое божество, сощурившийся идол, видит достойных! Она тоже все это время смеялась над тобой, недоносок, ушлепок!!! Потому что ты не отвечаешь за свои слова, как подобает мужчине! Ты же сказал, что мы ненадолго. Что до одиннадцати вечера освободимся!!!

— Там же не было даже часов… — заплакал голова, постаравшись найти хоть что-то в свое оправдание.

— Посмотри на свое запястье, придурок! — уничтожала его жена. — Там их тоже не наблюдается. Ты видел, какие часы у настоящих мужчин. И мне ты подсунул вот эту дешевку. — Лусия сняла с левой руки часы и перестегнула их на правую руку. — Может, разжалоблю их. Предложу часы в невозвратный залог. И вот эту шубу — подарок на свадьбу от скупердяя… Да отцепись ты от нее наконец! — Лусия хотела его унизить. Но как можно было унизить уже растоптанное существо, которое не уважало само себя…

— Мне стыдно… — зарыдал голова, робко ответствуя доминирующему натиску Лусии. — Я себя уже опозорил, теперь ты не позорься. Этого я не могу допустить. Однозначно, я лучше повешусь. Может, лучше все вернем. Заживем с чистого листа?

— На, сволочь, забери свою шубу! — еще громче зарыдала Лусия. — Я от тебя ухожу! Вешайся! Ты все равно ни на что не способен, никчемное тупое животное, с болтающимся стручком вместо яиц! Наркоманы барахло из дома тянут, но по частям тянут, а ты за один раз все просрал, козлина!

Голова предпринял последнюю попытку удержать дома жену:

— Лусия!!! Я еще заработаю. Должность у меня. Вспомни, еще вчера мы как радовались. Ты не меньше меня! Планы строили!

— То было вчера! — прервала его рассвирепевшая супруга.

Уязвленный голова перешел на упреки:

— Ты только сильного меня почитаешь. А когда я у края пропасти, вместо поддержки кидаешь!

— Я спасти нас хочу! Недоумок! — заорала Лусия.

— Не нужно мне такое спасение! — завопил теперь и градоначальник, разрывая на себе вышиванку. — И город этот, и Украина без тебя не нужна! Останься! А то, когда все хорошо, ты рядом. А как посильнее и поглавнее кого увидишь, так хвостом виляешь! Улыбаешься во весь рот. Устал я! К праздной жизни привыкла! Тусила по кабакам, как молодая, когда мы в Днепре отсиживались. Думаешь, не рассказывали мне, как ты с подружками своими новыми, синими как баклажан, в ресторане на чужих коленях сидела.

— Ты меня еще попрекать будешь?! Как молодая! Я, по-твоему, старуха?! На себя посмотри, шарпей потный! На меня мужики когда смотрят, слюни текут! — в такт каждому своему слову она разбила всю посуду из серванта, в том числе хрустальную и фарфоровую. Осколки летели вместе с проклятиями. — Я не позволю вынести из этого дома ни гривны. Это мои деньги! За то, что я все это время терпела. Еще раз тебе говорю, мерзкое чудовище, я иду все исправить сама, без тебя, прокаженного. Не вмешивайся, только испортишь все. А так есть шанс!

После этих слов она взяла в охапку свою норковую шубу и отправилась в «Парадиз» в одиночку, без мужа. Городской голова остался дома, разбитый так же, как греческая фарфоровая ваза. На полу валялась разорванная мокрая вышиванка, прибавившая в весе за счет потовыделений. Голова, сбросивший на нервной почве килограмма три, думал о чем-то мрачном. Неужто Лусия могла что-то исправить… Когда голова встал с пола и вышел в пустой коридор, то обратил внимание на чучело головы сохатого. Рога лося зловеще вонзились в сознание. Дамокловым мечом нависла страшная догадка. Сегодня он потерял не сбережения, а жену. От этого городскому голове стало невыносимо больно…

— Она моет крыльцо… Шубой… она моет крыльцо своей шубой, ха-ха! — заливался смехом Гроб, когда увидел в окно своими глазами, что исполняла на улице вернувшаяся супруга восстановленного усилиями украинской армии градоначальника.

— Какого ч…? — не понял Ярый.

— Не знаю… — пожал плечами Гроб.

— Как же мне нравятся непредсказуемые славянки, — восхитился Уайт. — Пусть она войдет в дом и объяснит, что она этим хочет сказать. Как же вам повезло, что Украина так далека от цивилизации. Вы можете наслаждаться нетронутой красотой, экспрессией, стихией.

— Нетронутой?! Эко вы хватили! Мистер Уайт, это обычное женское коварство. Она таким образом давит на жалость и взывает к благородству. Спасает мужа. Вернее, их общие сбережения, — словно психолог и эксперт в вопросах семейного кодекса изложил Урбан свою версию действий возвратившейся без мужа Лусии.

— А благородством здесь и не пахнет, — саркастично заключил Ярый.

— И на что она готова, на что пойдет ради своей цели? — зажегся Уайт, помянув, что она не сопротивлялась, когда он незаметно гладил ее по руке.

— Весь вечер она строила глазки, курва, вам, мистер Уайт, уверен, что она сама понимает, что поломойка вам не нужна, нужна шлюха. Но попытка не пытка. Она потом сама себя успокоит, что была вынуждена ради спасения целого состояния превратить непутевого мужа в рогоносца, — сделал свои выводы вслух Ярый. — В этом вся Украина. Она хочет всех перехитрить и сорвать куш, а в итоге отдается всем подряд за гроши.

— Вы несправедливы. Украине не повезло только тем, что здесь живут русские! Тактика выжженной земли, и вы задышите свободнее, — уверил Уайт. — Вас никто не будет доить, как бессмысленную корову!

— Доить не будут, будут трахать! — выругался Ярый, сбросил остаток своих фишек Гробу и отправился к холму. Ему интереснее было посмотреть, что устроил капеллан, чем участвовать в семейной драме никчемного городского головы. Проносясь мимо, он даже не глянул на Лусию, наступив на ее шубу.

— Узнай, в чем там дело! Чего она хочет? — попросил Уайт Гроба.

Гроб открыл дверь и притянул в холл заплаканную женщину.

— Что случилось, милая леди, откуда эти слезки? — мистер Уайт гладил женщину по спине. Проявляя верх галантности, он накинул на ее плечи предусмотрительно испачканную лишь на подкладке шубу, и повел в номер, чтобы успокоить и приласкать бедную даму. Американца никто не останавливал. Всем, в том числе прокурору и Партизану, было наплевать на городского голову, на его продажную женушку, да и на Уайта. Каждый за себя. У каждого своя жизнь.

— Господа, я оставлю вас на полчасика. Очень скоро я вернусь, и мы продолжим нашу захватывающую игру… — бросил напоследок партнерам удаляющийся в покои Уайт. — Да, скажите нашей официантке-домоправительнице, именно ей, принести бутылку бордо «Мутон Кадет». Там, кажется, еще осталось. И пусть доставят чего-нибудь съестного. Нам надо успокоиться и все обсудить приватно…

Лусия не возражала и не противилась, понимая, на что идет. Для этого она и пришла, желая применить свои женские чары и представляя себя при этом чуть ли не Орлеанской девой. Скоро бублик на голове был распущен и юбка слегка задрана.

— Мой остолоп проигрался в пух и прах, он из тех, кому не везет ни в картах, ни в любви, — заговорила Лусия более вальяжно, когда они остались наедине.

Аудиенция с разорившим ее мужа американским наемником была делом добровольным. Она быстро смекнула, что этот поджарый вояка с бобриком решает здесь всё. Власть читалась в его взгляде, а власть — это не только деньги. Но и защита. Эту формулу Лусия усвоила с тех самых пор, как надела каблуки и купила первую помаду. Она самонадеянно собиралась не только сохранить, но и приумножить свой капитал.

— Я, кажется, догадываюсь, что вас толкает на этот шаг, вот так оказаться в этом номере с одиноким чужим мужчиной… — Пол Уайт улыбался, давая знак вошедшей Марте откупорить бутылку. — Как же вы красивы!

Когда Уайт делал комплимент, он смотрел на Марту, но Лусия приняла слова на свой счет и ответила банально:

— Все вы так говорите.

Марта оставила протертые фужеры и спешно удалилась. Уайт разлил вино. Лусия хотела отпить глоток, но рука не удержала бокал. Она облилась, и американец поднес полотенце. Он вытирал платье медленно, продолжая разговор.

— Неявка вашего мужа может лишить его кресла городского головы, особенно в контексте присутствия здесь высокого губернского начальства. Вы же это понимаете? И, думаю, он прекрасно осознает последствия своего опрометчивого поступка. Вывод о том, что он не держит слово в малом, напрашивается сам собой. Кто же поверит ему в крупном, когда в стране творится такое шоу. Но… Я бы не хотел увязывать его действия с вашим визитом. Ведь ты выглядишь, как самостоятельная девушка…

Лусия дала себя поцеловать.

Мистер Уайт раздевал ее, подойдя к ней со спины, и она не сопротивлялась. При этом наемник комментировал последнюю директиву НАТО.

— Альянс не может допустить, чтобы русские вторглись на Украину… — В этот момент он вошел в нее. — Обороноспособность и боеготовность украинских вооруженных сил не должна зависеть от некомпетентного украинского руководства. Координация действий разрозненных подразделений в интересах военного времени и недопущение мирных процессов является приоритетной задачей советников. Расширение… Чуть шире ножки. Тверже на каблуках. О, они не разъезжаются. Как умело ты стоишь. Красивые лакированные туфли. Правильно, что надела… Расширение зоны АТО до всех областей так называемой Новороссии, проекта Путина — наша задача. Выявление партизан и пророссийски настроенных организаций, а также отдельных активистов. Активнее помогай… Введение военного положения в крупных городах. Введение… Нарушение военного режима карается смертью. Карается. Жестко карается… Гражданские не должны выходить по ночам из дома. А ты пришла. Смелая… Такая волевая леди у такого безвольного мелкого чиновника. Ты не для него. Ты ведь сама по себе? Автономно плаваешь? Я правильно понял?

— Да! — улыбнулась Лусия, это была улыбка хищницы, не представляющей себя в виде жертвы. — А я могу рассчитывать на снисхождение относительно проигрыша и непогашенного кредита мужа?

— Можешь… — пообещал Уайт, овладевая ею со всей своей холодной страстью. Сей оксюморон наиболее точно отражал темную сторону сути этого человека, в котором уживался осведомленный циник и женский угодник. И, безусловно, эгоистичный нарцисс, скрывающийся под личиной эрудита и милитаризированного метросексуала, который мог позволить себе элегантную арафатку, повязанную как платок поверх камуфляжа.

Фетишем в данную секунду стала шуба, купленная рогоносцем этой доступной нимфе. Доступной и развратной для тех, кто никогда бы не стал ее уважать, но всегда бы сказал о своем уважении к ней в момент, предшествующий близости. Когда ложь правит словами, а похоть управляет действиями…

Когда все кончилось, Лусия все еще стояла к американцу спиной. Он застегнулся и поправил арафатку. Подойдя к зеркалу, он сделал вывод, что прическа не испорчена, и на щеках и шее не осталось следов ядреной красной помады, перекочевавшей со смачных губ нимфетки.

— Так что? — спросила Лусия.

— Что что? — изобразил искреннее удивление Уайт.

— Что с деньгами?

— С какими деньгами?

— С деньгами по кредиту, теми, что мы проиграли… Вернее, мой сохатый недочеловек.

— Насколько я знаю, он проиграл свои деньги и получил кредит, который тоже проиграл. Все честно, никакого мухлежа. Он должен все погасить. Иначе будет причислен к саботажникам. Мало того, что он слетит с кресла головы, в его доме будет устроен обыск с санкции прокурора. Он, кстати, тоже за столом. Новый еще не назначен. Сойдет и этот.

— То есть вы меня обманули?! — глотала воздух в бешенстве Лусия.

— Тебя, старая ведьма, ни в коем случае! Оставь эту гребаную шубу себе! И пошла вон отсюда! — рыкнул Уайт, указав на дверь. — Передай мужу, чтоб разбил свою копилку и тащил все сюда.

Лусия спускалась вниз по лестнице, потеряв всякую надежду, но внизу ее встретил Моисей Урбан, который пообещал помочь, и Лусия проследовала к нему в номер… Полевой командир с позывным «Гроб» тоже рассчитывал «полакомиться», конечно, в порядке очереди. Но ему, скорее всего, ничего не светило.

На этом история семейной драмы, разыгравшейся в дрянном отельчике заштатного городишки, не окончилась. Городской голова, разочарованный высокопоставленными псевдодрузьями и Украиной в целом, выпил в одиночку обнаруженную дома бутылку горилки. Закусывал, как бы банально ни прозвучало для ушей ревнителей нестандартных сюжетов и ниспровергателей стереотипной клюквы, но именно салом. И соленым огурчиком. Закручивала банку его «благоверная Лусия». Умелица. После принятого алкоголя голова решительно встал с кухонной табуретки и отправился на улицу.

Он быстрым шагом, почти не качаясь, добрел до дома культуры, где еще вчера держал пламенную речь вернувшегося на малую родину после несправедливого изгнания «свидомого патриота» перед провинившейся симпатией к сепаратистам толпой. Пожилой сторожихе голова приказал покинуть свой пост и идти домой, к детишкам и внукам, от греха подальше. Сам же поднялся по пожарной лестнице на крышу и открепил украинские штандарты, свисающие вдоль колонн.

Жовто-блакитные баннеры упали на землю, а городской голова, сделав эту мелкую пакость, несколько раз хрюкнул, спустился, потоптался на государственной символике, но почему-то не испытал полного удовлетворения. Надо было забрать жену… Ее что-то очень долго не было. Зря он ее отпустил одну. Отбросив остатки страха, «на автопилоте», он отправился к городской площади, где обнаружил свергнутый с постамента памятник Ленину. Несмотря на то, что из его собственных уст частенько доносились призывы снести идола, ни один местный этого бы не сделал. Не по политическим пристрастиям, из заурядной лени. Да и он бы не посягнул. Ленин ассоциировался с порядком. Стоял себе истукан, никого не трогал. А тут на тебе. Не зря был шум и колокол звенел. Что-то неладное творилось на холме…

Из двух достопримечательностей городской площади, отеля «Парадиз» и городской администрации-ратуши, его интересовало здание, где находилась его Лусия и почему-то не спешила домой. Может, ее не отпускали, держали в заложницах. Городской голова приблизился к дому вплотную. Но его не пустили на крыльцо. Часовой сказал, что доложит.

Из окна на втором этаже показалась голова Урбана.

— Чего явился? Деньги принес?

Вместо ответа голова спросил:

— Где Лусия? Где жена моя?

И тут он увидел саму Лусию в том же окне, без бюстгальтера. Ее выдало ее же любопытство. Городской голова отреагировал своеобразно. Он зарычал, развернулся и пошел в противоположную сторону. Мимо постов и боевых машин. Удивительно, но он, опустив голову, сгорбившись от душевной боли, зашагал в сторону администрации. Заспанный охранник его, естественно, пропустил. Еще бы, не пропустить градоначальника! Еще и под козырек взял.

В рабочем кабинете городского голову осенило. Точнее, сперва переклинило, потом встряхнуло и только после этого осенило. Лусия его бросила и опозорила. Бывшие соратники его предали. У него больше нет ни тыла, ни высокой поддержки. Но зато в столе завалялась спасительная фляжка с коньяком и имелся допотопный, но годный пулемет.

На отведенном под музейные экспонаты этаже по его собственному распоряжению хранилось добровольно сданное горожанами оружие. Сдавали неохотно, почти ничего не принесли, невзирая на заявленную амнистию. Но станковый пулемет «максим» на колесах кто-то все-таки приволок, вполне рабочий. С тремя лентами. Здесь же было несколько изъятых флагов самопровозглашенной Донецкой Народной республики и каска времен Великой Отечественной войны. Правда немецкая.

Городской голова надел каску и снова поднялся на крышу. Теперь уже ратуши. Там он снял с флагштока государственный флаг Украины, заменив его на флаг с двуглавым орлом. Вытянувшись во весь рост, он спел гимн СССР и отметил переприсягание коньяком из фляги, допив ее до самого донышка. На чердаке голова отыскал нужное место с отличным обзором. Прикатил пулемет. Вставил обойму. Городская площадь была как на ладони…

Были времена, когда отношения Дениса и Марты складывались не совсем радужно. В то время они походили на натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Это продолжалось почти два года, пока Марта отходила от сильной депрессии. Они потеряли первого ребенка. Мальчика. Его бы звали Темкой. Артемом…

Такого не пожелаешь и врагу. С ними случилось именно это несчастье. Все верно, это произошло два года назад. По вине врачей, которые не вовремя пробили плаценту во время схваток. Потом они сказали, что не стоило этого делать вовсе. Признали ошибку и посыпали голову пеплом. Но ребенка было не вернуть. Он задохнулся. А Марта осталась жива.

Рана эта, казалось, не затянется никогда. Денис проявил себя замечательным, заботливым мужем. Невзирая на то, что боль была общей. Он забыл о себе, даже не пытался «сесть на стакан». Он думал только об одном — как вернуть к жизни любимую. Снова научить ее радоваться и мечтать. Услышать ее задорный заразительный смех и снова увидеть ее счастливой.

Друзья и родные советовали заглушать боль работой. Выходило плохо. Особенно с этой работой и с этим невезением. Все это ужасное время отвлечь Марту от свалившегося горя он был не в силах. Так и прошли почти два года. Целых два года. Бесконечных два года. Ему казалось, что она отстранялась от него, отдалялась, хоть и разговаривала с ним.

Она говорила, что любит. Но он не верил ее словам. Человек не может любить, когда несчастен. Денис искренне верил — если человек говорит, что любит, то он должен любить, как он. А он любил свою Марту больше жизни. И у него не было никого, кроме нее. При этом он был счастлив. А она нет.

Бремя воспоминаний не давало покоя. Они стали копаться в поисках вины. Они ложились спать в разные кровати. Они спали в разных комнатах все эти кошмарные два года, но не афишировали свои проблемы. У Марты всегда хватало ума не выносить сор из избы. При всем, словно эфир, улетучивалась откровенность. Все разговоры опосредованно касались застарелой боли, даже если не затрагивали прошлое напрямую.

Компаньон Глеб-Брусника догадывался, что у Кожевниковых нелады. Денису не было никакого дела до его догадок. Глеб правильно боялся совать свой нос, куда не надо. Хотя однажды все же спросил из любопытства:

— Это из-за того случая, из-за ребенка она такая смурная?

В тот момент Денис осек его на полуслове суровым взглядом, и он больше никогда не спрашивал о том, что терзало душу этой пары.

