Автор этих строк не является писателем фантастом, но если бы был им, то, возможно написал бы роман, в котором изображалась бы благополучная-преблагополучная и сусальная-пресусальная империя, какая может возникнуть только в сладком сне носителя имперского мировоззрения. Управляемая мудрым и причастным сакральных тайн императором, окруженным преданными сенаторами. В ней, разумеется, не было бы излишнего технического прогресса, в морях господствовали бы романтические парусники, а в городах — экипажи на конной тяге, но это не мешало бы ни организации космических полетов, ни вообще материальному благополучию.

Еще там была бы какая-нибудь контролируемая имперскими властями магия и, разумеется, церковь — хранительница древних, но исключительно важных знаний. Главный герой этого романа будет, разумеется, князь и видный деятель имперской службы безопасности. Зачем империи могучая служба безопасности, равно как и могучая армия, ведь кругом мир и преданность престолу? Но, наверное, на периферии есть варвары. Впрочем, империя просто не может без армии, армия ее украшает, а враг, наоборот, мешает, и армия после столкновения с врагом теряет свой парадный вид. Так что пусть армия будет, а враг — нет.

И вот, главный горой, князь и генерал от тайной кавалерии, принимает участие в заседаниях неких секретных комитетов, созданных потому, что вокруг происходит что-то неладное. В сумасшедших домах появляется все больше безумцев, уверенных, что скоро настанет конец света. В границы империи вторгаются  злобные народы, о существовании которых никто не подозревал, — они возникли ниоткуда. В лесах также неведомо откуда появились странные чудовища. В разных краях империи начали исчезать люди, здания и целые деревни — исчезают, как будто их и не было, и даже следа от них не остается. Путешественники — особенно в море — иногда наблюдают феномен «разверзшегося пространства», в котором можно исчезнуть без вести.

Причин этих странных бедствий никто не понимает, и только мудрый митрополит Самой Истинной Церкви хранит молчание, как будто что-то знает. Когда же главный герой обращается к нему за разъяснениями, тот советует ему заглянуть себе в душу: «Ты сам знаешь ответ». И действительно, героя не покидает ощущение, что ответ ему известен, но только он не может его вспомнить.

Не знаю, как бы там развивались события дальше, но в финале все выяснится. Разумеется, эта империя не существовала на самом деле. Она была — как уже сказано — лишь сладким сном носителя имперского мировоззрения. Все сенаторы и генералы от кавалерии были лишь персонажами сновидения, подобно тому, как персонажи «Алисы в Зазеркалье» жили в сновидении не то самой Алисы, не то спящего Черного короля. И приметы близкого конца света лишь указывали обитателям сна, что спящий скоро проснется и империя, как и положено грезе, рассеется. Это были приметы «просоночного состояния».

В общем-то, подобный роман уже почти что был написан.

В мемуарах Бориса Стругацкого рассказывается, что писатели собирались создать продолжение романа «Обитаемый остров», в котором сталкивались бы две утопии — далеко не идеальный, но по-своему совершенный социум Островной империи и идеальный мир коммунистической утопии, якобы установленной в светлом будущем на Земле. В конце романа представитель Империи говорил землянину Максиму Камерреру: «Мир не может быть построен так, как вы мне сейчас рассказали. Такой мир может быть только придуман. Боюсь, друг мой, вы живете в мире, который кто-то придумал — до вас и без вас, — а вы не догадываетесь об этом...»

С точки зрения истории литературы, весьма характерно, что этот так и не написанный роман задумывался братьями Стругацкими в конце 80-х. Ситуация, когда герои текста осознают, что существуют в рамках текста, и когда тексты комментируют сами себя, начала разрабатываться в российской литературе как раз в конце 80-х—90-х годах, когда лозунгом дня стал «постмодернизм». Нет уверенности, что такой роман мог появиться раньше. Но независимо от того, могли в научно-фантастическом романе в советскую эпоху быть использован такой формальный прием или нет, очевидно, что некие уколы совести, связанные с неправдоподобием слишком сладкого и беспроблемного светлого будущего, даже в советскую эпоху писатели не могли не чувствовать.

В современном мире написание утопии всегда сопряжено с ответственностью и с неспокойной совестью. Создавая лучший мир, невозможно не держать в голове, что перед лицом подлинной реальности утопия выглядит хрупкой и неправдоподобной, что лишь фантазия освобождает нас от пут царящего в мире зла, что нет сил — кроме литературы, — которые действительно сейчас и немедленно воплотили бы эти мечты в жизнь.

Но утописты прошлых времен — от Кампанеллы до Уэллса — обычно сдерживались, оставляя эти сомнения за пределами текста. Очень характерно поведение Станислава Лема, запретившего переводить свой «прокоммунистический» роман «Магелланово облако» на японский язык, мотивировав отказ словами, которые любят цитировать: «Япония не знала коммунистического режима, и если мой роман обратит в коммунизм хотя бы одного-единственного японца, мне суждено гореть в аду».

Жест со стороны Лема вполне понятный, но в тексте романа сомнения автора не проявлялись. Мир «Магелланова облака» оставался в качестве особой реальности замкнутым, не затронутым импульсами из «настоящей реальности».

Но в XX веке утопист часто делает собственные тяжелые отношения с совестью предметом художественного изображения. В результате по поверхности утопических миров идет просоночная рябь. Возникает странное чувство: несмотря на свободную игру воображения, бывают болезненные области, где фантастика боится соврать, а если врет — оставляет некие узелки на память, как бы заломленные ветки, по которым из леса мечты можно вернуться обратно, к миру «на самом деле».

В 60-х годах классиком мировой литературы Владимиром Набоковым был написан роман «Ада» — его итоговое произведение, в котором переплетаются признаки множества литературных жанров, в том числе научной фантастики. Самое главное, что в этом романе выразились и нашли свое предельное воплощение все мечты и чаяния, которые только были в душе у писателя, или, может быть, в душе у сконструированного им «рассказчика», лирического героя Здесь много эротики, много нимфеток-лолит, и главный герой романа — воплощение мечты о совершенном и здоровом теле, а также о совершенном уме. К тому же, в этом мире исполняются политические грезы. Набоков был англоманом, жившим в Америке и считавшим, что его духовная родина, Россия, с приходом большевиков прекратила свое существование. «Альтернативная реальность», изображаемая в «Аде», — именно такая, о какой мог бы мечтать человек с такой биографией, англоязычный и ностальгирующий по потерянной России эмигрант.

Действие в романе происходит на планете «Антитерра» (название не требует комментариев), где господствуют англоязычные нации. Восточное полушарие находится во власти Британской империи, а западное — странной державы Эстотии, представляющей собой синтез России и США. В этом «дуалистическом» государстве наравне живут американцы и русские, одинаково распространены английский и русский языки, имеют равное хождение доллары и рубли, и президентами становятся по очереди то англосаксы, то «русаки» (так в переводе). Что же касается того географического пространства, на котором должен располагаться СССР, то на его месте находится Золотая Орда, отделенная от остального мира «Золотым занавесом» (роман написан в разгар холодной войны), она населена татарами, ее союзником является Китай, и русско-англо-саксонский мир ведет против нее победоносные войны (так называемую «Вторую крымскую»). Некоторые комментаторы писали, что набоковская версия альтернативной истории предполагает победу татар в результате Куликовской битвы, что привело к массовой эмиграции русских на американский континент.

И все бы хорошо, но и сюда, в мир воплощенных грез, мир здоровья, побед и идеальных борделей, проникает память о горькой правде, известной и писателю и читателям. Безумцы в мире Антитерры грезят о планете Терре, на которой Россия расположена там, где ей положено, и где в Германии торжествует фашизм. Главный герой романа, Ван, основываясь на бреде сидящих в больнице сумасшедших, пишет роман о планете Терра — «альтернативную историю», восстанавливающую статус-кво, напоминающую мечте, что она — всего лишь мечта. В мире мечты рассказ о реальности — безумие, но он не может не быть рассказанным — хотя бы как бред безумного. Рассказывая свои сны, нельзя иронически нс улыбнуться, невозможно хотя бы один раз не подмигнуть.

Но вернемся к современной российской фантастике.

В романс Вячеслава Рыбакова «Гравилет «Цесаревич»» изображена та самая сусальная российская империя, без социальных проблем, с присоединенной к ней Грузией, с мудрым императором, с великим князем, занимающимся межпланетными перелетами. с коммунистами, превратившимися в морализаторскую секту наподобие стоиков, и даже жены в этой идеальной стране почти не ревнуют служащих в тайной полиции «русских офицеров» к их любовницам. Но что-то происходит в этой утопии. Как будто спящий Черный король вот-вот проснется. Откуда-то возникают смыслы, вполне понятные российским читателям романа, но непонятные его героям, — ибо эти смыслы имеют отношение к подлинной российской реальности, а не миру «Гравилета». Жителей рыбаковской утопии по непонятным причинам вдруг охватывает безумие, так что они начинают себя вести, как будто они только что прибыли из настоящего мира, из России 1990 х годов. Один работяга принимает Михаила Горбачева не за лидера морализаторской секты и «шестого патриарха коммунистов», а за генерального секретаря ЦК КПСС и бывшего правителя СССР. Прорыв реальности в сон...