И вот однажды Марта завела с мужем странный разговор:

— Вот представь, ты возвращаешься домой и застаешь пожар. И кучу зевак, которые стоят как нерасторопные индюки и кряхтят себе под нос, что надо звать пожарных вместо того, чтобы спасать меня и моего Темку. Что бы ты сделал?

— Приснился кошмар? Сколько времени прошло, ты никак не смиришься… — разочарованно и даже обреченно вздохнул Денис.

— Ответь мне. Я спрашиваю не зря. Не тронулась умом, прекрасно понимаю, что малыша уже нет. И никогда не вернуть. Хочу понять, что бы ты сделал, если бы тогда он остался жив.

— Я бы вбежал в горящий дом. И спас бы вас обоих. Вот что бы я сделал, даже если б сгорел сам к чертовой бабушке!

— Не это. Это конкретный вопрос. Я хочу услышать внятный ответ. Вот представь, что мы оба лежим без сознания. Оба!!! Кругом клубы дыма, потолок вот-вот обвалится. Обугленные поленья не держат стены. Надо вытащить только одного. Иначе не успеешь вовсе. Перед тобой определенный выбор. Или-или. Кого ты спас бы — меня или сыночка?

— Обоих взял бы в охапку и понес! — не отступал Денис.

— Условие я сказала! Ты же не глухой. Этот вопрос предполагает жесткие рамки однозначного ответа. Не упирайся, как осел. Кого ты решишь спасать?

— Вот, уже ослом обозвала. Никто ж не горит, слава богу. Что ты хочешь от меня услышать? — до последнего пытался увернуться Денис. Но Марта так посмотрела на него, что он ответил: — Я спасал бы тебя, свою жену, наверное, так бы поступил… У нас мог бы быть еще один ребенок. Еще один… А ты у меня одна. — Глаза Дениса увлажнились, комок стоял у горла, но он не заплакал. Он никогда не плакал.

— Даже если бы ты точно знал, что я никогда не поблагодарю тебя за свое спасение? Никогда, слышишь, никогда, не скажу спасибо и ни за что не прощу?

— Возможно, это была бы самая большая в моей жизни ошибка, но твою бы жизнь эта ошибка спасла бы. Так что можешь не прощать, но я бы поступил так, как сказал. И поступлю так теперь и впредь. Это чтоб ты знала! — не выдержал Денис.

— Дурак… — резюмировала Марта. Но с этого дня они снова спали вместе.

Она оживилась. Раньше ко всему безразличная, теперь стала вникать в рабочие проблемы, стала интересоваться делами, которые шли с горем пополам. Спасла умирающий бизнес. И забеременела. Они никому не сказали, чтоб не сглазили. Чтоб зря не судачили в городишке. Ну, а потом все пошло кувырком из-за нежданной-негаданной войны.

Попробуй, разберись ныне! Кто прав — кто виноват… Глеб шнырял, как шелудивый пес. Все вынюхивал для своих новых хозяев. Расшаркивался перед ними рабским прихвостнем. Как такой человек был рядом все эти годы, Денис и Марта глазам не верили. От него можно было ждать чего угодно… Да, от всех этих людей, незнакомых, чужих, жестоких, можно было ожидать только плохого.

Часы на фронтоне отсчитали ровно сутки, как в отеле появились вооруженные постояльцы. Всего сутки, но казалось, что прошла целая вечность. У Марты все было готово к побегу. Чемодан с самым необходимым она собрала. А Дениса она и уговаривать не будет. Он знает, в каком она положении. Но он куда-то пропал, в подвале его не было. Может, в сарайчике, там, где инструменты? Она рассчитывала быстро отыскать супруга и без уговоров, дворами, исчезнуть на время из города. Авось пронесет. Сперва можно было перекантоваться у знакомых на окраине, а потом добраться до леса. Леса все боятся, а у нее отец в лесничестве четверть века проработал. Она лес как пять пальцев знала, к ночи они бы по просеке добрались до лесопилки. Там безопасность. Не то что здесь, с этими убийцами.

На холме набатом звонил колокол приходской часовни. Покров Пресвятой Богородицы. Праздник. Может, на богослужение зовут… Так подумала Марта. Доносились отрывочные крики. Ветер рассеивал мелодию-форте, смешивая натиск с шумом листвы. Поглощая доносящуюся тревогу и скрывая ее за зеленым убранством яблоневых садов. Ветви деревьев качались в едва уловимых звуках-пиано, робко умиротворяя грядущее ненастье.

Облака посерели и расчищали путь для бесформенной дымной тучи. Издалека она почему-то казалась не черной, а черно-алой. Подобной зловещему зареву, что не раз виделось Марте во снах. Эта туча ассоциировалась не с дождем, а с пожаром, и сплошь состояла из клубов, кружащихся по спирали, словно множество водоворотов, из которых не выбраться — не спастись никому.

Дениса Кожевникова сдал Глеб. Он случайно увидел, как бывший теперь уже компаньон вырыл зарытый в огороде сверток, достал из него обрез и спрятал оружие в сарайчике. Брусника решил немедленно доложить об этом господину Урбану. Уж он-то оценил бы его верноподданническое рвение. Быть может, даже деньгами. Ведь он одарил его целым состоянием вообще просто так. А тут — конкретная помощь в выявлении опасного преступника-сепаратиста…

Подлость не бывает маленькой или большой. Благородство тоже. Качества эти либо есть, либо их нет. Урбан не отозвался, несмотря на всю важность вскрывшихся фактов, так как был слишком занят женой городского головы. Он даже не вышел на стук. Проклятье! Пришлось слить информацию американцу и сидящему напротив него за игровым столом комбату нацгвардии. Они не придали значения конфиденциальности дела и щепетильности вопроса. Пришлось делиться раздобытыми сведениями в присутствии посторонних. Глеб считал бывших прокурора и смотрящего без пяти минут покойниками, поэтому поведал все, что знал, вслух.

— Да, обрез. У него был тайник в огороде. Он хотел вступить в добровольцы, когда горловские тут хозяйничали. Эти гэрэушники или там эфэсбэшники. За женский подол держится, вот и остался здесь. Может, с заданием… Может, диверсию какую готовит. Он бывший десантник. Подрывное дело точно знает. Не ровен час взорвет тут все. А тут ведь штаб, я так понимаю. Я в интересах государственных рассуждаю…

— Где он?..

— В данный момент в сарайчике. Там, возле клумбы с цветочками, — указал Брусника.

— Ну ты и сучий потрох, — харкнул Партизан, не стесняясь в выражениях.

— Сиди и сопи в две дырочки! — осек уголовника Гроб и, взяв за рукав Бруснику, повел его во двор. — Показывай, где он…

Дениса взяли практически без шума. Правда, себе на беду, он все же успел оказать сопротивление, проломив череп одному из людей Гроба, а другого отправив в нокдаун. За это его поставили на колени и до полусмерти избили. А затем кинули в яму к убитому пленному и приказали охранять до двенадцати дня, чтоб разом, как только подвезут общак, определиться со всеми.

— Может, я сразу доставлю его в школу, там мои парни вытянут из него все жилы? Может, кого прицепом сдаст? А потом, если что, или обменяем, или к стенке? — спросил Гроб у Уайта, командование которого за отсутствием руководителя «Правого сектора» считал непререкаемым и неоспоримым.

— С этой деревенщиной мы успеем разобраться, как и с его женушкой. Ее я допрошу лично с особым пристрастием. Но несколько позднее. У меня отличная раздача. Думаю, поймаю каре, и тогда ты будешь вынужден выполнить то, что обещал. Это будет незабываемое зрелище. Эстетическое удовольствие всегда связано с музыкой.

— Не сомневаюсь, — ухмыльнулся Гроб.

— В чем? — поднял бровь мистер Уайт.

— Я о том, что вы допросите женушку этого десантника с особым пристрастием. В том, что вы сорвете каре — это вряд ли. Только если в колоде пять королей!

— Давай без сарказма и без блефа. У тебя нет способностей. Ни к шуткам, ни к игре. Мне уже хочется скорее к столу, чтоб выбросить тебя из турнира. Вперед!

— Как скажете… — Гроб нехотя побрел в «Парадиз» для продолжения игры, в которой он определенно не являлся докой.

— Да уж, так и скажу, возвращайся к столу. Ты у меня не соскочишь, мне определенно прет сегодня! Хоть на этой раздаче баттон дилера был у тебя. Ты раздавал! А шоудаун будет мой! Да! Тебя уже не спасти. Как и прокурора. Но у тебя стэк быстрее растает. За тобой должок, и очень скоро его придется погасить. Как же я люблю красоту и зрелища не для слабонервных. — Уайт пустил комбата вперед. Затем остановился, обернулся к стоящему в стойке смирно осведомителю и поманил его пальцем.

Брусника хотел было подскочить вплотную, но Уайт так же вежливо остановил его ладонью, оставив на почтительном расстоянии. Американец негромко приказал Бруснике немедленно разыскать хозяйку апартаментов и доставить ее к нему.

— Есть! — чуть ли не щелкнул каблуками обезумевший от нагромождения событий Глеб-Брусника.

— Молодец… — похвалил его американец, едва не потрепав за щеку, и Брусника чуть не растаял в подобострастном экстазе.

— Рад стараться! — отчеканил он первое, что пришло на ум.

Как только входная дверь захлопнулась, Глеб на мгновение стряхнул с себя паническую трусость и стремглав помчался вниз, в подвал. Марта там. Ее надо доставить! Так приказал американец! Как же так?! Что он натворил? Куда-то не туда завела его активная жизненная позиция. Как-то все не так, как хотелось бы. Ладно, этот неблагодарный Денис… Марта ведь. Она такая красивая. Она могла быть с ним… Теперь он богат. Успешен. Как поступить, когда все так похоже на западню? Ему вдруг показалось, что в той яме залег не полумертвый Денис, а он сам. Грязь. Смрад. Мерзкие ощущения.

— Марта! Марта, ты здесь? — искал в темноте, между полок с закруткой, очумевший от безысходности Брусника. — Я без фонарика. Откликнись. Знаю, что ты здесь. Где ж тебе еще быть-то…

Марта вышла на просвет.

— Чего тебе?

— Я это. Тебя это… К себе просят.

— Кто просит?

— Американец зовет.

— Что ему нужно?

— Ты. Запал он на тебя, Марта… — словно откровение выпалил Брусника. — А ты куда это собралась с чемоданчиком своим? Чего без света? Убежать, что ли, надумала? Без Дениса деру дать решила?

— А ты видел его? — не смогла скрыть своего беспокойства Марта.

— Ты зря с ним связалась. Он тебе не ровня! — неожиданно заворковал Брусника. — Что он тебе может дать, кроме геморроя. Будешь вечно прозябать в этой дыре. Смотри, что у меня есть… Айда в стольный град Киев, а можно и куда подальше. Ты, кроме Турции, небось ничего и не видала с этим солдафоном в тельнике?!

Брусника достал из карманов три увесистые пачки стодолларовых банкнот и протянул их Марте. Она отстранилась от денег, как от заразы, и отпрыгнула от Брусники, словно от чумного.

— Где Денис?! Ты знаешь, где он?! — повторила Марта единственный интересующий ее вопрос.

— Что ж ты прицепилась ко мне. Я что, все знать должен? — отвернулся Брусника.

— Врешь! — почуяла неладное проницательная Марта. — Посмотри на меня, говори, где он?! Что с ним? Ты бы не осмелел так, если б с ним все было в порядке!

Она оттолкнула Бруснику и бросилась к дверце, отделяющей подвальное помещение и дворик.

— Дура, куда поперлась?! — свирепо зарычал Брусника. — В ту же яму попадешь, откуда никому не выбраться. У него оружие нашли! Он обрез прятал. Да стой ты…

Он схватил Марту за подол платья, потянул на себя и прижал к полке. Под тяжестью деревянная стойка треснула, одна банка с соленьями упала и со звоном разбилась.

— Отпусти меня! — вырвалась Марта и снова попыталась выбежать во двор, но Брусника стал еще более агрессивным.

— Сдох он! Сдох. И тебя они не пощадят! Пропустят по кругу. Выбежишь — сразу на хор попадешь. Как жена городского головы. Ты думаешь, они шутки шутят?! Для них мы тараканы. Раздавят и не заметят. Они тебя используют все, а потом в шурф заброшенной шахты сбросят. Или зароют в братской могиле во дворе вот этого самого твоего рая. «Парадиз»… Могила это, а не рай. Валить надо отсюда. Со мной. Больше не с кем!

Марта со всего размаху огрела его по щеке, заорав:

— Врешь, подлец!

Она заехала пощечиной еще раз. Брусника ударил ее в ответ. Кулаком в лицо. Она не почувствовала боли. Но потеряла сознание.

— Что ж ты орешь-то так? Услышат же…

«Ребенок… Наш ребенок…» — блуждали отрывочные мысли.

Она не чувствовала, как Брусника, обезумевший от собственного двуличия, уже разбудивший в себе демона, рвал на ней одежду, причитал, исходя слюной:

— Уж лучше я… Чем америкос. Я тебя спасти хотел. С таким баблом и в Киев можно было из этой дыры податься. Не оценила. А я дело предлагал.

Дневной свет, ворвавшись в чулан со свистом ветра и скрипом несмазанных дверных петель, на мгновение отвлек Бруснику от очнувшейся Марты. Она воспользовалась секундным замешательством, нащупала осколок от разбитой банки и полоснула насильника по щеке. Брусника завопил от резкой боли. Кровь закапала на купюры. И от этого ему стало еще больнее.

— Ах ты, сука! — Он встал лишь для того, чтобы ударить лежащую девушку ногой. Прямо в живот.

Но в итоге получил монтировкой по голове. Уже от меня. Не стоит недооценивать дневной свет из дверного проема, свист ветра и скрип петель. Я вошел без приглашения. Возможно, поэтому успел оказаться в темном чулане до нежелательной развязки, предложив свою кульминацию. Удар был сильным и пришелся в область затылочной части черепа. Поверженный свалился лицом в сырой пол, захлюпав носом. Неужто убил? Да уж. Я, безусловно, не люблю насильников и мародеров, но хочу заметить, что никогда специально их не преследовал, а тем более не убивал.

Хозяйке отеля я поведал обо всем, что случилось с ее мужем. О роли в этом происшествии стукача с изуверскими наклонностями, истекающего кровью в целой горе долларов, битого стекла и соленых огурцов. Но главное — о том, что ее муж жив и, судя по всему, тихо залег на дне глубокой ямы, которую стерегут автоматчики.

Я предложил встать, отряхнуться и пройти как ни в чем не бывало мимо них к грузовику. Был шанс ее спрятать под брезентом или закутать в светомаскировочную сетку, ведь ее действительно приказал привести ненасытный мистер Уайт. В крайнем случае ей можно было залезть в один из котлов полевой кухни. Со съестными остатками. Прицеп стоял рядом с ЗИЛом, так как повар Тарас свое добро без присмотра не оставлял. Я судорожно искал выход.

Она повиновалась мне. Не потому, что в руках я все еще держал монтировку. Марта, так она мне представилась, доверилась незнакомцу лишь потому, что я действительно только что спас ее от неминуемой беды. Она призналась, что беременна. А значит, скорее всего, в сохранении жизни ребенка я тоже невольно поучаствовал.

Это согрело мою душу, я даже немного взбодрился, мысленно примерив на себя лавры неуязвимого героя. И, уже по обыкновению, обещал спасти ее мужа. Да, я всегда обещаю кого-то спасти… И более всего не хотел бы приобрести вследствие невыполненных обещаний репутацию балабола. Как же мне не хватало в тот пасмурный день обыкновенного чуда, ну, или хотя бы незаурядного везения, что в принципе одно и то же.

Вернувшийся к столу мистер Уайт рассчитывал очень быстро совладать с оставшимися соперниками, взяв бонусом и миловидную хозяюшку этой гнусной конуры. И он действительно очень быстро «расправился» с Гробом. Поредевший стэк из фишек стремительно перекочевал к американцу, и тот напомнил комбату нациков о том, что Гроб должен исполнить свое обещание, а именно — пристрелить виолончелиста. Как договаривались…

Серое небо спустилось так низко, что можно было допрыгнуть с колокольни на холме. На крыльцо мотеля «Парадиз» вышли трое в камуфляже. Мистер Уайт с шевроном НАТО в арафатке поверх шеи, следом за ним телохранитель — солдат удачи польского происхождения в легком бронежилете, и Гроб, не такой элегантный, но в полном боевом снаряжении.

— Эй, где этот дирижер, снабженец сепаров! Тащите его сюда. Я его все-таки проиграл.

Я услышал эту команду первым. Отец Митяя безмятежно спал в машине. Там же, в кузове, пока укрывалась жена десантника. Тучи сгущались.

Уайт приготовился к зрелищу, дымя электронным ингалятором.

— Мне нужно, чтобы украинцы научились ценить слово… — поучал он вояку, проигравшего жизнь живого человека. — Не важен статус. От первого лица государства до простого смертного. Вы лавируете в бурных потоках новой архитектуры мира довольно беспомощно. Вы не умеете плавать. И ничего страшного. Не надо стесняться своей роли. Вы можете грести по этим волнам на нашем судне. Да, это грязная работа. Да, это работенка для рабов. Но не для изгоев. Изгоями мы сделаем русских. А рабы станут свободными. Но надо начинать с низов, чтобы подняться на самый верх пирамиды. Надо карабкаться по этим ступенькам, скользким от крови. И научиться не оглядываться назад, сбрасывать ненужный балласт, даже если это трупы твоих братьев.

Гроб смутно понимал, что имеет в виду американец, но он знал, что от него требуется пристрелить виолончелиста. И он не собирался вникать в философские конфигурации мистера Уайта и оправдывать себя за предстоящую казнь, потому что не испытывал никаких угрызений совести. Для него расстрелять безоружного считалось в порядке вещей.

— Кацапы и москали мне не братья! Пусть страдают! — прорычал Гроб и еще раз позвал постового, чтоб он отыскал «дирижера» и привел того к яме на задний дворик.

— Это верно, — похлопал карателя по плечу мистер Уайт. — Эквивалент страдания измеряется для каждого человека ментальностью его народа. В соответствии с моим субъективным представлением об этих людях, каждом в отдельности, кто проживает на этой территории, они не логичны, непоследовательны, хотят, чтобы за них все решили внешние силы. Стадо. Такова их ментальность. Это ментальность животных. А животные практически не страдают. Лишь на рефлекторном уровне испытывают животный страх. Так что вы своего рода санитары этого дремучего леса, который обновится очень скоро или превратится в топь… Тактика выжженной земли, геноцид… Все это терминология СМИ. Сбросить балласт, чтобы выжить, чтобы подняться над бездной. Таковы правила простого выживания. Да и правила лидерства. Они органичны. Сострадание в них рассматривается не как моральный критерий, а как метод привлечения новых адептов.