Потом все выясняется. Оказывается,. внушающие людям безумие импульсы идут от некоего хранящегося в Германии аппарата, в котором, как гомункулус в колбе, выращена целая планета Земля в миниатюре — с уменьшенными странами и микроскопическими жителями. И все бы хорошо, но злобные экспериментаторы -впрыснули в атмосферу миниатюрной планеты специальный препарат, усиливающий фанатизм и неприятие реальности, — одним словом, пассионарность. В результате в миниатюрном мире в колбе вспыхнули революционные движения, коммунисты из морализаторов-стоиков превратились в обычных большевиков, и получилось то, что получилось.

Рыбаков фактически утверждает, что пассионарность и стремление к переменам — зло, и в России все было бы хорошо, если бы население массовым впрыскиванием брома настолько лишили внутренней энергии, что ему было бы лень делать революции.

Но еще интереснее, что хотя «мир в колбе» — маленький, а мир сусальной монархической утопии — большой, заражает своими психическими импульсами маленький большого, а не наоборот.

Возникает болезненный вопрос, на который нет единственного ответа: какая же из изображенных в романс Рыбакова реальностей — истинная, а какая — иллюзорная и сновидческая? Большой мир или мир колбы? Мир, который, с точки зрения автора, лучше нашего, или который похож на наш? Лучший мир  описывается в романе как самый настоящий, а «настоящий» — как поделка злобных алхимиков. Но недостатки «подлинной»,  «внетекстовой» реальности колбы могут влиять на Утопию, в то время как мир колбы закрыт для благотворных импульсов Утопии. Но самое главное: если мир колбы ничтожен по размерам и искусственен по происхождению, то почему он вообще помянут, почему он вызывает такое беспокойство и героев романа, и автора?

Ответ очевиден: потому что он настоящий. Мир утопии, мир гравилетов, истинен в некоем райском, «конечно-итожном», метафизическом смысле, мир должен был таким. Должен — это значит, что где-то в сфере платоновских идей существует «идеальная Россия», «истинная Россия», которой подлинная Россия не соответствует, но без которой не существует и искаженным образом которой является. Погибающий житель «мира-в колбе» перед смертью произносит: «И, уже задохнувшись в кромешной тесноте мешковины, залитый хлынувшей внутрь поганой жижей, я понял, наконец, почему мир, где я прожил без малого полвека, при всех режимах и женщинах был мне чужим». Это говорит не просто персонаж романа, но, вероятно, и автор: он объясняет, что не может принять этого мира, и строит более родную, «более материнскую» родину, как сказал бы философ Семен Франк «метафизическую родину, или почву нашей Души».

Но антиутопический мир-в-колбе — также истинный.

Вот одно из выдающихся произведений постсоветской русскоязычной фантастики — роман супругов Дяченко «Пещера». Мир достаточно сусальный — хоть и не монархия, а республика, но такая, где нет ни войн, ни преступности, запирающиеся двери ассоциируются с психическим извращением, а полицейского может стошнить при виде крови. Впрочем, всему этому есть объяснение. Во сне жители этого мира видят себя дикими зверями, живущими в огромной пещере, и в ней они охотятся друг на друга. Кто во сне погибает, загрызанный хищником, — тот и в реальности умирает, не просыпается. Но во сне люди «сбрасывают» свою агрессивность, и поэтому наяву нет ни войн, ни убийств. Порядок во сне поддерживает специальная организация под названием «Триглавец» — она следит, как бы не прекратился процесс сбрасывания агрессивности, — иначе в мире яви начнется «моральный кризис» (странное название этого ведомства, не подчиненного государству и состоящего из трех «подведомств», кажется непонятным, пока в одном из произведений Чингиза Айтматова не прочтешь, что КГБ называли «трехбуквенником»).