Проповедь Уайта подошла к концу, как только конвойные привели разбуженного музыканта. Я снова вытащил из кабины монтировку. Но не знал, как я ее применю…

Музыканта подвели к яме и посадили на колени.

— Пусть сыграет на прощание, пока дымит капсула, — попросил Уайт, неравнодушный к смычковым инструментам, и Гроб потребовал принести из кузова виолончель.

Это пришлось сделать именно мне. Я поменял монтировку на инструмент и медленно зашаркал к «лобному месту». Часы пробили полдень. Приговоренному музыканту поставили табурет у ямы.

Отец Митяя, закрыв глаза, провел рукой по грифу, погладил смычок. Его щека коснулась уса, ладонь скользнула по эфу. Он прощался с инструментом, вспоминая и свой любимый альт, и все до единого произведения, которые так радовали слух и согревали душу.

Он слушал строй без камертона, перебирая пальцами по струнам, и говорил про себя: «Ты поддержи меня своим певучим басом, укрепи меня хоть раз, и я не буду молить больше, не стану унижаться боле… Позволь мне умереть спокойно и без боли. Унеси меня с мелодией вечной и певучей туда, где льется музыки река, где шумит стройный водопад грандиозного оркестра, самого лучшего в мире. Туда, где бьет ключ жизни и люди не черствеют, где нет смерти и страха, и где я встречу свою дочь и своего сына или хотя бы еще разок увижу издалека, как они улыбаются…»

Он молился инструменту, потому что не знал иных молитв. Он заиграл. Водил смычком сначала тихо, с переходами на обертона. Потом смелее. Это был Антонио Вивальди. Шпиль дрожал, и память судорожно вспоминала сонату. Он, как природный перфекционист, боялся ошибиться. Слава богу, флажолеты удались, но пиццикато сорвалось. Он покраснел, словно провинился. Смычок сорвался с потной ладони и упал в яму. Гроб сплюнул, подошел и ткнул музыканта ногой. Отец Митяя полетел в яму за смычком. Гроб достал пистолет, чтобы покрыть карточный должок…

Однако на паркинг перед зданием словно вихрь влетел красный «феррари». За ним черный бус JMC… Непонятно, как они здесь оказались. Может, прямиком из гаража какого-нибудь близлежащего дома, убогого снаружи, но роскошного внутри, как это нередко бывает у смотрящих и воров.

«Феррари» выглядел в сером унылом пространстве, которое надолго покинула радуга, абсолютным диссонансом. Это был красногривый итальянский жеребец, который явился из облака пыли. На фоне камуфлированной бронетехники механическое совершенство выглядело чудом из последних «Трансформеров». Удивление, казалось бы, убитое войной, возродилось на эти мгновения. Красный «феррари» как сокровище, извлеченное из самых глубоких расщелин человеческих фантазий, не просто отвлек Гроба, Уайта и всех постовых. Простите за тавтологию, оцепенело даже оцепление. В такую тачку никто не осмелился бы пальнуть без весомой на то причины. Из «феррари» вышел неказистый человек с сумкой.

На часах полдень. Уайт и Гроб догадались — привезли общак, как и обещал Партизан.

— Опачки, неужто пол-лимона несут?! — обернулся Гроб, чтобы подмигнуть Уайту.

Уайт дал знак подчиненным.

Малевича обыскали, прежде чем подпустили к командирам. Затем сразу же попросили водителя буса открыть салон. Тот лениво проковылял к двери.

— Здесь не все… Еще полцентнера железа в салоне, чтоб наверняка выкупить пахана нашего… — сообщил человек Партизана.

— Какого еще железа? Рыжье? — не понял Гроб.

— Свинец! — фыркнул Малевич, резко бросил сумку с «куклой» и прыгнул в первое попавшееся укрытие, в яму.

В этом месте повествования начинается настоящий «фейерверк»…

«Тюнингованный» под нужды налетчиков бус был опаснее любого бронетранспортера. Своими неожиданными сюрпризами от бойниц до люка, откуда высунулась сперва кевларовая каска стрелка, а потом показался грозный КПВТ — 14,5-миллиметровый крупнокалиберный пулемет. Гроб мгновенно смекнул, что дело пахнет керосином, и прыгнул себе на погибель в вырытую нацистами яму. Малевич «расписал» его «пером» скорее из страха, чем из кровожадности. Тут уж не до филантропии.

Водитель буса «снял с ножа» часового, который безапелляционно требовал открыть дверцу, и снова сел за руль. Несколько очередей в сторону крыльца скосили Уайта и его поляка. Бронежилет поляка не спас. Пуля прошила шею. Американцу две пули угодили в левую ногу. Он отполз в сторону подвала и укрылся в чулане. Там было темно, как в черной дыре. Поэтому, когда Уайт услышал кряхтение истекающего кровью Брусники, то совершенно не раздумывая, добил его несколькими выстрелами.

Бус направился прямо к отелю. Из бойниц и с крыши буса продолжали строчить автоматы. Налетчики в балаклавах, человек десять, не меньше, залегли по всему периметру дома. Заградительный огонь не утихал. Двое под прикрытием шквального огня забежали в холл. Там они увидели Партизана, который держал в руках окровавленную вилку, только что использованную для ликвидации единственного оставшегося телохранителя Уайта. Кажется, хорвата.

— Бог видит, я этого не хотел. — изрек он, глядя на труп, и тут же скомандовал братве: — Забирайте Урбана заложником. Будем выбираться!

Урбана выкурили из номера вместе с женой городского головы. Он абсолютно не сопротивлялся, а Лусия никого особо не заинтересовала. Видимо, кроме мужа. Да и тот, пребывая в состоянии невесомости, уже измерял жизнь не постулатами семейных уз, а длиной пулеметной ленты…

Банда из двадцати человек, подогреваемая «святой целью вызволения пахана», противостояла целой группировке регулярной армии и нацгвардии, правда рассеянной по всему городу и окрестностям. Слаженность действий этих разрозненных подразделений, невзирая на передышку, подаренную Минским протоколом после Иловайского котла, оставалась лишь мечтой, иными словами, нереализованным желанием квазилегитимного киевского правительства, захватившего власть путем переворота и пребывающего в явной агонии. И, конечно, идеализированным прожектом ЦРУ, так и оставшимся на мелованной бумаге с грифом Лэнгли. Поэтому в бой с налетчиками Партизана вступили только близлежащие посты.

Количественный перевес в начале боя проявлялся не так ощутимо. Первые тридцать минут велась обыкновенная перестрелка. С переменным успехом. Огнеметчики, гранатометчики, минометные расчеты и снайперы укров заняли позиции лишь спустя полчаса. Да и появиться отважились только под прикрытием танков.

За эти полчаса произошло много чего. Лишился жизни бывший районный прокурор. Царство ему небесное. Про мертвых или хорошо, или никак. Чиновник, поцеловав на удачу фотографию своей супруги, попытался спастись бегством. Зная дом, как свои пять пальцев, он ринулся к подвалу. Но как только открыл дверь, был застрелен изнутри. Так раненый мистер Уайт недальновидно вскрыл свою позицию.

Партизан несколько замешкался в отеле, позволив братве утрамбовать кэш по карманам и рюкзакам. Собирая деньги, пацаны изредка поглядывали на полуобнаженную Лусию. Она плакала, прижавшись к стеночке, опасаясь больше шальной пули, чем мужского внимания. Экстремалов по части секса под шквальным огнем не нашлось, что лишний раз доказало приоритет инстинкта самосохранения над всеми другими, кроме одного — страсти легкой наживы.

— Залезай под покерный стол! — посоветовал женщине Партизан и был отчасти прав, ведь на улице назревала настоящая бойня с применением тяжелой техники. Лусия послушно перекочевала в более безопасное место, уютно устроившись под столом.

На городскую площадь уже стягивались танки. По крайней мере два раскрашенных по стандартам НАТО Т-84У с украинскими флагами уже расковыряли асфальт гусеницами. За танками рассредоточивалась пехота. Недоукомплектованный мотострелковый взвод, состоящий сплошь из призывников. С неопытным огнеметчиком и амбициозным снайпером в штате. Именно этих двоих взял на прицел городской голова. Он чувствовал себя, как в тире. В голове царил туман, но… ни в одном глазу. Перед тем, как нажать на гашетку, он в предвкушении зрелища медленно накручивал свой ус.

Защищаться в «Парадизе» было бессмысленно. Банде грозило полное окружение. Партизан не планировал задерживаться в замкнутом пространстве обстреливаемой со всех сторон постройки. Поэтому он приказал засветить господина Урбана и одновременно зачистить помещение чулана, где предположительно прятался его главный обидчик, коим уголовник считал Уайта. Даже не потому, что тот пытался сделать из него бабл-боя нечистоплотного турнира, а потому, что видел в заокеанском госте истинного маньяка. Особенно после того, как во время карточного разговора Уайт проронил пару фраз о калеках и выразил свое мнение по поводу бесплатного образования. Партизан запомнил слова надменного янки о том, что тот сделает все, чтобы после победы ограничить государственные субсидии на медицину для безнадежных и уничтожить систему образования, которая десять лет учит зубрить ненужные формулы, заучивать неактуальные тексты и бояться учителей, а не сражаться против русских.

Так Партизан потерял еще двоих. Брошенная в подвал эфка разорвалась, не причинив Уайту значительного ущерба, если не считать царапин от стеклянных осколков и пролитого на свежую рану едкого рассола. Американец забаррикадировался в самом углу помещения. В пистолетной обойме больше не было патронов. Под рукой не было аптечки. Вместо жгута он туго наложил ремень и извлек из ножен штурмовой нож.

Из ямы выползли Малевич, музыкант и немного пришедший в себя десантник. Перебежками и без потерь они переместились в сторону дома. Хорошо, что не к сараю. Туда уже попала первая мина, разнеся его в клочья.

Вывел Урбана сам Партизан, приставив к голове «правой руки губернатора» ствол.

— Мы уйдем по-тихому, и Урбан останется жив. Скинем вам его на площади. Только ловите!!!

Днепропетровского гостя посадили в бус, уже изрешеченный пулями. По нему прекратили вести огонь… Укры поверили в сказку Партизана.

Лидер банды не спешил. Ему нужен был Уайт. Для этого понадобился обычный фонарь и еще одна граната. Уайт отделался легкой контузией, но выронил нож. Его все же взяли. Вывели из подвала примерно тем же способом, что и Урбана, и тоже забросили в салон буса.

Пребывание в машине столь высокопоставленных заложников сковало действия укров. Никто из командиров не желал брать на себя ответственность. Тут мог пригодиться Ярый, чтобы в случае чего свалить на него фиаско или раскурить фимиам в его честь, случись триумфальное освобождение столь важных особ. Но его рядом не было. Он находился на холме с капелланом и занимался свойственным нацистам делом, о котором нетерпеливый читатель узнает во всех деталях в следующей главе. А пока…

Мы забыли о городском голове.

Докрутив ус, он нажал-таки на гашетку, чем обратил внимание не только на себя, но и на флаг ДНР на городской ратуше. Стрелял метко, скосив человек шесть, включая снайпера и огнеметчика. Танки разъехались, пехота, представляя, что зажата с двух сторон, рассеялась по сторонам. По рациям шел отборный мат. Без намеков, напрямую говорили о захвате диверсионно-разведывательной группой русского спецназа центра города.

— Администрация в руках русских. Штаб захвачен спецназом русских. ГРУ. Точно вам говорю, десант. Урбан у них!!!

В подголовниках кресел работали телевизоры. Срочный выпуск новостей передавал шокирующие подробности со ссылкой на Совет национальной безопасности Украины. Спикер с седым ежиком и при этом с фамилией Лысенко утверждал по всем телеканалам буквально следующее:

— Только что стали известны шокирующие подробности вторжения российских механизированных подразделений в составе двух батальонов спецназа ГРУ и батальона кадыровцев в один из населенных пунктов зоны АТО, находящийся согласно минским договоренностям в пределах контроля украинской стороной. По данным разведки и аэрофотосъемки беспилотных летательных аппаратов, в указанном районе сосредоточено несколько боевых колонн с установками «Град» и «Утес» без опознавательных номеров. Дрон зафиксировал передвижение бронетехники со стороны российской границы. Сепаратисты при поддержке российской армии активизировались на дебальцевском направлении в районе трассы Бахмутка, одновременно осуществлен прорыв в направлении Пески, Авдеевки, создана угроза гуманитарной катастрофы в районе Мариуполя…

Пятый канал, принадлежащий «високоповажнему президенту», дополнял картинку видеонарезкой с учений российского десанта полугодовой давности и кадрами обугленных трупов мирного населения как минимум двух, но совершенно других локальных конфликтов. Канал «1+1» заживо похоронил господина Урбана, разместив на весь экран его фотографию, пока без черной ленточки по диагонали, но уже в черной рамке. Биография государственного мужа, отдавшего жизнь за единство страны, звучала некрологом. Каломоец трагически плакал на фоне пресс-волла с логотипом администрации Днепра и нервически хихикал, когда его просили прокомментировать его недавнее общение с пранкером, где он выразил надежду на создание боевого товарищества из украинских патриотов и донецких сепаратистов. Так и не ответил, что он имел в виду. Мало ли, чего только не скажет бизнесмен, когда земля трясется, твои банки лопаются, имущество тает, а перепродажа бензина и бронежилетов ограничена рамками патриотической, а не коммерческой маржи.

— Мы спецназ! Слыхали? В прямом эфире передают… — по-злому пошутил Партизан. — Так что вперед! Нас неожиданно прикрывают с крыши ратуши. Кто ж там засел, интересно. Надо будет отблагодарить, если Бог даст выйти из этого переплета. Давай туда. Постой! А где Малевич?! Ладно, подберем по дороге. Авось объявится, если не накрыли. И «феррари» на растерзание ублюдкам жалко оставлять. Хотя ладно, не стоит держаться за железяку. Поехали!

Водитель резво прыгнул за руль, но его тут же снял снайпер. Партизан неистово ударил кулаком в экран встроенного монитора и в бешенстве вывел из машины Уайта. Американец приготовился к смерти, но бандит прострелил ему вторую ногу.

— Следующий выстрел будет в голову! А потом я завалю Урбана! Слышите?! Я завалю самого близкого Каломойцу человека. Если не пропустите нас, им обоим хана. Гарантирую. Скажи им не стрелять, — тряхнул он за воротник Уайта, — иначе я тебя прямо сейчас продырявлю.

— Не стрелять! — прохрипел подавленный Уайт. — Приказываю не стрелять!

Малевич объявился очень неожиданно. Каким-то образом он оказался за рулем «феррари» и посадил в спорткар музыканта и десантника. Денис при этом орал как умалишенный, что не сдвинется с места без своей жены, и все время норовил выпрыгнуть из автомобиля прямо на ходу. Малевич его конечно же не слышал. Его отвлекал рев мотора и неутихающая стрельба.

Не услышал угроз начальства и приказа американца не стрелять по движущимся объектам противника и наводчик одного из танков. Он развернул башню на отель. Теперь красная иномарка действовала на всех, как тряпка на быка.

— Осколочно-фугасным по «феррари»! — поступила команда наводчику. — Огонь!

125-миллиметровая гладкоствольная пушка выстрелила в выкатившуюся из паркинга машину, которая успела доехать лишь до грузовика с полевой кухней.

«Феррари» была отличной мишенью. Но снаряд разорвался рядом, практически не повредив машину. Если не считать выбитых ударной волной боковых стекол. Роковой выстрел из танка унес жизнь водителя. Осколок угодил прямо в висок.

Я вдруг сообразил, что если и представится шанс выбраться отсюда живым и увезти отсюда ни в чем не повинных людей, семью десантника и отца Митяя, то ловить его необходимо немедленно. Сию же секунду я взял за руку лежащую под днищем грузовика Марту, и мы вместе побежали к машине. Я подскочил к «феррари» со стороны водительского сиденья и выволок труп обнявшего руль соратника Партизана, не церемонясь оставив его на земле. Марта прыгнула на переднее сиденье. Из-под обстрела прямой наводкой надо было уезжать во что бы то ни стало. Что было мочи. И я надавил на педаль акселератора.

Неописуемый восторг — не то чувство, которое подошло бы при описании эмоций, которые испытал я и все мои пассажиры, когда «феррари» выскочил на асфальт прямо из клумбы и со скрипом, в крутом вираже преодолел круговой бордюр в центре площади. «Феррари» промчался неудержимым вихрем прямо под носом у танков, которым оставалось лишь вертеть башнями. Спаренный пулемет одного из танков попытался достать удаляющийся спорткар, но по высунувшемуся из люка стрелку выпустили несколько обойм из черного буса, вырвавшегося из этого пекла следом за «феррари».

Погоня была недолгой. Десантник посоветовал не сворачивать на трассу, а мчаться по объездной, мимо холма. По грунту. Там, у часовни из березового сруба, недалеко до просеки, а в лесу каратели еще не успели бы организовать засады. Ехать с таким подвесом по грунтовой дороге будет почти невозможно, но в том то и дело, что почти. Да и просека широкая и короткая. Ухабы не страшнее выбоин на асфальте, что усеяны по всей трассе. К тому же кто знает, где заканчиваются украинские блокпосты и где за мешками с песком следят за дорогой наши…

Бус несся за нами, отстреливаясь от преследующих «хаммеров» и «кугуаров». Партизан вспомнил о сюрпризе и спросил у братвы:

— А шипы есть?

— Целый мешок.

— Так рассыпьте им под колеса!

Парни сообразили. И скоро в кювет соскочил «хаммер», а затем подбросило на бордюре «кугуар». От погони мы ушли безболезненно.

Небо разразилось молнией, за которой последовал сильный ливень. До холма оставалось километра полтора по грунтовой дороге. Ну, от силы два. Я нажал какую-то не ту кнопку на руле, больше напоминающем штурвал, и динамики разразились гангста-рэпом, с мощными басами и бочками. Это немного расслабило.

Когда я оглянулся, то обнаружил, что отец Митяя сморщился от неудовольствия. Мимика на лице виолончелиста определенно указывала на то, что наши музыкальные пристрастия кардинально отличались. Ему не просто не нравился подобный кранк, он его бесил даже теперь, когда именно этот жанр возвестил нам об относительной безопасности. Мы ведь оторвались! Это точно. Значит, мелодия жизни в данном случае звучала в рэпе. Но я не хотел никого раздражать, поэтому, не сбавляя газ, стал искать на панели световой индикатор отключения звука. Тут я что-то переехал. Треск был небольшой. Низкопрофильная резина не пострадала.

— Елки, что это было? — не понял я.

— Собака, мы сбили собаку, — уверенно сообщила Марта.

— Жалко. — вздохнул я, но не остановился.