Герои романа начинают что-то вроде агитационной войны против «Триглавца» — им не нравится, что приставленные трехголовым ведомством в мир сновидений «егеря», не вмешиваясь, спокойно следят, как граждане в забытье убивают друг друга. И добросовестный сотрудник «Триглавца», «егерь», объясняет главным героям, насколько они неправы: «Вы заставили их думать о Пещере, о том, какая Пещера гадкая и страшная... Вы никогда не видели, как тысячи людей прут друг на друга, стенка на стенку. Как взрываются... бомбы, и летят в разные стороны руки и ноги, виснут на деревьях... Война... Вы такого слова... не осознаете. И уж, конечно, вы не представляете, как это — на сто замков запирать двери, ходить по улице с оглядкой, входить в собственный подъезд, держа наготове стальную болванку... Каково это — бояться за дочь, которая возвращается из школы. И ничего, ничего с этим страхом не сделать. Вы никогда... Вы заставили добрых зрителей плакать о бедных влюбленных и бояться злого егеря, а ковровое бомбометание?! А ядерные боеголовки?! А миллион влюбленных, истребленных в течение дня?! А ямы, где по колено воды, где людей держат месяцами? А «лепестки»... Когда идешь по черному полю, и трава рассыпается у тебя под ногами, с таким характерным... треском...».

Возражения эти вполне понятные, но совершенно непонятным остается, откуда сотрудник «Триглавца» знает про все эти реалии, которых на изображенной Дяченко планете нет. И поэтому остается загадкой, как же именно соотносятся два мира: обычный, известный всем читателям мир с войнами, преступностью и боеголовками и странный мир без войн, изображенный в «Пещере». Было бы логично предположить, что ковровые бомбардировки и мрачные подземелья — это темное прошлое мира «Пещеры», от которого он избавился, и к которому боится вернуться. Но даже если это так — непонятно, откуда у сотрудника «Триглавца» личный опыт знания о войнах, вплоть до «характерного треска». Ранее в романе говорилось, что мире «Пещеры» есть некие удаленные горные районы, в которых люди не видят нужных снов и потому воюют друг с другом, — но это лишь малочисленные племена горцев со старинными ружьями. Сопоставляя эти странности с замыслом ненаписанного романа Стругацких, понимаешь: когда герой романа начинает говорить о войне и ядерном оружии — вещах, вполне известных читателям романа, но предположительно не известных его героям, — он выходит за пределы романа и воплощает прорыв реальности в виртуальный мир текста.

Здесь вполне резонно было бы увидеть просто разрыв в ткани повествования — разрыв, через который просвечивает автор, решивший неким незаконным образом вставить в текст «комментарии от автора».

Но если все-таки, хотя бы в порядке эксперимента, представить, что никакого разрыва в тексте нет, и герой романа имел некие рациональные причины говорить так, как будто он — автор, то получается довольно странная вещь, «Триглавец», пытающийся поддерживать «статус кво» в мире «Пещеры», оказывается просто органом реального мира, который пытается поддержать неуловимую, неумолимо ускользающую дымку иллюзии, мир, сотканный из снов, основанный на сне, мир, соответствующий пожеланиям или страхам, — одним словом, мир воображенный и потому страшно уязвимый.

Повинуясь некоему непреодолимому импульсу — чувству подлинности, писатель-фантаст не может не признаться, какую же именно реальность он прикрывает занавесом иллюзий.

Разумеется, речь идет не обо всей современной русской фантастической литературе (совершенно необозримой), а о той ее количественно ничтожной доле, где серьезно обсуждаются социальная и этическая проблематика. Во множестве романов изображаются всевозможные фантазийные миры, и авторам не приходит в голову поминать повседневность. Если цель литературы — развлечение, она не должна вспоминать о реальности, поскольку цель развлечения — забвение. Но если писатель достаточно серьезен, и если ему при этом хватает смелости изобразить лучший мир, мир Утопии, и если при этом он еще решается изобразить рядом реальный и нереальный миры и не боится их сравнить — то тут у фантазии не выдерживают нервы, и иллюзия начинает стыдиться своей иллюзорности.

В результате многочисленные усилия серьезных, интеллектуальных фантастов по созданию утопии можно было бы охарактеризовать словами, которыми завершается роман Лема «Осмотр на месте» Главный герой романа хочет либо уснуть и сбежать из кошмарной яви в мир сна, либо, наоборот, проснуться, стряхнув кошмар, как наваждение, но ни то, ни другое ему не удается: «Я напрягся, силясь разорвать духовные путы, которыми сковывает нас сон, но, как ни старался я сбросить его с себя, словно темный кокон, ничего у меня не вышло. Я не проснулся. Другой яви не было».

Другой яви нет, и даже фантазия пасует перед серьезностью Единственной реальности. Конечно, никто не ведет статистики сюжетов, но создается устойчивое впечатление, что в случаях, когда с помощью «путешествий во времени» или иных типов фантастического вмешательства допускается взаимное превращение нашей реальности в альтернативную и наоборот, то, по крайней мере среди наиболее известных фантастических произведений, большинство составляют сюжеты, в которых взаимопревращения миров в конечном итоге приводят к торжеству нашей, «настоящей», известной писателю и читателям реальности — а не реальности вымысла, как этого можно было бы ждать в фантастике

Часто в произведениях о путешествии во времени утверждается мысль о неизменности реальности. Здесь можно вспомнить повесть Феликса Кривина «Я угнал машину времени», в которой историк спешит на машине времени в партизанский отряд, чтобы спасти партизан от предателя, выдавшего их эсесовцам. Как и следовало ожидать, горе-спасатель сам этим предателем и оказывается.

Иногда, конечно, реальность непреодолима не буквально, а лишь в общих чертах. Здесь можно вспомнить постоянно упоминающийся историками жанра рассказ Севера Гансовского «Демон истории», в котором исходно имелась некая альтернативная реальность с неким не значащимся в наших учебниках фашистским диктатором Астером, а затем, посте того, как путешественник по времени убивает Астера, к власти приходит Гитлер, и торжествует наша, обычная реальность. То же самое — в написанном под влиянием Гансовского рассказе Леонида Каганова «Дело правое»: убит мифический фюрер Зольдер, чтобы освободить дорогу настоящему Гитлеру.

Идея, что торжество фашизма невозможно предотвратить, убив его вождя, — уже сама по себе отдаст безнадежностью, она говорит, «Жизнь такова, какова она есть и больше никакова», что реальность непреодолима. Но эту идею придумали, по крайней мере, не фантасты, она заимствована писателями из социальной философии. За что отвечает фантастика в полной мере, так это за порядок чередования реальностей. Сначала был фантастический мир с фюрером Астером, затем, в конце концов, устанавливается реальный мир с фюрером Гитлером. Ведь можно было бы написать и наоборот: обладатель машины времени убивает Гитлера, и вместо него к власти в Германии приходит Астер или Зольдер. Социально-философская идея неизменности хода истории и его независимости от личности была бы поддержана, но все же в пространстве фантастического текста мы имели бы торжество фантазии, а не все той же успевшей поднадоесть реальности Но «литература мечты» боится уводить читателя слишком далеко в мир мечты.

Именно поэтому в романе Вячеслава Рыбакова «Человек напротив» исходно есть некая придуманная реальность, в которой Россия распалась, к власти в 1991 году пришли путчисты, а Ельцин сидит в тюрьме, — а после того, как главный герой во все это магически вмешивается, торжествует известная нам альтернатива с проигрышем путча и воцарением Ельцина. Рыбаков мог бы, наверное, написать и наоборот — чтобы реальная Россия превратилась в вымышленную, — но такой инвертированный порядок превращений казался бы неестественным, и Рыбаков, как всякий другой писатель, видимо, исходит из предположения, что социальная фантастика не может в качестве своего конечного вывода получать грезу, слишком далекую от реальной жизни. По той же причине в «Дозорах» Сергея Лукьяненко рассказывается, как магическое вмешательство в историю приводит к большевистской революции, а не о том, как магия, вопреки известным историческим фактам, избавляет Россию от революции.

Дело в том, что сегодня, как, впрочем, и во многие другие эпохи, писатель согласится признать себя скорее злодеем, чем дураком, и скорее плохим фантастом, чем розовым оптимистом.

Есть особая черта нашей культуры — она, скорее, мрачна, и, во всяком случае, она более склонна доверять мрачному и страшному, чем веселому и радостному. В ней пессимизм ассоциируется с мудростью, а оптимизм — с глупостью. Чувство подлинности, прошедшее через горнило пессимизма, оборачивается чувством непобедимости зла.

Эта общая черта всей европейской культуры последних двух столетий причудливо соединяется с характерной чертой российской культуры XX века. Дело в том, что в силу известных обстоятельств нашей политической истории российские интеллектуалы были вынуждены думать над головоломками типа «что лучше — социализм или капитализм?», «где жить лучше — в России или в Америке?» и «Можно ли на земле установить лучший, чем сейчас, общественный строй?». От постоянного решения подобных задачек в российском «коллективном бессознательном» осталась странная особенность — склонность сравнивать целые миры, страны, цивилизации и общественно-экономические формации по критерию «лучше—хуже». А сочетание такой склонности с врожденным пессимизмом приводит к необходимости строить в воображении миры, с которыми наш мир можно было бы сравнить — разумеется, не в его пользу, но зато отрицая реальность лучших миров. Изобрести лучшее, не поверить в него и выбрать худшее — таков алгоритм этой параноидальной (хотя и по своему мудрой) интеллектуальной операции.