С самого утра батюшка Никифор, приходской священник православного храма московской юрисдикции, возвышающегося на холме практически идеальной округлости над городищем, готовился к таинству крещения младенца. Было много желающих совершить обряд на праздник Покрова Пресвятой Богородицы после утреннего молебна, поэтому служка бабка Анастасия записала всех по порядку, согласно очереди, раздала родителям инструкции и молитвенники и попросила не опаздывать. На каждого малыша час, не больше. Батюшка управится. И от сатаны отречет, и молитву верную прочитает, и в купель окунет. Опытный настоятель, ни дать ни взять.

Восприемники исповедались и причастились накануне. Наряженная в лучшее мама надела платок и принесла мальчика трех месяцев от роду. Женщина, по всему видно, одинокая. Батюшке шепнули: вдова. Муж погиб по трагической случайности. То ли забрел на минное поле, то ли наткнулся на растяжку. Беда вокруг. Лишь в храме бедная нашла утешение. Мужа потеряла, но есть ради кого воспрянуть духом и продолжать жить. А опека Господа нашего для обездоленных непреложна и очевидна для тех, кто глаза имеет и сердце доброе. Отец Никифор возложил руки на младенца.

Батюшка предчувствовал что-то не очень хорошее. Жуткое. Плохо спал сегодня. До того, как пришла на таинство вдова с малышом, помолился, перекрестился на распятие из гладкого кипариса и вышел из калитки, интуитивно всматриваясь вдаль. Долго смотрел на небо смурное. Быть дождю. И половодью на речке. Вода здесь чистая, родниковая, а родник сам у плакучей ивы, ближе к часовне. В речку впадает. Там, у родника, мелкая она, по колено. Вброд можно перейти — и попадешь на дорогу грунтовую. Рукой подать до трассы и до леса.

С тревожными думами облачился отец Никифор в епитрахиль с золотым шитьем, застегнул ее поверх рясы и аккуратно поправил наперсный крест на цепи. Воду в купели нагрели до комнатной температуры, чтоб не застудить трехмесячного раба Божия Егора. Заблаговременно освятили. Отец Никифор перед прочтением «Символа веры» с подобающей для священнодейства проницательностью вглядывался в лица крестных родителей и вопрошал:

— Крестик и рубашку белую не забыли?

— Не забыли, батюшка…

— Верую во Единого Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единароднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света…

Крестные родители внимали молитве и повторяли святые слова. Младенец молчал с серьезностью взрослого и любопытно присматривался к латунной купели.

— …И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от отца исходящего, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь…

Священник обратил верующих на запад и спросил:

— Отрицаеши ли ся сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?

— Отрицаюся…

Кто ж знал, что явятся погромщики. С факелами, с портретами иродов, с бесноватым лидером во главе. Вбежала служка.

— Батюшка, идут! Идут окаянные.

Отец Никифор, словно не замечая, продолжал обряд. Трижды окунул младенца и только после этого приказал служке:

— Закрой вход на засов, Анастасия, а дьякону крикни звонить в колокол. А сама руки в ноги и до дому!

Так и сделала. А батюшка принес сосудики с елеем и миро. Говорил про себя: «Успели… Неужто посмеют погром в церкви учинить?» и совершил таинство миропомазания быстрее обычного. Затем едва не бегом занес младенца через пономарские двери в алтарь, поклонился престолу, приложил новоцерквленного к иконостасу и скоренько вынес мальчика к амвону. Затем после трех земных поклонов бережно передал младенца крестному отцу, сказав при этом:

— Возьми, мать, чадо свое у восприемника и бегите через калитку к роднику. А оттуда через дорогу в лес. И не оглядывайся. Он хоть и под покровительством небесным отныне, но защита Божья лишь тебе, матери, в помощь. И вы, люди, ступайте. А я помолюсь, чтоб худо отвадить.

— Останемся мы, батюшка! — сказали мужики.

— Расходитесь! — настоял отец Никифор. — Много их. Спровоцируете на погром. А попа с немощным дьяком, авось, устыдятся сокрушать.

И верующие спешно собрались и пошли. А вернее, побежали. В дверь уже стучались. Доносился собачий лай.

— Відчиняй! Бісівський виродок! Піп московський! Відкривай двері. Попереджали тебе, щоб провалював у свою Московію! Слава нації! Смерть ворогам! Слава Україні! Героям слава![2]

Темнее утра не было в здешних местах. Ветер гнал волну даже на мелководье. Шуршали кусты и камыш. Вороны перелетели на нижние ветви деревьев. Паук оставил запутавшуюся в его ловушке муху и забился в расщелину под кирпич.

— Своє беремо, не чуже! На руїнах унії спорудили москалі цей храм, загнали наших святих отців в катакомби, принизили і розтоптали нашу святу віру! Тут, на цьому самому місці сяяла в славі католицька капела, — вещал у закрытых ворот в храм батько Микола, — Нині московський піп курить фіміам і здійснює літургії по московському обряду на намоленном нашими батьками і дідами місці, оспівуючи лже-патриарха, відлучаючи наші чада від істинної церкви і зневажаючи свободу нашого вільного вибору. З ким жити, проти кого повставати, кого любити і кого ненавидіти! Наших героїв охрестили лиходіями. Україну заразили скверною самоедства. І злорадіють, сміються, глумляться над нашою честю і волею. Земля наша їм любима? Народ наш їм милий?! Чом би не так. Як їх Катерина заборонила вільну Хортицю, так і Путін посилає своїх агентів-попів перед відкритим вторгненням. Щоб не було опору, зароджують вони сумнів в душі українців. Довірою ставлять на неправдивий шлях. Усипляють, обволікають неправдивою молитвою. Але спасибі їм, ворогам нашим, що оголили свою істинну особу, і дали відчути себе силою. Тут кується наша перемога, выкристаллизовывается нація. Свобода і воля добуваються у бою. Кров героїв, що б’ються, окропить нашу землю і зробить її знову родючою. Тільки кров ворогів дасть нам відчути свою силу, відчути свою перемогу! Попи Московії — головні наші вороги. Вони лицедії від біса. Смерть їм![3]

На колокольню, чтобы угомонить звонаря, полезли несколько молодчиков. Толпа с факелами окружала храм. Искали другой вход. Чай, не крепость.

Зленко отошел от ворот в надежде, что их вот-вот снесут кувалдами и топорами. Но ковка и петли оказались крепки. Пришлось поджигать. Поднесли солому и бросили факелы. Дым снизу проникал в храм. Отец Никифор испугался едкой завесы, но продолжал молиться распятию, встав на колени. Огонь уже пробивался сквозь щели. Снаружи попытались засунуть крюк из арматуры, чтобы поддеть засов. Безуспешно. Кузнец на славу исполнил заказ. Мощные пазлы намертво держали дубовую преграду. Лом не возьмет.

Показались языки пламени. Отец Никифор встал с колен и опрокинул латунную купель. Освященная вода быстро расправилась с огнем и просочилась наружу. Тогда молодчики облили ворота из канистры бензином и вновь подожгли.

— Недовго залишилося! Підпалимо московського попа[4], — доложили Зленко одни.

— Знайшли другий вхід, там хвіртка. Розбіглася паства. Закрилися самі упертые[5], — звали капеллана другие.

Но он стоял на месте как вкопанный, твердо решив, что войдет только через главный вход.

Кованые петли раскалились. Копоть и едкая гарь от лака мешали дышать настоятелю. Но он продолжал молиться, так же как и дьякон-звонарь, что бил в колокол, беспрестанно повторяя «Отче наш». Было очевидно, что вскрыть амбарный замок на створках из сетки-рабицы, что преграждал путь к лестнице, не составит особого труда обычным ломиком. Бритоголовые молодые наци уже взбирались наверх, наверное, чтобы сбросить звонаря с колокольни.

В зрачках отца Миколы пылал огонь, отражающийся от горящих ворот православного прихода. В пламени он явственно видел предзнаменование всепоглощающего очистительного огня, уничтожающего все, что мешает сплотить этот недостойный народ, привыкший к ярму, как приноровился к ошейнику его верный ротвейлер.

«Стереть память о мнимой дружбе. Нет друзей у украинца! Заставить забыть о том, как клали жизни лучшие представители нации за чужие интересы! — вот о чем думал Зленко, упиваясь разгорающимся огнем и осуществляющимся возмездием. — Не оставить здесь камня на камне, как разрушили старое поместье при Советах. Они перестроили его на свой лад сперва под санаторий, а потом под православный приход. Спалить это культовое здание Московии, один из тысяч форпостов Москвы в этих краях! Это ли не высшая справедливость? На этом месте стояла домовая церковь литовского князя, ревностного католика. Но кто ныне вспомнит былое величие Речи Посполитой. Поколения сменились и выросли при русской имперской власти. Новая идеология впечаталась в сознание новыми фактами, расставила свои акценты. Уния насаждалась огнем и мечом. Вот что вдолбили этим людям. А как же еще? Истина должна защищать себя руками адептов! Если конфессия служит диаволу, обслуживает его интересы, то это не церковь, а секта московского царя, генсека или президента. Тоталитарная по сути своей. С непорочным гуру и псевдопророками его. Непорочен лишь Отец Небесный и Его Наместник на земле папа римский! А я его кроткий служитель, принявший целибат, я жезл его и посох, управляемый ангелами. Придет время, оценят в Варшаве, а может и в Риме, что выковали нацию из сброда и превратили ее в таран против русского мира такие, как я. Кто не отсиживается в кельях, а находится на передовой, в новом крестовом походе. Кто заслуживает почестей и жезла, как знака высшей пастырской власти!»

Мысль перебила молния, разверзнувшая почерневшее небо. За громом хлынул сильный ливень, потушивший огонь снова. Кто-то из молодчиков споткнулся на лестнице, поднимающейся вверх к колокольне, и упал, расшибив себе лоб.

Приехал Дмитро. Своего воспитанника отец Микола был рад видеть всегда. Он здесь, а не со своими новыми друзьями-инородцами, в черствых сердцах которых нет любви к Украине. Он здесь, со своим наставником и духовным поводырем. Не с ними. И это главное.

— Потрібно вибити ці чортові двері! — указал перстом отец Микола, и Ярый послушно дал знак экипажу бронетранспортера.

Атака продолжилась. Молодчики снова полезли по лестнице к колоколу. Бронетранспортер на всем ходу врезался в ворота, вышиб засов и пошатнул кровлю козырька. Казалось, треснули своды, но нет, это громыхало небо.

Бритоголовые забежали в церковь, свергнув огромное распятие из кипариса и затоптав его. Один, сутулый, опрокинул аналой, не забыв прихватить с подставки библию с чеканкой в кожаном переплете. Другой, олигофренического вида, плюнул в иконастас и, забежав через северные пономарские двери в алтарь, нашел там подризник из тонкой белой ткани, надел его на себя и заржал словно конь, тарабаня по груди.

Когда Зленко зашел внутрь, отца Никифора уже били. Православный священник призывал остановиться, пугая распятием и молитвой. В его дрожащих устах она звучала проклятием, но никого не трогала и не останавливала:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящий Его…

Отец Микола прошел мимо, словно не замечая происходящего, и лишь удивился, что внутри нет никого, кроме беспомощного попа.

Калитку выбили. Вдалеке Зленко разглядел удаляющиеся фигурки, в том числе силуэт девушки с младенцем на руках. Чадо осквернили ложным крещением, подло устроив его в несуществующий праздник под носом у истинной власти. Отец Микола не на шутку разозлился и выпустил пса. Верный ротвейлер, словно читая мысли своего покровителя понесся, скрипя клыками, именно в сторону убегающей матери с ребенком.

Отца Никифора подвесили на забор в разодранной рясе и продолжали пинать. Молодчик с перекошенным лицом дауна, тот, что надел на себя подризник, отнял у батюшки наперсный крест и ткнул им отцу Никифору в живот, сильно его поранив.

— Хто до нас з хрестом прийшов, від хреста і загине! Москалики з хреста меч зробили, так нехай тепер отримують за свою підступність! Своєю ж зброєю[6] — гоготал кто-то в толпе.

Боль была адской, но священник все еще читал вслух молитву:

— Яко исчезает дым, да исчезну; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняяй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшаго силу диаволю и даровавшего нам Тебе, Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата…

Зленко смотрел на избитого до полусмерти настоятеля прихода с отвращением, но все же отстраненно, как будто его эта экзекуция не касалась и вовсе не он ее вдохновил.

— Набридло його слухати! Потрібно підвісити його вверх ногами. Нехай повисить, може здохне![7] — придумали новую пытку самые нетерпеливые живодеры.

Отца Никифора перевернули и прицепили на крюки забора, сломав обе ноги. Из раны в животе струилась кровь.

— О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожою Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь.

На сим отец Никифор испустил дух. Слишком скорая расправа не вызвала особого восторга у толпы. Отец Микола вглядывался в очертания своего стремительно приближающегося к жертве боевого пса. Он преодолел ручей в три прыжка, перепрыгнув по булыжникам медленно расширяющееся от ливня водное препятствие. Вот-вот его зверь настигнет жертву и вселит в этих мелких людишек истинный ужас, который они всецело заслужили. Девушка перебежала грунтовую дорогу. Но это ее не спасет. Четвероногий вихрь идет по пятам. Прыжок, и он на дороге.

Но что это? Что за красная фурия на огромной скорости промчалась по скользкому грунту? Леденящее душу чувство овладело пастырем. Его пес… «Красный болид» сшиб любимую собаку, его четвероногого друга, который служил без задней мысли, готов был разорвать любого за своего хозяина, насмерть…

Смятение усилилось, когда он услышал автоматные очереди в непосредственной близости. Стреляли из проезжающего мимо черного буса. Прямо по взбирающимся к колоколу его приверженцам. Один из них рухнул, сраженный пулей. А остальные слезли вниз и попятились назад. Где Ярый? Что происходит?

Дмитро Ярый отдавал какие-то спешные распоряжения. Он получил по рации невероятную информацию. Кажется, в город прорвался русский спецназ. Диверсионно-разведывательная группа. Штаб разгромлен. Пол Уайт и Моисей Урбан захвачены. Городская администрация пала и на флагштоке ратуши развевается флаг сепаратистов. Он подошел к наставнику и шепнул на ухо:

— Батько Микола, потрібно йти. Поки ми все не перевіримо. Нехай вояки підтвердять або спростують повідомлення про захоплення міста терористами. Повертатися туди небеспечно. Поїдемо на північ. А потім, коли все уляжеться повернемося. Ми для них як червона ганчірка. Не пощадять, якщо попадемося[8].

Отец Микола внял совету и прыгнул в «хаммер» Ярого, не переставая размышлять о мистической красной фурии, подобии самого диавола, унесшего жизнь его беспрекословного четвероногого апологета. К которому он так привык, в котором души не чаял. Гнетущая атмосфера не давала простора слову. «Хаммер» буксовал в грязи, но все же ехал, бросая на произвол судьбы незаконченный погром.

Толпа разбегалась, потеряв всякий интерес к разграблению бедного храма, где из утвари были только иконы да подсвечники. Ничего ценного. Слух прошел, что в городе русские войска. Наемники. Отморозки. Чеченцы. Жизнь дорога. А значит, следует драпать. И чем быстрее, тем лучше.

Дьяк спустился с колокольни только под вечер, когда стих ливень. Изможденный молитвой, он еле дотащился до храма, а увидев убитого батюшку, снял с головы скуфью и заплакал.

У каждого свой путь, своя дорога. Кто ищет славы мирской, тот находит разочарование. Кто ищет любви, тот находит славу Господа. А кто плывет по течению, того чаще всего заносит на чужбину, но иногда выбрасывает на берег именно там, где надо.

Без остановок я проехал километров шестьдесят курсом на юг. Сперва по грунту, потом вокруг леса по объездной, усыпанной гравием, с короткими асфальтированными отрезками без разделительной полосы. Мы не встретили ни единого автомобиля. Ничейная полоса. Редкие березки да пустырь. Остановился я, когда сработал датчик. Бензин был на исходе, а действующей заправки в тех краях днем с огнем не сыскать. Особенно во время войны.

Пока мы разминали кости, нас догнал черный бус — крепость на колесах, оборудованная под налеты смотрящим теневого мира по прозвищу Партизан. Его банда тоже высыпала на свежий воздух. Все, кроме двух братков с автоматами, что стерегли Уайта и Урбана в салоне.

Партизан двинулся ко мне и первым делом спросил:

— А ты еще кто такой и как оказался здесь вместо Малевича?

Похоже, все это время Партизан был уверен, что красным «феррари» управляет его подручный.

— Его убило осколком, прямо в висок, — честно ответил я. — Я и сел за руль вместо него. Чтоб спасти музыканта и молодую семью.

— Ты, значит, герой? Или дезертир? Кем считаешь себя? — засыпал вопросами авторитет. — Откуда призвали? Или добровольцем в каратели записался? Так ты приблудный или идейный нацик? Кто ты есть по жизни?

Я смотрел на него без страха. Почему-то думал, что все позади. Как-то несвоевременно расслабился. И не знал, с чего начать, чтобы ответить хоть на один вопрос пахана так, чтобы моя история выглядела правдоподобной. При этом я отдавал себе отчет, что изложить всю правду, как есть, означало вызвать подозрения. От моего секундного замешательства спасла жена десантника Марта:

— Он хороший человек, не трогай его, Партизан. Он свой. Не только потому, что он нас всех вытащил. Это он меня спас от Глеба-Брусники, когда этот подлец напал на меня в чулане. Хотел изнасиловать. А я ведь беременная.

— М-м… — почесал подбородок смотрящий. — А, это тот опарыш, что на мужа твоего стуканул… Ясно. Что, совесть проснулась? — снова обратился он ко мне.

— Партизан, не терзай человека, он ничего плохого не сделал, — вступился за меня муж Марты.

— Не сделал?! — перекосило Партизана в порыве гнева. — А где мой близкий? Где Малевич? Почему я вместо Малевича вот это чмо вижу? Откуда ты взялся такой герой с укропским шевроном? Братва, а ну выводи этих уродов из машины! Лоб зеленкой мазать. На прицел этого дезертира. Пусть делом доказывает, что не гондурас. Валить будет ублюдков у нас на глазах!

Братва вытащила из салона Моисея Урбана и Пола Уайта и поставила на колени. Мне всучили пистолет и взяли на мушку.

— Давай, стреляй. Прям в лоб обоим!

Я бросил оружие на зернистый песок, чтобы не провоцировать бандитов, и произнес речь, которая, как мне кажется, на тот момент была абсолютна неуместна и предельно глупа. Но именно она спасла мне жизнь на том роковом перепутье, способном завести по какой угодно траектории, включая не только стрелки компаса, но и направление вниз, в сырую землю.

— Граждане уголовники, — начал я, — то, что я собираюсь вам сказать, может вас удивить, так как у меня с собой не имеется удостоверения личности офицера Черноморского флота России. Но я есть действующий офицер Вооруженных сил РФ, попавший добровольно на эту войну. С ведома своего командования. Только сражаюсь я на стороне ополчения, а не укропов, как вы ошибочно полагаете. Мой позывной «Крым». Как бы странно это для вас ни прозвучало. И расстрелять этих кровопийц я вам не позволю, даже если это будет стоить мне жизни. В школе в вашем оккупированном городке каратели держат тридцать наших, мучают их, истязают. Спросите у виолончелиста, если мне не верите. А за этих двух упырей укропы не только их отдадут, а еще трижды по столько же. Лишь бы не засветили амера в прессе. Если вы их сейчас завалите, а не передадите в штаб, в Донецк, то вы будете нести ответственность, будете считаться виновными в смерти сотен узников. Людей пытают в застенках хунты, и их можно оттуда вытащить. Из изоляторов СБУ, из подвалов. Не дам я вам этого сделать…

— Не дашь?! — рассмешил я Партизана, хотя нет, смех этот был наигранным, нервическим, ненатуральным. — Офицер?! Разведчик, что ли?

— Считай, что разведчик, — солгал я не моргнув глазом. — ГРУ. Причем в звании капитана третьего ранга. Из Севастополя.

Мои слова вызвали нужный эффект. Это потом я узнал, что пахану не чужды политические амбиции и что он после известных по моему повествованию событий определился-таки, на чьей он стороне. Он уже решил для себя, что нужно заводить новые знакомства в Новороссии, а не в Киеве.

Партизан отошел в сторонку, чтобы перекурить и поразмыслить. Меня все еще держали под прицелом, но уже не так напряженно.

После перекура пахан вернулся и заявил:

— Покумекал я над словами твоими. Идея хорошая. Обменять этих упырят на сто пленных. Понял? На сто, не меньше! Только это была изначально моя идея! Ты согласен? — посмотрел на меня исподлобья уголовник.

— Я не против. — кивнул я.

— Есть контакт в Донецке, на самом верху? — недоверчиво посмотрел он на меня.

— Есть не только в Донецке, но и в Москве, — многозначительно сообщил я, уверенный, что проверить мои слова в такой глуши не представлялось возможным, даже если у кого-то был на руках сотовый.

— Ну, так устроим обмен. Дам тебе в помощь своих ребят. Для надежности конвоя. Им как раз в Донецк надо. К родственничкам и по бизнесу. Скажешь, что эти двое — наемник из Пиндостана и гнида из Днепра — посылочка лично от Партизана, хозяина знакомого тебе городка и окрестностей, и что Партизан желает всю нечисть эту со своей территории вымести поганой метлой, а затем занять подобающее положение. Только теперь официальное. Типа мэра. Ну, или своего городского голову поставить, чтоб людей не пугать прошлым своим неоднозначным, но бесподобным. Как думаешь, послушают меня новороссийские твои шишканы? Подсобят мне изгнать с земли моей вурдалаков?

— Не сомневаюсь, что послушают и помогут, — уверенно произнес я, полагаясь больше на интуицию и логику, чем на блеф. Какой бы шлейф из грязных делишек ни тянулся за криминальным авторитетом, судьба и цепь случившихся событий привела его в стан яростных противников киевского режима. Так что врать не приходилось.

— Ок, скажешь в Донецке, что тут Партизан отныне рулит и его партизаны. Перехожу в новый для себя статус политического деятеля. Это по крайней мере интересно. И в какой-то степени смешно. Но надо попробовать. Говорят, это еще и прибыльно. Хотя денег у меня теперь вообще валом.

Авторитет отвел к обочине человек семь братков, экипированных под завязку, пошептался с ними о том о сем и приказал своим парням проводить пленников обратно в бус, дав при этом ключи от JMC именно мне. Значит, поверил. И хорошо.

Тут наши дорожки со смотрящим и разошлись. Трансфер у каждого нарисовался свой, неповторимый, как линии на ладонях. Отец Кристины и Митяя, Марта и ее муж пересели в бус, а Партизан перетащил трофейные деньги в свой красный «феррари» и вместе с тремя подручными отчалил в неизвестном направлении. Это была его родина, знакомые края. Он никогда не мечтал оставить эти насиженные в буквальном смысле места, знал, где здесь можно залечь на дно, где перекантоваться и зализать раны, и в каком месте появиться в нужное время.

А мне предстояло въехать в Донецк, вернее до ближайшего блокпоста народного ополчения, чтобы ошарашить соратников, поставивших на мне крест и записавших в пропавшие без вести, своим триумфальным возвращением с высокопоставленными «языками». Я рассчитывал как минимум на крест, но не на кладбище, а на георгиевской планке, прикрепленной к груди. И еще. Хотел услышать «спасибо» от пригожей девушки по имени Кристина и ее веснушчатого братика Митяя за то, что я не человек-балалайка, не балабол, а самый что ни на есть герой, вызволивший их отца из неволи. Как у меня это получилось? Это уже другой вопрос. И к делу не относится. Главное — результат. Моей невесте повезет со мной именно потому, что я везунчик…

Осень 2014 года выдалась на удивление жаркой. Бабье лето не унималось. Тучи расступались под мощью неутомимого солнца. Оно не делило людей по цвету кожи и принадлежности к какой-либо конфессии. И не подгоняло их жить, призывая к спокойному и сосредоточенному созерцанию красоты.

Небо по большей части было чистым. Лишь изредка благодатный вид засоряли беспилотные дроны, а тишину обезлюдевшего Донецка нарушали разрывы снарядов и мин. В период объявленного перемирия людей от минометных обстрелов гибло гораздо меньше, но смерть не стала обыденностью. Особенно убийство по ошибке. Это когда не сыскать виновного. Не наказать по всей справедливости. Когда убийцу прикроют, отмажут или, чего хуже, наградят и зачислят в пантеон героев…

Запад показательно оплакивал жертвы катастрофы малазийского «боинга» в районе села Грабово, при этом умалчивая результаты расследования. Или сознательно уводя его в область огульных обвинений и предвзятых версий. Кто же его действительно сбил? Ходили противоречивые слухи. Многие считали, что самолет потерпел катастрофу вовсе не из-за ракеты зенитно-ракетного комплекса «Бук», а вследствие обстрела истребителем украинских ВВС, даже уверяли, что пилот этого истребителя до сих пор греет косточки в бессрочном отпуске в Эмиратах. Но главная цель — шельмование ополчения и поддерживающей его России — была достигнута. Изоляция набирала обороты. И почему их СМИ не замечали, как ежедневно оплакивали невинно убиенных на Донбассе? Все мы задавались этим вопросом и поэтому не собирались выпускать из рук оружия.

На похороны детей, погибших во время игры на футбольном поле, или младенца, сраженного осколком прямо в коляске, выходили тысячи. Пустоту заполняло негодование и слезы. Вы когда-нибудь видели обитый бархатом, с тесемочками или покрытый акриловым лаком глянцевый детский гроб из сосны? Маленький гробик… Я видел очень аккуратный, мастерски выполненный ритуальным агентством заказ. Гробовщики отнеслись с пониманием. Сделали со скидкой, жить-то всем надо. Всем надо жить…

Откуда эти люди, сурово глядящие мужчины и постаревшие раньше времени женщины? Ведь СМИ говорили, что все разъехались, кто куда. Кто в Россию, кто в Украину. Но траурные процессии растягивались на целые улицы. На угрюмых лицах застыла печаль. Безмолвие не есть безразличие. Их город в беде. Доселе аполитичные, они уже не могли быть в стороне. Им здесь стало плохо, невыносимо, но скитаться вечно в бедных родственниках не по нраву никому. И они возвращались домой. Чтобы возродить жизнь в своем городе. Но прежде похоронить своих детей…

— Какая свадьба? Ты о чем? Совсем взбрендил? Кругом одни похороны…

Предположение Митяя, который продолжал держать меня за кумира, о том, что я и его сестра скоро поженимся, ввело меня в ступор. Но пацан, прилепившийся ко мне после освобождения из плена отца пуще прежнего, настаивал на своем. Он утверждал, что Кристина по уши в меня влюблена и что свадьба не за горами.

— Да сохнет она! Меня не проведешь. Я уже взрослый. Вижу, как смотрит она на тебя! — не унимался паренек.

— Если это так, к чему ты выдаешь секреты родной сестры? — уличил я его в неэтичном поведении.

— А потому что время сейчас такое. Быстро надо все решать! — доступно изложил Митяй свою позицию — Не вечно ж на поминках горевать. Жизнь-то, она не только из горя должна состоять, но и из радости.

Резонный вывод малолетнего Митяя никак не стыковался с моими убеждениями, но заставил задуматься. Я не хотел лишь одного — чтобы эта прекрасная девушка симпатизировала мне из благодарности. Поэтому решил не торопить события.

Заняться было чем. Намечался большой переполох с инициированным мной обменом. Меня даже не тягали в отдел контрразведки. Больше допрашивали братков. Но не тронули. Еще бы. Они доставили прямое доказательство участия зарубежных наемников в конфликте на стороне Украины. Это вам не какие-то там радиоперехваты, кустарно склеенные видеофрагменты интервью с выдернутыми из контекста фразами, не сфальсифицированные с помощью фотошопа снимки. Это живое подтверждение, неоспоримое свидетельство, стопроцентная бомба!

Сразу по возвращении меня перевели в другой батальон на вышестоящую должность. Я стал комвзвода, правда сформированного из пополнения. Ну, ничего. Не боги горшки обжигают. Повышение скорее всего было связано именно с «посылкой от Партизана», которую все равно ассоциировали со мной. Я потихоньку становился легендой, и у меня даже брали автографы на площадях. Не в таком, конечно, количестве, как у Моторолы, Губарева и Царева, но все же. Звездой, даже местечковой, я никогда не был. Скажу я вам, приятное ощущение. Все-таки я тщеславный… И я очень хотел, чтобы Кристина узнала, как меня уважают.

Грандиозный обмен двух врагов высочайшего ранга на сто ополченцев при посредниках государственного уровня стороны договорились произвести без освещения прессы. Это было главным условием украинской стороны, опасавшейся, что информация просочится в СМИ. Однако, как только неравноценный по мнению многих критиканов обмен состоялся, наши ее слили. И правильно сделали, потому что с той стороны вышло «кидалово», не знаю, злонамеренное либо по халатности.

Вместо заявленных списков укры впарили десятка два другого «груза 500». К примеру, один пленный из Ивано-Франковска просто периодически позванивал на «горячую линию» ДНР, чтобы обматерить ополченцев. Так его накрыли как «корректировщика», сливающего передвижение войск в Ивано-Франковске. Наверное, эсбэушник какой-нибудь еще и орден отхватил за арест диверсанта. Другого из спецслужбы посчитали «консервой», которую вот-вот должны были «вскрыть» для осуществления терракта на стадионе во Львове при массовом скоплении ультрас. Повязали как законспирированного агента только за то, что парень был родом из Донецка и потерял близких в результате артобстрела. А следовательно, ждать от него лиха! Из тех пленных, которых мы указали в списке, прибыло процентов пятьдесят, включая тех, из школы, о которых лично я знал наверняка. Не смешно.

Так что никаких моральных обязательств перед переговорщиками… Наши выложили в сеть записи допросов с Уайтом. Его признания и философствования. Он вел себя вызывающе и не особо расшаркивался перед следователями ФСБ, которые по случаю поимки столь «крупной рыбы» прибыли прямо с Лубянки. Наговорил столько всего на камеру, что хватило потом на целый документальный фильм на канале НТВ, где американский эмиссар словно Чикатило заносчиво вещал о санкционированном свыше геноциде, необходимости истребления целых регионов, превосходстве англосаксов над славянами, о безвольных марионетках в Киеве и заинтересованности Белого Дома в хаосе не только в России, но и в Европе. На бэкграунде фильма играл фоном подходящий зловещий мотив. Мурашки бегали по телу. Нас тоже учили ненавидеть.

Урбан тоже выложил все, что знает о планах своего патрона, губернатора. Свое личное участие в финансировании карателей отрицал напрочь, но признал по секрету, что подвержен гипнозу. Как только узнал, что его не повесят, как обещали на первом допросе, а обменяют, замкнулся в себе и перешел на сигареты без фильтра…

Так что первоначально запланированная без помпы организация этого обмена обернулась серьезными PR-последствиями. По-тихому не вышло.

Для меня лично это был большой повод для праздника. Его требовала душа. К тому же армия медленно, но уверенно преобразовывалась в кадровую. Выдали первое жалованье, выделили паек. Повод, правда, нашелся, более весомый. Золотая свадьба моих хороших знакомых. Я оказался в числе приглашенных. Наряду с пришедшим в себя после плена виолончелистом Сергеем Адамовичем, его дочерью Кристиной и сынишкой музыканта Дмитрием… Митяем. При этом я все-таки выполнил еще одно данное мной хоть и не под присягой, но в присутствии одной очень важной для меня особы, обещание и раздобыл кролика для бабы Нади, чье кольцо с бриллиантом безвозвратно исчезло в перипетиях изложенных выше событий. Достал также горячительное, два «флакона», и купил пачку сигарет. Это были все мои подарки. Негусто, но от всей души.

Баба Надя в фиолетовом платье из ситца, которое надевала года три назад на поминки по двоюродной сестре, и ее седовласый супруг Николай Антонович при элегантном костюме, накрахмаленной кремовой рубашке и в широченном, как река Збруч в полноводье, фетровом галстуке встречали гостей в своей скромной квартире, в главном зале, где вовсе не казалось тесно из-за инкрустированного комода и пианино. Эти светлые люди излучали такую солнечную ауру, что небольшое пространство их типового жилища казалось масштабнее иных апартаментов.

На столе ждали: салаты, как водится, оливье и сельдь под шубой; черный хлебушек в лукошке; зеленый лучок, помидорчики и соленые огурчики собственного засола, маринованный чеснок и квашеная капуста; молодая картошечка, сваренная в мундирах; березовый сок и, конечно, две бутылки русской водки. Как без этого. Когда гости собрались, стол увенчался главным блюдом — тушеным кроликом под сметаной, приготовленным по особому рецепту в специальном чугунке. Мясное диетическое лакомство было украшено мелко нарезанными дольками морковки и ялтинским сладким луком. Пар от него давал такой чудесный запах мира и благоухания, что в сочетании с ласковым солнечным днем заставил забыть обо всем, что так терзало душу, а главное — о проклятой войне. Баба Надя сияла, когда мы все как один искренне восхищались деликатесом. Она скромничала, наверняка скрывая, что тушеный кролик — ее коронка.

— Гости дорогие, спасибо, что пришли. У меня еще десерт. Яблочный пирог с чаем! — Баба Надя сияла, словно помолодела лет на десять. Хвала расточалась всеми, кроме Николая Антоновича. Он просто любовался своей спутницей и, наверное, вспоминал что-то светлое и непорочное, потому его глаза излучали подлинное счастье, и такой взгляд не подстроишь, его подлинность не вытравишь. Были и слезы. Красивые чистые капельки, застывшие не в морщинах, ибо морщины теперь казались излучинами реки. Бурные страсти давно сменились высокими берегами уважения, сострадания и любви и огромной благодарности за эти пятьдесят совместных лет. Полвека счастья. Кто похвастается таким? Мы смотрели на них с одинаковым чувством. Им можно было позавидовать и порадоваться за эту красивую пару всем сердцем.

Были тосты и играла чудесная музыка. Целый концерт.

— До чего музыкальный у вас подъезд! Музыкальный подъезд многострадального дома. Музыку миной не убьешь! — Да, черноватый юморок, очерствел я за последние годы, мои шутки не всегда били в точку. Ну, если честно, я никогда не метил в резиденты развлекательных шоу. Но я ведь любил музыку, так что выразил свою мысль хоть и топорно, но вполне искренне. Просто нотный стан я так и не освоил, нахватался когда-то по вершкам по классу шестиструнной гитары, выучил несколько аккордов, иногда бренчал. Даже пытался петь, но слух подкачал. Диапазон слишком мал. Да и голос противный.

Сперва баба Надежда исполнила «Синий платочек» под собственный аккомпанемент, затем Сергея Адамовича попросили принести виолончель. Митяй быстро сбегал на третий этаж и приволок чехол с инструментом. Сюита Баха для виолончели тронула до глубины души и выдавила слезу у обеих присутствующих здесь дам. Кристина, как выяснилось, была сентиментальна и тоже умела играть на фортепиано.

— Кристиночка, сыграй, не стесняйся, — попросила баба Надежда.

Сначала девушка отказывалась, но когда все поддержали просьбу почтенных юбиляров, отпираться было уже невозможно. Кристина положила руки на клавиатуру.

Я влюбился в нее еще раз. И я готов был влюбляться в нее каждый день всю оставшуюся жизнь. Это произошло не в этот день. Чувство к ней овладело мной даже не с первого взгляда, когда увидел ее в этой самой квартире на втором этаже. Я смотрел на ее тонкие пальцы, на шею, на волшебную осанку и понимал, что знал ее еще из своих снов, с представлений об идеале, именно так выглядела моя самая сокровенная мечта.

— Что это за музыка? Кто автор этой красоты? — спросил я.

— Мой папа…

Она посмотрела на своего отца. Теперь плакал он. И она обняла его со словами:

— Папочка, любимый, все хорошо.

Солнце щекотало глаза еще долго. Был еще пирог. Сытые, мы смеялись над анекдотами. Николай Антонович был отличным рассказчиком, не в пример мне. Хотя, признаюсь, и я однажды достиг цели и рассмешил всю компанию. Рассказал притчу о зависти…

— Вот жили два соседа. Один богатый, другой не очень. У богатого был «мерседес», бедный ходил пешком. И вот однажды бедный все-таки насобирал на отечественный русский автомобиль. Богач вышел утром на балкон и увидел счастливого соседа в собственной машине. Увидел и умер от зависти…

Кристина тоже хохотала. Ее звонкий смех для меня был не менее прелестной музыкой, чем произведение ее отца.

Мы сидели допоздна и говорили обо всем. Больше о мире. Но с закатом пришли тревожные темы. Я поведал о состоявшемся обмене во всех красках, несколько преувеличив свою роль. О повышении по службе, о поощрительном отпуске на десять суток, который мне дали вместо ожидаемого мной георгиевского креста.

— Поощрили отпуском! И на том спасибо, съезжу в Крым, повидаю сослуживцев, у меня там однокомнатная квартира в Севастополе. В Камышевой бухте. До моря пешком метров восемьсот… — похвастался я.

— И я хочу на море! — заявил Митяй. — Возьми меня, дядя Леша.

— Почему нет! — согласился я, не раздумывая. — Может, и Кристина захочет? Вы как, не возражаете, Сергей Адамович?