Странным выражением этой коллективной особенности жителей социалистических стран могло бы служить «Учение о трех мирах» — ведущая философская теория планеты Энция в романе Станислава Лема «Осмотр на месте». Согласно этому учению, созданному философом Ксираксом, возможны три мира: благоприятный для жизни, нейтральный и неблагоприятный. Наш мир, по мнению Ксиракса, конечно, неблагоприятен. Но, может быть, самое главное в этой грандиозной философии — не пессимистическая оценка нашего мира, а сама возможность сравнения таких грандиозных и многоаспектных реалий, как миры, по их большей или меньшей благоприятности, как будто мир — это отель, который можно наградить тем или иным числом звезд...

Так или иначе, но российские фантасты, рискующие разрабатывать тему «лучшего мира», часто являются бессознательными последователями учения Ксиракса. Они стремятся к сравнению миров и созданию чего-то вроде морального рейтинга реальности, они уверены, что наш мир если и не худший, то явно «очень нехороший», и они боятся быть обвиненными в глупости, оптимизме и незнании подлинной, то есть «нехорошей» действительности . Утопия — возможность лучшего мира — сталкивается с пивным принципом рыночной экономики и всей западной цивилизации: за все надо платить. Уже сюжет о Фаусте и Мефистофеле и о том,как счастливый Фауст попал в ад, заставлял задуматься о том, что греза об исполнении желаний без труда и затрат внушает тревогу, порождаемую известной мудростью: бесплатный сыр бывает только в мышеловке. В рамках технической цивилизации наши желания исполняются благодаря материальному прогрессу, но, как сказал Станислав Лем, «исполняя наши желания, материальный мир вместе с тем принуждает нас поступать так, что достижение цели становится столь же похожим на победу, как и на поражение»[2].

Поскольку за все надо платить, то результат, достигнутый слишком легко, может таить в себе некое, еще более страшное возмездие.

Иногда эта тревожность воплощается в представлении о том, что легкое исполнение желаний сопровождается опасностью столь же легкой утраты. Гильберт Честертон называл представления о таких опасностях «радость-под-Условием» и говорил, что это «великий закон волшебной сказки».

Честертон обращает внимание на то, что в сказках благоприятные для героя чудеса всегда обставляются странными условиями: «В сказке всегда говорится: «Ты будешь жить в золотом и изумрудном дворце, если не скажешь - корова[3]», или -Ты будешь счастлив с дочерью короля, если не покажешь ей луковицу». Мечта всегда зависит от запрета. Все чудесное и прекрасное возможно, если что-то одно запрещено». Это дань, которую мечта платит нашей тревожности и нашему неверию в счастье.

«Одна принцесса живет в стеклянном замке. Другая — на стеклянной горе, третья видит все в волшебном зеркале: все они будут жить в стеклянных дворцах, если не станут швырять камни. Тонкий блеск стекла символизирует счастье столь же хрупкое, как любой сосуд, который легко может разбить кошка или горничная»[4]. Мечтать о счастье трудно — над нами тяготеет наш опыт, который искажает даже композицию мечты. Счастье, которое мы воображаем, всегда получается либо отделенным от нас препятствиями, либо хрупким и ускользающим.

Тревоги такого рода накладывают бремя не только на нашу жизнь, но и на наши грезы. Мы не смеем мечтать о достигнутых целях, но только о средствах к их достижению. Мы мечтаем не о том, чтобы от рождения быть счастливыми, а только об условиях для этого — встретить замечательную женщину (мужчину), выиграть миллион в лотерею или занять высокий пост. Важным обстоятельством является то, что само по себе наличие необходимого сродства еще не дает полной гарантии достижения цели, выигранный миллион можно утратить, — но мы как бы платим реальности тем, что даже в мечтах принимаем на себя этот риск. Выиграть в лотерею теоретически возможно, об этом можно грезить, — но счастливая жизнь, достигнутая без использования необходимых для этого средств и сопутствующих этим средствам рисков, невероятна настолько, что нет смысла даже мечтать о ней.