Не успел я услышать ответ, как возле дома прозвучал глухой взрыв. Сработали сирены сигнализаций. Радиостанция тоже затрещала сообщениями. Минометный обстрел со стороны Авдеевки. Надо было спускаться в подвал. Праздник закончился с исчезновением солнца.

Когда мы спускались по лестнице, отец Митяя сказал мне:

— Леша, если это не обременительно для тебя, увези моих детей в Крым. Там у нас родственники в Балаклаве. Мама их там и младший братик. Увези их в безопасное место. И скажи там жене моей Елизавете, маме Кристины, что рано еще домой возвращаться. Домой еще не скоро. Пусть потерпят родственники. Надоели мы им уже! Намекают, что засиделись.

— Не беспокойтесь, я отвезу, — пообещал я. — Пусть у меня живут. На двоих в самый раз. А я все равно только на десять дней еду. Могу и в каюте на своей списанной «коробке», на сторожевом корабле, обустроиться. Кэп у меня мировой, против не будет…

Партизан смотрел на себя в зеркало. Уже после того, как побрился. На сей раз он задержался в ванной комнате дольше, чем обычно. Глядя на свое испещренное морщинами лицо, на эти впалые щеки и седые волосы, он силился вспомнить, как он выглядел молодым, и не мог. Странно. Не всегда же он выглядел так…

Сколько лет прошло в бегах и в зонах, сколько ушло на то, чтобы заставить себя уважать, научить воспринимать твое слово весомым. И вот, спустя массу времени, словно ничего нет за тобой, тебя как прежде, как в ранние годы становления, на малолетке, или в дни, когда ты карабкался вверх по криминальной лестнице, могли растоптать и унизить даже не коронованные по всем законам воровской масти короли криминала, а какой-то янки с прихвостнями из бандеровской мрази…

Кто на что учился! У каждого свои университеты. У кого дипакадемии, а у кого улица и «граждане хулиганы». Кто в армейке выгибается, а кто на шконке чалится. Но уважения хотят все без исключения. И покоя. Ему он только снился.

В его профессии стабильность — понятие относительное. Но существующее. Она несколько отличается от того спокойствия, к которому стремятся люди. От обыденности, благосостояния, умиротворенности и чувства защищенности, которые они только понарошку называют рутиной и скукотой, но ради которых они кладут на алтарь целые жизни. Попробуй, брось их в водоворот страстей и неизвестности, они тут же станут грести к знакомому берегу, где тишь да благодать, уютный дом и надежный тыл. Где хватает, и не надо лишнего. Где ненужная роскошь — обременение, а не цель. Может, они правы. Тихие воды размеренного уклада есть высшее благо. Ведь их большинство. И они бывают счастливее, чем иной налетчик, сорвавший куш и прокутивший награбленное за месяц, загремев при этом под фанфары в казенный дом. Ведь крепкая семья — воистину самая желанная атмосфера. Не такая, как у него, «семейка», а настоящая, с любящей женой — хранительницей очага и детишками. Жизнь тогда наполнена подлинной радостью, истинным доверием и комфортом. А не вечными «сюрпризами», неминуемой бедой и волчьим законом стаи, где правит сильный, а выживает самый коварный. Где доверие основано лишь на выгоде, а лидерство — вовсе не зарок долгожительства.

Контрнаступление выдалось весьма успешным. После паники, что возникла на ровном месте, город снова, с минимальными усилиями и практически без разрушений, если не считать двух домов у окраины, перешел в руки ополчения. Намечались выборы, санкционированные правительством Новороссии. И Партизан намеревался в них участвовать. Правда, в качестве кого, он все еще не определился, ведь электоральные пристрастия и всякие там политтехнологии — темный лес для таких, как он. Ресурс, конечно, имелся. Нанять можно было каких угодно агитаторов, подмухлевать с бюллетенями. Но он хотел начать жизнь с чистого листа. Новую легальную жизнь. Хотел победить честно.

— Надо же. Вор хочет честной победы, — гладя на выбритые щеки, вымолвил вслух Партизан. — Зарегистрироваться, что ли? Выдвинуть кандидатуру? Жена под ручку, дочурка в каталке, ухмылочка на камеру и квиток с галочкой в урну…

Так социологи с дипломами посоветовали. Имиджмейкеры прогарантировали стопроцентный результат.

Задав риторический вопрос самому себе, Партизан смачно сплюнул в раковину. Не думал он, что будет так сложно решиться. Был уверен, что все пройдет согласно заранее намеченному плану. Как договаривались. При поддержке донецкой власти. Избиратели отдадут свои голоса за нового героя, переродившегося под влиянием жизненных обстоятельств блатного авторитета. Не представлял, что столкнется с «внутренним врагом», с собственной совестью. Не тот он, за кого себя выдать хочет. Он бандит и никогда другим не станет.

Братва подтрунивала. Слухи просочились и в народ. По городу ходил словно меченый, как на иголках, ловил на себе улыбчивые взгляды. Народ не обманешь. Бога не проведешь. Какой он мэр? У него был карманный прокурор. Это да. Но официально он ни в каких госслужащих никогда не числился. Не по понятиям это. Может, ну его к ядрене фене, мэрство это? Погорячился он. Каждый вершок знай свой шесток…

— Передумал я, — отрезал Партизан на сходняке с приближенными. — Не хочу кабинетной власти. Мне теневой достаточно. Пусть выберут достойного. А я могу поучаствовать, подсобить, как спонсор предвыборного штаба того, кто для города сейчас лучше меня подходит…

И тут Партизану донесли интересную информацию. Оказывается, бывший городской голова, вернувшийся на штыках «бандерштадта», из города не уехал. Мало того, поговаривали, что это именно он сорвал жовто-блакитный флаг на крыше администрации и закрепил вместо него знамя с двуглавым орлом. При этом покосил нациков из «максима». А как лента закончилась, спустился в холл и упал замертво. Но не от смертельного ранения, а от горилки. Потому и жив остался, когда укропы зачищали администрацию. На него не подумали. Голова все-таки. Это бабка-вахтерша потом поведала, что кроме головы в то утро в здании никого не было. Нет дыма без огня. Жители давно б его растерзали. А так сидел, хоть и безвылазно, у себя дома. Пил беспробудно. Правда, жену выставил. Она переехала в «Парадиз».

Партизан решил проверить, правда ли, что люди судачат. Любопытство терзало. Хотелось все выяснить из первых уст. Заявился смотрящий к голове домой. Братву у дома оставил. Как водится, на шухере. Мало ли чем разговор закончится.

— Признавайся, черт, это ты тогда флаг ДНР над ратушей поднял? — так началась беседа.

— Ну, я… — честно ответил пьяный вдрызг голова.

— Зачем? По политическим мотивам или за жену мстил? — прозвучал следующий вопрос.

— За жену мстил по политическим! — буркнул голова.

— Кому мстил, жене или новой власти? — переформулировал вопрос Партизан.

— Для меня они не власть боле… Не знаю кому, — задумчиво изрек голова.

— Помог ты мне из неволи бежать. Убил даже пару фашистов, а других напугал до смерти, позволил мне убежать от них под прикрытием пулемета, — констатировал авторитет роль градоначальника в своем освобождении.

— Я в курсе. Но спасать никого не планировал. — признался голова. — Был бухой в дупель.

— Как сейчас?

— Больше.

— А жену с концами выгнал?

— Мосты сожжены! Она мне с господином-товарищем Урбаном изменила. Проститутка.

— Сперва с американцем.

— С американцем?

— И с ним тоже, — подтвердил Партизан.

— Вот же… — то ли со стыда, то ли с горя закрыл ладонью лицо градоначальник.

— Не простишь ее?

— Теперь точно нет. После американца так точно. Все! Как отрезало. Отвратило. Все. Спасибо, что сказал. Но я б его в бараний рог. На нашей земле гадят под видом друзей. Ложь. Какая ложь… — бил себя в грудь голова.

— Вижу, прозрел. Но ненависть — сильное чувство. У меня к янки тоже свои счеты имеются. Он зря думает, что я его навечно отпустил. Достану из-под земли… Так воспитан. Но ты, я вижу, жену все ж любишь, раз так тебя ее измена впечатлила.

— Нет, презираю! Не люблю. Ненавижу.

— Остынешь, как станешь равнодушным. Время должно пройти. И замену мы тебе сыщем. Клин клином вышибают.

— Да, женюсь на другой. Денег Лусийка шиш от меня получит. Хотела и деньги мои стырить. Так я нашел свои кровные и перепрятал. Она, видать, думала, что я ее тайничок не обнаружу. Нашел. Я все осознаю, все вижу, все чую, именно когда нетрезв. Все помню.

— Это хорошо, значит, ты осознанно принял сторону Новороссии? — хитро прищурился Партизан.

— Сторону чего? Да! Новороссии… осознанно, абсолютно, а ей дал на гостиницу. Пусть там и живет, где грешила, проститутка. — Тут он осек себя на мысли, что зря бандиту сказал про деньги, и добавил: — И вы шиш получите от меня.

На сем голова показал известный жест, скрутив фигу. Партизан покачал головой, вздохнул и сел за стол, налив и себе из початой бутылки. Голова захлопал веками в предвкушении продолжения «банкета» и потребовал:

— Наливай!

Партизан наполнил и вторую стопку. Чокнулись. Выпили. Разлил еще по одной. После без закуски — по третьей. Потом закусили черным хлебом и кусочком сельди.

— Мужик ты, голова. Безбашенный. На меня похож. А теперь еще и в героях. Трудно представить, но «знамя победы над Рейхстагом», выходит, ты водрузил.

— Я! — кивнул голова, поправив усы, как Чапай.

— Значит, быть тебе мэром новым. И точка! — заключил Партизан. — Народ тебя знает как идейного по всем статьям «бандерлога». Но старые грешки твои списаны героическим поступком. Кровью смыл, можно сказать, позор.

Голова, как ребенок, завизжал, вмиг протрезвев:

— Да я из дому боюсь высунуться, затопчут меня!

— Так не выходи в вышиванке! — посоветовал Партизан.

— Так я ее разорвал, все одно боюсь.

— Молодец, что вышиванку ликвидировал и что боишься. Без артподготовки никак нельзя. Сперва людей подготовим, разнесем весть о подвиге твоем. Удостоверение задним числом тебе выпишем какое-нибудь, например, что ты тайный член запрещенной компартии Украины, верный ленинец. И усы придется сбрить.

Голова воспринял просьбу как приказ к немедленному исполнению, достал из шкафа электробритву и сбрил свою вьющуюся «гордость» прямо на пол на глазах Партизана. Авторитета удивило беспрекословное подчинение бывшего градоначальника.

— Да уж, ты верно тот, кто мне и нужен на посту мэра. Теперь-то, после такой жертвы, народ тебя точно выдвинет и поддержит. Деньги на предвыборную кампанию я дам. Лично.

— Спасибо за доверие. Если выберут, я точно женюсь, — открыл будущий мэр свою самую сокровенную тайну, — на ровеснице.

— Есть на примете? — спросил Партизан.

— Найду. Не проблема, — уверенно брякнул он. — Но есть один вопросик.

— Какой?

— Ленин… Я ж пуще всех свалить его призывал, — вспомнил голова.

— Вот и отлично. Теперь восстановишь. И покрасишь постамент. Новую дощечку прибьешь вождю.

— Ни за что! — наотрез отказался голова.

— Послушай меня, голова, ты к Ленину несправедлив. Он за брата казненного вон как отомстил. Слово держал. И баблом не брезговал от уголовничков-экспроприаторов, как и ты. Ты ж согласен за деньги бандосов баллотироваться. Согласен! Он не хуже нас с тобой был. Не захотел просто изгоем быть. Власть сама в руки шла, он и подобрал. Что и мы делаем. Время такое сейчас в Украине. Безвластие. Анархия. Не мы с тобой развалили государство. Но нам с тобой его реанимировать. Надо восстановить Ленина, чтоб народ видел, что ты переродился полностью. Как в «Коньке-горбунке» после жбана с кипятком. К тому ж у нас народ жалостливый, а ты рогоносец у нас. Олень.

Спустя неделю в городке восстановили памятник вождю мирового пролетариата. На церемонии присутствовал инициировавший реконструкцию разрушенного вандалами монумента лидирующий кандидат в мэры, бывший городской голова. Немного поодаль стояла его жена Лусия. В красном платке и кожаном жилете под комиссаршу. Бывший градоначальник демонстративно отворачивался от изменщицы, словно не замечая. В душе он ликовал, но потом узнал, что Лусия тоже выдвинула свою кандидатуру в мэры. Как альтернативную.

— Как же так?! Лусия в мэры, — брызгал слюной после окончания мероприятия голова.

Партизан ответил спокойно:

— Не переживай, ты в рейтинге на первом месте. Так было надо. У нее очень активная жизненная позиция оказалась. Очень активная гражданка. К тому же вы теперь чужие люди. Ты сам сказал, что мосты сожжены, что не простишь. Говорил? — зацепился, как умел, пахан.

— Так я образно! — пожалел о сказанном голова.

— Так надо предупреждать, где образно, где безобразно. Я буквально тебя понял. Наведался к ней в отель. Поговорили по душам. Ты не подумай чего плохого. Раскаивается она, но понимает, что старого не воротишь. Не загладить мне вину, говорит, пока янки этот перед глазами будет стоять. Огонь-баба! Разного рода активностью себя отвлекает. И правильно делает. Только работой можно заглушить депрессию. Ты выиграешь выборы, не переживай. И женим мы тебя. Но и ей надо найти применение.

Скоро бывший городской голова стал именовать себя модно — мэром. Победил с большим отрывом. Хотел отметить. С Лусией. Но подозревал ее теперь в связи со своим спонсором. Когда тот говорил, что найдет активистке применение, верно подразумевал что-то пошлое.

«Ах, Лусия, Лусия. Как же я тебя любил, — убивался по вечерам за стопкой новый мэр. — И как ты меня разочаровала. Ошибся я в тебе…»

Хозяйственником он был крепким. Городок преобразился. Война хоть и стояла на пороге, с мэром-пулеметчиком народу все было не так страшно. А у кого нет скелета в шкафу? За каждым водятся грешки и тянется шлейф былых пороков. Он был на своем месте. Отремонтировал школу, сперва национализировал отель, а затем передал его в бессрочную аренду знакомым нам Денису и Марте, восстановил ворота и кровлю в храме на холме, подружился с новым настоятелем. Познакомился во время ремонта учебных классов с женщиной. Ровесницей. Учительница литературы. Очень образованная. Как завершился ремонт, она стала директором школы, а после официального развода он на ней женился. Лусия, говорят, побрилась наголо, как узнала. Ему от этого известия почему-то сделалось приятно. Значит, не забыла. Скучал мэр по бывшей жене. Но новую свою спутницу не обижал. Не за что было. Хорошо готовила. Очень любила и его приучила к чтению. Она знала много наизусть. Например, это, из Верде:

Украинская блокада сказывалась. Нам повезло, что мы выбрали до Крыма продуманный заранее маршрут. Составлял я его по-военному скрупулезно и убедил отца Кристины и Митяя, что он абсолютно безопасен. Адамович доверил мне самое дорогое. Сына и дочь. А я не привык подводить.

Первую часть пути мы планировали преодолеть автомобилем. Расстояние не бог весть какое, всего двести пятьдесят километров. Территория под контролем ополчения. Часа за четыре можно было обернуться. Даже огибая ухабы и выбоины. Но дернула меня нелегкая выбрать водилой дядю Ваню!

Денег у меня было негусто. А он оказался рядом, да еще и дешевле любого таксиста. Фактически задаром вызвался отвезти до Ростова. Ему, как он выразился, туда нужно было позарез. Стало быть, оказались мы случайно попутчиками. Оттого и сдался я его уговорам. Главное — до южной столицы России добраться, билеты на самолет до Симферополя приобрел я заранее. Это чтоб не прохлаждаться в течение суток на керченской переправе…

Итак, поехали до Ростова через Торез, Снежное и Мариновку на машине вызвавшегося нас «домчать» на своей «копейке» дяди Вани. Хмурые ребята в банданах на блокпостах по всей дороге нас не шмонали, у меня был «проездной вездеход» — бумажка с печатью ДНР и росписью действующего министра обороны. Подсуетился, как говорится. И правильно сделал. Хоть на этом сэкономил время. Вернее, только на этом и сэкономил…

Паек с тушенкой, походной гречневой кашей и с белым хлебом был на перекус.

— Хоть за бензин давай буду платить, дядя Ваня! — предложил я еще в Донецке, но он наотрез отказался, сказал, что берет за компанию нас. Меня в качестве охранника его «инкассаторской машины». И еще заплатит мне за эскорт.

Посмеялся я, но согласился и на это. Делать нечего.

Пока ехали, а «копейка» не разгонялась за всю дорогу выше пятидесяти километров в час, дядя Ваня поведал нам, что является филантропом-благотворителем, чем несказанно повеселил Митяя. Но усмешку пацана не воспринял за оскорбление. Правда, словно в отместку, немного утомил своими сказками, слова вставить не дал, только говорил и говорил…

— Вот, значит, о чем я. В Ростов ведь с определенной целью мне надобно — хочу деньги пожертвовать семьям беженцев. Они там вынужденно обосновались. Временно. В Ростовской области, как и в Крыму. Местным не понять. Они уж шакалами на наших глядят.

— Так уж и шакалами, дядя Ваня? Что за чушь-то! — не согласился я.

— Так и есть, шакалами, — уверенно стоял на своем дядя Ваня. — Чужаки мы для всех. И для западенцев, и для россиян. Сами по себе. И на произвол судьбы брошены. Не понимают они, что человек не для войны создан, а для мира. Говорят, чего, мол, за свою землю здоровые детины не встали грудью. Почему разъезжаете по Крыму да по Ростову на машинах своих дорогущих с луганскими и донецкими номерами. Только это им в глаза бросается! Мишура. А сами, сами-то как себя бы повели, коли бы к ним на порог война постучалась? Не ховали бы свой скарб по сусекам? Не прятали бы нажитое? Не бежали бы от войны? Чтоб укрыть семьи и самим спастись с Божьей помощью? Люди-то мы обычные, к работе ладные, к подземелью привыкшие. К грязи, к рудникам, но не к войне. К шахте, но не к могиле. Нельзя так. Нельзя людей трусами обзывать. Без основания это. За землю свою встанет шахтер, когда капля чашу терпения переполнит. Тогда встанет. Таков любой человек. Не только я, не только ты. Последнее отдаст человек. И жизнь положит за землю свою и дом. Потому как поймет, хоть и поздно, что нет государства, которое защитит. Нет героя, кто заслонит. А должен ведь был по любому маломальскому разумению появиться. И тогда человек сам героем станет или, как я, благотворителем. Вынужденно.

Мудрые речи дяди Вани никак не стыковались с его внешним обликом, особенно с неизменной каской «и в снег, и в ветер» на голове. Посему воспринимали мы сказанное с большой долей иронии.

Еще рассказал дядя Ваня, что уже помог семье убитого казака в Счастье, сироте в Алчевске и выделил средства на ремонт ворот пострадавшего храма. Заливал настолько правдоподобно, что Митяй перестал ухмыляться, а Кристина и вовсе воспринимала все слова нашего шофера за чистую монету.

Пару раз останавливались на обочине. Перекусить и справить нужду. А дядя Ваня еще и фонарик свой на каске протирал. Аккуратно, бархатной натиркой. Тер, как бляху от ремня.

Довез нас дядя Ваня без особого шика не за четыре часа, а за восемь. Но гандикап в распоряжении имелся. Прямо до аэропорта довез. На рейс не опоздали. Мы его сердечно поблагодарили, но он никуда не спешил. Вышел проводить.

У стойки регистрации отвел меня в стороночку и тихо сказал:

— Лешка, твоя она… — так и сказал, а потом исчез минут на двадцать, пока мы стояли в очереди в тесном терминале. Вернулся и снова взял меня за руку, захотел перекинуться парой-тройкой фраз наедине.

Честно говоря, я тогда практически ничего не понял. Спешил. Да и как-то замысловато прозвучали его слова:

— Смотрит она, и ты смотришь. Один в глазах огонь. Будете вместе, зовите на свадьбу. Могу не успеть. Так что торопитесь. Как из отпуска вернешься, сразу ячейку тринадцатую найди. Подарок это на свадьбу мой. Не хотел говорить. Не привык жаловаться. Рак у меня. Легких. Издержки профессии да курева сызмальства. Лечить поздно. Могу до свадьбы не дотянуть. Но вот тебе номер ячейки. Запоминай — 13. И год смерти моей. Код это. Я на свадьбе у вас буду все одно самым дорогим гостем…

— Дядя Ваня, хорош хоронить-то себя. Ладно тебе, числа, коды. Но фантазер ты знатный! Спасибо тебе… — пора было идти к зоне вылета, объявили посадку. Так мы и попрощались с хорошим человеком.

Аэропорт Симферополя встретил нас одним-единственным баннером, но повсюду. Рекламировали байк-шоу «Ночные волки». Не было больше пограничного и таможенного контроля. Россия. Самолеты приземлялись с периодичностью десять минут. Аэропорт, загруженный под завязку, на пределе своих возможностей справлялся с пассажиропотоком. Попасть в Крым по суше было теперь невозможно. Украина перекрыла сухопутную дорогу. Негласно. Препятствия чинились на ровном месте. Рисковать своим автотранспортом, грузом да и собственной жизнью никто не собирался. Когда в стране анархия, легче добраться до желанного Крыма обходными маршрутами. Хоть на перекладных. Так поступили и мы. И добрались до Севастополя без особых происшествий и нежелательных встреч, а потом и до Балаклавы.

Отпуск в бархатный сезон прекрасен. Кипарисы и туи в Форосе издают такой аромат, что хочется лечь на траву и уснуть, как в детстве, безмятежно и глубоко. Ялта несколько опустела, но зато не напоминала муравейник. Большая Морская в Севастополе, отстроенная пленными немцами после войны, сверкала на солнце белым инкерманским камнем. На проспекте Нахимова больше не было отделений украинских банков и «Макдоналдса». Вместо них появились российские офисы и «РусБургер». С бигбордов строго смотрели «вежливые люди», напоминая, что есть вещи, которые на порядок выше сиюминутной выгоды. В сувенирных лавках торговали майками с трафаретом Путина. Я приобрел одну в подарок политизированному не по годам Митяю, мечтающему повоевать в качестве разведчика в луганской бригаде Мозгового. Боялся не успеть до разгрома хунты. Я успокоил его словами:

— Не боись, успеешь, это надолго…

Он попросил уточнить:

— На сколько примерно война затянется?

Я почесал затылок и ответил:

— Лет на пять. Как Великая Отечественная…

Мы гуляли с Кристиной по набережной Балаклавы, любовались спокойным морем и чистым безоблачным небом. Именно так должно выглядеть мирное небо. В нем можно увидеть воздушного змея или прогулочный вертолет, но никак не беспилотник или пикирующий на жилой квартал сбитый истребитель.

Русский писатель Куприн блестел бронзой своей статуи, отражая солнечный свет. Пришвартованные шлюпки качались у пирсов, скучая по туристам. Мореманы-извозчики томились в ожидании пассажиров. Приезжих стало меньше. Но народ не роптал. Все прекрасно понимали текущий момент. При этом цену все же заламывали…

— Прокачу с ветерком. Плати пятьсот рублей, тогда не будем ждать никого. Одних довезу. Прям до Серебряного пляжа, а хотите — до Яхонтового. Могу и на Фиолент, чтоб не поверху по тыще ступенек. Не через монастырь, а прямо к лежакам!

— Спасибо… Мы пешочком. До ближнего.

И не отчаявшийся, что так и не удалось «отдать концы», снять петлю с кнехта, снова падал в лодку, вытягивал ноги, сдвигал на лоб панаму и качался вместе с веслом в такт ласковой волне.

Зазывалы кофеен и ресторанчиков предлагали жареную барабульку или кефаль утреннего улова, мидии и рапаны, запеченные в духовке, и, конечно, знаменитое крымское марочное вино из Коктебеля.

Яхты, катамараны и катера с российскими триколорами курсировали мимо нас, оставляя в тихой гавани буруны с гребнями из пены. Десятки чаек выхватывали крошки прямо из рук или ныряли за остатками пищи в прозрачную воду балаклавской бухты.

Захотелось подняться вверх по склонам крепостной горы прямо к генуэзским башням Чембало, под которыми виднелись зеленые крыши яхт-клуба сына свергнутого украинского президента. Мы вовсе не устали.

На башне Бернабо Грилло я ее поцеловал. И это было волшебно. Вокруг никого. Тишина. И только мы. Я так долго ждал этого момента. И он настал…

Сорвав баснословный куш на мародерстве, Сенька подался в бега. Сперва в Киев. Там он приказал своим «шнырям» обращаться к себе не иначе, как Арсен, на худой конец Арсений. Без фамильярности. Он теперь был при деньгах. Человек состоятельный. Правда, скоро эта его уверенность в собственной значимости быстро рассеялась. В киевских клубах деньги таяли, как мартовский снеговик. Надо было снова что-то предпринимать. И вот шанс выпал.

В одном из рок-кафе он познакомился с какими-то байкерами-контрабандистами из банды Hell’s Angels, которые выдавали свои коммерческие планы за политические, основав в Киеве чаптер в противовес влиянию непопулярных в Украине «Ночных волков». Сенька интуитивно подозревал, что братство «трещит» о политике для отвода глаз. Нутро мародера чуяло золотую жилу.

Чтоб подружиться с бородатыми дядями, Сенька «закосил» под мажора и приобрел по их совету дорогущий мотоцикл. Тусовался с ними по гаражам и по клубам, словно не было на горизонте войны. Киев не спал только по ночам, на ужасы гражданского конфликта у большей части киевлян глаза закрывались, как ставни на ветер. Ветер в лицо на байке отвлекал от проблем, давал адреналин и приближал к заветной цели. Арсений втерся в доверие.

Наконец, «ангелы ада» раскрылись. У них был «товар». В Украину их привела анархия — полное отсутствие сколько-нибудь эффективных правоохранительных структур. Но они были чужаками и боялись противодействия со стороны конкурентов. Арсений не собирался упускать шанс. Планы были наполеоновскими. Он мечтал стремительно утроить свой капитал и стать долларовым миллионером.

На все свои деньги он закупил у наркобарыг больше центнера синтетической курительной смеси «Спайс» с добавками растительного происхождения — голубым лотосом и гавайской розой. Конечно же, с колоссальной скидкой. Толкнули «как для своего».

Тема, как убедили его новые партнеры, выдавшие ему в знак благодарности после солидной сделки свою жилетку и нашивки, стала очень модной в среде наркозависимых, поэтому Сенька, и раньше баловавшийся травкой, сразу на нее повелся, присвоив сам себе ник «Арс» и титул наркобарона. Пакетики из фольги с тиснением из фирменной монограммы «Арс», увенчанной лого в виде гавайской розы, друзья заказали в настоящей типографии и передали по условиям сделки безвозмездно. Фирмачи! Главное — упаковка! Это не из аптечных кодеиновых таблеток «крокодил» варить… Тут серьезный бизнес-проект, и он потребовал от Арса недюжинных организаторских усилий.

Засиживаться в столице Украины он не стал. На паспорт с донецкой регистрацией здесь реагировали как черт на ладан. Начинать приятнее с теплых краев. После сделки он со своей гоп-компанией перебрался в Крым на мотоциклах. Опять же, по совету друзей, через Керченский пролив, с развевающимися российскими триколорами и волками на бензобаках. Кто ж тронет в Крыму друзей российского президента! На переправе от «мусоров» отшутились, в аэропорту этот номер бы не прошел. Все-таки рюкзаки на колесах — идеальное средство транспортировки наркоты…

Сняли просторную квартиру в Севастополе, где голые девушки, чтоб как в кино, на электронных весах взвешивали и фасовали спайсы по дозам. Никакой кустарщины. Все по фирме! Установили фиксированную цену за пакет — в пятьсот рублей и зарегистрировали несколько счетов в банке.

Чтоб не загреметь по 228-й статье за сбыт наркотиков, Арс решил полностью себя обезопасить. Занимался только банковскими переводами, запутывал следы собственных транзакций, обналичивал карточки. Заказы от наркозависимых принимали только по почте и в группах социальных сетей на свой никнейм. Заказчик перечислял деньги электронным способом стопроцентной предоплатой, предоставляя свою почту.

Из своих подручных Арс сформировал курьерскую службу. Курьер доставлял наркотик в точку сбыта, которой могла стать любая ниша за доской объявлений, мусорный бак или кирпич у клумбы. Только после этого заказчик оповещался и самостоятельно извлекал «посылку». То есть поймать с поличным курьера в момент передачи наркотика тоже не представлялось возможным.

Месяца через полтора Арс обнаглел настолько, что нанял рекламщика. Тот зарегистрировал сайт на чешском домене и описывал во всех красках преимущества визуальных эффектов после приема «Спайса Арс», превосходящего прежний нашумевший аналог «Спайс лирика» в «изменениях пространства при открытых глазах и калейдоскопических узорах при закрытых глазах»… Модерировал отзывы, приписывая восторги и благодарности. При этом ни о каких побочных эффектах, смертях, психоделических стрессах, ломке, неминуемом слабоумии и, уж тем паче, о незаконном характере бизнеса. Упор на подростков, доступность и богемную среду. Подчеркивалось, что спайс трансформирует мыслительные эффекты, расширяет сознание и обогащает восприятие звуков…

Бизнес шел в гору. Но не так быстро, как хотелось бы Арсу. Сто пакетиков в неделю — курам на смех, когда нужно было пристроить «тираж» в пятьдесят тысяч доз. И тогда Арс решился на авантюру, которая обеспечивала немедленную реализацию товара. Ему нужны были массы. И он получил их на масштабном шоу, которое устроили московские байкеры у горы Гасфорта. Не «Казантип», но народу немерено. Эльдорадо.

Все бы было ничего, если б не одно «но». Арс имел лишь смутное, умозрительное представление о вражде мотоциклетных банд, кодексе чести братства и цветах клубов. Окучить неконтролируемые толпы молодежи, что стекались к горе Гасфорта и Черной речке, наркодилерам не удалось. Реальные «Ночные волки» из севастопольского чаптера очень быстро вычислили самозванца, раздающего указания с байка. Подрулили за объяснениями двое на «харлеях».

— Ты откуда такой красивый?

— С Донецка, братва.

— А кто в Донецке сейчас чаптой рулит?

— Какие там рулевые… Каждый сам по себе.

— Да брось, а как же я? — неожиданно представился здоровенный бородач с наколкой на шее.

Дело пахло керосином, его вычислили на раз-два.

— Ладно вам, все байкеры — братья! — предпринял еще одну попытку сгладить обострение Арс.

— Не скажи, мы русские мотоциклисты. А у тебя жилеточка амеровская. Нашивочки «ангелов» даже не потрудился отпороть. Нашу символику рядом присобачил, придурок. Расшивать тебя будем, — спокойно сообщил бородач и достал нож.

— Я и сам все спорю, — предложил Арс, — и разъедемся с миром. Без жертв.

— Я так понял, барыга, это угроза? Ты ведь под видом «волка» барыжничаешь. Люди в Севастополе нас патриотами считают, а ты наше имя порочишь. Значит, диверсант, враг. Так что слазь с коня. Пока просим подобру-поздорову.

Подъехало еще два байка. Сдаваться резону не было. Арс открыл рюкзак и «светанул волыну»:

— Стоять!

Он завел мотоцикл и провернул гашетку на себя. Погоня получилась зрелищная. «Волки» не отставали. Гнали его до самой Балаклавы. Пришлось шмальнуть пару раз. Промах. На набережной Назукина Сенька едва не сбил семейную пару. У лодочной станции он избавился от мотоцикла самым радикальным способом. Сбросив его в воду. Там, в рюкзаке, в бардаке и под сиденьем было улик на десять лет колонии.

Моторы преследователей довели Сеньку до панической атаки. Он запрыгнул в ближайшую лодку и, наведя дуло своего пистолета на худющего дедка в сомбреро, приказал ему отчаливать:

— Давай, дедок, по-скорому, пока я тебя не пришил.

Загорелый дед, сморщенный как сухофрукт, подчинился насилию и дернул шнур своей повидавшей виды «Ямахи». От берега отошли быстро. Набрали скорость. Пронеслись мимо яхт-клуба, оставили справа заброшенную штольню подводных лодок. Арс всматривался вдаль, силился разглядеть бородача и его свору. Забыл совсем о деде. Но дед не забыл о весле. Удар пришелся настолько сильный, что Арс выпал за борт без сознания. А дед как ни в чем не бывало развернул лодку и пошел обратным курсом пожаловаться побратимам на вооруженное нападение. Своей вины он не чувствовал. Пусть негодяй сам выплывает.

Вся беда в том, что плавать Сенька не умел. Стал орать «Спасите! Помогите!», а никто не откликался на SOS мародера. Люди у нас сплошь жестоковыйные. Моя хата с краю. Так, видимо, мог размышлять Арсений, если б не паника, если б не наглотался, если б берег был поближе. А тут крутая скала. И ни единой души. Утонет. Как пить дать, уйдет на дно. И никто не спасет, не пожалеет.

Может, кто и услышал вопль о помощи, да пропустил мимо ушей. Дед, так тот точно слышал, но не предпринял ни единого лишнего движения, ни один мускул не дрогнул на лице, напротив, подумал: «Не зашиб, значит, до смерти! А зря…»

Ныряльщиком оказался я. Теперь пришлось спасать не жертв мародеров, а самого настоящего злодея. Я этого не знал. Иначе могла появиться пауза, во время которой Сенька бы точно захлебнулся. Вытащил его полуживого. С окровавленной головой. Узнал сразу. Удивился не ему, а кольцу на его мизинце. Это было то самое кольцо, что передавала мне баба Надя для обмена в ломбарде. То самое, за которое она хотела выручить кролика на золотую свадьбу. Я, конечно, не раздумывая, снял колечко, не встретив никаких возражений Сеньки. Он практически очнулся, даже попытался встать, но тут рядом образовались бородачи в беретах и кожаной амуниции с волчьими нашивками и российской символикой. Байкеры взяли Сеньку под ручки, и он заорал, наверное, на меня:

— На кой ты меня вытащил, я тебя просил?! Я тебя достану, слышь! Ты ответишь.

К чему он срывал зло на мне? Видно, спасение случилось не чудесное и жизнь ему была недорога. Байкеры достали его мотоцикл с килограммом «спайса». Набережная уже кишела полицией и зеваками. Арса посадили в автозак и повезли в отделение в сопровождении мотоциклетного эскорта. Загорелый дед с лодки ехал на заднем сиденье одного из байков, хотел подтвердить, что лично обезвредил вооруженного преступника, и получить за это если не премию, то хоть какое-нибудь поощрение. Ни от ментов, так от байкеров. Скучно было на пирсе.

Так завершилась карьера Сеньки как мародера, насильника и убийцы. Повязали его как наркобарона и упекли за решетку надолго. К слову, он сдал всех своих подельников до единого еще во время предварительного следствия. А они поведали обо всех его старых грешках. Просто всю эту криминальную братию допрашивали с особым пристрастием, когда узнали, что они пытались навредить «ночным волкам»…

Мы с Кристиной не проявили чрезмерного любопытства к задержанию сего «фрукта», не хотелось ворошить старые воспоминания. Были заняты друг другом. Не хотелось больше отвлекаться на катаклизмы, катастрофы и форс-мажоры… Мы все еще стояли на склоне крепостной горы. Мне нужно было обсохнуть.

В ладони я сжимал кольцо с бриллиантом. Я едва не соблазнился подарить нашедшееся кольцо своей любимой. Такое бы я вряд ли потянул с моим бюджетом. Но разве мог я подарить чужое. Следовало вернуть кольцо хозяйке — бабе Наде… Да и момент для помолвки не совсем удобный. Хотя… Эх, простит меня баба Надя! Я его подарил. Взял и надел на пальчик Кристины. Подошло. Красиво.

— Выкуплю у бабы Нади. Она возражать не будет! Красивое оно очень. И тебе пошло.

— Это что, предложение? — улыбнулась моя любовь.

— Да, будь моей женой…

Принтер распечатал портрет. Картинка пришла из Вильнюса. У Партизана еще с девяностых везде остались друзья. Альгирдас Абариус был одним из тех, с кем Партизан никогда не терял связи. Понятия выше политики. Ведь «залечь на матрасы» иногда приходится вдали от родины.

Сейчас, когда потребовалась небольшая услуга, Альгирдас не мог не откликнуться. Он контролировал казино в отелях. Учитывая, что разыскиваемая Партизаном персона, хромой американец с седым бобриком на квадратном черепе, являлся фанатичным любителем комфортной игры, то он с большой вероятностью мог появиться в одном из заведений Абариуса… Так и случилось.

В преддверии крупных учений североатлантического блока в Прибалтике Уайт поселился в отеле «Рэдиссон Блю» с видом на Нерис. Людей в камуфляже с чемоданчиками в отеле разместилось великое множество, и только Уайта мало заботила вся эта чехарда с подготовкой широкомасштабных полевых игр с танками, артиллерией, самолетами и пехотой. Он пребывал в депрессии. И знал, что позвали его из вежливости. Как наблюдателя, а не консультанта.

Из номера он выходил только в три заведения: стрип-клуб «Доллс» в шаге от отеля, Скай-бар на двадцать втором этаже и в казино на минус первом. Там люди Абариуса его и срисовали.