Поэтому никакой серьезный писатель не может не задуматься о той плате, которую придется вносить за построение лучшего мира. А один из способов заплатить — сделать «лучший мир» не совсем настоящим, неким тайным подмигиванием дать читателю знать, что утопия — понарошку, а за кулисами находится все та же реальность, от которой невозможно уйти — ни проснувшись, ни, наоборот, заснув. Именно этот способ реализован Рыбаковым в «Гравилете ‘'Цесаревич»» и Дяченко в «Пещере».

Второй способ — более обыденный — заставить платить самих героев. Так, у Дьяченко в мире «Пещеры» все, что недоубито ночью во сне, убито днем наяву. То же самое — в наделавшем в свое время много шуму и вызвавшем обильные споры романе Олега Дивова «Выбраковка». В ней показан, как и в «Пещере», безопасный мир, с улыбками на улицах и изнывающей от скуки милицией — но платой за это был жесточайший террор, убийство каждого пятнадцатого гражданина России. И Дяченко в «Пещере», и Дивов в «Выбраковке», в сущности, исходили из принципа неизменности суммы зла. В обществе всегда есть некое необходимое количество насилия, от него нельзя избавиться, но его можно модифицировать, канализировать, загнать в темный угол или в подполье: в «Пещере» — в подполье сновидений, в «Выбраковке» — в более привычное, почти сталинское подполье тайного террора. Благодаря этому на фасаде общества оказывается чистое добро — но плата дьяволу за него внесена, и поэтому и в «Пещере», и в «Выбраковке» существуют диссиденты, протестующие против статус-кво.

Вот в романе Андрея Лазарчука «Транквилиум» в некой параллельной вселенной существует хотя и не идеальный, но все-таки идиллический мир, который несмотря на конную тягу и паруса в море — а может быть, и благодаря им — все таки более счастливый, сытый и безопасный, чем мир реальной Земли. Само наличие обычной реальности рядом с утопической еще не является выражением «больной совести утопизма», поскольку в романе Лазарчука взаимодействие двух параллельных миров является важнейшим элементом интриги. Но характерно, что идиллические черты Транквилиума как лучшего мира невозможно сохранить перед лицом непреодолимых и неизменно негативных влияний настоящего — худшего — мира. Влияния эти воплощаются прежде всего в происках агентов КГБ и ЦРУ, но дело даже не в этом, а в том, что «Транквилиум», как и мнение другие романы об утопиях, следует никем не сформулированному, но многими признаваемому принципу: настоящий мир, во-первых, сильнее, а во-вторых — хуже. Он сильнее, потому что хуже, он сильнее, потому что он настоящий, он хуже, потому что он настоящий. Это тройная смысловая связь сидит в подсознании у всех нас, в том числе у писателей. В общем, все хорошее, что было в мире Транквилиума, исчезает на наших глазах: происки КГБ привносят сюда войну, голод и разруху. Перед нами опять мир на наших глазах умирающей идиллии. Мы успели увидеть ее, но не успели почувствовать как что-то стабильное. В конце романа жители Транквилиума находят способ все поправить: с помощью магических средств они уничтожают «ходы» между настоящим и утопическим миром и изолируют Транквилиум. После этого Транквилиум начинает заполняться водой, поскольку, как выяснилось, наш мир и Транквилиум представляли собой сбалансированную гидростатическую систему. Но мы-то можем понять, что дело не в количестве воды, а в количестве зла: нельзя строить утопию безнаказанно, за это надо платить либо открытостью к проискам КГБ (и даже беззащитностью перед ними), либо просто смертью.

Этим же «гидростатическим» принципом руководствовались Стругацкие при разработке сюжета ненаписанного продолжения «Обитаемого острова». В нем также центральная часть Островной империи должна была быть изображена как утопия, как мир «Полдня», — но существование утопического мира добра достигнуто ценою перераспределения зла по территории империи, зло загнано на периферию, на побережья островов, во «внешний круг». Добро не победило зло, но в вымышленной империи удалось добиться их взаимной сепарации и «раздельного проживания». В сущности, задуманная Стругацкими Островная империя должна была напоминать Вселенную Сведенборга — согласно представлениям этого шведского визионера, ад и рай подставляют собой не особые созданные Богом тюрьмы и сады наслаждений, а просто сообщества злых или добрых людей, возникшие постольку, поскольку каждый предпочитает жить после смерти в среде подобных себе душ, и если грешники мучаются в аду, то только потому, что их мучают подобные им злодеи.