Партизан давно искал своего обидчика. Бог прощает, он нет.

Спустя несколько дней, что Уайта пасли люди Абариуса, от Партизана явился человек, который поинтересовался, как ведет себя «клиент».

— Пьет, играет, пользуется услугами проституток… — сообщил литовец.

Еще через день постоялец съехал и отправился за тридцать километров от Вильнюса, в Тракай, древнюю столицу княжества. Там намечалось какое-то крупное совещание.

Семнадцать меблированных во французском стиле номеров с винтажными ваннами на ножках ждали высоких гостей в «Клубе круглого стола» на берегу живописного тракайского озера Гальве. Мистера Пола Уайта поселили в номере с лучшим видом. Из окошка открывалось обозрение на остров, где возвышался величественный замок великих князей литовских — символ могущества прежних времен.

Он посчитал это соседство с резиденцией правителей княжества косвенным намеком на свою ситуацию: он мог видеть людей, принимающих ключевые решения, теперь лишь издалека. Вроде рукой до них подать, но общаться придется с шавками. Он опустился на несколько уровней вниз. В нем видели фигляра, если привезли сюда, на деловой ужин в каминном зале, где никчемные второстепенные чиновники НАТО будут пыжиться и делать вид, что могут умерить амбиции проснувшегося на востоке медведя…

Уайт понимал, что облажался. Не выполнил своей миссии. Что будет наказан или забыт. Что его считают отработанным сырьем, выработавшей свой ресурс машиной.

Беспокоила и физическая немощь. Полный износ. Раны все еще давали о себе знать. Кость срослась неправильно. Ее ломали. Вставили титановый стержень. Он ходил с палкой и ощущал свою бесполезность. Какие-то русские уголовники, даже не военные, совершили над ним это унижение. От этого было вдвойне обидно.

Как он и предполагал, на обеде он не узнал ничего нового. Учения НАТО в Литве, демонстрация силы, на которую русским плевать, ничего на этой «великой шахматной доске» не меняли. Подавить эту страну интервенцией невозможно, расшатать ее можно только изнутри. Это все знают, но вместо того, чтобы вкачивать деньги миллиардами, не бояться создавать частные армии, финансировать терроризм, устраивать диверсии, они обсуждают за сигарой какие-то диафильмы на проекторе со стрелками и условными обозначениями, не имеющими ничего общего с реальной расстановкой сил. Этот круглый стол хорош для игры в покер, а не в геополитику.

Его мнение никого не интересовало. Напыщенные союзнички по альянсу улыбались друг другу, но больше американским кураторам. Даже ему, не подозревая, что он уже списан Лэнгли со счетов. Они ничего не понимают, слепые котята. Они лишь тиски, чтобы давить на Россию. Сжимать ее. Но резьба может слететь! Это не пугает Вашингтон, лишь забавляет. Ведь хаос допустим везде, кроме США! Европа не равный союзник! Она оккупирована!

Уайт пил шампанское прямо из горлышка бутылки, нежась в пене ажурной ванны, и приговаривал вслух:

— Вы карлики, вы ничтожества! Все! Букашки! Вывесили флаг НАТО на зеленом мосту. Прямо у памятника советскому солдату. Ха-ха! Какое нелепое сочетание. Вы даже снести не можете этот постамент, конструкторские особенности! Мост упадет! Обрушится мост…

Услужливый консьерж сообщил, что по вызову прибыла дама.

— Пусть заходит! Заходи сюда. Я в ванной. Потри мне спинку.

— Хорошо… — женщина с прекрасной фигурой и отточенными манерами, с черным каре и ярким макияжем вошла в ванную комнату и взяла в руку мочалку, не снимая бархатных перчаток.

— Русская? — спросил Уайт, не оборачиваясь.

— Конечно.

— Да, тут тоже много русских.

— А я не отсюда.

— А откуда ты?

— Я с Донбасса, по твою душу приехала. Соскучилась.

Уайт повернулся лицом. Всмотрелся в черты. Ему показалось, что эту леди он где-то видел. Только у нее тогда была коса. Нет, бублик, трансформирующийся в шикарную копну длинных вьющихся волос. Теперь у нее каре. Лусия. Жена градоначальника из того городка…

Лусия обрадовалась, что не потребовалось представляться. Она ловким движением отлепила пистолет с глушителем, заблаговременно прикрепленный к дну раковины человеком Абариуса, и произвела три выстрела. Один в голову, как инструктировал Партизан, внушивший ей, что она Мата Хари. Увидев разбросанную на полу колоду карт, она подняла только одну — даму пик — и бросила ее в пену…

Зленко завел новую собаку, такого же ротвейлера. Только помоложе. Подарок Дмитро. Он понимает, как больно терять друзей. Но от этого никуда не уйти. Такова природа. Надо бороться. Брать в руки оружие и продолжать войну. Следует вооружить всех, кто способен убить врага. Кто не оглядывается на обратную сторону морали. Она ослабляет.

Без оглядки действуют совсем молодые. Именно они теперь авангард борьбы с москалями. У них нет тормозов. Они легко управляемы и беспощадны. Они рвутся в бой! Семнадцатилетние… Семя ненависти, заложенное в них, проросло и дало свои плоды. Они не испорчены сомнением. Не заражены вирусом раболепия перед русским оружием и капиталом. Они готовы умереть, как агнцы, приносящие себя в жертву. А он их проводник. Он готов, как Авраам, принести своего любимого сына Исаака «во всесожжение». Будущее Украины в этих жертвах… Их надо отдать на заклание или погибнуть всем!

Гробы стояли у костела святого Юра в ряд, покрытые черно-красными прапорами. Львов прощался с героями АТО. Люди прибывали с площади Рынок, со стометровки, со Стрыйского парка, с университета имени Ивана Франко. Тысячами. Люди рыдали и проклинали Москву.

Зленко вверил поводок своей собаки послушнику и вышел перед народом, чтобы сказать свою главную в жизни речь. Она сделает его знаменитым. Она озарит путь неотесанным юнцам, что будут погибать за навязанные идеалы против надуманного врага. Его сутана развевалась на ветру вместе с флагом государства, которое сделало своими министрами иностранцев, а своей главной целью — ущемление прав, а быть может, прямое истребление части своего народа, той, что говорит по-русски.

— Я стою в цих трун з новими героями нашої батьківщини і бачу, що небеса плачуть замість нас. Тому що нам не до сліз. Ми покликані помститися. А значить, нам не можна розслаблятися. Потрібно брати в руки зброю, яку зронили полеглі в праведному бою. Підняти прапор України, що впав, і нести його гордо. Так, як носили вони. Їх прикмет рідна земля. Для них вона і є земля обітована. Так само вона прийме і тих, хто так її бажає у нас забрати. Вбивць з Московії, що разом з тріколором і двоглавим орлом пришли на нашу землю з хоругвиями свого патріарха. Вони стверджують, що це їх земля. Не наша. Що ми не хазяї тут. Що наша співуча рідна мова їм не любима. Вони лише люблять землю, на якій ми все ще живемо, за яку склали голови наші улюблені сини. Так візьмемо ж зброю і зачерпнемо в долоні жмені нашої землі. Віддамо її стільки, щоб вистачило закопати наших ворогів. Наша земля для них не стане обітованою. Ми дамо їм землі. Але не для того, щоб росіяни привільно по ній ходили, а щоб вони в ній лежали! Та виляжуть вони в українській землі, і та з’їдять їх черв’яки земні. І перетворяться на тлінь їх потужності, і розвіється за вітром їх прах. Не можна прощати. Бо не християни вони, а язичники. І прийшов месія, щоб винищити їх з лиця землі. А нині весь світ побачив, що з’явився на зорі новий обраний для покарання змія народ. Народ-месія. Народ-переможець. Безстрашний народ України. Слава Україні![9]

— Героям слава! — заревела толпа.

— Слава нации!

— Смерть ворогам!!!

Война продолжалась, и не видно было ей конца. Отпуск пролетел, как один день. Счастливый и беззаботный. Надо было возвращаться. Через Ростов. В аэропорту пришлось ждать в зале ожидания. Там передавали новости по телевизору.

Я чуть с кресла не свалился, когда увидел старого знакомого. Журналисты интервьюировали дядю Ваню. Вокруг него столпились благодарные люди, хлопали его по плечу. Некоторые женщины целовали руку, как батюшке. В титрах можно было разобрать, что простой человек собрал для беженцев сумму, ничуть не уступающую помощи мэра одного из донских городов. И что тайный олигарх-филантроп обнаружен. Благотворителем оказался бывший шахтер по имени Иван.

Сюжет мелькнул и закончился. Я вдруг вспомнил про ячейку с номером 13. Нашел ее быстро. Но код… Он говорил что-то про рак и про какой-то год. Про скорую смерть. Любопытство взяло верх. Попробовал набрать 2014. Не сработало. Что за шутка? Набрал 2015. Безрезультатно. 2016. Нет. Я уж было попятился обратно. Но все же осуществил крайнюю попытку и нажал поочередно на кнопки 2, 0, 1, 7… Щелк. Открылось. Рюкзак. Деньги. Немалые. Все в долларах. Тысяч пятьдесят. Вот дает дядя Ваня. Я оглянулся по сторонам. Ни души… Чудеса, да и только.

До Донецка двести пятьдесят километров. Доехал на такси. Позаимствовал из рюкзака дядя Вани 150 долларов. Он говорил, что это подарок на свадьбу. Значит, ничего плохого я не сделал.

Помереть собирался, но отмерил себе три года. Надо же. А что, филантроп запросто может оказаться и провидцем! На свадьбе обещал присутствовать почетным гостем. А ведь мы с Кристиной действительно ее задумали. Дядя Ваня как в воду глядел. И чем же мы ему так приглянулись? Даже неловко как-то стало. Денег в рюкзаке хватит на самую сногсшибательную свадьбу с лимузином и музыкантами. Хотя с музыкой благодаря папе Кристины проблем и так не намечалось.

Свадьба во время войны — дело хлопотное вдвойне. Но собратья по оружию идею восприняли положительно. Никто не стал подшучивать и тем более отговаривать. А мой новый комбат вообще заключил:

— Такие жизнеутверждающие события укрепляют боевой дух. Но имей в виду, твоя свадьба не первая.

— А я и не стремлюсь моду диктовать. Так уж совпало!

Бабе Наде с Николаем Антоновичем привез я из Ростова гостинцы: сельдь пряного засола, раков речных и стерлядь, пойманную у камышового затона чемпионом донской рыбалки, как представился мне продавец. История с кольцом бабу Надю не поразила.

— Я так и знала, что этот Сенька, негодяй, его украдет! Поделом ему. Выкупать это колечко ты у меня не обязан. Не обижай бабусю. Оно твое по праву, еще с того раза, как ты нам свадьбу устроил. Теперь твоя очередь жениться. Не забудь нас с дедом пригласить. Только не устно. А с настоящими пригласительными. Как у людей. Ну и что, что война. Люди и на войне живут. Жизнь-то и любовь продолжаются…

Пришлось с Кристиной связаться, чтоб программу придумать. Тайминг, как говорят устроители мероприятий. С квартетом для росписи в загсе обещал помочь Адамович. Сказал, что кроме виолончели обязательно будут альт и две скрипки. Музыканты будут во фраках и в париках, как положено. Стол решено было накрыть человек на двести, не меньше, гулять так гулять! На всю катушку. Русская свадьба все-таки. Помещение сняли отличное. Рестораны нынче не особо шикуют. Занятых дат не было.

С арендой лимузина вышел казус. Владельцы прокатов свои машины повывозили из региона еще в начале «горячей фазы». Остался старый «линкольн таун кар». Но тут объявился живой и невредимый дядя Ваня и твердо заявил, что обидится, если молодоженов не он будет возить. Как ему отказать? Да никак. Решили украсить «копейку» живыми цветами и гирляндами. И конечно же кольцами. Кстати, обручальные кольца купили дорогущие, хоть и в ломбарде. Это из-за того, что ювелирные магазины позакрывались все до единого. Показал бабе Наде, она аж ахнула. Разбиралась. Сказала, что настоящие «Картье». И что я не переплатил.

С фейерверком комбат сказал не заморачиваться. Он все организует. И еще залп прикажет сделать трассирующими, чтоб красиво было.

Платье… Для Кристины это был самый насущный вопрос. Примерно как для меня текст пригласительного. В типографии на меня прям насели. Тесемочки, бумагу, конвертики — все подобрали. А текста до сих пор не было. Кристина сообщила, что платье заказала-таки в Севастополе. Как сошьют, она выедет в Донецк. А с текстом помогать не стала, уверенная, что я со словом дружу. Что сам справлюсь.

Задача оказалась не из легких. Ведь пригласить родных, близких, друзей и просто хороших знакомых, а они у меня жили не только на Донбассе, но и в Крыму, в России, в Казахстане, в Армении, в Беларуси и на Украине, нужно было так, чтоб они не испугались приехать. Нужно было убедить, что безопасность им гарантирована. И после праздника всех проводят домой. Мог ли я обещать это во время непрекращающейся войны? Нет, не мог. Поэтому на сочинение текста у меня ушло дня три. В конечном итоге придумал и разослал:

«Дорогие наши!

Решили мы, я — Алексей и я — Кристина, обручиться и пожениться в очень непростое время. Имеем честь пригласить вас на нашу свадьбу, которая состоится вопреки войне в городе Донецке. Мы приглашаем вас не на сафари, не на передовую, а на наш праздник, который откроет новую страницу нашей жизни. Семейную. Неважно, как далеко вы от нас живете. Если вы получили это приглашение, значит, мы очень хотели вас видеть на нашем торжестве. Обстоятельства таковы, что вы вправе не приехать, никто за это не обидится. Тогда с вас звонок! Но лучшим подарком будет ваше присутствие!

С любовью к вам, наши дорогие.

Ждем в героическом Донецке!

Алексей и Кристина!»

Ожидания оправдались. Такой свадьбы город давненько не видел. Да и на той стороне как-то затихло все даже в Опытном, примыкающем к аэропорту. Там всего-то семьсот человек население. Все зачищали и зачищали. Со стороны Авдеевки прекратили стрелять. Не думаю, что это был свадебный подарок. Но может быть и так, ведь везде люди. Наши вояки расслабились за столом. Выпили. Первым тост сказали отец Кристины и ее мама. Они еще раз благословили нас, теперь прилюдно. Дядя Ваня вызвался произнести речь после них. Сказал только:

— Столы ломятся! Это хорошо. Но нельзя жить, чтобы есть. Надо есть, чтобы жить! Приятного аппетита.

Всем понравилось, гости аплодировали, и тогда дядя Ваня закончил свой тост с философским смыслом:

— Воины, спасибо вам, что защищаете народ, но помните главное. Нельзя жить для войны. Но воевать за жизнь необходимо! За жизнь!..

Главный герой романа В. Гюго «Отверженные».

Отворяй! Бесовское отродье! Поп московский! Открывай дверь. Предупреждали тебя, чтоб проваливал в свою Московию! Слава нации! Смерть ворогам! Слава Украине! Героям слава! (Перевод с укр.)

Свое берем, не чужое! На руинах унии воздвигли москали сей храм, загнали наших святых отцов в катакомбы, унизили и растоптали нашу святую веру! Здесь, на этом самом месте сияла во славе католическая капелла, — вещал у закрытых ворот в храм отец Микола. — Ныне московский поп курит фимиам и совершает литургии по московскому обряду на намоленном нашими отцами и дедами месте, воспевая лжепатриарха, отлучая наших чад от истинной церкви и попирая свободу нашего вольного выбора. С кем жить, против кого восставать, кого любить и кого ненавидеть! Наших героев окрестили злодеями. Украину заразили скверной самоедства. И злорадствуют, смеются, глумятся над нашей честью и волей. Земля наша им люба? Народ наш им мил?! Как бы не так. Как их Екатерина запретила вольную Хортицу, так и Путин посылает своих агентов-попов перед открытым вторжением. Чтобы не было сопротивления, зарождают они сомнение в души украинцев. Доверием ставят на ложный путь. Усыпляют, обволакивают ложной молитвой. Но спасибо им, врагам нашим, что обнажили свое истинное лицо и дали почувствовать себя силой. Здесь куется наша победа, выкристаллизовывается нация. Кровь сражающихся героев оросит нашу землю и сделает ее вновь плодородной. Только кровь врагов даст нам ощутить свою силу, почувствовать свою победу! Свобода и воля добываются в бою. Попы Московии — главные наши враги. Они лицедеи от беса. Смерть им! (Перевод с укр.)

Недолго осталось! Подпалим московского попа. (Перевод с укр.)

Нашли второй вход, там калитка. Разбежалась паства. Заперлись самые упертые. (Перевод с укр.)

Кто к нам с крестом пришел, от креста и погибнет! Москалики из креста меч сделали, так пусть теперь получают за свое коварство! Своим же оружием… (Перевод с укр.)

Надоело его слушать! Надо подвесить его вверх ногами. Пусть повисит, может сдохнет! (Перевод с укр.)

Отец Микола, надо уходить. Пока мы все не проверим. Пусть вояки подтвердят или опровергнут сообщение о захвате города террористами. Возвращаться туда опасно. Поедем на север. А потом, когда все уляжется, вернемся. Мы для них как красная тряпка. Не пощадят, если попадемся. (Перевод с укр.)

Я стою у этих гробов с новыми героями нашей отчизны и вижу, что небеса плачут вместо нас. Потому что нам не до слез. Мы призваны отомстить. А значит, нам нельзя расслабляться. Нужно брать в руки оружие, которое выронили павшие в праведном бою. Поднять упавшее знамя Украины и нести его гордо. Так, как носили они. Их примет родная земля. Для них она и есть земля обетованная. Так же она примет и тех, кто так ее желает у нас забрать. Убийц из Московии, что вместе с триколором и двуглавым орлом пришли на нашу землю с хоругвями своего патриарха. Они утверждают, что это их земля. Не наша. Что мы не хозяева здесь. Что наш певучий родной язык им не люб. Они лишь любят землю, на которой мы все еще живем, за которую сложили головы наши любимые сыны. Так возьмем же оружие и зачерпнем в ладони горсти нашей земли. Отдадим ее столько, чтоб хватило закопать наших врагов. Наша земля для них не станет обетованной. Мы дадим им земли. Но не для того, чтоб русские вольготно по ней ходили, а чтоб они в ней лежали! Да полягут они в украинской земле и да съедят их черви земные. И превратятся в тлен их мощи, и развеется по ветру их прах. Нельзя прощать. Ибо не христиане они, а язычники. И пришел мессия, чтобы истребить их с лица земли. А ныне весь мир увидел, что появился на заре новый избранный для наказания змея народ. Народ-мессия. Народ-победитель. Бесстрашный народ Украины. Слава Украине