Империя, где есть рай и ад, где злодеи и праведники живут в режиме «апартеида». — совершенно фантастический вымысел, но с точки зрения исповедуемого нашими интеллектуальными фантастами «закона сохранения количества зла», система, где рай уравновешивается адом, представляется более правдоподобной, чем чистая, ничем не уравновешенная утопия. Поэтому, хотя сам роман про Островную империю, если бы и был написан. то был бы романом фантастическим, хотя сама Островная империя вымышлена, но все же внутри романа житель Империи имеет право сказать жителю Полдня: мы — настоящие, а ты — вымышленный. Еще более вымышленный.

В современной литературе господствует мнение, что наличие зла и преступлений является важнейшей приметой достоверности, а если речь идет о политических силах, к которым автор неравнодушен, то еще и приметой объективности.

Важный способ примирить утопию с больной совестью и чувством достоверности — изобразить мир Утопии непрочным, гибнущим, ускользающим. На практике это означает изображение мира Утопии в момент гибели. Это мы и видим в «Транквилиуме» Лазарчука и «Выбраковке» Дивова. Кстати: хотя о «Выбраковке» было написано очень много, никто, кажется, не обращал внимания на то, что собственно говоря мир Выбраковки не успевает на наших глазах прожить и месяца, мы застаем только его последние дни. Не совсем ясно, сохранятся ли в дивовской Москве безопасность и «улыбки на улицах» после того, как очередная «революция сверху» уничтожит органы террора, — но, видимо, нет, без арендной платы дьяволу счастье невозможно.

В лекциях известного советского филолога Наума Берковского можно прочесть, чем «миры ужаса», создаваемые писателями в XX веке, отличаются от ужасов, придуманных писателями-романтиками — такими, как Байрон. У писателей XX века ужасы — это просто ужасы. А романтики изображают мир, бывший когда-то прекрасным, мир, по выражению Берковского, «прекрасный, но отравленный». Современный фантаст, если набирается мужества прикоснуться к жанру утопии, делает это, только одевшись в плащ романтика: мы видим отравленные миры, на наших глазах перестающие быть прекрасными.

Фантастика строится на нарушении законов. Нарушить законы природы она решается без всяких мук совести. Ограничения, накладываемые на человека природными силами — например, гравитацией, легко преодолеваются с помощью антигравитации. Столь же легко фантаст отмахивается от ограничений, накладываемых техникой, — автомобиль можно заставить летать, а ракету — мчаться быстрее света. Но есть еще один вид ограничений — их можно назвать моральными. Эти «законы» гласят, что добро «трудно», общество несовершенно, а изгнание зла происходит ценою порождения другого зла. В глазах фантастов эта «моральная структура» мира часто выглядит более нерушимой, чем законы природы. Чем серьезнее фантаст при обсуждении социальных проблем, тем меньше он решается нарушить не им установленную границу между добром и злом.

Мы, попросту, не доверяем могуществу собственной фантазии. Как говорит крупный современный нейрофизиолог, «эволюция позаботилась о том, чтобы наше воображение — внутреннее моделирование — не было совершенным. Гуманоид, который в результате мутаций приобретет совершенное воображение, будет фантазировать, а не жить реальностью; он будет представлять себе оргазм, вместо того чтобы преследовать самку, следовательно, не будет распространять свои гены»[5].

Иногда создается впечатление, что фантастика заимствует некоторые важные свойства человеческих сновидений. Во сне теоретически «все возможно», но воспользоваться этими возможностями нельзя. Руки не слушаются, воздух становится плотным, ноги увязают в земле и т. д. На пути якобы безграничных человеческих возможностей становится наша тревожность.

С 15 по 18 мая в пансионате «Лесные дали- рядом с Москвой состоялся общеевропейский конвент фантастов «Еврокон», совместно проведенный оргкомитетами московского «Роскона» и санкт-петербургского -Интерпресскона». На конвенте прошли мастер-классы ведущих мастеров жанра для начинающих авторов, семинары, презентации и концерты. В общей сложности в мероприятиях «Еврокона» участвовало около тысячи человек.

В программу конвента входило и вручение многочисленных премий.

Приводим список лауреатов:

В 2008 году исполняется 85 лет со дня выхода романа Алексея Толстого «Аэлита». Этот юбилей совпал с юбилеем одноименного фестиваля фантастики, который проходил в Екатеринбурге с 21 по 24 мая уже в 25 й раз. Мероприятие проводится с 1981 и является старейшим в стране фестивалем фантастики или как их ещё называют — конвентом. Премия за вклад в развитие русскоязычной фантастики, учреждённая в те годы при редакции журнала «Уральский Следопыт», и фестиваль, возникший на этой базе, —уникальное явление для всей России.